Универсальный источник

Глава 1

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК

Часть

I

. Чудеса из рефрижератора

Находка даётся в лихую минуту

Света не было. Декабрь – какой свет? Фонари тоже не горели. В небе, перед лицом и под ногами хлюпала однородная хлябь из воды во всех видах. В жидком, в виде тумана, мокрого снега и сочащегося под одежду холода. Густав хоть и старался поменьше везти ногами – так дольше удавалось не промокнуть – но сил не было уже никаких: ел он крайний раз позавчера.

Именно крайний. Он запрещал себе употреблять слово «последний». Чтобы не накликать. Последний – скажут на похоронах. А пока не зарыли, сопротивляемся.

Однако носы ботинок всё чаще зарывались в водяной студень, и между пальцами уже чавкала кашица носков. Со слышным мерзким фырчаньем. Различать стены и заборы от решётки льющихся сверху струй делалось всё труднее. И не хотелось аварийно завершиться на зубах местной собачьей стаи. А значит – надо что-то предпринимать, от движения с целью незамерзания переходить к целенаправленному движению, выбрать точку Б, куда и начать стремиться из находящейся в настоящий момент вот в этой луже точки А.

Пожалуй, лучше всего опять на станцию. Твёрдость и чёткость известных Густаву железнодорожных правил внушала чувство надёжности. Уже хлеб. Густав громко проглотил. Может быть, удастся разжиться какими-нибудь обрезками в буфете. Ноги сами влеклись по знакомой-перезнакомой улице. Строго говоря, не заслуживающей этого названия. Остатки асфальта, которым двадцать лет, две канавы по сторонам, избы за тесовыми заборами. Именно избы. Рубленые, с печками и сортирами системы «дырка» во дворах. Буквально завтра кончится двадцатый век. И до ближайшего метро всего полста километров.

Вот и станция. Хоть что-то светится электрическое. Не совсем одичание, не палеолит. Зелёный светофор. Маршрут в чётную сторону. И что-то даже звукает на путях! Рефрижераторная секция пыхтит дизелем. Густав перешёл первый путь и двинулся по тропинке вдоль него. Поравнялся со средним вагоном, жилым. Дверь была приоткрыта.

– Привет, служба! Что – жарко?

– Прр-эт, – донёсся изнутри рычащий бас. И высунулась морда шириной со столовский поднос, такая же немытая и закопчённая. Вдобавок заросшая жёсткими колечками угольно-чёрной бороды. Густав слегка попятился.

– Чё трр-пхаешься? – с явным дружелюбием продолжил бас. – Хрр-шо в луже? Да-ай сюда! – и дверь распахнулась настежь.

Безработный бывший оборонпромовец поднялся в тепло и, понукаемый хозяином с той же насмешливой заботой, скинул с себя мокрую, каплющую куртку.

– А мокрр-ступы сюда, сюда, вот в эти опорр-ки влазай, – и сопревшие босые ноги гостя объяло засаленное тепло обрезанных по щиколотку валенок. Носки и ботинки зашипели на трубах, извивающихся змеевиком и образующих здесь печку. Через пять минут они с дизелистом рефсекции уже уплетали «быстролапшу» с хлебом и колбасой.

– Мой глаз ‘эрр-ный! Некуда, а?

Густав кивал, втягивая в себя лапшины одну за одной и не будучи в силах остановиться хотя бы для ответа.

– ‘И-ижу, ‘ижу. Даж не назва-сь. Вот я – Семён. Не Сёма какой-нюдь которр-ы-час, эти одесскь-таки штучки, не Сеня, ах вы новы-йи мои, а – Семён, – в такт своей речи механик будто лепил из воздуха некие формы ладонями размером с галоши, и почти такими же чёрными от смазки.

– Густав.

Титаническое усилие отрыва от лапши всё-таки следовало совершить. И удалось.

– Уу! Из э-ых? Рпр-сиррных? Ррыби… ну, это, а-а?

Конечно, Семён не мог знать всех причин, по которым Густав не любил своего паспортного имени Август. С детства грызло: что за чёртова фантазия матушкина. Детсад хором измывался: ав-ав! И первые классы. Уже хотя бы назло им всем следовало – наоборот. Не Август, а Густав. К фамилии Норин не очень шло ни то, ни другое. Поэтому фамилию тоже отредактировал – предпочитал Нореш. Звучало не то на немецкий, не то на венгерский манер. Не разило родным болотом. И даже в паспорте подрихтовалось гладко. Густав покачал головой и снова углубился в лапшу, избавлявшую от всяких объяснений.

– Не-з э-ых, знацц? Не финик, не немчурра?

Густав снова покачал головой. Лапша была съедена, и Семён разлил чаю.

– Я чё тя у-а-щаю, а? Мой глаз ‘эрр-ный! Ты, то-о, прр-р-боры, п‘ма-эшь? ‘И-жу, п‘маэшь! Я тут сижу, п‘ма-эшь, заррос, как баррбос! Барр-будос, а-а? А смену не шлют никак. Хош-ба в баньку, а-а? И ваще, эти, бомж-корробки, – он ткнул толстым волосатым пальцем в упаковку от быстролапши, – ррак в бр-рухе тут наживать? Врредно, всё вр-ремя-то. Дак ты ба постр-рахо‘ал мене, а? Ну, там, дизель, насос, манометр-ры-дерьмометр-ры. Те-э так и так некуда. А тут тепло, сухо, лапшой тя прродовольствую на пару деньков. Смена пр-рыдёт, спр-росит – Семён Изосим‘ч Шматков я. Пушшай домой звонят, они знают. А я впяр-род успею, дак я. А?

От тепла и сытости глаза слипались, в голове вращались шестерни размером с Семёнову физиономию. Мягко, маслянисто, наматывая приводные ремни из лапшин. Осознавать сказанное получалось не сразу. Сутки-двое в тепле и сухе, при еде, за запертой дверью. Да кто бы возражал. Иди уж в баню, благодетель.

– Шо они там думают, на Пр-рыдпор-рто‘ай! – снова раскатился рык механика, Густав очнулся и горячо закивал:

– Да конечно!

– Во, смотр-ры! – Семён хлопнул Густава по спине, тот чуть не упал с лавки, вскочил и вперился, куда показывали. Дизель. Топливный поплавок и прочее – как в авто. Термометр показывал, что в рефрижераторных камерах минус двадцать градусов.

– ‘А-асьмнадцать, не меньше чтоб. Ща выключить можно. Во, вот это, – и сам выключил. Стало тихо. В ошеломлённой этой тишине Густав смотрел, как собеседник переобулся из вельветовых домашних туфель в кирзачи, надел на замасленную спецовку столь же замасленный ватник, водрузил на голову подшлемник, кустарно обшитый сверху болоньей, пошарил в кармане и сунул ему куда-то в тощий живот кулачищем – «вот те тррхгрранка, ды-стр-рэчи!» – вывалился вон. И зашлёпал к платформе электрички.

Дверь захлопнулась, Густав упал на лавку и отрубился.

Проснулся, включил мотор, вскипятил кипятильником воды, съел оставленный запас лапши и опять заснул. А потом услышал, что в дверь стучат. Снаружи было всё так же темно, до весны ещё далеко, но какие-то трое – один в пальто и фетровой шляпе, двое в жёваных болоньях с капюшонами – требовали «кто выдаст груз и примет документы».

Вначале не собирался открывать вообще.

– Открой! Выходи! Мы же слышим, ты там есть!

– Ну, что колотите? Не уполномочен!

– Намочим! Гы!

Совали в окошко какие-то бумаги, ругались черно, сулили то «водки залейся», то «дадим заработать».

– Чем заработать?

– А разгрузишь!

Подённичать, окончательно переходить на положение бомжа не катило. Тем более, когда предложение озвучивается в стиле «чеа-эк, шубу его бла-ародию». Отсиживался. Доел остатки хлеба. Трое исчезли. Кажется, удалось ещё поспать. Потом они появились снова. Уже не втроём. А много. И взяли рефсекцию в правильную осаду. Сменяясь, стучали палками и железяками, кричали, уговаривали. От шума и стука начала болеть голова. А Семён, который только и мог прекратить эту свистопляску, точно провалился куда-то. И смена «с Предпортовой», как он выразился, не шла и не шла.

Густав высидел в осаде сутки, поглядывая на приборы – ведь всё-таки нормальному человеку обещал сохранить груз. А дальше случилось неизбежное: кончилось горючее.

– Эй, долбодубы! Что за груз-то?

– Куры!

– Весь заберёте? Быстро?

– Весь! А быстро, как шофера поедут…

Документы, которыми тряс, шулерским веером раскидывал деятель в пальтишке, казались солидными. Какой-то «Интегралкоопторг». Колосовский район, деревня Зяблицы, улица Мелиораторов, 11. Одних печатей – в глазах рябило. Доверенность, паспорт, копии того и другого. И ведь близко, от силы километров двадцать. Таки поедут. Быстро.

– Тогда – дополнительные условия. Работать буду, но оплата частично товаром.

Срубили пломбу – и пошло-поехало! Грузчики сновали муравьями, Густав среди них, а коробки с мороженой курятиной летали ласточками. Громоздились на самодельную «рохлю» и подымались ею под потолок рефрижераторных фургонов. Один, второй, третий – и вот один из четырёх вагонов пуст, потом ещё, ещё один… уф, последний, четвёртый! А Семён, заруби его ежом, пропал – как корова языком слизнула!

Естественно, и роняли, и били груз. В одной коробке – хрястнули вдребезги – оказалась вообще пересортица. Кроме куриных тушек, какие-то плитки. «Галины-бланки», что ль. Только покрупнее. Фантики без надписей. Вот её Густаву и оставили. Совершенно бесплатно. И дизель водилы ему залили из своих баков – тоже бесплатно. Он обнаглел, пару раз менял условия договорённости на ходу. В итоге, кроме расхристанной коробки мороженой курятины и непонятных плиток, заполучил на руки ещё и некоторую сумму денег. Какую – интересоваться уже не было сил. Спровадил всю шоблу и рухнул отсыпаться.

Проснулся голодный – просто волком вой. Наверно, плитка с неподписанным фантиком – самая быстрая еда? Врубил мотор, зарядил воду кипятить. Только схватился сорвать фантик – о-оп! На глазах пустая белая бумажка заполнилась картинкой. Похожей на штрих-код. Именно на глазах, постепенно проявляясь. От пальцев к краю плитки.

Положил на столик. Так же неторопливо картинка исчезла. Снова взялся рукой. Пошла прорисовываться. Цветные полосы. В ряд. Красные, жёлтые, зеленоватые. Потом круги. Тоже красные и жёлтые. Некоторые круги слеплены вместе, словно выросли один из другого. Потом мелочь чёрно-белых квадратиков. Перевернул. На обратной стороне – узкий длинный прямоугольник, зачернено больше половины. Только теперь обратил внимание: упаковка-то не бумажная. Скользит шелковисто, ни дать ни взять плюш. Пластик, точно. Но пальцы не помнили такого ощущения. Густав готов был бы поклясться, что именно такого пластика в руках сроду не держал.

Кипятильник уже неистовствовал вихрем пузырей. Выключил. Стал рвать фантик. Тот не поддавался. Наконец с тряпичным треском разъехался. О-ля-ля! Шоколадка, что ли? Полированная почти чёрная поверхность, отливает напряжённо-фиолетовым, а повернёшь чуть иначе – тёмно-красным, кроваво-бурым. И нет рельефных линий, как на шоколадке, по которым ломать. Ломаться плитка вообще не хотела. Напрочь. Не поддавалась ни пальцам, ни – кулаком об край столика. И ни ногтем, ни ножом – был с собою складной – хоть бы царапина. Явно не еда, вообще. Густав тщетно гнал от себя эту мысль: ведь она означала, что придётся варить курицу. Больше часу.

Хотя, если подумать – мог же и больше суток без еды. И в девяносто втором случалось, и на днях. Подлость текущего момента состояла лишь в том, что – вот она еда, а не схрустать немедленно. Густая слюна заполнила, казалось, всего его, включая мозги, медным вкусом злости. Шарил глазами в поисках подходящей посуды. Ага. Вот большая эмалированная миска. Пришлось выходить, отваливать дверь вагона, терзать коротким лезвием промороженную курицу, расчленяя её на такие части, которые имели бы шанс свариться. Уф. Плохо жилось неандертальцам. Ну правильно, идиотам пещерным и должно быть плохо. Сейчас-то ещё туда-сюда, ещё не вывелись такие вот Семёны, запасливый мужик Семён, у него даже соль есть.

Хотя где его черти носят – было совершенно непонятно.

Пока кипит – делать всё равно нечего. Решил сходить за хлебом в пристанционный магазинчик. Там всё было как обычно. Продавщица тётя Люся лясничала с двумя типами в спецовках. Достал вчерашние деньги – восемьдесят, не так уж и мало! – купил белого хлеба, печенья и жестянку концентрированного молока. Подумал и рискнул спросить у спецовок:

– А Семёна не видали?

– Какого? – помедлив, вопросом на вопрос ответил кекс постарше, в морщинах.

– Шматкова. Мордатый такой, бородатый. Механик он. Дизелист.

– А-а, – сообразила тётя Люся. – А он те зачем?

– Сменить должен.

– Дак ты там теперь работашь? Ну, правильно. Накрылся завод дак. Из ваших, я знаю, Владим Егорыч на железну дорогу пошёл, Гера в дистанцию, в эту, числится аж в Новгороде, а живёт-работат здесь… Хорошо дак. Это уж не сбанкоротят… А того черномазого не ищи – сплавил груз и фортнаус. Этим, жуликам. Вчера возили-возили…

Густав раскрыл было рот, но успел сообразить, что так, пожалуй, лучше. В случае наезда со стороны так называемой законности тётя Люся на его стороне. Не знает, где Семён – ну, и ладно, и не знай дальше. Вернулся в рефсекцию кружным путём – через переезд, потом по-за домами улочки, которая так и называлась Путейская, потом таким образом, чтобы рефсекция с магазином всё время в створе. Курица кипела так старательно, что всё занавесилось паром. В ожидании курятины вскрыл жестянку с молоком и выдул половину, заедая печеньем, еле смог остановиться. Попался на глаза фантик от давешней плитки. Некоторое время бездумно рассматривал цветные полосы и круги, пока не дошло: руками не трогал, а рисунок есть. Утром-то ведь как было: пропадёт – появится. А теперь есть и есть, с руками и без рук.

То-то трындят про высокие технологии. Наверно, от тепла срабатывает. Выкинуть на улицу – исчезнет. И вообще, чего заморачиваться.

Но никчёмное шкетовское любопытство так и цыркало в мозгу старым советским будильником. Цк, цк, цк. Вынес бумажку наружу и заклинил в щели обшивки вагона. Что будет, ну вот что? Так детсадником тыкал в розетку шнурками от ботинок. Курица сварилась. Выудил кусок в корытце из-под лапши и приступил разнимать на мелкие фрагменты. Чтоб быстрее остыло. Наконец смог съесть и заснуть – в блаженстве сытости и хлебных крошках.

Когда проснулся вновь – черно было на улице, как в непроливайке. Дождь сменился снегом, лужи замёрзли. Тот ещё каток. Фантик торчал на своём месте. И картинка – была. Невзирая на явное ниже нуля.

Это если обёртка такая хайтечная, подумал Густав, то что ж в такие завёртывают? Так и лежит на вагонном столике. Отблёскивает фиолетовым. Повертел в руках. Больше всего похоже на маленький аккумулятор. Опять повертел. Идеальный параллелепипед. На взгляд. Обычно бывает либо круглый, таблеткой, либо скошенная грань, паз или в этом роде – чтоб и дурак не ошибся, вставляя, сейчас всё для удобства дураков. А это не такое. Для умных. Неужели его ума не хватит понять, что это и от чего – да быть такого не может.

Ведь если их много одинаковых, можно снести на толкучку. За такое умное устройство не грех и запросить по-умному.

Снова сунулся в опустевший морозильник. Так в углу и свалены чохом мёрзлые тушки кур и эти плитки. Несколько десятков. Взял горсть. Вернулся в жилое отделение. Высыпал на стол. На всех упаковках медленно выцветали картинки. Вот – совсем исчезли. Сложил в рядок. Шесть штук, порванная обёртка – седьмая, и на ней картинка видна всё время. Поставил ладони ребром на край всего рядка. Пошло проявляться...

Разные!

Полоски – разных цветов, не только жёлто-рыжих, но и зелёных, и синих. Круги тоже. Вот – слепленные вместе три кружка, большой и два поменьше. Будто кто-то ушастый. Как на том фантике, который он порвал. Вот ещё, ещё такой. Ещё попадались знаки, похожие на молнию, и знаки, напоминавшие табличку «осторожно, лазер». Мешанина чёрно-белых квадратиков вообще на каждой плитке своя. Перевернул все по очереди, как домино. Частично зачернённый прямоугольник есть на каждой, но зачернена разная доля. Больше всего похоже на игру в «тетрис» – виртуальная такая банка, которая чем-то, тоже виртуальным, заполняется. В одной банке побольше этого ресурса, в другой поменьше.

Становилось по-настоящему интересно. Ещё раз влез в ботинки, ещё раз сходил, тщательно собрал и принёс все. Пересчитал. Тридцать три. Полоска, похожая на тетрис, была на каждой. А знаков-пиктограмм имелось четыре сорта: лазер, молния, ушастый и что-то вроде лежачей восьмёрки. Лежачей – это считая, что цветные полоски образуют штрих-код, расположены вертикально по отношению ко всему информационному полю. И что правильное положение плитки – длинной стороной к читающему. Если этот код предназначен для чтения человеком, а не роботом. Плитка со знаком лежачей восьмёрки была одна.

Думать о таких вещах было очень утомительно. Последний год, даже больше, Густав думал только о том, где добыть пожрать на сегодня. Отложить на завтра не удавалось почти никогда. Летом и в начале осени бывало попроще. Еда росла на огороде, и Маринка её готовила. Но зимой брало за горло, то есть за брюхо. Технические вопросы иногда вторгались – починить кому-нибудь кран, замок, даже телевизор или радио – трёхпрограммник типа «угловой воркователь». Не всегда за деньги, чаще за несколько картошин, кабачок или баночку грибов. На заводе технические дела постепенно сошли на нет, простои давно стали сплошными. С отвычки Густава быстро стало клонить в сон, и он уступил организму.

В этот раз проснулся оттого, что за окном тарахтела компрессором электричка. Выглянул. По светофорам – чётная. Ага. Если ей нету встречной, значит, раннее утро. Ведь темнотища, как когда ложился. Так называемым днём хоть чуть серое пробивает, не полная чернильница. То есть день ещё предстоит. Семёна нет, смены нет – плохо, но и никого другого нет – хорошо. Никаких таких органов в погонах. Поел опять курятины с хлебом, пошарил по всем углам и нашёл-таки что искал – верёвку-стекляшку. Можно связать коробку, свезти на рынок в соседний посёлок и толкнуть спекулянтам, чтоб не светиться дома.

Две сотни в кармане – это ж кум королю. Надо и поделиться. Зашёл на почту, подобрал валявшийся драный конвертик, лежащей на прилавке ручкой зачиркал лишнее. Написал прямо сверху: Марине и Саньке от Густава, целую. Электричкой вернулся на свою станцию, зашёл в подъезд, откуда ушёл несколько недель как, сунул в конверт сотню и что осталось вчера от магазина, кинул в почтовый ящик. При себе осталась сотня. А там, в рефсекции, ещё одна курица про запас. Вернулся в вагон. Пусто, порядком выстыло, но солярки хватит ещё надолго. Минус восемнадцать-то теперь не надо, можно только на протоп и кипяток расходовать.

Это если Семён так и не...

А что, собственно, могло с ним случиться. Или может. Да всё, что угодно. Как, например, узнать – когда сматываться? Никак. Смотреть, слушать, и всё. Глаз бездумно скользил по немудрящей обстановке жилого отсека дизелиста. Лавка, столик, стакан, жестянка с остатком молока, плитки...

Было же не так!

Укладываясь спать – прекрасно помнил! – сложил их в три одинаковые стопки, и так, чтобы сверху оказались полузачернённые прямоугольники. Для определённости. Да, они не видны, пока не возьмёшься рукой, но чтоб когда возьмёшься, было понятно: никто не трогал. А тут – на тебе. Две стопки – с пустыми фантиками, белыми. А на одной плитке, вот она сверху, с краю – чёрный прямоугольник. Чёрный, угольно, битумно чёрный. Весь. Без малейшего намёка на белое поле в рамке, ни волоса белого.

Взял за фантик, следя, чтоб не коснуться остальных. Заглянул на оборотную сторону, так же держа за фантик, за самый уголок. Проявляется картинка, не спеша, но проявляется. Полосы – всех цветов радуги, круги и лежачая восьмёрка.

Ниже в стопке – белый фантик. Белый. Никаких прямоугольников.

Взялся за эту белую, положил на стол и достал складной ножик. Подсунул под белый фантик – лезвие достаточно широкое, должно плитку удержать. Приподнял. Не проявляется никакой картинки. Подождать ещё, для верности. Нет, вот – пошло проявляться, только медленно. Медленнее, чем если рукой, очевидно медленнее. Вот стало видно частично зачернённый прямоугольник...

А кстати. Опять. Кстати или некстати – но сколько было зачернено? Не заметил. Не запомнил. Кажется, что стало меньше – или таки стало?

А на той стороне – попробовать заглянуть... Аккуратно поднял руку с ножом, держа плитку всё так же на лезвии. Да. Картинка с полосами, кругами и знаком лазера. Видна вся.

Наверно, дело в том, что нож проводит тепло. Лезвие – это заточенная часть металлической пластины, цельной, она сквозь всю ручку проходит, ручка к ней же и крепится. А если не ножом? Взял ложку от «быстролапши». Не проявляется. Подождал-подождал, для верности даже счётом взрывника посчитал – «двадцать один, двадцать два, двадцать три», секунд двадцать подержал – голая, белая. На глаза попалась щепка – и щепкой никак. Попробовал на других плитках. Никак, ни на какой. Обмотал рукоятку ножа магазинным пластиковым мешком. Нож перестал оживлять картинки. Значит, точно, дело в тепле. Не может же целлофановая обёртка проводить электричество.

А, собственно, почему не может. И как это выяснить.

Главное, зачем это выяснять. Если бы это были аккумы... Или что-то, что можно загнать. Тридцать три штуки. Интересно, сколько бы дали за каждую. Каждую что? Хрен знает. Хайтечную шалабушечку. Вот тогда бы. А так – чего заморачиваться? Надо думать, куда сунуться поискать работу. И не бомжовскую, подай-принеси. Настоящую. А эту тряхомудию выкинуть к чертям собачьим.

Однако не выкинул ни одной. Даже незавёрнутую оставил в кармане.

Наития, исцеления и русалки

Курами торговали прямо из машины. Даже очередушка собралась человек в пяток. Подумать только, в забытом богом и всеми властями Ужове – очередь. И немудрено, потому что цена чуть не вдвое ниже магазинной. Заработка Натальи Резцовой, парикмахерши без юрлица, едва хватало на оплату коммуналки, не хотели люди стричься во время кризисов и дефолтов. У Пашки, мужа, последняя получка была – и не упомнить когда. Поэтому на еду – приходилось всяко изворачиваться, чтоб добыть. Но тут колебаний не возникло – расконсервировала НЗ и ухватила последних двух мороженых синих птиц.

Конечно, это был праздник. Предыдущий раз Наталья с Пашкой ели мясо на Седьмое ноября. Официально его уже не праздновали, но люди по старой памяти ещё отмечали. Он принёс за пазухой банку тушёнки. Тушёнка со своей, с огорода, картошечкой, со своими солёными огурчиками – это был праздник. Она любила смотреть, как Пашка ест вкусное. При этом у него не только работала прямоугольная, весомая, как кирпич, челюсть и все тридцать два великолепных, тесно поставленных зуба, не идеальной рекламной белизны, а домашнего, уютного костяного оттенка. Но и двигались складки на лбу, поводил толстым кончиком нос, даже уши, и те шевелились. И благодарные взгляды Пашкиных серьёзных серых глаз, бросаемые время от времени, попадали по назначению – прямо в душу.

– Ты кращивая, Наташ, – прошамкал Пашка сквозь курятину, – гла’а желёные, как шветофоры... Жнаешь, как ждорово, когда желёный...

Наталья знала, потому что Пашка был шофёр.

А ещё она знала, что предстоит ехать в больницу. Там лежит человек, которому нужна её помощь. То ли Семён, то ли Самсон... Нет, вроде имени такого не бывает – Самсон, это в Ленинграде... нет, в Петергофе... В общем, надо ехать.

Пашка удивился, но в меру:

– Во, мы с тобой враз подумали. Только прикидывал – ща или не ща сказать тебе, что в выходной к братану поеду. Там крышу проломило, тополь упал на днях... а какой он на крышу ходок, нога-то с Афгана не гнётся...

Выходные у Пашки бывали не в субботу и воскресенье, а когда получится. Наталья выходным могла сделать любой день, но чем больше выходных, тем меньше заработок. Завтра – такой же день, как все остальные. Пусть будет завтра.

Вышла на остановку пригородного автобуса с хорошо упакованной кастрюлькой, в которой был бульон, а в бульоне курятина. Вот и автобус. Ну, бабульку с тросточкой, конечно, надо пропустить. И мамашу с мальком, который сам ходит, но в автобус заносить надо, держа поперёк тела. Эту особу с сумкой поперёк себя толще, пожалуй, тоже...

– Ну, садитесь или как? – крикнул водитель.

Почему-то никак не влезалось в автобус. Не сюда ей надо. Водила ругнулся и умчался, только фонтаны снежной жижи с грязью из-под колёс. Перешла на ту сторону. Ага, вот и встречный катит. Теперь села безо всяких сомнений. Где выходить в соседнем городке – тоже каким-то образом знала. Бывала много раз. Само собой, раньше не интересовалась больницей, за другим надом ездила – но было яснее ясного: вот эта, дугой изгибающаяся улица под натриевыми фонарями. Свернуть. Под сосны, мимо бетонного парапета, отделанного галькой. Вниз по ступеням. Вот и больница. И никто не остановит, некому.

– Ты ему кто? – спросил кто-то в белом. – Не забоишься? А то он...

Выглядел Семён – теперь точно вспомнила, Семён – действительно, не для всякого глаза было зрелище. Голова вся замотана бинтом, лицо в наклейках, а где нет наклеек – то синее, то чёрное, то жёлтое. Рёбра тоже в бинтах. Рука в гипсе. Нога, мало того, что в гипсе – ещё и подвешена к рычагам и верёвкам, с пятки свисает гиря-противовес. Наталье всучили кипятильник, и она стала кормить его с ложечки разогретым бульоном. Потом заставили протереть руки спиртом и показали, как надо нащипать курятину – чтоб он смог есть.

Приезжать предстояло ещё много раз.

Но когда она приехала следующий раз, её не пустили в палату.

– Давайте сначала ко мне, – сказал высокий и широкий, будто полированный шкаф, дядька в зелёном халате. И карие глаза проблёскивали зелёным. Буравили её, как молодые ростки ландышей буравят землю, пробиваясь. Взял за руку выше локтя – попыталась отстраниться. Не вышло. Дверь кабинета захлопнулась столь же непререкаемо.

– Вы что ему дали? – скрежещущим полушёпотом надвинулся зелёный.

– Куриный бульон, – теперь Наталья старалась не отстраняться, хотя длинный и тяжёлый нос его лез в лицо. Стояла как можно прямее. – Что это такое? Отраву я, что ли, принесу? Вы хотя бы назовитесь!

– Валерий Фёдорович Конышев, – буркнул шкаф, выпрямляясь. – Не отвлекайте меня на пустяки. Из медикаментов что приносили?

– Ничего, – ещё прямее вытянулась Наталья.

– Не врите! Вы понимаете, что если бы чего, это врача под суд, а лечить кто будет? – теперь зелёный халат Конышева натянулся на могучей груди, а голос обрёл трубную мощь. Но Наталья за время работы парикмахером без юрлица навидалась всяких, и любителей взять на пушку тоже. Начав сама расспрашивать, напористо, неотступно, после долгих и бесплодных – «а я уйду, и всё» – «а я не пущу, и всё» – «а я буду визжать, и прибежит полиция» – «а я вас отправлю к психиатру», и тому подобного, она вытянула-таки: за прошедшие сутки у Семёна зажили все ссадины, почти зажили рёбра. Что противоречит всей современной биологии и медицине, включая зарубежную.

– Сотый раз: ни-че-го. Только бульон и курицу. Хотите, отдайте на анализ. Там человек голодный, а вы ещё врачом себя называете!

Голоса у Натальи уже не было. Неубедительный сип подметающей швабры. За окном тьма стояла как в колодце, ледяная и неподвижная. Время посещений кончилось. И гранитно-непробиваемый Конышев снизошёл:

– Вот сюда отлейте. И мяса отложите.

Выписали Семёна через три дня. За нарушение режима. Утром пошёл по нужде, сняв с ноги всю сбрую. Не в силах ни объяснить невероятное, ни противостоять его очевидности, быстренько провели через рентген – и выпихнули. Со смятением убедившись, что заросли и нога, и рука, и рёбра. Вот пусть и идёт подобру-поздорову, и утешается тем, что другие кварталами маются, а он за неделю выскочил фуксом...

Телефон бренчал, точно жестянка с гайками. Конышев специально выбирал аппарат с плохо выносимым звоном. Врач должен просыпаться от звонка сразу, он не имеет права не услышать, а мама с папой наградили таким крепким сном – пушкой не разбудишь. С пушкой он опытов не проделывал, а старый павловопосадский одёр будил исправно.

Взяв трубку, он услышал «привет, Валерьяныч!», и сразу как-то отлегло, расслабился. Так называл его только однокурсник Олежка, осевший в соседнем райцентре. Павловопосадский ветеран связи сделал голос Олежки плоским, жестяным, но это был всё тот же Олежка, способный к бодрости и в декабрьскую хмурень, и если зарплату полгода не платили, и если больной умер под ножом – и даже если не дотянул до больницы.

– От вас или не от вас очередные слухи про панацею? Мои бабульки только и жужжат: там у вас, в вашей медсанчасти, дескать, выдают что-то такое, что сразу проходят и прыщи, и суставы...

– У кого? В определённом возрасте лекарством и от прыщей, и от многого другого является регулярный секс...

– Да там маловероятно, им за семьдесят, рассказчицам-то.

– Так про себя самих, что ль, рассказывают?

– Ты слушай сюды, Валерьяныч! Как говорят в Одессе. У нас не Одесса, но – своими глазами видел. Дамочка за семьдесят, хорошо её знаю, она из Ужова, пенсионерка, лучшая морковка на здешнем базаре, осенью и весной приходит жаловаться на суставы и желудок. Вот эта дама. Слушай сюды, слушай! Выходит из автобуса на моих глазах, и – уууть! – через лужу, метра два, без разбега, толчком с нижней ступеньки. Он, хрен без редьки, в самой луже остановился, эпос, а не лужа. А она через неё. Метра два. Христом богом и дедушкой Марксом. Это уже не слухи, это, Валерьяныч, объективно. Я догнал, пригласил на приём, без очереди обещал. Она – «нет, нет, некогда, да чтоб я больше, да ни ногой, разве что в ту медсанчасть, коли нужда припадёт, там даже кого машиной раздавило, собирают из кусочков, неделя – и бегает, меня зять может устроить». Даже голос другой стал. И пошла. Какая спина, Валерьяныч! Такие и двадцатилетние не все, сейчас спортивность у народа на нулю. Фитнес-клубов развелось как нерезаных, а масса всё равно к теликам прилипши диких роз глядит... Но у неё спина была – как у наших ровесниц двадцатилетних, во!

– А ты был поднапраздновавшись уже? Объективно? То-то Новый год, новый век…

В трубке раздался хохот, ещё более, чем просто говор, похожий на бренчание.

– Да нет, рановато начинать. Так не хватит ни спирту, ни мозгов. До собственно-то Нового года. Трезвый был, как сейчас. Дыхнуть в трубку могу, так ведь трубка не та...

Теперь и Конышева разобрало на смешок.

– Вот и жужжат, и жужжат, – продолжал Олежка. – Я и решился спросить: очередные эпохальные эксперименты? Вашего номерного главноуправления? Я бы поучаствовал, даже на общественных началах. А то тут совсем тоска. Скоро корешками, за околицей собранными, лечить придётся. Мои бабульки так и делают уже.

– А как ещё. Какие уж эксперименты...

Перебросились ещё парой незначащих фраз про предстоящий Новый год и новый век – и на том распрощались. Вот как, подумал Конышев, кладя трубку. Значит, теперь можно точно утверждать, что мужик, у которого сломанная нога срослась за три дня – не галлюцинация и не симулянт. Коллега про то же самое говорит. И никто его за язык не тянул, сам, ничем не вынуждаемый. А что, бывает. Бывает, и врачу не говорят, что применялось. Слепой метод. Потом расскажут. Надо будет получше, поподробней историю прописать.

Кто нормально учится, тому двадцать седьмого декабря в школе делать почти нечего. Только кто между двойкой и тройкой. А остальные двадцать пятого рождество отпраздновали, вместе с теми, кто в кирху ходит, а потом будет Новый год, наверняка у мамы заначен сюрприз, а потом ещё одно рождество. Пол-первого, скоро обед. В Вичкиной голове носились туда-сюда разные вкусные мысли. Додумать их она не успела: на мостике через речку нога поскользнулась, и Вичку спиной, рюкзачком ударило о дощатый настил.

Сама собой дёрнулась рука – хвать за перила, за стойку. Стойка осталась в руке. Тррысь! – с гнилым треском расселся настил. Всё исчезло – Вика летела вниз. Плюх! – и ничего больше, кроме леденящего мокрого холода, сразу сковало, будто железными обручами, руки, рёбра, дыханье, чёрные и оранжевые круги замельтешили перед глазами. Из груди рвался вопль смертного ужаса, но Вика не знала, удалось ли ей крикнуть.

Крикнуть удалось. «А-а-а!» – так страшно, надрывно взмыло в плотный потолок туч, что услышали шагах в ста позади Аринка и Галка. Перед речкой улица горбом, мостика и не видно на таком расстоянии, просто – каждый день ходишь, да не по разу на дню, так уж точно знаешь, где он. И девчонки сразу поняли, что случилось: сначала удар чем-то мягким, потом сухой, щепяной треск, а потом истошное «ааа» – точно, сорвался кто-то с мостика!

Подхватились, подбежали. Перила сломаны, настил провален, на воде круги. И всё.

Если кто-то сорвался в реку в этом месте, то прыгать с мостика бесполезно. Даже летом. А сейчас декабрь, вода ледяная. Не спасёшь, только утонешь вместе с бедолагой. До воды метра три-четыре, это нужна, значит, палка такой длины, чтобы утопающему подать. А как Вичка за неё схватится, если она больше не кричит, из воды не высовывается – значит, захлебнулась уже? К тому же в реке течение. Будет тащить вниз. То есть Вичку уже тащит. Кто решил её спасти – должен, выходит, ниже мостика в реку сунуться, перехватить. Ниже – обрыв, те же три-четыре метра, с него надо спрыгнуть, внизу плоский, отмёлый берег, и вот с него-то надо ловить. А кто в декабре отважится в реку соваться...

– Я бегу звать! – выдохнула Аринка и побежала назад, от мостика к шоссе, крича:

– Спасите! Спасите! Утонула!

А Галка не побежала, потому что ей попалась на глаза, кажется, такая самая палка, как надо. Доска метра в три. Схватила – да, можно поднять, удобно! Если эту доску опустить туда, в обрыв, и прыгнуть, держась за неё – можно приземлиться на сухое место! И уж ею, этой доской, шарить в речке...

У-ух! Пролететь, держась за доску, получилось. Приземлилась не в воду. Правда, сапоги сразу стало засасывать. Ну, где? Сунула доску в бурые струи. Конец от берега очень уж недалеко плюхнулся. Где там Вичку тащит, как её зацепить?

Но тут в реке забурлило, и Галка увидела огромную рыбину, плывущую вверх по течению. То есть сначала только плавник. Размером со школьный стол, не меньше. Чёрный, мокро сверкающий. А потом высунулась вся спина, хвост – и не рыбий. Рыбий – стоячий, а этот лежачий. Лопасти хвоста били по воде справа-слева, справа-слева – как гребут на лодке одним веслом с кормы, галанят. А потом показалась голова. Человеческая. С серебристо-белыми волосами, текущими вдоль тела вместе со струями воды. Глаза не такие, как у людей, не овальные с заострёнными уголками, а квадратные со скруглёнными, носа нет вовсе, вместо рта тоже скруглённый прямоугольник – как повязка у медсестры, когда бывает грипп. И тут плавник словно расщепился вдоль. Треснул примерно с таким звуком, как раскрывается зонтик. С сырым хлопаньем и шорохом. Выпростались большие полотнища серебристо-чёрного материала – шрр! – словно крылья раскрылись, и рыбина взлетела! Стало видно, что помимо крыльев, у неё есть и руки, и она тащит Вичку. Вичку, Галка не могла ошибиться, Вичкин пуховик, косичка, да и лицо не узнать трудно. Рыбина летела над самой водой, тяжело взмахивая крыльями, на Галку сыпались бурые, речные, торфяные капли.

Словно обдало ледяной жижей страха, потом горячим, кипящим гневом. Ах ты, тварь! Куда тащишь? Она швырнула доской. Доска тяжеленная, мокрая. Не долетела. Шлёп в воду! Брызги до крыш! Заорала истошно:

– Ви-и-чку-у утащи-и-или-и-и!!!

Топот наверху. Крики. Слышно Аринку:

– Держи-и-и! Гал-ка-а-а!

Топот, ещё крики – «держи», «свят, свят, свят», «твою матушку» и ещё что-то, потом с обрыва спрыгнули вниз, к Галке, двое. Незнакомые. Один – солдатик-внутряк из расположенной в посёлке части, другой – просто парень в кожанке и мотоциклетном шлеме.

– Всё видела? Это она тебя затащила? Вылезти можешь? Айда!

Помогли забраться на обрыв. Там всполошённое Галкино «эта рыба Вичку утащила» встретили с полным пониманием. Каких только бандитов не бывает. Надо их поймать и ноги выдергать. А заодно всё остальное. В посёлке привыкли, что милиция не справляется, что частенько вместо милиции эти вот солдатики, хулиганьё их обходит стороной.

– А к маме, давайте, зайдём? Я скажу, что Вичку украли, надо, мол, это...

– Где живёте, веди!

По пути продолжали расспрашивать. И когда пришли в квартиру – дома была одна мама – то и у мамы спросили, видела ли она самолёт, летевший низко над речкой.

– Не самолёт! – встряла Галка. – Там голова была и хвост!

– Тупая, что ль? У самолёта всегда хвост.

– Сам тупой и ещё тупее. Как у рыбы! Только лежачий.

– Накирялась, что ль, мелкая? Селёдка на закусь мерещится?

– Сам ты селёдка. Плавник, как у акулы, был. Дальше селёдки мозги не фурычат?

– Галя, как ты разговариваешь? А вы, мужчина, не переходите на личности! Сейчас оденусь и с дочкой пойду! – вскипела мама.

Дома у Аринки повторилось примерно то же самое. Только там и отец, и мать были на работе. А бабушка решительно воспротивилась попыткам увести внучку, и никакие соображения вроде «неизвестный самолёт, а вдруг террористы» на неё не действовали:

– Никаких самолётов, вертолётов! Обедать пора. Потом садитесь и пишите, если надо вам, что Арина видела. А я была дома, и вообще попрошу ваши документы!

– Да не жулики мы, бабуля! Человека похитили, вот на наших глазах!

– Ну, если на ваших глазах, то понятно, почему вокруг бандиты чуть не на танках, а порядочных людей по какому разу уже ограбили! ЭМэМэМы да дефолты!

Милиция из Безносова всё-таки приехала. Речку обшарили граблями и баграми. От ветхого мостика почти до шоссе. Нашли Викин рюкзачок – бесспорное доказательство того, что никому-таки не померещилось, никто не обнюхался клею и тому подобное. Несколько человек, записанных усталым лейтенантом в свидетели, подмахнули бумагу – рюкзачок, мол, действительно Викин. После чего лейтенант погрузил его в милицейский уазик. И принялся прямо на капоте рисовать маршрут – куда полетел самолёт, похитивший ребёнка.

– Летит! – взреял, вознёсся в мокрую подушку туч чей-то крик.

Звук – не звук, ветер – не ветер, пахнуло чем-то грозовым, напряжённым, просвистело над головами, огромное и крылатое, кануло за горизонт. И недалеко, в темноте проулка, раздалось негромкое девчоночье:

– Ой!

Обернулись. Лучи фонарей выхватили из декабрьского мрака: возится на земле, подымается с четверенек девчонка-школьница с виду. Уверенно встаёт. Цела, не разбилась.

– Вичка?

Говорить Вичка не могла. Только вскрикивала, мычала, стонала. Но одежда на ней была сухая! Не считая испачканных коленок. Даже запахом горячего, химии какой-то, тянуло. Косичка и то сухая, только полурасплетённая – банта не было. Никак не похоже было на то, что человек два-три часа назад окунулся с головой в речку. Повели домой. Ногами двигала. Мама захлопотала – раздевать, отогревать. Одежда была испорчена. Куртка в горелых, плавленых пятнах. Сапоги тоже оплавлены. Будто сушили их над газом. Или у костра.

– Точно ваша дочь? – спросил лейтенант.

– Точно, а чья же? Вика, скажи, что ты Вика, ну чё молчишь, оглохла, что ль?

Вика не оглохла – вертела головой, кивала, хмыкала и гугукала нечленораздельное.

– Видите, что сделали, ироды? Ребёнок чокнулся из-за них! Нет, я это дело до конца доведу! – возмущалась мать. Отец тоже спросил:

– Слышали? – и пристукнул кулаком по столу. – Может, вы её совсем больную притащили, а сейчас амбулатория закрыта!

– Ну, это уж с врачами, – сказал лейтенант, – моё дело было проследить, чтобы похищенную вернули по адресу. Если вернули не в состоянии здоровья – это отягчающее обстоятельство. Будем работать. До свидания!

Плитки не было.

Обшарил карманы. Наружные карманы куртки пусты. Нет, гривенник завалялся. От хлеба и прочего сдача. Нагрудный, с застёжкой – тоже ничего, кроме кошелька с оставленным. Внутренний – опять ничего, только носовой платок. Джинсовка… Карманов много, а всё какая-то ерунда. Отвёртка, расчёска, футляр с безопасной бритвой, огрызок карандаша. И просто хлам – винтики, шайбы, бумажки. В брюках тем более ничего разумного. Уж не говоря о добром или вечном. Была сигаретная пачка – Густав не курил, но в таких было удобно хранить всякую всячину: прокладки для кранов, мелкие лампочки, крепёж. А нету. Сунул в неё? Оставил в вагоне? Ещё раз обшарил все карманы. Потом стол. Нету. Поискал по углам. Со всё меньшим рвением. И всё большей безнадёжностью. Нету. Посеял.

И вдруг встало перед глазами чётко, как под лупой, и ясно, как под летней радугой. Увидел себя на мосту возле части. Капюшон куртки сбит на затылок, щётка засаленных до серого волос, такие же серо-бурые от щетины щека и подбородок. Утиный, немытый, с торчащими волосами нос. Сутулая спина. Костяными, как у бабы-яги, движениями, роется в карманах. Бомж бомжом, люмпен. Вынимает из кармана загвазданную коробку с надписью «Bond». Похоже, её много раз брали жирными и ржавыми руками. А ещё похоже – не то, что ищет. Морщится – косо, как неудачно вырванный тетрадный лист, передёрнулось лицо – и коробка летит в речку. И всё. Исчезла летняя радуга, та лёгкость, с которой влетел в понимание, точно в голубое небо. Небо было серое, декабрьское. Снег серый, вода серая и тоска серая. Выкинул. Вчера. От брезгливости. Коробка грязная. Не понтово, видите ли.

Хотя вымыться надо. И побриться. Если будут топить баню. И что счёт дням потерял – тоже скверно. Нельзя так. Вчера целый день убил на эксперименты с плитками – на это времени и мозгов хватает. А на нужное и полезное... Так в Безносово по объявлению ехать нельзя, ночующих в канаве нигде не любят.

А вчера было даже загордился собой. Ведь выяснил-таки три вещи. Во-первых, упаковка плиток проводит электричество. Выяснил просто, проще пареной репы. Нашёл в семёновой каморке зарядник – похоже, от калькулятора. Воткнул в бортсеть – кипятильник работает, и этот должен хоть как-то, а службу тащить. И потрогал оголёнными концами – из проволоки их изобразил, воткнул туда, куда должны ответные штыри калькулятора входить – пластик одной из плиток. Ложкой брал из стопки. Чтоб не руками – руки же тёплые. Для чистоты опыта. Пошла проявляться картинка! Значит, не только теплом, но и электричеством можно запустить. Что запустить – по-прежнему не было понятно. Но положив одну плитку на другую, отдельно от прочих, убедился: тронуть проводами одну – штрих-код и остальное проступает на обеих.

Густав проделал этот опыт несколько раз, с несколькими плитками и в разных сочетаниях. И по две, и по три, и больше. Эффект сохранялся. Даже если пустую обёртку подложить. Которую сам и порвал. На ней-то самой картинка видна всё время, но если подоткнуть проволоку под током – через пустую обёртку проходит на следующую плитку, она оживает.

А потом он заметил, что, кроме «во-первых», есть и во-вторых. Непонятный прямоугольник, похожий на «тетрис», удлинялся, если долго держать плитку под током. Точнее, удлинялась чёрная часть его. А белая укорачивалась. Действительно, как заполнение виртуального стакана в «тетрисе». Или то, что компьютерщики называют «прогресс-бар». Заряжается? Аккум, и вправду? Прямая дорога тогда ему на «Юнону», подумал Густав. Правда, прогресс-бар удлинялся только на тех плитках, где был знак молнии. Ни ушастые, ни лазеры, ни лежачая восьмёрка на электричество не реагировали. Можно было считать это третьим открытием, но оно было грустным. Как, наверно, было грустно изобретателям, когда узнали, что нельзя построить вечный двигатель. Плиток с молнией было всего одиннадцать штук. Только их, выходит, имело смысл пытаться продать.

Эта незадача, а также размышления о стакане и о баре – выгнали его в посёлок. Потратить шесть рублей на банку «Синебрюхова» – а что, есть повод. Он сохранил от порчи доверенный ему груз и получил все полагающиеся бумаги. Добыл денег и поделился с семьёй. И ещё добудет – у него есть матценность, а уж загнать её он сумеет. Пошёл и купил. Вот тут-то, когда переходил мост, значит... Сунулся в карман – там ли ещё банка, там ли сдача. И попалась под руку распроклятая коробка. Идиот. Хотя... Это же не аккум. Это...

Почему пришли в голову слова «стиральный порошок», он не понял. Потому что в баню собирался, что ли?

А потом – слова «растворяется» и «энергия», и тоже непонятно почему. В бане вода, в воде всё растворяется. А энергия не растворяется, и вообще в сырых местах с энергией надо осторожно, даже в правилах насчёт электроустановок говорится отдельно про особо сырые места.

Перед глазами, ярко-ярко, высветилась картинка на фантике плитки. Какой-то. Одной из. Пузыри – большой пузырь, два поменьше как прилипли сверху. Так детишки рисуют. Санька вот, например. То ли пузыри, то ли Винни-Пух. Пузыри от стирального порошка, и он растворяется? Растворяется, спору нет. А энергия при чём? Ещё не пил, а мерещится дурацкое что-то.

«Синебрюхова» он выпил за ужином – вторую курицу сварил, так что кудрявая жизнь продолжалась. Без закуски пить – ну, нет. И с закуской-то питух он никудышный, всю жизнь хмелел с одной стопки, да и вообще – может ли быть пруха тому, кого родная мама Августом назвала. Глючная, что ли, банка попалась, палёная? Чушь всякая в голову лезет.

Да нет. И до банки лезла. В баню надо, всё лишнее и смоется.

Баня топится. Видно. Очередной раз обрадовался запасливости Семёна – нашлось в каморке и мыло, а покрывало с лавки сойдёт за банную простыню.

– Из посёлка? Полтора рубля!

– Дизелист, вон секция стоит, – бросил через плечо Густав, – тоже из депо, не свои тебе, что ль...

Молчание – знак согласия, и он окунулся в парное блаженство. Мочалкой послужила собственная майка. Отскрёбся, отполоскал голову – пушистая белёсая шевелюра очень пачкалась, но и благодарно отвечала на мытьё. Высохнув, она окружала голову ореолом пепельного сияния. Выстирал рубашку и бельё. Джинсовый костюм пришлось надеть прямо на распаренное, изнывающее от счастья чистоты тело, кое-как осушенное не очень чистым семёновым покрывалом с лавки. Но и это было прекрасно. Потому что предыдущий раз был месяц назад, дома, в ванной, при ещё отсутствовавшем – это в ноябре-то! – отоплении.

Возвращение нельзя было назвать приятным. Ещё открывая дверь в жилой отсек, почувствовал кого-то за нею. Так и есть. На пороге – Семён, а за его спиной – мильтон.

А уж то, что интересовало этого лейтенанта Томилина, не лезло ни в какие ворота. Не пролетал ли над станцией самолёт. Или что-нибудь похожее. Высоко или низко. Или просто шум, как от самолёта.

– Да кому тут занадобится летать, товарищ лейтенант? – вопросом на вопрос ответил Густав.

– Гражданин, вопросы буду задавать я, а вы, пожалуйста, отвечайте, – служебным голосом проговорил лейтенант. – Повторяю вопрос. Вчера, около тринадцати тридцати дня, не видели ли вы...

– Нет, не видел. И не пролетал, – так же служебно, не терпящим возражения тоном ответил Густав. Так он разговаривал с мастером, когда наряд был настолько невыгодный, что имело смысл отбиваться до победного. Когда лучше один раз премию потерять, чем на шею сядут до скончания дней. Мастер в этом случае переходил на русский устный, чего Густав тоже не умел, как и пить. Но этим вроде бы нельзя.

– Уверены? – и мильтон посмотрел устало, так устало, будто был самим декабрьским беспросветом и гололёдом, голым, как протокол. Который он и начал заполнять.

– Гражданин... Нореш? Август Васильевич? – прочитал лейтенант его паспорт, который велел предъявить. – Год рождения... Зарегистрированы по адресу... Работаете где?

– В настоящий момент в депо Предпортовая, – соврал Густав. Семён показал ему большой палец из-за спины мильтона.

– И подтверждаете, что не видели никакого...

– Ни-ка-ко-го, – раздельно повторил Густав. А потом расписался. После чего мильтон наконец оставил их вдвоём с Семёном, и уазик исполнительной власти, похрустев колёсами по обледенелым колдобинам, снялся в сторону выселков за станцией.

– Т-ты, – развернулся к Семёну Густав со вдруг прихлынувшей злобой, – г-где неделю целую пьй-й-янствовал?

Мордатый, в этот раз блинообразно-бритый Семён, в полтора раза тяжелее Густава, тем не менее оробел. Замахал руками:

– Ой, паря, тут т‘ка-а истор-рыя была. Я ж п‘д‘ыномар-рку влетемши. Скор-ра пом‘шш, больница, всё-т‘коэ. Оклемался – даж домой не дэрр-галсь, вот весь тут! Ыкспррментальным чем-сь лечили, за неделю всего п-чинили. Так-шо нам обоим пруха.

Густав как на стену наткнулся. А ведь да. Выбрито не только лицо, но и черепушка. И на ней шрам – похож на только что зажившую ссадину. С поперечными белыми следами – Густав знал, что это такое. Швы. На скуле тоже. Зуба не хватает одного, слева – и раньше не было или был, чёрт бы побрал? Не вспомнить. Отлупили по пьянке, а плетёт про аварию.

– Ты пр-ра‘льно ск-зал, я пр-рыеду на Пр-рыдпор-ррто‘аю, пога‘аррю за тебя! Возьмут, аб-зательно возьмут!

– Никуда ты больше не поедешь один, бедоносец такой, – тихо, но всё ещё свирепо сказал Густав. – Вместе. Шмотки вот высохнут. И ша.

Где милиция – там трагедия

Новый год буквально завтра, и зарплату выплатили. По КзоТу, теперь называется просто Трудовой кодекс, но смысл тот же, и норма та же – если день выплаты попадает на выходной, то должны накануне. Тридцатое декабря, всё хоккей. А вот дело, которое навязали ему, лейтенанту Томилину, на горб – делу конца-краю и вообще разумного разрешения не видится, и ни на что это дело не похоже. Банальное происшествие – девчонка упала в речку – обрастало всё более странными странностями. Лейтенант Томилин по пятому разу перечитывал протокол медосвидетельствования потерпевшей Виктории Худяковой, восемьдесят четвёртого года рождения, ученицы девятого класса гусятинской средней школы, и в ушах у него так и звучал голос Алевтины Прокофьевны, фельдшерицы: никогда не видала таких здоровых, про таких только в учебниках пишут да в космос посылают.

Отодвинул протокол, крякнул, взялся за пачку «Примы». В пепельнице было полно, но идти вытряхивать не хотелось. Почему-то казалось – вот-вот осенит. В пачке сиротела последняя сигарета. Зажевал мундштук, не закуривая – ворочал в челюстях, нюхал, листал протоколы опросов не меньше дюжины человек местных. Насчёт самолёта. Или не самолёта. Чего-то, с чего выудили девчонку из речки, возили несколько часов незнамо где, потом вытряхнули на улице явно не в себе – сам видел, это уже не протоколы! А потом это что-то исчезло в юго-западном направлении – и никто не видел, куда, а те, кто видел, плетут такую отборную чушь, что их самих впору в «Скворечник» или в Бехтеревку...

За окном шёл снег. Мокрый, липкий и обильный. Протоколы тоже слиплись. Еле разлепил. Вот – Овчинникова Людмила Петровна, кассирша железнодорожной кассы, двадцать седьмого декабря, в день происшествия, как раз дежурила. Видела летящий низко над путями аппарат. Летел наискось, от посёлка в сторону кладбища, как раз над переездом. Окошко кассы смотрит на платформу электрички и переезд, так что тут всё чисто, не врёт. Крылья аппарата, якобы, взмахивали. Утверждает это определённо, повторила несколько раз. На вопрос насчёт спиртного возмутилась. Ещё вяло сказано – возмутилась. Что реально было – то не для протокола. Даже нарисовала форму этих крыльев, по-бабски назвав – «в виде юбки-многоклинки или зонта», но накорябала чёткий полукруг с радиальными элементами каркаса. Снизу, под аппаратом, был прикреплён длинный предмет. Крепление похоже на кисти рук, схваченные в замок. Показала жестом и тоже настаивала на этой формулировке. Нос аппарата в виде головы человека с развевающимися волосами. Прямо-таки требовала именно так и записать. Записал. Хотя зря. Начальник увидит такие художества и точно обоих в «Скворечник» отправит.

Ещё двое видели аппарат летящим – Кархунен Герман Леонович, кладбищенский сторож, и Тухватуллин Рашид Сагитович, старшина-контрактник внутренних войск. Сторож видел его сбоку, поэтому подробностей насчёт формы крыльев не сообщил. Про звук говорил зато. Не идеально тихо всё-таки эта зараза летела, какой-то, да был звучок. Тихий свист, так определил гражданин Кархунен. Что-то развевающееся вдоль всего аппарата упоминал. Светло-серый цвет. Круглая, облизанная головка спереди – «как у городошной биты», городошником в прошлом был, двадцать пятого года, ветеран войны. Про пьянку – не отпираясь сказал, что выпил в тот день рюмочку за помин души, с родственниками погребаемого. И что это бывает часто. Но что меру свою он знает, и до чертей болотных, «суо-лембойд», только городские могут допиться, они-де и в речках тонут, и в мороз мёрзнут, и в бане им плохеет – порода такая рыхлая.

А контрактник, тот видел чёртову машинку снизу. Как и кассирша. Военный человек, из вертолёта десантировался – а поди ж ты, не упомянул ни шасси, ни хвоста. И крылья машущие. Кто Россию защищать в случае чего будет, если у нас военные такие? Ну, храбрый он – это может и быть, дагестанских-то моджахедов упороли на раз, так там, поди, после развала Союза никто ничего круче арбы и ишака не видывал. Что ж, и Рашиду этому любая техника – шайтан-арба? Одни подробности чего стоят: пока это летело, словно шторкой прикрыло груз, притороченный снизу. Груз старшина определил как козу или барана. Четвероногое. Видно, свежезарезанное. С него, типа, капало.

А уж те, кто видел само происшествие... Вот – несовершеннолетняя Лаптура Галина, сержант внутренних войск Марамзин Иван Дмитриевич и компьютерщик-частник без юрлица Скуридин Тимофей Калистратович. Все трое в один голос – про какую-то рыбу. То, что взлетело, сначала плыло по той самой речке. Где там плыть-то хоть, а ещё местными себя называют. Галина Лаптура и Тимофей Скуридин, по крайней мере. Переплюйка, все речки у нас такие. Там и утонуть по большому счёту негде, потерпевшая пошла ко дну только потому, что декабрь, вода ледяная, упала с приличной высоты. Кстати, протокол осмотра места происшествия сам писал. Ой, прочтёт начальник, будет полный кабздох...

Мундштук сигареты изжевался в хлам. Закурил. Дым поплыл знаком вопроса. Расплываясь в отдельные нити, пряди. Нити вели... куда они вели? В цешок, что ли, опытный, филиал питерского оборонного КБ, который прозябать-то прозябает, да нет-нет и грянет чем-нибудь, продукцию за ворота выпихнет – их, что ли, эксперименты? Рыба... Торпеда? Очень уж они морщатся, когда такое – и вслух. Ему, Томилину, туда ходу нет. Если они – спокойно можно рапортовать об окончании дознания. И – в возбуждении дела отказано.

Потому что ну на что такое похоже, когда трое разом, почти в одних и тех же выражениях – у рыбы треснул плавник вдоль, и раскрылись крылья, это как? И – у рыбы была человеческая голова с волосами, это как? В одних и тех же выражениях – да попросту со слов одного и того же источника слухов, вот что это такое! Ну-ка, сравнить...

Положил три протокола рядом. На улице было уже совершенно темно. Четыре часа дня, а темнотища. Настольная лампа не помогала. Зажёг верхний свет. Так называемый дневной. Зазудело, застрекотало – дрр. Невозможно думать. Раздавил окурок. Из пепельницы посыпалось. Плюнул – зло, по-настоящему. Разлетелось по столу. Плюнул ещё раз, выругался, смёл всё назад в пепельницу, вынес. Отказано, отказано в возбуждении, Новый год на носу, какое ещё возбуждение. Вернулся, прочитал ещё раз эти три. Нет, в разных выражениях. Но всё-таки. Узнать, не было ли недавно телепередач с похожим сюжетом.

Открыл дверь в коридор – там клевал носом Гущин. Удачно. В Гусятино тогда как раз вместе ездили.

– Принеси старые газеты, какие найдёшь. Телепрограмму чтоб за прошлую неделю.

– Это всё по тому делу? Про пьяную школоту, про русалку? Всё отделение ржёт, – исчез и появился с кучей старых газет. Томилин уткнулся в телепрограмму. Ой, нет. Кабы ещё знать, про что все эти «настоящие мистические» и «материалы Би-Би-Си». Помнится, в школе учился – в Би-Би-Си кидались грязью газеты. А потом – «мона всё». Замгубернаторов убивают. Депутатов. А он должен мозги себе кочкать – кому-то русалка померещилась. Когда на самом висит две поножовщины, семнадцать краж, задавленный на стройке, четверо, пойманных с наркотой, и две пропавшие девицы. Отказано в возбуждении. Ша.

Взял бланк и написал постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Мотив – происшествие не причинило физического вреда несовершеннолетней Худяковой Виктории, так как имеется протокол медицинского освидетельствования, подписанный и так далее. Подпись. Число. Точка – чуть не продрал бумагу на этой самой точке. Сдал-забыл, как в школе бывало – и всё.

– Ну, и пра-льно, Серёг, – сказал Гущин. – Там уж о другом жужжат, святая вода у них теперь. Бабам завсегда про что-нидь жужжать надо...

Редко бывает, чтобы милиция выражала глас народа, но тут – поди ж ты. Жужжало, как выразился Гущин, и впрямь всё Гусятино, и ближайшая округа, и до Безносова долетало. А началось с того, что вечером двадцать девятого перекрыли в Гусятине воду. Начиная с девяносто второго такие истории въелись уже в ткань местного быта, случались по всякому поводу – от порыва проводов в ненастье до неплатежей поселковых предприятий – и никто не удивлялся. Вяло, без запала матерились – и всё. Если отключение длилось неприлично долго – по чьему-нибудь начальственному мнению неприлично, поселковых никто не спрашивал, «нам тут некогда референдумами заниматься», сказал директор филиала могучего питерского НИИ, которому принадлежала поселковая котельная – то приезжали водовозки. И простым делением их объёма на число жителей выводилось, по скольку на душу нальют. Так было и в этот раз. Утром тридцатого приехала водовозка, и выстроилась очередь.

А кому идти в эту очередь – никак у Худяковых не вырешивалось. Глава семейства проснулся оттого, что в прихожей раздались приблизительно равномерные звуки, похожие на падение некрупных предметов. Это Катерина, идя по прихожей в сторону туалета, пинала попадающиеся под ноги ботинки, сапоги и прочие обувки. Потом донёсся её голос:

– И этот... (пинок) гр-рязь! И ещё... (снова пинок) др-рянь! И штаны... (хшш – звук тряпки по линолеуму) бр-росил, в чём стирать буду? Лежит... (опять пинок), мотня такая, зла моего не хватает!

И так далее, и тому подобное. Обычно это тянулось до пока не надоест. Хотя «Мотня», будучи одним из домашних прозвищ главы семейства Матвея, могло означать, что гнев хозяйки был не очень настоящим.

– Кать... Ну... – пробурчал он примирительно. – Это ты понервничала, с этой... милицией... Тудыть её... Ну не надо... Всё пучком...

– Кто за водой пойдёт? Там уж, еть её совсем, последний осадок раздали, он глазами ещё только хлопает! Милицию приплёл! Дочь украли – тоже лежал!

– Дак вернули... Кать, да хрен с ними всеми, хорошо же всё уже...

– Ему всё хорошо! Жрать чё будем, стряпать с чего буду?

В туалет идти было по такой тактической обстановке нельзя. А надо. И Матвей, как истинный гусятинец, вспомнил о колодце, раньше поившем полпосёлка, а теперь затинившемся от малопользования. До него идти – через кусты, а там можно.

– Кать, а Кать! Давай я те новогодний подарок сделаю. Из колодца наношу!

От неожиданности Катерина замолкла на полминутки. Этим надлежало пользоваться безотлагательно. Матвей лихо вскочил с постели – ведь поднуживало, подзуживало! – быстро оделся и живой ногой был уже в ванной, где ждали приготовленные на такой случай вёдра и канистры. Взял одно ведро и одну канистру. А ещё взял в прихожей верёвку – уже очень давно на колодце её не было, и нельзя было оставлять, спёрли бы в один момент. И – вперёд, вперёд, вперёд! Вот уж первый этаж, дверь, дырка в бетоне плиты перед подъездом – ноги обходят её сами, это в спинном мозгу, не глазами, декабрьская темнота не мешает. Двор, заледеневшие лужи, и наконец-то кусты. Жжж – зазвучало по веткам. Уффф. Облегчение-то какое. А теперь придётся выполнить обещание...

Ведро, канистра, потом ещё ведро, ещё канистра. Третий этаж вроде и невысоко, но двадцать-то кило в руке тащить тяжеловато.

– Кать, давай пока ванну наливать не буду? Вдруг быстро дадут?

– Ладно, ладно...

И стали умываться, как делалось в таких случаях – из большой миски. Из неё можно черпать самому, никому рядом с кружкой стоять, поливать не надо. Когда дошёл черёд до Вички, раздалось её удивлённое:

– Во, осадку-то! Дела-а... Мам, глянь!

Катерина, собиравшаяся стряпать – на работе всех распустили праздновать, мало её, работы-то – вернулась в ванную. На дне миски для умывания лежал тонкий зелёно-бурый слой, начисто скрывавший рисунок на эмали миски. А над этим бурым вода была голубоватая. И на потолке играли от неё блики. Такой воды она в жизни не видывала.

– Слуш, – начала она неуверенно, ещё не вполне понимая собственную мысль, – а да-ай сольём эт-дело... в чайнике же всё равно кипятить...

Сказано – сделано. Чайник завёл утреннюю бодрую песню. Вичка перебила:

– Ой, ма, а теперь, гляди, и в ведре!

И Катерина убедилась, что на дне ведра появился точно такой же слой осадка. Вот только что, пять минут назад, когда зачерпнула миской, не было. Хотя вода была мутновата. А теперь лежит слой грязи, но над ним чистота невиданная.

– Ты как это сделала?

– Как обычно, – пожала плечами дочь. – Зачерпнула.

И отёрла друг о друга мокрые пальцы.

– Руки-то зачем было окунать? – проворчала Катерина.

– Посмотреть хотела... – совсем уж под нос буркнула Вичка.

– Ну чё ты её, она и так натерпелась, – донёсся из комнаты голос Матвея.

– Ведра не насмотрелась? Назад в ясельки? – продолжала ехидничать Катерина, но Вичка вскинула голову и сказала твёрдо и рассудительно:

– Я руки-то в миску окунула – сразу осадок – шшш, вот и хотела посмотреть: а в ведре тоже так будет? Окунула, а оно – шшш, и так же. Тоже, и эту воду сольём?

Матвей уже стоял в дверях ванной, и голубые блики от ведра, полного чистейшей водой, плясали над ним и на его лице.

– Ух ты... – только и вымолвил он. – А если я?

Сунул палец во второе ведро. Ничего не произошло. Обыкновенная мутноватая вода. Чтобы готовить на ней, надо было её отстаивать ночь или цедить через тряпку. Зачерпнул миской. Естественно, тоже ничего особенного. Рисунок на дне – подсолнух и листья – стал от нечистой воды ещё более жёлтого тона, чем предусмотрел художник. Но он был отчётлив, никакого осадка за считанные секунды образоваться не могло. Вика окунула в миску пальцы. Раздалось негромкое шипение, напоминающее газировку, и подсолнух почти исчез под пеленой буро-болотного, тинистого налёта. А вода заголубела прозрачно и льдисто.

Матвей чуть миску не выронил. Поставил на раковину, выпрямился, перевёл дух.

– Т-ты как... к-как это делаешь? Т-ты... это шутка такая новогодняя?

– Не знаю, – и Вичкины щёки, круглые и розовые, порозовели ещё сильнее. – Новый год, вообще-то, завтра... послезавтра...

– Т-ты чё плетёшь? – продолжал Матвей. Катерина погладила его плечо:

– Ну, ну, сам же говорил, натерпелась... И мне подарок решил сделать, и вообще... чего мы тут столпились?

Вышла из ванной, протолкнувшись в дверь мимо Матвея.

– Доча! – донеслось уже из комнаты. – А ты можешь так всю воду?

– Не знаю... А может, чаю сначала?

Чайник вовсю сипел на газу. Отвлеклись на завтрак. Начайпитый Матвей, против обычного, не лишился всякой подвижности. Его не меньше жены интересовало, что будет.

Катерина потратила миску воды, чтобы хоть как-то ополоснуть ванну. Потом вылила туда вёдра, осторожно сливая с осадка. Ополоснула, выплеснула этот осадок насколько могла тщательно. И налила в ведро из канистры. Не дополна.

Вика сунула в ведро пальцы. Газированное шипение. Глинистая муть на дне и хрустальная прозрачность в объёме.

– А другой рукой? – подозрительно спросил Матвей.

Налили в миску. Другой рукой получилось абсолютно то же самое.

– Я и носом могу попробовать, – хихикнула Вика.

– А чё, давай!

То же самое. Чистая вода отправлялась в ванну. Носом, губами, локтем, лбом, подбородком, даже коленкой – результат был одинаков. Катерина попробовала некипячёную, только слитую с осадка воду на вкус – и застонала-заголосила от блаженства.

– Матвей, а давай ещё... Давай полную, никогда такой хорошей воды не было!

Тащиться снова на улицу, где набирал силу морозец с неизбежным гололёдом, не очень хотелось, волохать тяжести – тем менее, но, отведав воды, он преодолел лень. Даже самые вкусные воспоминания детства были далеки от наблюдаемой реальности.

В панельных домах стены тонкие, слышимость абсолютная. Только муж за порог – позвонила соседка:

– Чуть-чуть воды, хоть в кастрюльку, не отольёте? Я и заплатить могу... Или чего-нибудь взамен. Не достоялись, перед нами вода кончилась! Мы потом на родник сходим, но я ж одна-то...

Кроме двух общественных колодцев, в посёлке был родник. Но сравнительно далеко, не в жилой застройке. Туда ездили, у кого была машина или мотоцикл, ходили и с ручными тележками. Но от рассыпчатой бабули такого не потребуешь. И Катерина налила в кастрюльку, дрожавшую в руках.

– Ой, спасибо-то какое, век не забуду!

К середине дня половина соседей у Худяковых перебывали. Не открывать нельзя – любой не глухой слышит, что жильцы тут, ссориться с соседями в маленьком посёлке – себе дороже, неспроста говорят: не покупай дом, а купи соседа. И денег нельзя брать потому же. Брали в обмен продукты, самую немудрящую огородину, варенье и прочее – это считалось не платой, а угощением. Ещё дважды сходили за водой вместе, женщины несли вёдра, Матвей – канистры. Налили полванны воды. Чистейшей, как в горном роднике в «Клубе кинопутешествий». К вечеру некоторую часть этой воды пришлось раздать. Картошка, морковка, варенья и прочие сельхозпродукты наполняли «хрущёвский холодильник» под окном, а что не влезло – обосновалось под кухонным столом. Воду уже называли святой. Скопление народу на лестнице всё более напоминало осаду. Или очередь за водкой времён талонов.

– Мам, а если я прямо, кто просит, там поочищаю? Давай? – предложила Вика.

– Пусть отец проводит, тогда.

По квартирам соседей, знакомых и полузнакомых, повторялось то же самое. На улице встретился местный поп отец Стефан. Покачал головой:

– От лукавого, всё от лукавого. Лишь благодатью спасителя чин водосвятия совершается. А женщина – сосуд греха и врата геенны.

Робкие отвяли, покинули стихийную процессию, ходившую из дома в дом. Но их, робких, было мало, атеисты и пофигисты преобладали абсолютно – сказывалось соседство большой питерской науки. Была наука – была и вода в водопроводе, а захирело наукоёмкое производство – худо стало и с водой, и со светом, и волей-неволей заходило в головы, что правы были «совки», церковь – это тьма. Неробкие любопытные всё прибывали.

И вдруг отец Стефан съёжился, сморщилось лицо, потекли слёзы – кто ближе стоял, увидели не прозрачные капли, а отблёскивающие багровым, тяжёлые, чуть не со звоном падавшие на мёрзлую землю. Упал на колени:

– Господи, помилуй! Истинно говорю, не желал зла!

Шарахнулись. Заозирались. Прямо перед батюшкой стоял – не разобрать, кто или что. Высоченный. Чёрный весь. Лицо прикрыто маской, как у сварщика. Только искры белые и голубые у сварщика от сварки, а не от маски – а у этого от маски. Разлетаются. Попадают и жалят. Раздались крики:

– Ты, на хрена, растак твою!

– Больно же! А-а-а!

– Дьявол! Свят, свят, свят!

Задуло морозом, белые и голубые искры обращались в железные острия, разносились вихрем, дующим от чёрной фигуры, кололи всё глубже, невыносимей. Народ побежал. Падали, топтали упавших, перескакивали в заячьем ужасе, летели вроссыпь. Только что была толпа в пару сотен человек, для Гусятина почти предел – а все по кустам уже. На батюшку не оглядывались. Да и на что глядеть … Чёрная лужа на песчаной земле, снежком испятнанной, ряса плавает. Высокий перед лужей чуть не вровень с фонарями, ветер хлещет почти как в наводнение, а плащ на нём не шевелится. И тени нет, ни одной. Если фонари горят, то у человека столько теней, сколько фонарей поблизости. А тут ни одной.

– Тени нету! – завопила поросячьим визгом, как на стену налетела с разбегу, гражданочка в длинном светлом пуховике и круглой шляпке.

– В милиц…

Но крик про милицию оборвался на полузвуке, побелело лицо кричавшего, даже в натриевом свете фонарей видно было, как мгновенно, рефрижераторно выбелилось. Высокий повернулся, ударило снопом голубых искр, пронзило – и всё, упал, такая же лужа, как от попа осталась. Шмотки плавают.

Народ уже драпал через шоссейку. Врубали по тормозам поздние ездоки, отворачивали, визг стали, дым колодок. Кто-то завалился набок, в кювет. У кого-то не удержало – врезался, звон, вопль истошный. Тут же встала пробка, надсаживались матом. Один мотоциклист, расчётливо свернув загодя, прогарцевав по кочкам полеглой травы, рванул на высокого. Проскочил сквозь фигуру. Тот даже не пошевелился, орясина стоеросовая!

– Бей, пусто-о-ой!

Прорычал, обдавая дымом, тускло-багровой гарью и грозовым запахом электротехники, вломился, уже неуправляемый, в прутняк возле пятиэтажного дома, по нижней ступеньке крыльца местного магазина – и заглох в берёзу. Осел безжизненно, не полетел по инерции вперёд – ополз по седлу, по колесу, пачкая машину студенистой массой. Но уже услышали «бей». Ещё двое. Один на мопеде, другой пеший, зато в руках монтировка. Тонко взвыл мопед, песок и снег взвихрились из-под заднего колеса. Раздался звук удара, и высокий исчез. Не ушёл, не взлетел – исчез, как погас. Руль мопеда выворачивали друг у друга из рук двое, неистово борясь, мотор надрывался вхолостую, колёса рыскали, извивались кольцами удава, клубился вихрь песка, щебня, щепок от оставшегося с ярмарки прилавка.

– На мопеде – этого не знаю, не местный. А другой – Густав Васильич, фрезер из института питерского, из цеха! И силёнок-то у него – глиста в скафандре. А мопед держал! А мотор в полную мощь молотит. И тот тип – он же тоже старается и ногами, и кулаками. А никак. Не достаёт, и ша. Подбегает этот, с монтировкой – ой, дак Тимка же Скуридин, «скорая компьютерная помощь»! Монтировкой – хрясь! И достал. Аж меня зашатало, в самых рёбрах отдалось, затрещало, такой… ну, не грохот… а как снаряд жахнул или бомбу с войны подорвали. И ещё народ вокруг повалился, а потом повскакали, кинулись. И – всё, усвистали.

– Какой мопед? Номер запомнил?

– «Рига», номер старый, горбачёвский… буквы ЛЕВ, потому и запомнилось… хорошо, цифры… не запомнил, – потускнел Ваня Марамзин, сержант-контрактник.

Милиция явилась-таки – это вам не утопленник, это массовая авария с дракой и тремя трупами. Примчалась, представляемая всё тем же лейтенантом Томилиным. Ванины светло-серые глаза поначалу распахнуто сияли, сметанно-белое обычно лицо раскраснелось от морозца, азарта чуть не случившейся драки и радости облегчения: всё-таки не пришлось сцепиться в ближнем бою с неизвестным в фонарный столб ростом, не переехали мотоциклом, не прошило очередью непонятных иголок. А лейтенант обязан был в считанные секунды принять решение: или поселковый поп Стефан и двое неизвестных – прохожий и мотоциклист – убиты, а уехавший имеет к убийству самое непосредственное отношение – тогда нужно преследовать его. Или это несчастный случай, на крайняк – непреднамеренка, тогда нельзя никому давать расходиться, а надо опросить как можно больше народу, зафиксировать как можно больше подробностей, вызвать экспертов… Чёрт возьми, восемь часов вечера, тридцатое декабря! Этот самый Марамзин, только позавчера по происшествию с похищением виделись, может оказаться спасением!

– Гущин, остаёшься. Опрос, эксперты, всё такое. Вот он тебе в помощь. Уполномачиваю. Ванька, я тя как человек и как лейтенант прошу! И гиббонов вовлекайте, вон, едут! – мотнул головой на подъезжавших гибэдэдэшников. – Я погнал!

Прыгнул в служебный уазик и помчался, ища глазами мопед. Или кого-то очень высокого. Или попросту – кто драпает, того и ловить. Просто так не драпают.

– Первый, я одиннадцатый, одиннадцатый, иду по следу преступника, на УАЗе, Гущина оставил на месте, передайте ГИБДД, преступник на мопеде «Рига», госномер – буквы эЛ-Е-Вэ, цифры неизвестны, нужна будет их помощь...

Резко свернул вправо. След мопеда уходил вдоль железной дороги, в воинскую часть. Флотскую учебку. Машина съехала с асфальта, запрыгала по грунту. Дальше лес, ходу нет. Догнать мопед без машины… Разве что – вдруг у него кончится горючка.

– Первый, первый, я одиннадцатый! Продолжаю преследование пешком, по лесу, машину оставил на шестьдесят третьем километре!

Вывалился, дверь – хлоп. Побежал. Хорошо, что почва хоть чуток подмёрзла. Под ногами похрустывало. Безветрие, еле заметный снежок. И темнота. Фонарик позволял видеть только тропинку и след. След мопеда. Или велосипеда, если ему, Серёге Томилину, не повезло, и он свернул не туда. Но ему не могло не повезти, ехали сегодня, по снежку уже, а в то же время след не запорошило – значит, только что, вот-вот. Он нагоняет. Нагоняет. След всё чётче, значит, он двигается быстрее мопеда.

По спине ползли струйки пота. Он, не сбавляя хода, расстегнул куртку. Сбросил фуражку. Стало неудобно – когда бежишь, надо правильно двигать руками, в них по возможности ничего не должно быть. Выругался, снова нашлёпнул на макушку. Хоть бы какой звук! Мопед трещит громко, слышно должно быть далеко. Лес сгущался. Выбегая на прогалины, Томилин шарил фонариком вокруг. Раз или два увидел уже флотские постройки – стены с выступами, крыши или навесы. Про эту часть ходили легенды – якобы когда-то, сто лет назад, отсюда выстрелили таким калибром, что вчистую разбабахали английский корабль и много тысяч немцев с одного удара, и их генерал велел повернуть назад. И что якобы снаряды такого калибра подвозят по тайному военному метро прямо из Питера. Могут и ядерный тактический зарядить. Но это так, трёп. Вроде русалки, похитившей школьницу.

Яма впереди! Резко остановился. И – хрустнуло, ухнуло под ногами, ушла вниз земля, в ворохе песка, хвои, веток рухнул лейтенант куда-то в прорву. В черноту.

Тем временем Гущин выявлял в толпе свидетелей. Не просто праздношатающихся, случайно очутившихся на месте происшествия и способных в лучшем случае врать как очевидцы. А свидетелей, которые действительно что-то видели, могут внятно рассказать – что именно, не откажутся под этим подписаться и в случае чего повторить в суде. Одновременно с этим собирал улики. Во что собирать – Серёга, конечно, захватил с собой, но всё осталось в уазике. Значит, во что попало. Контрактник Ваня оказался полезнейшим товарищем, привлёк на помощь оказавшихся рядом сослуживцев. Да и от «гиббонов» – гибэдэдэшников – польза была, их было трое, получилось даже что-то вроде оцепления организовать.

– Вот вы видели? Что видели? Как он мопед за руль держал? Кто именно? Какой мопед? Написать всё это можете? Вот вам бумага, пишите. Нет, не уходя. Темно? У кого фонарь есть, посветите! Вот и пишите. А мешок есть? Магазинный, да, дайте, пожалуйста…

Поповские одёжки запихнул в самый большой из мешков, которых ему насовали доброхоты. Теперь главное. Лужа. Тоже мешком зачерпнуть, что ли… Видывал Витя Гущин жмуриков, и подснежников видывал, и утопленников, и после пожара. Но всё это хотя бы условно твёрдое вещество, можно взять в руки или пинцетом, положить в мешок – и экспертам. А тут – что-то похожее на белок сырого яйца, колышется, но не спешит рваться, рассоединяться. Никак не зачерпнуть. Присел на карачки, матюкнулся про себя, попытался зачерпнуть прямо мешком – и вот тут, видимо, задел жижу в луже голой рукой.

Сначала не понял даже, что произошло. Руку защипало, пальцам стало горячо. Потом с них закапало, зашлёпало по луже, отсвечивая багровым. Щипанье перемещалось всё выше, а пальцы перестали чувствовать. И стали исчезать, оплывать на глазах. Изгладился морщинистый рельеф кожи на суставах, исчезли торчащие волоски, кожа – или это уже не кожа была? – стала гладкой, пластмассовой на вид, отливала буровато-красным в свете фонарей. Вот – нету уже никаких пальцев, облизанные торчки, как свечные огарки, обглодки какие-то. Всё тоньше, тоньше, вот уже и ладонь пошла обтекать, деформироваться, расплываться студенисто…

– Помогите! – сдавленно закричал Гущин. Сидел на корточках перед лужей, а тут привскочил, полусогнувшись, держа судорожно скрюченную руку на отлёте. Ваня Марамзин обернулся. Только что милиционер шуршал мешком, пытаясь зачерпнуть в него из лужи, минуты не прошло – а куда рука у него делась-то, что вместо руки? Белая румяная физия перекосилась мгновенным ужасом. Но тут же затвердела решительно:

– Васька! В магаз! Фермерский! Нож тащи мясной! Ходу! – а сам кинулся к Гущину, принялся засучивать ему левый рукав. Повалил, оттащил от лужи. Рукав собрался в гармошку, открыл неповреждённую, белую, как рыбье брюхо, кожу почти по локоть. Но запястье уже оплыло и побурело, а там, где была ладонь, белели кости, выявляясь из-под красно-бурого, как провод из хлорвиниловой изоляции, с наглядной постепенностью, расходясь лучами и тоже истончаясь, истекая тяжёлыми, смолистыми, клейкими каплями. Гущин сипел, ругался, паниковал – «перевяжи, растак твою». Забухали берцы Васьки – марамзинского сослуживца. Позади поспевал владелец, он же и продавец, фермерского мясомолочного магазинчика. По случаю приближения праздника он работал сегодня допоздна.

– Во! – Васька протягивал Ивану топор-секач, с длинным дугообразным лезвием, которым в магазинчике разделывали мясо.

Иван перехватил за обух и лезвием топора взрезал рукав куртки Гущина до плеча. А потом – за топорище. Хрясь! Отлетела рука по локоть, хлестанула кровь. Перетянули шнурком из куртки. Сознания Гущин не потерял – плакал, выл негромко, но жутко. Погрузили в гибэдэдэшную машину, повезли в райбольницу.

– Что он делал? – спросил Ивана гибэдэдэшник.

– Вот это собирал… – указал Иван на лужу. – Та-арищ старший лейтенант, вы теперь тут за старшего! Надо, это... всё, чо надо в милицию!

– Вещественные доказательства?

– Ага.

– Тут же убийство было?

– Три.

Гибэдэдэшник присвистнул.

– Давайте, это… Вот ещё один, вон ещё один. И мотоцикл. Тоже доставить надо. А вы машину отослали.

Для поселковой фельдшерицы Алевтины Прокофьевны эта ночь была ночью страды. И страданий. Само собой, здоровые люди фельдшера не зовут и к нему не идут. Но одно дело – простыл ребёнок, или съел что-то не то, или у кого-то прихватило сердце, давление. Понятные, бытовые недомогания. А вот если жалуются, что «колет везде, иголки вонзились какие-то», «как занозы, и в груди, и в руках, тронуть больно» – и видно простым глазом, что согнуло человека, любое движение – через боль, то что это? И не один такой, и не старички да старушки рассыпчатые, там с чего угодно заболит. А много народу, да молодого, с виду здорового. Да на ночь глядя…

– И отчего колоть стало? Где работаешь-то? Там ничего такого, как теплоизоляция, стекловата? Ничего не пилят?

Очередной страдалец изнеможённо мотал головой. Никакие мази, растирания, таблетки, никакое обезболивание эту болячку не брало. А под тёплый душ – воды-то нет!

– Съел что-нибудь эдакое под праздник? В детстве диатеза ни на что не было?

– В детстве… А я помню? Всё шуточки… – раздавалось кряхтенье в ответ.

Некоторые не шли, а звонили. Жаловались по телефону.

– Может, кошка лишай занесла?

– Да ну, скажете тоже.

Про искры, про высокого в сварочной маске – рассказывали. Раздевались – «посмотрите». Алевтина Прокофьевна присматривалась к коже на груди, на руках выше локтя. Пожимала округлыми, уютными плечами, зеленовато-карие глаза улыбались:

– Да нет, тут у тебя не видно, чтоб искры. Нету ожога. Смазывать жиром пробовал?

– Там, внутри, колет…

Попытки прощупать «там внутри» оказались бесполезны. Короткопалые, но ловкие её руки, ещё хранившие летний загар огородницы, не нащупывали ничего подозрительного. Или огрубели, зашершавели от вечной дезинфекции? Пострадавшие только охали, вскрикивали и корчились – в меру темперамента. Видимо, это было на самом деле больно. Брать в больничку Алевтина Прокофьевна никого не спешила. Зачем? Что она сможет сделать там такого, что не получится дома? Если не видно, что болит. И нет таких симптомов, при которых учат сразу вызывать скорую. Не инфаркт, не инсульт, не «острый живот». И не похоже, чтобы что-нибудь химически едкое. Кожа у всех обратившихся гладкая, ни волдырей, ни язв. Разве только – даже если ничего не понятно, но у многих одинаково, вдруг это эпидемия? Фельдшер всех новых болезней знать не может, пусть в соседней медсанчасти разбираются, там номерное главное управление Минздрава, исследуют экстремальные условия труда. Или… Вот тут ей стало жутковато. Неровён час, радиация? Хоть и писали в восемьдесят шестом и после, что не так это выглядит – да потом сами винились: не всё говорили, не всё писали. Последние сомнения таяли стремительно. Алевтина Прокофьевна накручивала телефонный диск. Из трубки раздалось:

– Дежурный врач Конышев слушает.

– Гусятино говорит, фельдшер Чижова. У меня двадцать семь человек с одинаковыми жалобами, обязана сообщать как про эпидемию.

– В район звонили уже? Не отравление, не водка палёная?

– А фиг знает, Валерий Фёдыч! Наверно, не пищевое, они жалуются, что кожу колет, мышцы – дак может, выброс какой, экология? У вас выбросов не было?

– Не было! – ответил он, сдержанно свирепея. Развелось радиофобов. И хемофобы не отстают. Уж медики-то должны бы оставаться в поле здравого смысла. А поди ж ты.

– Принимаю меры! – ответил Конышев на том конце и брякнул трубку.

Значит, и самой надо меры принимать. Звонить в Безносово. Опять зацыкал диск. Двадцать семь человек заболели одинаково, повторяла Алевтина Прокофьевна. Как ещё образуется – до этого было пока далеко, но позвонить, сказать – обязательно. Что-то одно изо всего того многого, что надо – сделано. Уже что-то.

Русский бунт и русский террор

Парикмахерская работала. И мало того. Только две девицы отирались в предбанничке-тамбуре, назвать его приёмной или вестибюлем язык не повернулся бы у самого смелого новатора сферы услуг. Одна, остролицая худышка, сидела на единственном колченогом стуле и листала засаленный глянцевый журнал. Другая висела перед нею облаком – обширная светлая куртка-пуховик и болтающиеся золотистые волосы до пояса усугубляли это впечатление. Разглядывала рекламный плакат – даму с диковинной причёской. Да слышался лязг ножниц изнутри.

– Кто последний? – спросила Марина.

– Мы-ы, – протянула облачная дева тёплым, обтекающим голоском.

– Я, – бросила остролицая. У неё голос был низкий и резкий. И обе захихикали.

– Вы стричься?

– Ага, – ответила остролицая. А облачная добавила:

– А я кончики покра-асить…

Из-за двери послышался звук мотора. Либо машинка, либо фен.

– Я за вами, – сказала Марина.

– Сколько с меня, Наташ? – донеслось из-за двери.

– Пятьдесят, – ответил хорошо знакомый Марине женский голос. – Ну, чего, счастливый небось? Заезжаешь-то до праздника или после?

– Чтоб там Новый год отметить, – дверь отворилась, и в облаке тёплого, парфюмерного пара вывалился клиент. Аккуратно подстриженный под бобрик, синие щёки. Дева-облако тотчас проскользнула внутрь, на ходу скидывая куртку. Остролицая вздохнула:

– Добился. Выбил. Буквально.

– Как – выбил? – не поняла Марина. Делать было нечего, кроме как слушать сплетни – а в очередях можно было услышать много интересного.

– Это ж Лёва из Могилёва.

– Правда, из Могилёва? – и Марина засмеялась.

– А фиг знает, – пожала плечами худышка, – зовут Лёва, Лев Исаич, приехал откуда-то оттуда, вот и говорят – Лёва из Могилёва. Пожарник он. Ему квартиру обещали-обещали, даже дали было… ну, ордер выписали, он его даже видал уже, а тут весь этот дефолт. Трах-тибидох – мэр ключей не отдаёт, придержал его квартиру для этого, Хасанки. Ну, который Хасанбаев, бистро с шавермой. Так пошли и набили морду. Мэру, его прислужничку из земотдела – Порадеев фамилия, все Пердяй говорят, и Хасанке тоже…

Вот это новость. Мэру набили морду. Пусть он просто председатель поссовета, мэр – это современная приблуда. Как говорил один на работе – приезжал с центральной площадки, из головного питерского НИИ – эти ребята, дай им волю, в каждой деревне бы провозгласили отдельную национальность, избрали президента, учредили бы при нём личную гражданскую гвардию и закрытый распределитель. Очень похоже на правду. Понапридумывали понтов – мэр, вот тоже. По сусалам, чтоб не понтовался попусту.

– Все детей прячут, девчонок особенно, дак рассказывают, и парня они могут. Если беленький, румяный, смазливый – могут. Хасанка этот. Он из Самарканда. К нему приезжают эти, урюки, а он устраивает. Торговать где-нибудь или квартиры ремонтировать. У него целая малина. Круглые сутки дым коромыслом, и если мимо неудачно пройдёшь, не угадать если момента – могут просто хвать, и всё. И концов не найти. Если молодая и не кривобокая. Я, например, с собой баллончик ношу, прыснуть удачно, да сразу драпануть – не погонятся. Вот после зимы-то находят, про которых с осени говорят, без вести пропавшие, по грибы пошли – ага? Не грибы никакие. Это Хасанка со своими. Поматросят, потом чпок, и в лес. Грибы! А зачем они ему, у него и покруче грибов всякого разного есть. И косячки, и колёса. Мы стараемся мимо не ходить, да как иначе, всё Ужово – одна улица, которые есть переулки, дак одно ж название. Ну, там, где картонная фабрика, где сельхозхимия, там по названиям переулки есть, а так – всё один большак. Да, и вот этому Хасанке блинов навешали, да говорят, так, что зубы посыпались. И вся харя всмятку. Больше десятка человек…

– А если он обозлится, да всю шоблу приведёт? Всех, кого устраивал? Это ж сотни человек, вы сами говорите. То как? Всё Ужово обрезы юденичевские выкопает, да лимонки с войны, побоище будет? – спросила Марина. Ей становилось по-настоящему интересно.

– Куда там. Он уже вечером исчез. С обслугой, со всей роднёй кишлачной. Со всеми-всеми-всеми. И шаверма закрыта. Даже опечатана. Потому что Пердяй этот самый всё подписал, что не подписывал годами. Ему как приложили по мордасам – так он сразу и… Участок отдал, который Ровдугиным причитался, многодетным, ну, по закону-то, жильё построить. Его тоже для Хасанки придерживали. Ещё там были участки…

Приоткрылась дверь и сквозь щель раздалось:

– Есть на стрижку простую? Пока идёт окрашивание…

Худышка плавно и шустро, почти неуследимо – была, и уже нету – очутилась внутри. Марина не успела задать вопроса, который вертелся на языке: а как, вот как, это всё-таки случилось? С чего началось? Слово «бунт» она не решалась произнести даже мысленно. Однако то, о чём рассказывала соседка по очереди, было именно бунтом. Восстанием. Люди силой прогнули представителя власти соблюдать их права. Отдать то, что должен был по закону. За этим вопросом в голове завертелись и другие. Марина обнаружила, что давно уже не думала ни о чём, кроме – как добыть еды, и отвыкла думать о чём-либо ещё. Теперь мозги неохотно покидали привычную, многолетне-въезженную колею. И то и дело пугливо соскальзывали обратно.

Худышка выскочила из натопленного, напаренного зальца парикмахерской очень быстро, чёрные, прямые, мокрые волосы облепляли уши и виски. Одеваясь на ходу. Сразу капюшон сверху – шшш. Мотнула головой – дескать, можно заходить, и тотчас донёсся голос парикмахерши Наташи:

– Ещё на стрижку есть?

Марина зашла внутрь и скинула зеленовато-голубой стёганый плащ на синтепоне, заменявший ей и осеннюю куртку, и зимнее пальто. Села в кресло. Бывшая облачная дева в тюрбане из волос и полотенца сидела рядом на вертящемся табурете – она оказалась не намного толще своей чернявой товарки и не занимала много места в тесноте крохотного закутка, именовавшегося залом только по правилам оказания услуг.

– Как будем стричь?

– Силуэт какой есть, вот досюда укороти, Наташ, – показала ладонью около уха.

Ножницы защёлкали, и Марина решилась наконец спросить:

– А чего рассказывают, будто у вас драка была, кого-то из поссовета побили?

Слово «мэрия» очень уж не шло к такому случаю, да и вообще Марина не любила новых, телевизионных слов. Как почти никто в Гусятине, в Ужове, даже в Безносове да и во всём районе. Ленинградцы, питерцы, и те подсмеивались над ними, выговаривая их словно сразу закавыченными.

– У-у, Марин, – сказала Наташа, причёсывая очередную прядь, – дак это ж не драка была. Просто пошли и... Пашка мой вот тоже там был, – она коротко засмеялась чему-то своему. – Он рассказывал. Как Севка по телефону топнул – тот тр-рысь по кабинету, только брызги, говорит, полетели, мелкие, железные, пластмассовые. И тот сразу с лица сбледнел, и так это: ч-что в-вам надо, зазаикался весь. А Севка с Эдуардом Генриховичем и говорят: отдай, дескать, квартиры. Канторовича квартира за тобой, пожарника, и Мелентьевой. Участки отдай. Ровдугины у тебя первые по списку, и так далее, а Хасанка никакой, нету, говорят, и не было в списке ни его, ни одной урюцкой хари. Да Канторовича ты ж только сейчас видела, Лёва, сто лет не стригся, не брился, вот – решил, счастливый весь, квартира дак...

– Не-е, Ната-Лексевна, они ж его не би-или, – перебила облачная дева, – он же сам, а вот Пер... – она хихикнула стыдливо, вся покраснев, – Порадеева, да-а, они доской... От стола оторвали столешницу, и муту-узить, и муту-узить... Пока она попа-алам не расселась. У него ещё бума-аги какие-то сожгли. И в шаверме кого-то, я ихние чурки не различаю. – Она провела рукой с наманикюренными, красно-коричневыми ногтями вдоль лица. – И сра-азу всё подписа-али, и эти поехали в район, с вечера, очередь стоять, прописываться, а сегодня к обеду вернулись, такие счастли-ивые...

– Кого не били? – переспросила Марина, у которой в голове плохо уже укладывалось услышанное. Только Наташины ножницы, щёлкая непреложно перед самым лицом – чик, чик, – точно впечатывали в мозги: да, можно, да, бывает и такое.

Само собой, в парикмахерской знали не всё. Даже сюжетно, поверхностно – и то не всё. Наталья ещё могла бы рассказать – всё-таки дело было в её присутствии – как Севка, Пашкин напарник, такой же шофёр, пришёл к ним домой накануне вечером. Каким неприветливым было его лицо. Тёмные глаза стали совсем чёрно-угольными, будто пожарище из них глядело. Сузились в щёлочки прицелов. Скулы обтянулись, даже небритые щёки щетинились как железной проволокой. А уж разговора, который произошёл на крылечке, она и слышать не могла. Севка вызвал Пашку «на два слова», и начал действительно коротко:

– Завтра выходного не будет. Босс сказал – в Людиново ехать нам.

– Пшёл он! Не поеду. К братану собрался, с крышей помочь, он инвалид-афганец.

– Босс рвёт и мечет.

– Ничего он мне не сделает.

– Не будь скотиной. Витька Мелентьев того... Не ездок.

И такой взгляд метнул Севка из-под сросшихся чёрных бровей, что Пашка поёжился даже и переспросил:

– Чего – того?

– А того. Пьяного из петли вынули. И ладно ещё – свои, без милиции, без врачей. Жив, оклемался вроде, но...

Пашка присвистнул.

– Тут тебе не кабак. Худ-дожественный свист... Это ж из-за квартиры...

Товарищи замолчали. Витька, Виталик Мелентьев, был женат на учительнице из поселковой школы. Весь посёлок знал, что это та самая любовь, которая «сердцу не прикажешь». Что Ниночку не остановило Витькино положение вдовца-погорельца. И мать – после того, как он же сам и вытащил её из пожара – почти не встаёт с постели, сердце. И двое огольцов-школьников, и нет своего угла. А у неё дочка в детском садике, и в качестве своего угла – комната, предоставленная школой. И что это его не остановило тоже, они поженились и ютятся вшестером в восемнадцати метрах, и не просто ютятся, а живут душа в душу. И ждут квартиры, которая полагается ей как учителю на двух ставках, преподавателю географии и биологии, и как ухаживающей за инвалидом. И ордер выписан уже, и секретарь поссовета, по-теперешнему – мэрии, его видела, печать прикладывала. И какая это квартира – было известно. И даже известно было, где же ключ от этой квартиры и почему он не вручён до сих пор. Всё тот же Хасанка. Хасанбаев. Хозяин кафе-бистро. А также номеров, известных как «Пещера Али-Бабы» и «Дворец отдыха для настоящих мужчин».

– Ну, и чё, если мы поедем? – раздумчиво начал Пашка. – Тут надо... на корню решать...

– Так и знал. Точно. Завтра идём в мэрию. В поссовет, – твёрдо закончил Севка.

Тем более не могла знать Наталья, какой разговор произошёл в тот же вечер, двадцать шестого, на кухне у Лаубе. Начавшись с того, что Нора, восьмиклассница Элеонора, превращавшаяся уже в местную королеву красоты, с неведомой ранее твёрдостью заявила:

– С завтрашнего дня встаю на четверть часа раньше. Буду ходить в школу по другой дороге.

– Ты забыла все правила, – ответила Регина Павловна, – спокойной ночи.

Это было очень серьёзным взысканием. Беспрекословно исполняемой командой. По ней надлежало немедленно встать из-за стола, даже если ужин ещё не съеден, и даже если он ещё не подан на стол. Уйти в отведённую ей комнату, погасить свет и лечь в постель. Чтение в постели или любое занятие при свете наказывалось лишением обеда и ужина на завтра, попытка что-то ещё сказать – изъятием из шкафа и помещением под замок всей одежды Элеоноры, кроме заплатанного чёрного халата, предусмотренного именно на такой случай. Но дочь вышла из повиновения. Она осталась на месте и спокойно продолжала:

– Я больше не буду ходить мимо номеров и кафе Хасанбаева.

Регина Павловна пошла в комнаты. Заскрипели петли открываемого шкафа. Шум возни, опять шаги. Регина Павловна вернулась, остановилась на пороге кухни и устремила неподвижный взор фарфорово-голубых глаз на дочь. Та неподвижно сидела на месте. Такие же, как у матери, голубые глаза, только у Элеоноры они сияли решимостью. Такие же округлые, нежно-розового румянца щёки. Только такой косы, уложенной сейчас венком вокруг головы, льняной белизны и почти в руку толщины, даже в юности у Регины Павловны не было.

– Ключ от комнаты, пожалуйста, – сказал глава семьи, Эдуард Генрихович, оторвал взгляд от «Вестей» и протянул руку. – Регина, отнеси туда ночную вазу.

Такому наказанию Элеонора подвергалась ровно один раз в жизни. Когда ей было восемь лет, она разбила чашку из сервиза, полученного матерью в подарок от бабушки, матери отца. Три дня без еды, воды и света. И предупреждение: следующий раз будет не три дня, а шесть, после чего предстоит беседа с пастором и ещё одно наказание – то, которое назначит пастор. Она выпрямилась и сказала звенящим голосом:

– Я не допущу, чтобы меня ощупывали сальными глазами!

Минута оглушительной тишины. Наконец Эдуард Генрихович сказал:

– Встань и объяснись.

Конечно, и он, и Регина Павловна слышали про Хасанку. Слышали иногда пробегавшие панические шёпоты: ещё кто-то пропал, ещё кого-то избили, изуродовали, надругались. Девушка, женщина, мальчик-подросток. И видели объявления «Дворца отдыха для настоящих мужчин». Но были непоколебимы в убеждении: порядочной девушке ничто не угрожает. Рискует лишь та, что ведёт себя неподобающе. Элеонора не может вести себя никак иначе, кроме как правильно. Ganz richtig. И точка. Услышать от дочери, что на её глазах днём напали на женщину, которая сошла с автобуса и проходила мимо кафе-шавермы, накинули на голову мешок и утащили в дверь кафе – было весьма неприятно, царапало внутри. Где у офицера и девушки на выданье должна находиться честь, а у истинного евангельского христианина, выросшего im das Vaterland, возможно, душа. Но тон дочери явственно говорил: нет, это не россказни. Не грех суесловия и злословия. И Эдуард Генрихович сказал:

– Сядь.

Помолчал и продолжил:

– Я всё взвесил. Разрешаю. Привести в порядок комнату, потом ужинать.

А перед тем, как гасить во всей квартире свет, объявил:

– Завтра я иду в администрацию.

И уж в то, что произошло в доме у Аржаных, просто не поверила бы ни Наталья, ни другой кто из ужовцев. Похождения Роберта и Феликса Аржаных заменяли ужовцам и театр, и кино. Все рассказывали и пересказывали друг другу, как Роберт, собравшись встретиться с приятелем, начал ещё дома, сел в электричку очень уже хорош, доехал до Питера, не проснулся на Балтийском вокзале, а когда электричка, возвращаясь обратно, подошла к родной платформе, был заботливо разбужен земляками. Вывалившись на перрон, озирался некоторое время, а потом громко вопросил:

– А когда же будет Гатчина?

Эта история затмила и предыдущий эпизод, когда, точно так же в подпитии, он задремал на кухне. Разбудили его в тот раз пожарные, которым он ответил:

– Зря приехали, это я котлеты жарил!

Были и ещё истории, все в том же роде. Самой же знаменитой байкой про Феликса была такая. Как-то ему удалось заработать – наспекулировать где-то – «великие мульёны», сумма и вправду исчислялась в миллионах, он не таился, тряс пачками купюр. Ограбить его просто не успели. Он сразу купил двадцать четвёртую «Волгу», доведённую до состояния ведра с гайками. У металлистов. Они её и перекрасили. Кузбасслаком. Торжественно, на малой скорости, он въехал в посёлок, прокатился насквозь по осевой, крича из окошка:

– Я теперь партайгеноссе! Кричите ура! Оркестра не вижу!

А выехав, развернулся, въехал снова и выжал из ветхого мотора всё, что тот позволил. По осевой! Да не совладал с управлением – вынесло в кювет, завертело, приложило об сосну. Рассыпалась ржавая машинка уже невосстановимо. Сам отделался ссадинами. И вечным погонялом – Оркестр.

Братья Аржаных то были женаты, то считались опять холостяками. Сейчас, в декабре девяносто девятого, Роберт переживал крах очередной любви до гроба, а о феликсовом быте пеклась гражданская жена. Весьма успешно. Курицу по оглушительно низкой цене – таки достала. Повезло вместе с ней немногим – всего одна коробка мороженых кур была у продавца. До этих пор поверила бы и Наталья – сама в той очереди стояла – и другие везунчики, а дальше… А дальше – когда все трое, Роберт, Феликс и хозяйка, уже второй день этой курицей отужинали, и в кастрюле обнажилось дно, Феликс поднялся и сказал:

– Слушайте все! Завтра я пойду требовать справедливости! Я хочу, чтобы не только я, а все ходили бы гордо и прямо! Россия – самая свободная страна в мире, это даже «Голос Америки» говорил! Россия, где-то там в Москве, но не Ужово! У нас за любую хреновину надо кланяться Пердяю! Он притесняет свободное русское сословие, и я горой встану за славного купца Никиту, который может поставить и выпить, и закусить! Завтра Пердяй получит по первое число и по… двацц… какое завтра?

Конец погромной речи, таким образом, оказался сжёван, но Роберт и Феликс Аржаных, а также Никита Бессольцын, у которого полпосёлка покупало продукты и которому Порадеев не давал построить ларёк на улице – тот использовал для торговли свой дровяной сарай, а с ними и Рамазан Набиуллин, Ромка, местный таксист-бомбила, которого тот же самый Порадеев не регистрировал ни с юрлицом, ни без, но систематически сдавал гаишникам, фискалам, прокуратуре и даже антимонопольщикам, да ещё полдюжины народу – оказались двадцать седьмого в поселковой администрации.

Пашка потом рассказывал жене, что начал Эдуард Генрихович. Он первым поздоровался. Сделал паузу. Остальные нестройно, кто «здрасте», кто «доброе утро», кто и «наше вам» – поддержали. Эдуард Генрихович тихим, бесцветным голосом продолжал:

– Примите коллективное заявление.

Кто знал Лаубе, те поняли: не сказал «пожалуйста». Это была гроза. Июльская, ильинская! Поняли и встрепенулись. Мэр, на свою беду, не знал. Он не только не встал с места, а сложил руки на столе в замок и сказал:

– Заявления подаются установленным порядком. Кто вас вообще сюда пустил?

– Установленный порядок нарушает ваш непосредственный подчинённый, и ваши избиратели требуют вашего и его отчёта в своих действиях.

Пока Эдуард Генрихович выговаривал эту фразу – не торопясь, плавно, без единой паузы, лишь слегка окреп голос – мэр на глазах наливался багровой яростью, как ягода «пьяная вишня». Встал с места. Ногой оттолкнул кресло. Порядком тяжёлое, оно проехалось со зловещим танковым «трр» по паркету кабинета – и от этого звука в толпе избирателей как сдетонировало. Братья Аржаных схватили мэра под локти, а Феликс, извернувшись прыткой ящерицей, ещё и подпихнул под него кресло носком ботинка. Кресло поддало мэру под коленки, и тот упал в него обратно. Пытался ругаться, но вылетали только нечленораздельные «хры», «бзы», «мля» и прочее, потому что в ответ на каждое следовал более грозный звук. Севка кинул на пол телефонный аппарат и топнул по нему ногой, отчего он разлетелся сразу весь, в мелкую сечку, вдрызг по углам. Никита Бессольцын выворотил дверцу шкафа-гардероба – и пополам об колено. Систематическая практика погрузки собственного товара сказалась, он мог ещё и не такое. Ромка швырнул на пол вторую дверь. Потом пошли в ход полки с бумагами. Когда из мэра вытряхнулся весь запас возмущения, а физиономия посинела от ужаса и неудобно сдавившего шею галстука – братья надёжно держали за локти – Эдуард Генрихович продолжил перечисление требований. Передача жилья семьям, которым оно выделено. Подписание документов на выделение земельных участков. Как под жильё, так и под предпринимательскую деятельность. Регистрация предпринимателей без юрлиц. И приведение в рамки закона действий как заведующего земотделом Порадеева, так и незарегистрированного частного предпринимателя Хасанбаева.

Перечисление заняло изрядно времени. За которое заявители успели перетряхнуть шкаф и вывалить перед мэром относящиеся к их требованиям бумаги. Из мэра словно вышел весь воздух, он одряб и покорно подписывал. В кабинете осталось четверо – Никита, оба Аржаных и Севка; не сговариваясь, они продолжали следить за тем, чтобы процесс дошёл до конца. Остальные пошли по кабинетам и добрались-таки до Порадеева.

– Вот он! – воскликнул Фёдор, путеец, который один пришёл в администрацию одетый по-рабочему – только что со смены. И выглядел поэтому наиболее внушительно – чёрно-оранжевая спецовка делала его и без того широкие плечи ещё шире, руки – длиннее, а черты небритого лица – резче и решительней, до степени «кто не с нами, тот против нас». Порадеева силой притащили в кабинет мэра, и Эдуард Генрихович повторил требования избирателей. А уж остальные конкретизировали. Предельно доходчиво – оторвав от стола мэра столешницу, да и – по чём попало.

– Подпишешь (бум), подпишешь (бум), подпишешь и урюка (бум) своего ушлёшь, – приговаривал Фёдор, мерно поднимая и опуская столешницу на порадеевскую спину. Пиджак давно лопнул вдоль, спутанные волосы кое-где слиплись на ссадинах. Человек с десяток во главе с Никитой уже шагали по посёлку к номерам Хасанбаева, ещё вчера недосягаемого и жуткого Хасанки. Да не десяток. Больше. Зазвенело стекло в дверях кафе-бистро. Раздались крики. Вытащенный из-за прилавка на улицу скуластый парень с тощей бородкой в ужасе орал, мешая русские и нерусские слова. Никита и ещё двое вязали его шнурком от занавески. Так, связанного, и погнали к номерам «для настоящих мужчин». Там свершилось правое возмездие – самому Хасанке был устроен «пятый угол». Толстое тело в полосатом халате летало от участника к участнику, как выбиваемый матрас. Становясь всё менее похожим на человека. От него летели по сторонам красные брызги и какие-то ещё мелкие фрагменты. И казалось, что вот-вот выскочат и покатятся пуговицами чёрные маленькие глазки, в которых даже ужаса не осталось – одна бездонная погибель. Кто-то выбегал из номеров, кидались на поселковых с крышками от котлов, тесаками и прочим кухонным инвентарём. Но бывали неизменно отбрасываемы. Когда столешница расселась пополам по клеёному шву, расправу остановил всё тот же Эдуард Генрихович. Немногими словами и точными движениями, словно дирижируя, он достиг того, что кухонные приспешники Хасанки погрузили его в машину – его же собственный «БМВ», влезли туда сами, и в посёлке духу урючного не осталось. Не считая связанного продавца шавермы, который клялся и божился аллахом и Исой-пророком, что он местный и вкалывал за зарплату.

– Это ж Рахимджон, – сказал подоспевший Севка, – у нас до сокращения работал.

Тем временем мэра в перекошенном галстуке и пальто внакидку, с ненадетыми рукавами, уже вели по улице. Как раз к кафе. И оно украсилось печатью. Правда, внутри уже ничего не было. Всё, от продуктов до стульев, растащили или выкинули на улицу. Печать появилась и на замке, запиравшем вход в те самые номера. И на двери чёрного хода туда, и на личных апартаментах Хасанки. И на гараже, где стоял «БМВ». А потом процессия направилась к старому, довоенной постройки бараку – и Ниночке Мелентьевой были вручены ключи от квартиры вместе с ордером. По каковому случаю мэру перед дверью её комнаты даже было позволено надеть пальто в рукава, поправить пиджак, галстук и причёску. Лёву из Могилёва осчастливили ключом и документом уже в густых декабрьских сумерках.

Порадеев же сумел вырваться от народных мстителей и куда-то утечь. Куда – Пашка не видел, потому и не рассказал. Таким образом, до Марины дошла лишь часть сплетни.

– Сушить будем? – спросила Наташа, кончив стричь.

Сушка – дополнительно десять рублей. Поэтому Марина отказалась.

– Смотри, зима на улице. А тебе автобуса ждать.

– Ой уж, зима. Лужи вон стоят.

– Как хошь. Семьдесят рублей. А ты раскручивайся, полоскать пора, – обернулась парикмахерша к облачной деве. Марина положила на столик-подзеркальник деньги, натянула куртку, набросила капюшон и пошла в сторону станции.

А ведь как удачно начинался день. Дождавшись высыхания постиранного бельишка, облачившись в него, проночевав ещё ночь на лавке в рефсекции – но уже в чистом! это ж кум королю! – Густав рано утром собрался вместе с Семёном посетить депо на Предпортовой. Ведь уже не надо было стеречь груз. Следовало, наоборот, отчитаться: груз попал по назначению. Передать куда надо документы. Семён в своей рыкающей манере – будто говорил не он сам, а дизель – восхитился ими:

– ‘От даёшь! Рр-раз-эрнулсь! Ты хоч знашь, куда эт‘книг-амбаррну?

– Нет. Там скажут.

В чём Густав был совершенно не уверен, но – морду лопатой! Это правило ещё ни разу не подводило. Даже если ничего не знаешь, держись так, будто все ходы и выходы записаны. И всё получится. Разговаривал он с Семёном так, будто был из них двоих главным, а Семён – проштрафившимся новичком, обязанным загладить неудачу.

Сели в восьмичасовую электричку. И как назло, нарвались на ревизоров. Семёну-то хорошо. Показал свои корочки – железнодорожникам бесплатно, там одна шапка и нужна, МПС – уже всё, безотказный пароль. А ему, Густаву, что делать? Разве что…

Сунул под нос ревизору пачку бумаги, оставленную шустрым кооператором:

– Везу служебные документы учреждения, подчинённого МПС.

– Ваше удостоверение.

Вот же тупица, рассердился Густав. И уставился ревизору прямо в глаза. В растерянные, полупрозрачные, серенькие, как талая водица.

– Глаза есть? Вот вам ваш МПС!

Ревизор замигал светлыми, ржаными ресницами.

– А я что? Пожалуйста, пожалуйста… – Принагнулся, словно меньше и щуплее стал, и прошмыгнул дальше.

– ‘От даёшь! Ср-рработ‘мся! – восторженно выдохнул Семён. Дальше было без осложнений. Добрались до этой самой Предпортовой, вскочив у Ленинского проспекта практически на ходу в кабину тепловоза. На платформе свистало немилосердно, а уж пока лезли на тепловоз, даже едва ползущий – говорить нечего, и Густав очень обрадовался, что кабина большая, там вполне хватает места для двух пассажиров. Даже если один из них столь громоздок, каков был Семён. Когда приехали, спрыгнули и пошли в здание станции, тот снова завосхищался Густавом:

– Ты везучий. Тольк-п‘д‘шли, уж он тр-р-мозит! Такому ‘эзде зелл-лёный!

Здесь Семён был свой. Со всеми здоровался на каком-то местном сленге, шумно, подушечно хлопал по спинам. Его тоже узнавали и приветствовали издали. Обшитый синей болоньей подшлемник возвышался над головами местных, как знамя товарищества, знак надежды на удачу, заработок, сокровища дружбы. Оказаться среди этих людей – возможно, и было бы решением, мелькнуло в голове у Густава. Надолго. Решением не только задачи заурядного прокорма, но и преодоления того, что лежало сейчас между ним и Мариной.

Семён зашёл в дверь, за которым мелькнула офисно-пиджачная фигура, и оттуда понеслись его взрыкивания. А потом вышел и сказал:

– Иди, да‘ай тв‘ю бумагу.

Офисная фигура словно бы совсем не имела лица. Как ни вперял Густав прямые, нестеснительные взоры в начинающуюся залысину, в белый, сально поблёскивающий лоб и такой же белый нос – нет, не хотели эти лоб и нос подняться от бумаг, не хотел их хозяин посмотреть Густаву в глаза. Только протянул руку, такую же белую, с холёными ногтями:

– Дэгэ-вор, пэ-жалсста…

Густав протянул пачку листков, отражающих судьбу мороженой курятины, которой он не дал пропасть втуне. Деятель долго изучал, листал, разбирал и собирал стопку.

– Кэ-ж-т-ся, печати все в порядке… Вы ведь собирались подать резюмэ…

Именно так прозвучало это слово.

– Да, заявление о приёме на работу. А какие вакансии предлагаются?

– Кэк рэ-бочие, так и инженэрные…

Наконец офисный типчик подал Густаву лист-пустографку. Тот заполнил – ничего неожиданного, даже короче, чем он привык, все эти – не имел ли партвзысканий, был ли в оккупации и чем занимались родители до семнадцатого года – к вящему его удовлетворению, отсутствовали. Да и давно пора. Партий – уж десять лет, как развелось до хрена и выше, какой партии взысканий? Вложил в обмылочно-белёсую руку типчика, услышал:

– Рэ-ссмотрим в течениэ января…

И всё. Распрощались. Хорошо бы найти столовку какую-нибудь, а потом можно успеть и на толкучку, плитки-то все с собой, не Семёну же их оставлять. Где, кстати, кормятся станционные и деповские? Здесь он не бывал, но неплохо знал Ленинград вообще, и кошачье чувство направления выручало. Столовая нашлась, и доехать, куда собирался, часам к двум получилось.

Крайний раз Густав бывал здесь около полугода назад. Когда нашёл на задворках родной (тогда – родной, не сократили ещё) конторы могучий электронный шкаф не совсем понятного назначения, доверху нашпигованный мощными, толстолапыми реле. Несколько недель после работы оставался, чтобы их выпаять – и вот, продал на драгметаллы. Будочки скупщиков, которые он за девяностые годы изучил снаружи и изнутри, стояли на прежних местах. Более-менее на прежних местах были и торговцы подержанной техникой культурного, что ли, плана – магнитофоны, там, плееры… Об этих эмпиреях Густав знал несколько больше. Ещё с техникума. Крутой магнитофон – это была мечта. «Накамичи» снился по ночам, хотя было ясно – сто лет на такой не заработать… или надо перерезать весь посёлок и вытрясти все гроши, рассованные у старух по матрасам. На такое Густав не считал себя способным. Это ж, во-первых, тяжёлый физический труд. А вот продать аккумуляторы, которых одиннадцать штучек сейчас у него в кармане, хайтечные такие – это да.

Ну, вот хоть эта вывеска.

«ЭЛЕМЕНТЫ ПИТАНИЯ – БАТАРЕИ – АККУМУЛЯТОРЫ»

– Зрассте.

– Что у вас?

– Берём на реализацию? – вопросом на вопрос ответил Густав. Вынул отложенные отдельно одиннадцать кирпичиков и разложил в ряд перед ларёчником.

Ладони положил на прилавок, как бы окаймляя ими плитки. Чтобы обёртки сработали. Они и сработали. Проявились, ещё пока раскладывал, и не выцветали.

– М-гм… А к какому устройству? А фирма? Ммм? – завершающее тираду хмыканье означало просьбу взять в руки, рассмотреть. И Густав кивнул: да-да.

Ларёчник повертел-повертел в наканифоленных и пыльных пальцах:

– Здесь же ничего не написано.

– Всё на пиктограмме, – буркнул, – переверните. И штрих-код, и назначение.

– Где?

– Знак видите в виде молнии? Аккумулятор. Непонятно, что ль? А на той стороне, видели? Прогресс-бар, количество заряда.

– А в миллиампер-часах?

– Всё в штрих-коде. Я те что, аптека? В миллиамперах, в миллиграммах там…

– А к какому всё-таки устройству?

– Плееры и вообще портативная техника. Японская, – морду следовало держать лопатой, давить на контрагента как на буханку. – Сами такого ничего не видали, так покупатель нынче умный, с руками оторвёт, это же в китайской прачечной не сделаешь!

– Это уже реклама, этого добра наслушались… Нет. Не нужны.

– Пожалеете, – буркнул Густав, сгрёб плитки с прилавка и сунулся в соседнюю каморку под вывеской «ЭНЕРДЖАЙЗЕР». Результат был тот же. Ноги начинали уставать. Следующий ларёк – ПРАВИЛЬНОЕ ПИТАНИЕ. То же самое. К девятому по счёту курятнику, утыканному батарейками всех сортов и мастей, он подошёл, уже закипая от досады.

– Бе-ррём на реализацию? – спросил очередную жуликоватую харю, сдержанно звякнув металлом в голосе.

Харя поперхнулась. При том, что смотрелась на первый взгляд непробиваемо. Тонкие презрительные губы, полуприкрытые веки, стриженая очень коротким ёжиком – почти скинхед – голова в наушниках. Идите, дескать, все вон, я тут один выключаю. И тем не менее. Веки моргнули, губы скривило странно. Выявились глаза. Голубые и беззащитные.

– Покажь, – хрипло сказала жуликоватая харя.

– Вот, – и Густав уже отработанным жестом выложил на прилавок своё богатство.

– А-а, вижу. Аккумы.

– Ну. По четвертному.

Опять мигнули глаза, что-то будто проскочило в них, какая-то тень мысли, и опять вылезла голубая беззащитность.

– А открой один... а, хозяин?

Вот хозяином Густава не называл ещё никто на свете. Он даже растерялся слегка. И испугался, что поплыла «морда лопатой». Сейчас на чём-нибудь подловят. А тот, жуликоватый, достал из-под прилавка какое-то устройство – в точности таких Густаву видеть не доводилось, но ведь каких только не развелось сейчас адаптеров, зарядных модулей и прочая, и прочая – что может быть особенного в очередной модификации. Взял в руки одну из плиток, сорвал фантик – с трудом, но сорвал, самому-то Густаву это не вдруг далось! – и стал засовывать в гнездо на своей коробочке. Ё-моё! На глазах Густава плитка смялась. Нет, не смялась, но плавно изменила форму, изменилось соотношение сторон прямоугольника. Без складок, без трещин, морщин и прочего. Щёлк! Точно вошла в гнездо. И стала менять цвет. Побежали по поверхности волны фиолетового и бордового отлива. Ровно, ритмично.

Густав поймал себя на том, что откровенно глазеет. Куда там морда лопатой. Слегка отвернулся, стал смотреть вполоборота в сторону. Заметил жуликоватый или нет?

– По четвертному, говоришь? Сколько их у тебя?

Густав понял: хватать деньги и рвать когти. А то будет поздно.

– Одиннадцать, – выпрямился он, стараясь стать как можно выше, посмотреть на этого типа сверху. И не понял, как так у него получилось. Вроде бы он смотрел теперь сверху не только на щуплого своего контрагента, но и на его вывеску, на всю халабуду, весь ряд слепленных из чего было хибарок. А неплохо, однако! И с удовольствием добавил:

– Таблицу умножения не забыл ещё?

Тип, только что признавший в Густаве хозяина, замотал головой, руки засновали, и купюры возникли оттуда же, из-под прилавка, откуда и коробочка. Двести семьдесят пять рублей. Не забыл таблицу умножения. Густав сгрёб деньги во внутренний карман куртки.

– Гуд бай, май хрен, – бросил через плечо и побрёл к выходу с рынка. Теперь головы прохожих находились на одном уровне с его головой. Густав сам не понял, как получился у него такой фокус, но покатило. И «хозяин», тоже очень даже. Вот бы всегда так.

В полуночной декабрьской непрогляди ахнуло так, что на окраине Питера целые кварталы легли навзничь. Как стояли, так упали, нутро выплеснув наружу – с такой силой швырнуло наотмашь.

Хуторок, в котором находился эпицентр взрыва, просто перестал существовать. Не стало и числившихся ещё на карте деревнями Ильина, Большого, Малого и Красного Бора вместе с полудюжиной соседних. По окрестностям разметало на километры куски брёвен, кирпичей, шифера, тряпья, утвари, ботинок и тел. Сверху, вместе со снежком, сыпалась шинкованная мелюзга. Изжёванные в опилки дерево, пластмасса и прочая органика. Оставляя бурые следы. Были ли уцелевшие? Во всяком случае, заметить это было нечем. У всех, кто был от эпицентра хотя бы километрах в трёх – глаза отказали: вспышка была такой ярости, что попросту выжгла в доли секунды всё способное гореть. Включая саму землю, её почвенный покров. Тоже на несколько километров. И слышать уцелевшим было нечем. Грохот тоже был хорош: донёсся до северной окраины Питера, до Девяткина и Парнаса.

Вызвали милицию, скорую и прочую аварийку жители Лигова и Красного Села. Кому разбило только окна да слегка врезало по ушам. Было понятно, что аврал на много суток – ночь, всех по хатам накрыло. Спасателям в большинстве случаев трудно было отличить, «кто-то» перед ними или «что-то». Объективно трудно. А сначала ещё предстояло договориться, что будут делать питерские спасатели, что – подчинённые Ленобласти.

То, что находилось в очаге бедствия, больше всего напоминало последствия авиакатастрофы. Или крупного землетрясения. Но Питер не относился к сейсмоопасным районам. А воронка, оставшаяся на месте усадьбы, была круглой. Самолёт падает, имея очень ненулевую горизонтальную скорость. И получается вытянутый след падения – профессионалы хорошо знают эту форму. А тут круг.

Организовать штаб по ликвидации последствий, назначить ответственных за расследование – долгая история, но неизбежная. При том, что завтра Новый год… Спихнуть поскорее – больше никаких мыслей. Полковник Замчевский, эмчеэсник, брошенный как раз на организацию всего и вся, догадался спросить:

– Слушайте, вы! Куда, на хрен, людей посылаем? Если радиация? Или, тётку её за ногу, какая-нибудь горючка, отрава? А?

С запозданием, но привезли соответствующие приборы. Таки да. Радиация – была. Не очень так чтобы, но заметно превышающая природную. Некоторые предметы, подобранные недалеко от эпицентра, фонили ещё сильнее.

– Что значит заметно, растак вашу Машу? Цифры, цифры, чтоб вас! И состав, спектр излучения! Загрязнения! Что там рвануло – грязная бомба или что похуже?

Цифры от доклада к докладу уменьшались, словно съёживались перед полковничьим напором. Наконец Замчевский сам поехал на место:

– Два валуна лежит гранитных, вы мне рапортуете: радиация! Херация!

Сидя за рулём служебного «Патриота», смог одолеть только окраину Красного Села – дальше был завал обломков, а местами сгорел асфальт. Прошёлся заказными, скрипучими ботинками по каше из обрывков, щепы и чего-то чавкающего, буро-красного. Все понимали – чего. В грунт, лишённый рыхлого органического покрова, оно впитывалось плохо, а вот на обувь липло ободьями, глинисто. Эмчеэсники собирали эту кашу совками в мешки.

Остановился возле приборов. Недовольно оттопырилась толстая нижняя губа, почти не видно стало родинку, похожую на изюмину, на подбородке. Глаза сощурились и стали окончательно оловянными пуговицами. Стрелки приборов не замирали. И не дрожали возле некоего положения равновесия. Ползли вниз.

– Экспоненциально… – сказал кто-то рядом.

– Умный шибко! – рявкнул Замчевский. Хуже нет, когда мешают думать. А мысль была, только надо было ухватить её за хвост. Да: импульс – и потом резкое падение, постепенно выполаживающийся график, видал он где-то такой.

– Был один импульс, образовались эти хреновы изотопы – и всё? Распадаются? А привнесённого делящегося материала не было?

– Похоже.

– Так проверяйте! Химиков сюда, где они там дудохаются? И эквивалент мне давайте, на лешего ж вас учили! – дальше пошли рискованные, авангардные многоэтажные конструкции русского устного, но было понятно, что делать.

Тротиловый эквивалент того, что рвануло, получился более мегатонны.

– Да что у них там, подпольная лаборатория была, ваххабитская? Склад? Перевалбаза? – размахивал руками Замчевский. Длинные были грабки, за всё задевали даже в его просторном кабинете. – Миллион – вы себе представляете? Где этому там поместиться?! На даче, гр-рубо говоря?! Миллион! Тонн!

Он носился по кабинету из угла в угол. Ковёр был истоптан бурыми, огромными, сорок пятого размера, кисельными следами. Высыхая, они дубели, трескались коркой, будто лужи летом. Эксперты жались в углу. Они побывали близко к месту взрыва, и их ботинки тоже оставляли такие следы. Воронку подобной величины видывал только самый старший из них, доцент Политеха Камчатов. Раз в жизни. Ещё молодым специалистом, принимая участие в испытаниях атомного экскаватора в Коми АССР. Камчатову и принадлежала оценка мощности взрывного устройства более чем в мегатонну тротилового эквивалента.

– Термояд… Подпольный… – промямлил ещё один эксперт. Химик из Можайки.

Тут уж Камчатов не выдержал – взорвался не хуже гексогена:

– Юноша бледный со взором горящим! – длинные, антрацитово блеснувшие ресницы химика взмахнули крылышками мотылька, и словно телескопически втянулась в плечи тонкая шея. – Термояд! Вы когда-нибудь видели токамак? Вы представляете себе размеры? Хотя бы лазера, необходимого для инициирования… для поджига?

Дррынь, дррынь – телефон. И взрыв руководящей брани Замчевского.

– Бомба водородная… Которая кузькина мать…

– Ещё хлеще! Для её доставки на Новую Землю понадобился целый Ту-160, вы представляете…

Сбить его с советской музейно-технической тематики было немыслимо. Никакими узорами полковничьей речи. Остальные двое криво усмехались. Деятель из Военно-медицинской академии, заглядывая в справочник, щуря левый глаз, отчего резче выступала мясистая чалдонская скула, рисовал и штриховал на карте области, висевшей напротив окон, концентрические кольца. Кисть руки ходила, как рейсшина – большая ладонь, длинные пальцы с короткими ногтями, съеденные дезинфекцией до белёсого шелушения. Рука была хирургически верная, кольца получались круглые.

– Что за астр-рономию развели?

Дррынь, дррынь. Опять пучок конкретных, но ненормативных указаний.

– Здесь ничего нет, – тыкал карандашом медик, – здесь могут остаться развалины, здесь, возможно, имеют смысл спасательные работы…

– Это мне скажут там, на земле! Без вас! С вас – ТТХ этой мины… или… чёрт бы её во все колена! И принцип, физический принцип!

– Отработают на хроматографе, тогда и принцип можно, – невозмутимо отозвался Камчатов, – тогда, и не раньше, мы узнаем, из чего…

– Акад-демики-соплежуи! – опять взорвался Замчевский. – Имейте в виду, никто Новый год праздновать не пойдёт! (Дррынь, дррынь телефона, ещё залп матушек и тётушек до седьмого колена.) До тех пор, пока! Даже если верховный не подсуетится насчёт траура! (Дррынь, дррынь, ещё залп.) Запр-ру в этом кабинете до озвучки пр-равдоподобной версии!

На очередной звонок ответило оглушительное молчание. Пауза звенела таким напряжением, что грозила пробоем, искрой, сравнимой по энергетике со случившимся.

– Шо ты мне про фантик? – грянул полковник в висящую тишину. Обнаружив непитерские пласты своей биографии. – Какой, к чёрту, фантик?

И опять молчание. Только отдалённый треск и скрежет в трубке – слов разобрать присутствующим не удавалось. Когда скрежет стих, полковник, не найдя слов для характеристики родичей говорившего, бросил трубку, не попал на аппарат и измученно уставился в пространство красными и выпученными от ора глазами.

– Видимо, перерыв, – полуспросил не утративший присутствия духа Камчатов, – а предусмотрено ли перекусить?

Замчевский с усилием повернул шею в его сторону – удивительно показалось отсутствие ржавого скрипа и иных технических звуков. Глянул рыжим глазом одобрительно.

– Чаю на всех! – крикнул, распахнув дверь. Коротко и без перлов.

Чай, естественно, появился. А также блюдо бутербродов со всякими свинокопчёностями. Голодные эксперты набросились, мыча неразборчивые благодарности сквозь мякиш. Когда уговорили больше половины того, что лежало на блюде, послышались приближающиеся шаги тяжёлых ботинок. Энергичный треск распаха двери – и на пороге возник запачканный землёй эмчеэсник:

– Разреш…

– Дав-вай, без вашеств! – свирепо перебил полковник, протянул руку – и в руке очутился шуршучий прозрачный мешочек. А в нём не то сигаретная пачка, не то шоколадка в белой с разноцветным рисунком упаковке.

– Рапорт письменно! Сейчас же! – бросил Замчевский, глядя уже только на то, что было в руке. Рассматривал во всех подробностях. Эксперты вскочили, обступили. Пачка пошла по рукам. Не пачка. Скорее плитка. Не шоколадка, конечно – какая шоколадка могла уцелеть при таком взрыве, который и асфальт-то испарил на изрядной площади. Плитка. Неизвестного состава и назначения.

– Думаете, имеет отношение к… – начал было химик.

– Стоп! Идиоты! Лапами-то! – дальше всё опять потонуло в эпитетах, иногда прорывались возмущённые штатски-беспомощные возгласы: «что вы себе позволяете», «никто не трогал», «в мешке же». А когда приутихло, медик спросил:

– То есть там кто-то побывал после взрыва?

– И эксперты умные бывают, – проворчал Замчевский. – Сам подумал, да шпаки всегда суетятся, – он уже снова тискал кнопки телефона. – Отпечатки есть кому снять? – спросил он, представившись; в трубке поквохтало, и на сей раз она легла на место точно.

Замчевский думал, что судьба смилостивилась над ним. Кто-то, кто побывал на месте после взрыва. Пусть его найдёт милиция. И вытрясет все подробности. Или не милиция – предпочитал не уточнять. Самому ему, полковнику МЧС Замчевскому, уже не надо придумывать правдоподобную версию события. Ату его, неизвестного с плиткой в фантике, ату, он всё расскажет!

Часть

II

. Наперегонки

Следствие: застать врасплох

Сколько уже написано про оттенки звонка в дверь. Включая рекламу курлыкающих музыкально. Шестидесятичетырёхголосная полифония и прочее. Но если отфильтровать весь этот лязг, издаваемый челюстями уж совсем дрожмя-нетерпеливых соискателей звонкого УЕ, останется сугубая правда. Кто звонит – такой и звонок. Как белое облако над весенним морем отражает льдины и полыньи, как фарфор кофейной чашки – арена рефлексов цвета скатерти, сахарницы и лимона, так он чутко ловит все тона палитры настроений и социальных статусов – от тоскливой боязни школяра, словившего «гуся», до брызжущей ярости соседа снизу, обнаружившего протечку на свежем ремонте. И административный, властный звонок, само собой, тоже занимает свою полочку в этом спектре.

Именно такой звонок грянул тридцать первого декабря в квартире Марины Нореш. Разбив в острые, рвущие осколки пушистый, припорошенный новогодним снежком сумрак за окнами. Марине показалось, что в один миг высвистел куда-то уют, мир, сытный запах кухни, как сквозь три круглых нуля наступающего года.

Тем не менее она подошла к двери, не снимая фартука, в котором готовила.

– Милиция!

– Удостоверение, пожалуйста! – и открыла лишь глазок.

Там возникло удостоверение. Как будто настоящее. В этом она не разбиралась. Успела увидеть только, что на площадке топчутся не меньше, чем четверо.

– Телефон вашего начальника, пожалуйста.

Голос у Марины был резкий, заводской, приспособленный прорываться сквозь гул моторов, скрежет резцов, вой вентиляции. Она старалась, чтобы он оставался наступательным. Нападение – лучший способ защиты. Видимо, Густав попал в какую-то историю. Она перебирала в уме – что может быть дома интересного для милиции. Таскал ли он домой ворованные заводские побрякушки. И воровство это или списание. Или приватизация.

На площадке произошло движение. Зашуршала бумага:

– У нас ордер на обыск в вашей квартире!

– Это что ещё такое? – Марина дала выход неподдельному возмущению, но в глазок совали бумагу, где так и было написано – «на право производства обыска согласно статьям», и адрес совпадал, и фамилия – Нореш. А дальше читать – надо знать законы.

– Несовершеннолетняя Нореш Александра в квартире? – покрыл шорох бумаги гулкий голос. Другой. Удостоверение предъявлял не этот. Вверх и вниз по лестнице ходуном заходило эхо, дверь отозвалась дрожью.

– Она вам не понадобится, – громко и чётко ответила Марина. На площадке затоптались шумнее, бумага исчезла. Теперь в глазок видны были пятеро. Мильтон только один. Остальные в штатском. И Светка, бывший распред Светка!

– Светка, ты-то там чё делаешь?

– Марин, открой! Всё по правде, не бандиты! – неуверенно, гаснущим голосом отозвалась Светка.

Марина заколебалась. Мильтон начал бубнить насчёт сопротивления закону, имеем право применить силу и прочее. И она открыла.

Сейчас же квартира заполнилась топотом и запахом сапог. Санька выбежала из маленькой комнаты и спросила:

– А этот дядя охотник? Он будет спасать Красную Шапочку?

– Уйди, и так тошно… – и Марина выпихнула Саньку обратно.

– Обыск производится с целью обнаружения взрывчатых веществ, радиоактивных материалов и оборудования для их производства. А также следствие интересуют любые предметы высокой технологии, – сказал широкотелый штатский с гулким голосом. – Освободите стол, буду составлять протокол. И ответьте на мои вопросы. Приступайте! – обратился он к мильтону и ещё одному штатскому, хлипкому, как соломина, перегибавшемуся в поясе от саквояжа, который тот держал в руках.

И пошло, и поехало. Имя-фамилия-возраст и прочее такое – это широкий заполнил быстро. А потом начал – где Август, где Август. Марина проследила, чтобы он записал так, как было сказано. Не виделись два месяца. С пятого ноября.

– Личные причины.

– Какие именно? Неподходящую компанию водил, а?

– Без комментариев. Лич-ны-е.

– А всё-таки, к нему домой приходили или он с работы задерживался?

– Я сказала, без комментариев. У меня на кухне тушится курица, я буду иногда выходить на кухню.

– Тогда откройте дверь, чтобы я вас всё время видел. А вообще, вот гляжу, в вашем паспорте – замужем с марта девяносто третьего. Ведь вы вышли за него замуж, наверное, почему-то? Из каких-то соображений? Чем он зарабатывал?

– Фрезеровщик был в здешнем цехе, ну, филиал НИИ. Пока не сократили.

– А сверх ведомости заработной платы? Что он умел? Кран умел починить?

– Я буду отвечать на такие вопросы, которые связаны с тем, что вы ищете. Взрывчаткой он не занимался.

Марина встала со стула, шумно его отодвинув, и пошла на кухню. Широкий не возражал. Его прищуренные, неопределённого цвета глазки цепко держали Марину в поле зрения. И сигарета – с начала обыска он курил уже вторую – следовала за нею, как указка, как прицел. Даже жидкие светлые брови ходили в такт этим движениям.

Тем временем мильтон и штатский-соломина обшаривали комнату. Начав с очевидного – полированной горки. Выгребали отделение или вытряхивали ящичек прямо на пол, рылись, копались, перетряхивали с места на место. И – охапкой назад. Следующий. Светка и незнакомый тип мелкой наружности тупо глазели, кажется, Светка стеснялась навязанной ей роли – отводила глаза. Марину грызло смутное чувство позора – волосатые мужичьи пальцы перебирают тюбики помады, крема, старые открытки – интимные вещи, это что ещё такое. Перебрасываются наглыми, сальными замечаниями. Вроде – «а от этого чего отрастает, ноги или ж…?» И на пол – это что, намёк на то, что она, Марина, вроде свиньи? Ей на пол кинь – должна подобрать и утереться? Даже то, что прикасается к лицу? Вместе с тем было интересно, что же они ищут. Что в саквояже у длинного. Что он так внимательно рассматривает, сгибая всю свою хлыщеватую фигуру до того, что на макушке становится видна маленькая, чуть больше новой пятирублёвки, плешь, даже не совсем голая плешь, а так, вытертость в шевелюре, будто фуражка всё время шаркает по этому месту. Хотя он в штатском…

Даже Санькин горшок вынести мильтон пошёл как на привязи. И она спросила:

– Технологичное там какое-то – это какое? Может, я знаю, где это лежит. Вы б хоть показали, на что похожее ищете.

– То есть добровольно предъявите вещественные доказательства, гражданочка? – пророкотал широкий, масляно осклабился, стали видны редкие прокуренные зубы. И собрался было ещё что-то сказать. Но в это время мильтон вывалил на пол содержимое очередного ящичка горки:

– Гражданка Нореш, вот это от кого письмо?

Двумя пальцами взял за уголок конверт, который Марина вытащила недавно из почтового ящика. С зачёрканным старым адресом и без почтового штемпеля. Сразу понятно, что не почтальонша принесла, а – с оказией. Глянул внутрь — Марина знала, что там пусто. Нашла она в том конверте сто пятьдесят семь рублей – мало по нынешнему времени, кошкины слёзы, но и то хлеб. Примерно неделю можно было вдвоём полноценно завтракать, обедать и ужинать. То, что положено таким, как Санька, а не «Раму» и не «Галину-Бланку». И даже купить Саньке подарок.

– Когда вы его получили?

– Не помню. Давно.

– Как давно? Месяц назад, год назад?

Марина промолчала.

– Что было в этом конверте?

Опять промолчала.

– Кто такой Густав?

– Это личное.

– Следствию виднее, что личное, а что в п… втычное. А ещё говорите, что добровольно. Клюев, приобщаем, пиши! А вы, гражданка – у вас будет время повспоминать, когда, и кто такой Густав, и прочее. Клюев, давай, оформляй девчонку в ЦВИНП, на всё про всё у нас полчаса! Одевайтесь! И её одевайте. И имейте в виду, будете копаться больше пяти минут – сопротивление органам правопорядка. Отягчающее до двадцати пяти лет!

– Никуда я не пойду. Это что за новости?

Его аж перекосило. Заорал фальцетом, брызгая слюной, так, что стёкла в окнах зазвенели. Марина отшатнулась, рука сама собой дёрнулась к лицу – утереть брызги, вонючие, табачные. Оба – мильтон и длинный – сразу схватили под локти. В уши ввинтился плач Саньки. А Марину уже волокли к выходу, она вырывалась, пыталась возмущаться, только куда там. Силушка-то смолоду была, да «правохоронители» обучены. На дворе пыхтел фургон без всяких надписей, без всего – в него и затолкали. Дверь – хлоп, темнота навалилась кромешная, и голос мильтона сказал в ней:

– Не шевелиться, буду стрелять.

За перегородкой, где должно было быть место шофёра, завозились, и снова как издали приблизился, навис плач Саньки.

– Ирод, – сказала Марина. – Козёл. Гестапо.

– Всё пишется, гражданочка, отягчаете участь.

– Да пиши, – крикнула она во всё горло. В железной тесноте фургона отдалось особенно резко, сухим горохом замолотило по ушам. – Пиши, с бабами да младенцами боец!

Из тьмы обрушилась боль: мильтон сунул чем-то твёрдым под дых, перед глазами вспыхнуло оранжевое, согнуло и стошнило прямо на ноги. Силы разогнуться уже не было, воздуху тоже, а тот ещё и добавил по чём попало. Фургон взял с места, и больше уже ничего не было, кроме боли и тряски. Опомнилась она только в каком-то дворе-колодце, где её выбросили прямо на асфальт, местами припорошённый снегом. Уж как смогла распрямиться – Марина не знала, но удалось встать и пойти. Хорошо хоть дали почиститься – наскребла с асфальта снегу и стёрла дрянь с ног, с домашних брюк и тапок. Погнали вверх по лестнице, пинками и тычками, мимо сетки-рабицы в пролётах, потом по коридорам с дверьми из цельного дерева – и так до кабинета, где сидел какой-то большой чин в погонах.

Ни Марина, ни даже человек в погонах – майор ФСБ Осокин – не знали всего, чем к тому моменту располагало следствие, такой уж порядок: каждый знает только свой кусок задачи. Осокин знал, что был взрыв. Видел даже место взрыва. Издали. Потому что некогда топтаться среди... там и трупов-то нет, среди крошева, это судмедэкспертам, задача – добраться до живого, того, кто обронил плитку, побывав на месте происшествия после взрыва. Отпечатков пальцев на ней нет, злоумышленник предусмотрителен, это и говорит о том, что – не случайный местный житель. Такого бы туда не пустили, оцепление выставили почти сразу. Как он оцепление миновал – первый вопрос. Может быть, подземные коммуникации. Как других следов не оставил – второй вопрос. Или есть следы, увидят и сообщат вот-вот. И третий, снова экспертам: что за плитка?

Плитку майор тоже видел. Даже щупал. Когда убедились, что пальцев нет – разрешили. Действительно, проступает рисунок в виде полос, похожих на штрих-код, только цветных, зелёных и синих оттенков. А также изображение, похожее на молнию. И прямоугольник на оборотной стороне, на большую часть чёрный, а частично белый. Упаковку вскрыли и пытались сделать анализ материала плитки. Твёрдость материала оказалась десять по Моосу – твёрдость алмаза. Наивысшая. А по Роквеллу или Бринеллю, металловедческую твёрдость, определить не удалось. Ещё и большая вязкость. Аппаратуры для её измерения тоже не нашлось. И отколупнуть для анализа не удалось ни крошки. Материалы с такими свойствами в России не выпускаются и не выпускались, зарубежные – неизвестны. Не выпускалась, в том числе за рубежом, и аппаратура для их исследования.

Другие свойства этого материала – удельное электросопротивление превосходит тераом на метр, на несколько порядков больше, чем у тефлона... не смачивается ни водой, ни органическими растворителями... само собой, не растворяется, даже в агрессивных средах... магнитная проницаемость ноль... радиоактивность отсутствует... Читал Осокин всё это, читал. Да, кстати, а на месте взрыва радиоактивность в первые часы была. Потом экспоненциально падала. Он знал: эксперты продолжают там работать, ищут следы неизвестного, обронившего плитку. Или подбросившего? Зачем... Чтобы направить следствие на ложный путь. Осокин зажмурился, помотал головой. Шея плохо проворачивалась в воротничке, под веками резало, в голове крутился мотор на пределе надсады. Со вчерашнего утра на ногах, и если вчера был обычный день, то с одиннадцати ночи всё пошло колесом с этим взрывом. Опять какой-нибудь Басаев... Нет. У Басаевых не бывает плиток неизвестного назначения, с ТТХ, превосходящими всё исследованное наукой. Даже враждебной. И подкидывать для отвода глаз Басаевы такую уникальность не будут.

Позвонил, чтобы принесли кофе и бутербродов. В приоткрытую дверь кабинета скользнула девочка-дежурная – как раз из того отдела, из экспертов. Поднос со стаканом в подстаканнике и тарелкой, а ещё какая-то бумага.

– Рапорт, свойства упаковки плитки. – Отошла от стола так, чтобы были видны ноги ниже юбки, в новых колготках, Осокин обычно не упускал подметить, когда новые.

– Бррсь! – убежала. Нашла же момент ногами тут фигурять. Взял рапорт, пробежал глазами. Привычно выхватил главное: «...рисунок наблюдается непрерывно и не изменяется под влиянием...» – дальнейшее перечисление можно прочесть и потом. Не изменяется! Ещё не легче. То есть упаковка тоже с подвохом. С уникальными свойствами. А, вот: электросопротивление менее одной тысячной ома, теплопроводность, смачиваемость, прочность на разрыв. Отхватил одним глотком полстакана кофе. Снова зажмурился. Внутри ожгло, но не злобно, а обещающе – сейчас включится резерв верховного в голове. Открыл глаза. Буквы больше не переливались, как пузырьки кофейной пенки. Но были теми же самыми. Сопротивление и прочее. Не Басаев. Разве что его заграничные шефы... Хаттаб... Вырисовывался следующий вопрос. Что мы знаем о Хаттабе. И подвопросы: лица, интересующиеся исламом не в силу семейной традиции. Всё как бывало и раньше.

А Новый год шёл по стране. Он уже наступил не только на Дальнем Востоке, но и в Перми, например. В Перми Осокину приходилось бывать. Работники там были ниже среднего. Наверно, справлялись, когда требовалось пополнение бесплатной армии труда. Но в сложившейся ситуации – думать уметь надо. Мозги, а не боксёрская груша. В кабинет ввели ссутуленную женщину в трико, фартуке и домашних тапках.

– Шеф требует на два слова, – сказал дежурный, приведший её.

Требует – это было не то, что «просит». Исполнялось срочно.

Начальник особой следственной группы, созданной накануне ночью, генерал-майор госбезопасности Шилов шёл по коридору. Спина удалялась. Пришлось поднажать.

– У тебя час сорок пять минут. Иначе – армия без командующего, – бросил он, выходя на лестницу. На площадке дежурил сержант, и Шилов слегка повёл головой: «следуй за мной», Осокин знал этот жест. Спустились на один марш, и почти шёпотом Шилов выдал, зыркнув исподлобья жёлтыми глазами:

– Или результат, или.

Результат – значило схватить виновника. Или – на памяти Осокина произносилось ровно один раз. Девятнадцатого августа девяносто первого.

– Исполнять!

– Есть, – на автомате ответил майор, развернулся почти по-строевому и побежал в кабинет. Побежал. Перед самой дверью – остановиться, вдохнуть глубоко. Всё. Он не бежал. Дежурному – «можете идти», садясь в кресло – схватить глазами сопроводиловку.

– Полагаю, гражданка Нореш, вы знаете, где вы находитесь и почему.

– Здравствуйте.

Сдавленно, но не испуганно. Скорее неприязненно, даже враждебно. Незаметно позвонил ещё раз. Кратко объяснил: быстрота сообщения интересующих следствие сведений в интересах обеих сторон. Следствие рассматривает гражданку Нореш как свидетеля. А не подозреваемую. Пока. А вот если гражданка будет молчать или отпираться, это доказательство злой воли. Показал фотографию: вот как выглядит ЦВИНП, центр изоляции несовершеннолетних правонарушителей, куда доставили Нореш Александру, девяносто пятого года рождения. Окна в решётках под потолком, голая лампа, тоже забранная решёткой, внизу строй детишек всех возрастов, мимо идёт сержант с дубинкой, в портупее, при кобуре. Добавил: интересный Новый год гражданка устроила своей дочке. Снова приоткрылась дверь, снова дежурная с подносом и дымящимся стаканом. Кивнул и сказал:

– Давно от Михал Степаныча ничего не слышно...

С нажимом на «слышно». Давно отрепетировано. Вышмыгнула, и до Осокина донеслось открывание двери соседнего кабинета. Пара неразборчивых реплик, потом резкий, злой голос:

– Д-долго будешь выкол-лябываться, тл-ля?

Звуки ударов, женский визг, звук падения тяжёлого и мягкого, ещё два-три плачущих женских стона. Майор очень надеялся на артистические, звукоимитаторские таланты Мишки, Михаила Степаныча, сокурсника по последнему повышению квалификации, многолетнего сослуживца. Сейчас тот сидел в соседнем кабинете – как и сам Осокин, изучал материалы и отрабатывал версии, связанные с гусятинско-ужовским следом.

В глазах гражданки Нореш мелькнуло вопросительное. Пожалуй, злое. Затравленное – вот, наверно, как точнее всего. Молчит. Вот – открыла рот, почти выпрямилась:

– С-скотина эсэсовская. Четырёхлетнюю – дубиной?

Паника словно затопала тонкими каблучками за спиной Осокина. Раньше он, как правило, угадывал. Час сорок пять минут – действовало крайне разрушительно. Вдруг до него дошло, что шеф тоже боится. Значит? Значит, как положено. И он принялся «мотать душу». Языком протокола – склонять к сотрудничеству. Всё, что скажет эта женщина, может иметь значение не только в свете тех данных, которыми располагает лично он, но и в свете тех, что есть у коллег. А потому – всё важно, всё без исключения.

Михаил Степаныч, то есть капитан Амелин, на самом деле не отказывал сослуживцам в просьбе исполнить ариозо – все знали, что так он называет самые разные звуки, которые бывает нужно издавать в интересах следствия. Шум драки, например. Для этого были подушка-думка в кожаном чехле и кожаный диванный валик. Шли в ход и любые подручные предметы. Или, скажем, чей угодно голос. В амелинской голове хранилась целая фонотека. И безотказно воспроизводилась. Иногда он устраивал розыгрыш. Неслышно подходя сзади и здороваясь голосом начальника. Или ругаясь голосом начальника. Прощали. Вот сейчас – нужен звук побоев и женский стон? Неважно чей? Без проблем. Хотя слегка не вовремя. Как раз когда из кучи папок, заваливших его стол, начало выглядывать…

Что?

Показалось и исчезло. Поколотил думку и валик, поголосил. Помолчал и опять поподвывал немножко. Тем не менее – что это было?

Шеф потребовал проверить все подозрительные факты, попавшие в поле зрения местных правоохранителей. Всё, что связано с высокими технологиями – раз, со взрывчатыми веществами – два, с мусульманскими фундаменталистами – три. Ему, Амелину, достались высокие технологии и прилегающий район Ленобласти. Ропша – просмотрел, ничего такого не зарегистрировано. Яльгелево. Ничего. Новоселье. Ничего. А вот Гусятино – это что ещё за полёт шмеля? Да если бы шмеля. По протоколу – сверхлёгкий самолёт, планёр или дельтаплан. Откуда запустить дельтаплан – там, наверно, есть. Вдоль берега залива местами шестнадцатиметровый обрыв, дельтаплану взлететь хватит. А вот самолёт или планёр может взлететь только с аэродрома. Из ближайших – есть в Куммолово, раньше была сельхозавиация, сейчас аэроклуб. В Гатчине есть аэродром. Расстояние примерно то же. А ещё есть недействующие. Бывшие военные.

Значит, следующее, что потребуется проверить – это все лица, имеющие отношение к авиаспорту, к дельтапланам и прочей летающей посуде. И может ли посторонний взлететь с бывшего военного аэродрома, как там с охраной. А какая связь может быть между полётами на неизвестной авиатехнике и взрывом? Или – между полётами и плиткой, выяснение происхождения которой кажется шефу решающим звеном? По протоколу экспертизы плитка не может быть взрывоопасна, она полностью инертна, никакие реактивы не берут вплоть до царской водки. Что-то знают, чего не говорят. А как работать без информации? В конце восьмидесятых, ещё курсантом, Амелин застал кампанию рассекречивания секретов. И считал, что правильно сделали. Те, кому для работы надо, должны узнавать необходимое беспрепятственно. Вот сейчас ему, Амелину, надо узнать – так дело и закрыли, или?

Позвонил дежурному. Не ноль-два, а по известному ему телефону.

– Райотдел слушает!

– Управление ФСБ на связи. По делу номер триста одиннадцать дэ ничего нового?

– Пару минут обождите… хотя, чес-слово, не до делов-номеров! Три трупа вчера, сотрудник на преследовании пропал, другой в больнице!

– Обстоятельства гибели этих троих связаны со взрывом или с применением высоких технологий?

– Химическая дрянь какая-то едкая! Трупы растворились вчистую. Надо подробности – на начальника рапорт пишите, вам копии материалов передадут…

– А мусульмане в деле фигурируют?

– Это в Ужове, там сопротивление властям… подробностей не знаю, если надо, тоже через рапорт!

Положил трубку и накатал письмо. Затребовать из райотдела милиции материалы дела номер такой-то об убийстве неизвестными лицами трёх человек тридцатого декабря в пгт Гусятино. А также дела о сопротивлении властям в пгт Ужово. Пишет рука на автомате, а голова-то думает. Кого допрашивает Осокин, ведь просил исполнить ариозо – допрашивает, значит. У него взрывчатые вещества и этот же район Ленобласти. Пусть отдаст свою клиентку, это ж точно клиентка, а не клиент. На полчасика.

Позвонил, вошла дежурная. Вид несчастный. Под глазами синё, белки жёлтые. Пуговицы на форме не посредине, наискось поехали, не следит уже. Ноги распухли – край форменной туфельки вдавился в мякоть. Они тоже сутки на ногах. А дома готовятся к Новому году, может быть, уже сели за столы. И мама с папой Амелины готовятся. Покосился на часы, висевшие над дверью. Двадцать три тринадцать. С новой силой ощутил застоялый запах бумаги, чернил, тонера, линолеума на полу, кислый душок непроветренной комнаты. Коротко выдохнул и попросил клиентку майора Осокина, если тот не возражает.

Цок-цок-цок – и почти сразу обратно. Не возразил, значит. Особа около тридцати, плюс-минус, в домашнем халате, рваных трениках, фартуке с кухонными пятнами и тапках. Стоит прямо. Напряжённо. Серо-зелёные глаза глянули, как ударили – и в пол. Светло-русая, некрашеная – прядь посветлее, прядь потемнее. Волосы прямые. Видимо, недавно стриглась. Косметики ни следа. Лицо скорее некрасивое, костлявое, тонкие губы, подбородок кончиком вперёд – состарится, будет сущая баба-яга. Переступила с ноги на ногу. Ноги тоже некрасивые, ровные, как у подростка. Плоскостопые. В тапках видно.

– Садитесь, пожалуйста. Как к вам обращаться?

– Марина Сергеевна, – после паузы, хрипловато.

– Скажите, пожалуйста, что вам известно об обстоятельствах убийства троих человек вчера у вас в Гусятине?

– Ничего. Говорили, поп погиб. – И опять не сразу, а после долгой паузы.

Снова позвонил и попросил бутербродов, кофе и чаю.

– Что предпочитаете – кофе или чай?

– Это, значит, тот был злой следователь, а вы добрый, – и угол рта шевельнулся так, что никому бы не посоветовал капитан Амелин ссориться с такой особой.

– Это значит, вы не ели с утра, а мне нужно, чтобы вы внятно рассказали всё, что может объяснить большое несчастье. Гибель не только тех троих, но и ещё нескольких сотен человек. Я заинтересован в том, чтобы у вас были силы и работала голова.

Серо-зелёные, булыжного оттенка глаза опять зыркнули снизу – так бьют в подбородок. И опять в стол. Но за бутерброды взялась. Всухомятку.

– Требую, чтобы меня отвели в уборную.

Опять позвонил. Цоканье дежурной и пошлёпыванье тапок Марины Сергеевны удалилось по коридору. Записал на листке бумаги вопросы: поп погиб – как и отчего? Имя? Другие двое? Имелось в виду – из тех троих, о ком упомянул безносовский милиционер. И – как узнала? Тапки уже шлёпали обратно. Вошла, села. Не спрашивая разрешения. Глаза блестят. Губы изменились – стали не такие тонкие и потресканные. Наверное, пила из-под крана, подумал Амелин – соображает голова, однако, не хочет дама пить то, что считает опасным, так придумала, как вывернуться. Сильна.

– Так, значит, отчего погиб священник?

– Не знаю.

– А кто вам вообще это сказал?

– В магазине говорили.

– В каком магазине?

– Военторговском.

– А когда?

– Сегодня.

– Продавец?

– Просто в магазине. Люди говорили.

– И вы этих людей не знаете? Посёлок маленький, у вас все знают всех. Постарайтесь вспомнить – кто именно сказал, что священника убили?

– Ну да, а вы взрослых сюда, а детей в тюрьму.

– У вас есть ребёнок, за которого вы боитесь?

– Которую отправили к малолетним преступникам. А ей четыре года. Я вас по имени-отчеству не знаю…

– Михаил Степанович, – предупредительно вставил Амелин.

– …но требую для неё человеческих условий, пока я здесь! И вообще, я буду отвечать только на такие вопросы, которые по делу. Тот, – она показала большим пальцем на стенку, – говорил про высокотехнические штучки, вы про убийство. В чём меня обвиняют?

Он вдохнул и тихо выдохнул отдельными семью короткими порциями – делал так, когда приходилось расшивать настряпанное кем-то ещё. Например, запаниковавшим сокурсником. И сказал:

– Во-первых. Четырёхлетнюю в ЦВИНП, центр изоляции несовершеннолетних правонарушителей, не примут. Там с восьми лет. Даже если кто-то вам сказал, что направил её туда. Ваша дочь сейчас в детском доме. Можем узнать, в каком. – Женщина закивала, поспешно сказала «да-да, Михал-Стьпанч, пожалст», и он набрал номер, потом ещё номер. – В Ужове ваша дочь. Спит. Там все уже спят. Во вторых. Если вы не читаете и не смотрите новостей. Произошёл сильный взрыв, у нас, в Ленобласти. Такой, как в Москве, Волгодонске, Буйнакске. Более мегатонны тротилового эквивалента. Более миллиона. Тонн. Несколько сот погибших. Ещё больше пострадавших. Ищем любую ниточку к террористам. Вы были очевидцем происшествий, связанных с объектами высоких технологий. Гибель священника – одно из них. Другое – похищение человека с помощью сверхлёгкого самолёта. Расскажите, пожалуйста, все подробности, какие знаете.

Он шёл ва-банк. Фамилии Марины Сергеевны – Нореш – не было в деле о похищении. Упоминалась только в деле о тройном убийстве – свидетели говорили, что мужа её, Августа Васильевича Нореша, давно не видели в Гусятине, а также – что раньше он работал на местном высокотехнологичном производстве. В филиале питерского НИИ. Проверка дала неожиданный факт – не Нореш, а Норин, заявления на смену фамилии никогда не подавал, тем не менее паспорт жены, по органолептике подлинный, выписан на фамилию Нореш. Через поссовет, после регистрации брака, в апреле девяносто третьего. И штамп – зарегистрирован брак с гражданином Норешом. Найденный при обыске конверт, адресованный ей и предназначенный явно для передачи с оказией – через считанные часы лаборатория должна сказать, на какую тему этот факт. Не может быть, чтобы совсем ничего не знала.

Женщину наглядно отпустило. Уже и весь абрис физиономии не такой осунувшийся, и нос меньше торчит, не такая тень от него – поживел оттенок лица. Помолчала ещё:

– Да там вообще-то не про самого попа говорили. А про воду.

– Что говорили про воду?

– Якобы чудо было, очищения воды. Вот вы бы, да, вы, – прямо подрубленная чёлка вскинулась с вызовом, – чем с бабами-детишками воевать, разобрались бы, по какому праву нам воду перекрывают регулярно! Вот была бы безопасность, а не на кухни вламываться!

– Марина Сергеевна, давайте к делу, пожалуйста. Кто, как очищал воду, какое отношение к этому имел священник.

– Воду перекрыли позавчера ещё вечером. Ну, кто откуда потащили – на Новом посёлке у людей свои колодцы, а остальные – кто из родника, кто из общественных колодцев, у автобусной остановки и на Лоцманской. И утром вчера привезли в водовозке. Вода разная. Вообще-то плохая. Мутная. И говорили, что она очистилась, чудо там кто-то сотворил. А поп взъелся – без его участия, значит, нельзя, чудо не считается.

– А кто это чудо… учудил?

– Воду-то очищали? Говорят, Худяковы. Ходили по домам и очищали.

В голове у Амелина словно раздался тихий звон – дин-н-нь! Тихий и чёткий звон совпадения. Худяковы. Худякова. Упоминалась в деле о похищении. Как потерпевшая. Поговорить, только паники не допускать – несовершеннолетняя. Стал заполнять повестку.

А заодно пометил себе: с дельтаплана тоже можно обронить плитку – выяснить, высоко или низко летает дельтаплан, шумно ли, должны были бы его заметить? Или нет?

Как Худяковы очищали воду – Марина не знала. Приборы, реактивы… Нет, слова эти её не смущали. Образованная. Но не умела ни замечать подробности, ни описывать их. Получалось типичное описание с чужих слов. Человек подходит к ёмкости с водой, опускает туда руку, и вода уже чистая, а на дне слой осадка. Что в руке, действительно, можно и не углядеть, если нет этого самого дара острого глаза. А его нет. И сейчас Марина действительно видела только, что капитан ФСБ взял со стола бланк и начал его заполнять.

Это был ордер на ещё одну экспертизу. Осадка из-под очищенной воды, который Амелин рассчитывал раздобыть в Гусятине. Хотя бы силами милиции. И ещё одну бумагу написал он. Требовалось провести более тщательный осмотр места происшествия с несовершеннолетней Худяковой, включая обследование дна и берегов реки… как там по карте? Оя, кажется. Дна и берегов реки Оя от пешеходного моста в пгт Гусятино до устья. На предмет обнаружения высокотехнологичных материалов, приборов или их фрагментов.

– На ваших глазах пишу, – говорил Амелин, – чтобы вы были уверены, что не причинили никому зла. Вот – требуется исследовать осадок из-под очищенной воды, требуется осмотреть вашу речку получше. – Он снова позвонил, и дежурная отнесла Осокину записку с просьбой отпустить свидетельницу как давшую важные показания.

Осокин ответил согласием. Он подбивал предварительные итоги, одним глазом глядя в телевизор. Президент Ельцин сообщал народу о принятом решении уйти в отставку. Выходило, что шеф то ли предвидел, то ли имел информацию об этом. И ставил данное событие в зависимость от действий самого Осокина и остальных, задействованных в расследовании. Что ж, у Осокина совесть чиста. Подозрительный конверт, послуживший причиной для привода свидетельницы Нореш, сразу попал в лабораторию – и никаких следов взрывчатых веществ. Нореш отрицала всякий контакт, свой или мужа, с этими самыми веществами. И с неизвестными высокими технологиями. А также с мусульманами. Значит, в итоге – все показания документально подтверждаются. Отпустить, так отпустить. Заполнил и подписал пропуск.

– Меня привезли как есть, – сказала Марина, вставая со стула и показывая на свою одежду, – так я домой не доберусь. Телефона нет, дома тоже никого. Думайте, как меня туда доставить. И как я заберу назад дочь.

– М-м-м… давайте так. Ждём до восьми-тридцати. Когда поедут обследовать реку – вас туда, в машину. Идите в дежурку, я распоряжусь.

Беглец: от огнестрела – по подсказкам компьютера

Ухнуло – дрогнул воздух вокруг, словно затвердел мгновенно, обнял стискивающе крепко. А потом снова стал воздухом. Годным для дыхания. Ещё минуту-другую сыпалась сверху земля, хвоя и всякая лесная мелочь, но и это замерло. Новый воздух не так пахнул, как прежний, декабрьский, слегка промороженный. Тот – соснами, землёй, порошей. Этот – тоже землёй, но не лесной, лёгкой, а тяжёлым песчаным грунтом и бетоном. А ещё, смутно, почти исчезающе – отработанными газами и чем-то вроде запаха от приборов. Так пахло там, где он работал раньше. В полунаучном цешке, откуда его сократили.

С отработанными газами было понятно. Хотя мотор «Риги» смолк сразу, но что-то ещё могло от него испаряться. А приборы? Откуда? И где он, собственно, находится?

Над головой было чуть светлее, чем вокруг. Звёзды. А между звёзд – хвоя сосновых ветвей. И чуть-чуть не чёрное, глубоко-синее небо. С одной стороны видимого ему окошка даже не синее, а ударяющее в оранжевый. Значит, в той стороне находится посёлок. Зарево фонарей. А вокруг черно. Нет, не везде одинаково черно. Вот – чернее чёрного. В земляную стену уходит какой-то лаз.

Густав потрогал рукой край лаза. Бетон, а не земля. Край прямой. Не случайная яма, не звериная нора, не землянка, с лапотных времён оставшаяся. Инженерная постройка. Есть и правый край, и левый, такой же ровный, без следов разрушения. И верхний, полукруглый. Нет и следов каких-нибудь дверей, ворот. Значит, рассчитано на ходьбу... то есть движение прямо, беспрепятственно.

Стал ощупывать вокруг себя. Если эта яма – колодец, то должны быть стены. Они были такие же бетонные, как края лаза. Гладкие. Казались вертикальными. Вот – такое же отверстие напротив. Тоже чёткие, без выбоин, прямые края, тоже сводчатый, дугообразный верх. Колодец большой, широкий. Ни ступенек, ни хотя бы скоб для хватанья, как пожарная лесенка – в колодцах канализации такие бывают. Ухватиться не за что, и как альпинисты делают – упираясь плечами и пятками в противоположные стены – тоже не вылезти. Ширина колодца больше человеческого роста. Это что ж – сидеть здесь, пока не найдут? Орать или фонариком сигналить. Хорошо, что фонарик из дому догадался захватить. Да ну. Один кекс из научного отдела, из той конторы, где работал Густав раньше, приходя в цех – обычно с заданием на изготовление особо головоломных деталей – напевал песенку про альпинистов: «Через несколько минут или лет тебя найдут, никогда и нигде не унывай». Или лет – а харя не треснет? Как говорили во дворе. Не подходило категорически.

Глаза Густава постепенно привыкали к темноте. Он поднял мопед, поставил его на колёса, прислонил к стене, забрался ногами на седло. Нет, всё равно не достать до краю. Скудный луч фонарика не давал уверенно судить о глубине ямы, но даже стоя на седле мопеда, Густав не доставал метра два. Прыгать не имело смысла.

Морозец, хоть и несильный, начинал забираться под куртку. Осеннюю – зимней Густав ещё не доставал в нынешнем сезоне из кладовки. Машинально поправил шарф. Потом подумал, снял его. Измерил локтем. Метра полтора. Тоже мало. Если бы был ремень, скрепить, надставить – но джинсы он носил всегда без ремня. Не в армии.

Разорвать одежду – разрезать, нож есть – и свить верёвку? Из джинсовой куртки должно получиться прочно. А что привязать в качестве кошки? И куда бросать? Вокруг деревья, но бросок же будет вверх, а тут надо вбок, по-над землёй. Нет, портить куртку пока рано. Он ходил по дну ямы – два шага туда, два обратно – и мёрз всё сильнее. Наконец решился и втащил мопед в лаз.

Лаз был низкий. Приходилось пригибаться. К тому же вдоль него шла проволока, укреплённая на некоторой высоте над полом, на железных колышках. А на полу, хоть и приблизительно ровном, не щербатом, имелись два железных профиля, вроде рельсов, вделанных прямо в бетон, параллельно. Плюнул от досады, оставил мопед, прислонив к вертикальной стене хода. Он и сам не помнил, как очутился у него этот мопед. Кажется, посмотрел на кого-то... а как это так посмотрел? Не пил ведь ничего. Нет. Не вспомнить. Просто очутился, просто обнаружил в какую-то минуту себя уже едущим на нём, а раз так, то бросать не резон. Как заехал сюда – тоже было непонятно. В лес. И главное, зачем. Думать об этом было не только неприятно, но и бесполезно – как бы ни заехал, выбираться-то надо.

Светя себе фонариком, Густав пробирался, полусогнувшись, по подземному ходу. Казалось, что ход не совсем прямой, что он описывает широкую дугу. От колышка до колышка с непонятной и очень мешавшей проволокой, не дававшей идти там, где было выше всего и удобней, было десять шагов. Не настоящих, обычных шагов, а семенящих, придавленных. Значит, метра три-четыре. В луче фонарика было видно вперёд десятки, если не сотни этих колышков. На десяток колышков попадался выступ бетона в стене с обеих сторон – вроде пары полуколонн, опор, поддерживавших свод. Дальше – казалось, что и колышки, и опоры не просто исчезают, сливаются с тьмой, которую не в силах одолеть тощий пучок света, а именно сворачивают. Влево. Но самым жутким было то, что ход шёл вниз.

Вниз, несомненно вниз. Бывший фрезеровщик понял это, когда заметил, что по стенкам стекают капли воды. Здесь было ощутимо теплее, чем снаружи. Ходьба тоже согревала, но и сам воздух подземного хода был тёплым. Капли воды собирались на полу в лужицы, и от лужицы до лужицы текли струйки. Туда же, куда шёл и он сам. Вот уже и не видно стало железных профилей на бетоне. Весь пол залит водой. Оглянулся – везде вода. Такой ужас резанул изнутри, по горлу, под дых, что вырвалось:

– А-а-а!

Опомнился. Повернул и пошёл назад. В болото – нельзя. Вокруг же сплошное болото. Какой бы ни был прочный бетон, сквозь любой просочится. Вода дырочку найдёт. Метро в Питере почему не затапливает? Насосы откачивают. А когда не осилили насосы, плывун пошёл, на площади Мужества, так и метро тоже затопило. Размыв. Были бы и здесь насосы – их бы было слышно. А тут тишина, аж на уши давит. Значит, вниз нельзя, всё, что внизу, всё затоплено. Но теперь он идёт вверх, непрерывно и явно вверх. Против течения.

Остановился перед проклятой проволокой. Теперь она пересекала путь, и её надо было перешагнуть.

Вниз – её же не было?

Постоял, подумал. Отходит от продольной влево. Наклонно, словно бы ныряя под стену, уходя в угол, образованный стеной и полом. Значит, мог пройти справа от неё и не обратить внимания. А как же он сейчас... Ну да, перешагивал её несколько раз, обходя лужи, подходил и к стенам, смотрел, нет ли чего похожего на выход. На уровне колен, зараза такая, очень неудобно перешагивать согнувшись. Занёс уже ногу, шатнулся и схватился за выступ стены, похожий на полуколонну.

Пронизало всего, жигануло, как током. Охнул, отдёрнул руку. Даже отпрыгнул.

Посмотрел на руку. Чётко видно – припечаталась кожа. Будто взялся за небольшой горячий предмет. Это в подземелье-то, где по стенам течёт. Присунулся к стене ближе. Посветил фонариком. Ёлки-палки. В полуколонну замурована, прямо в бетон, металлическая бляха. Сияет как новая. Квадратная. Но идя вниз, её не увидеть – притоплена в поверхность бетона со стороны, обращённой под уклон. И – вырезан контур лежачей восьмёрки!

Та самая штука, что уже много дней глаза ему мозолит. Вот она откуда.

Распахнул куртку. В джинсовке, во внутреннем кармане. Вытащил горсть. На всех всё видно, в тепле лежат, у тела. Лазер, лазер, ушастая, ещё лазер... Ненужные совал обратно – очень неудобно сразу фонарик держать и плитки перебирать. Вот она!

Поднёс ближе к железке. Раздалось негромкое свистящее «уууть!», железка блеснула, заиграла словно собственным светом – лиловое, голубое, зелёное, жёлтое, оранжевое, ослепительно белое. Ярко-чёрные тени упали на миг от полуколонны-опоры, от колышков, от проволоки, от его собственной фигуры. Потом осталось только тихое светло-голубоватое свечение контура квадрата и контура лежачей восьмёрки, свистящий звук сменился негромким уверенным костяным пощёлкиваньем. И бетонная стена начала отодвигаться. Обозначилась щель между полуколонной и прямым звеном стены, ещё одна – на прямом участке. Кусок стены метра полтора шириной медленно пошёл вглубь. Оттуда задуло теплом и тем самым запахом, напоминавшим запах приборов в давешней полунаучной конторочке.

Дальше, дальше, дальше, совершенно беззвучно. Нет, всё-таки не совсем. Тихий-тихий, на пределе слышимости, посвист, явно не механического происхождения. Из телевизора похожие звуки, бывает, идут. Бетонная глыба на глазах Густава уходила вглубь, в стену, потом движение вглубь прекратилось и сменилось движением вправо. Стала видна толщина стены. Метр, не меньше. Открылся проём. Абсолютно чёрный. Всё шире и шире. К еле слышному посвисту прибавился отчётливый скрежет металла по камню, иногда переходивший в звуки сродни струнным. Проволока, уходившая под стену, в угол, образованный полом и стеной, точнее – отодвигающейся бетонной плитой, выпрямилась со звоном. Теперь она уходила в темноту открывавшегося бокового прохода точно так же, как вдоль того хода, по которому Густав только что прошёл туда и обратно.

Точно, да не точно. Колышков там не было. Натянутая проволока шла в воздухе, не провисая, сколько хватало света фонаря.

Ничего, напоминающего рельсы, тоже не было. Ровный бетонный пол.

Бетонная плита закончила движение, все звуки смолкли окончательно, осталось только хриплое, запалённое дыхание Густава – вдруг, неожиданно для самого себя, он заметил, что дышит так, будто пробежал километров пять.

Попытался унять колотивший его страх. Не получалось. Достал складной нож, обмотал рукоятку носовым платком. Дотронулся. Слегка отблеснула голубым гравировка. Ага. Как-то реагирует на металл. Может, и под током. Поднёс плитку со знаком лазера. То же, только блеснуло белым. Другую, с непонятным ушастым обозначением. И на эту – белый отсвет. Идти туда или не идти – яснее не делалось.

То есть было вполне ясно, что нельзя. У кого может быть в распоряжении такая техника? Тут и думать не надо. У вояк. У военморов, в первую очередь. Пушка, которая стояла в части неподалёку, не то на боевом дежурстве, не то уже как музейный экспонат, и в которую снаряды заряжать надо было механической лебёдкой – это было сильное впечатление детства, Густав налазился на неё вдосталь. Вот и тут – такие же, как та лебёдка, механические ворота. И даже не механические, звуков-то механических, скрипов там или чего-то похожего, не было же. Электронные… Нет, а кроме шуток – как оно висит и как двигается? Моща у них, у заразы – наверно, хватит поезд в лепёшку размазать. И полбеды, если ход приведёт к военморам, в какой-нибудь орудийный погреб. Ну что ему сделают морячки? Даже на гауптвахту, «на губу», как они это называют, не посадят. Он штатский. Посмеются и отпустят. Стрелять в него тем более никто не соберётся, если ещё есть, чем стрелять. Там же одна учебка осталась. А вот если какие-нибудь ушлые прапорщики, «есть такая профессия родину расхищать», уже загнали этот погреб уголовникам-капиталистам, людям с толстой мошной – вот тогда есть чего бояться. Как они убивают неугодных – разное рассказывают. Гибнуть и вообще-то тошно, а уж если судьба попавшегося в этом ходу – стать потехой для их шестёрок или «куклой» для отработки приёмов их бойцами... Нет, лучше не давать воли воображению. Тем более что самый вероятный вариант – там вообще нет никого живых, он войдёт, а бетонная махина закроется за его спиной, захлопнет, как в мышеловке, и это будет хуже, чем в яме. Из ямы можно кричать или фонариком махать. И есть шанс, что услышат или увидят. Хоть какой-то. А здесь шансов нуль.

Значит, нужно отдохнуть – тут на полу вроде сухо. В тёплом месте отдохнуть, на тёплом ветерке. Может быть, дождаться утра. И идти в яму, кричать, сигналить. Камешки наверх кидать, дымокур устроить – Густав не курил, но зажигалку носил с собой. Огонь бывает нужен для самого разного. Застегнул джинсовку, оправил её, чтобы по карманам ничего не выпирало, не топорщилось, и только было собрался застегнуть и верхнюю куртку, как услышал далёкий грохот падения чего-то тяжёлого. Потом возню, шорох, рокот, как будто сыпали картошку в ведро, и наконец, безбожно искажённое эхом подземелья:

– Кто здесь, сдавайся, стрелять буду!

На автомате метнулся – исчезнуть! Влетел в боковой ход. За плиту. Чёрт, задел ботинком проволоку! Нет, ничего. Током не бьёт, не жжётся. Уф. Погасил фонарик. Так страшнее, но тот, кто кричал, кто бы он ни был, тоже не сразу решится – в полную тьму.

Видел ли он свет фонарика? Или кричал только потому, что мопед стоит? Если не видел – это шанс.

Упавший – или спрыгнувший в яму – тем временем, наверно, прислушивался. Может быть, ощупывал стены – доносился только слабый шорох. Двинулся снова – рокот оказался дробью шагов. Ещё раз крикнул «сдавайся, бросай оружие». Нестерпимо резко ударил по ушам щелчок – выстрелил-таки, исполнил угрозу. Заунывный вой, многоступенчатое эхо. Затрепетал в темноте бледный отсвет – очевидно, у преследователя тоже был фонарь. Густав прислонился к бетону, чтобы не делать лишних движений, не топтаться, не шуршать одеждой. И тут бетонная плита сдвинулась с места. Дёрнулся судорожно, отскочил. Зажигать фонарик больше не решался, но различил во мраке подземелья тихий, еле слышный свист – уже зная, что он означает. Плита закрывала боковой ход, отрезала Густава от погони – но и отступление тоже было отрезано. Только вперёд, в неизвестность.

Еле ощутимый – даже не звук, а по-особому, тупо вздрогнул воздух. «Пумм!» Густав понял: плита сомкнулась со стеной. Этот звук означал, что смыкание герметически плотно. Теперь даже в воздухе Густав был ограничен, располагая только тем, который есть в подземном ходе. Но беспросветность этой догадки была нарушена еле заметным, нежным сиянием. Разгоравшимся всё ярче. Будто на пол, параллельно стенам, легла тонкая желтоватая полоска. И – вдаль, теряясь во тьме. Нагнулся – и увидел: светилась проволока.

Осторожно поднёс руку. Не греет. Присел на корточки, пытаясь рассмотреть – даже сам не смог бы сказать, что именно, какие подробности надеется различить. Проволока засветилась ярче. Отпрянул в изумлении – свет приглох, потускнел. Снова присел, как можно ближе к проволоке лицом и корпусом. Опять ярче. А что тут думать. Все события крайних дней – не последних, чёрт возьми, ещё покувыркаемся! – всё случившееся на предыдущей неделе говорило за одно предположение. Плитки. Снова полез в карман. Свет... Наверно, знак лазера и есть знак света. Взял одну такую в руку, выпрямился, поднёс к проволоке. Засияло гораздо ярче фонарика. Стали видны и стены, и пол. Здесь он был совершенно сух.

Но даже на сухом полу сидеть здесь Густаву как-то не улыбалось. Хотя только что собирался отдохнуть. А после бегства за эти неприветливые ворота чувствовал себя совсем измочаленным. Там, всего в метре – вооружённая погоня. Да, метр бетона. Да, такого, что – ни звука. Но там вооружённая погоня. Надо уходить, удаляться, увеличивать, насколько удастся, расстояние между дулом и спиной.

Ботинки громко топали. Эхо беззастенчиво усиливало звук. К тому же размазывая его, делая нечётким, вихляющим. Столь же громко, с привизгом, шаркали джинсы. Проволока удалялась в темноту, всё так же вися в воздухе, всё так же светясь желтовато. Как настольная лампа в виде старинного уличного фонаря, возле которой Густав часто делал уроки в детстве. Эта мысль, неизвестно откуда вынырнув, словно рассеяла страх. Теперь Густав мог думать о чём угодно. Например, смотреть по сторонам. И замечать подробности. Например: в этом отростке подземелья бетон стен казался другой фактуры – более гладкой, почти лоснящейся. Потолок был выше. Не так сильно нужно было пригибаться, просто не задирать голову. Ширина хода была меньше, метра полтора от силы, можно было руками достать до обеих стен сразу. И другая форма свода – верхняя часть стены переходила в свод без малейшего излома, без угла.

Сколько он уже идёт – Густав не знал. Часы остановились ещё при падении в яму. Сначала они показывали девятнадцать-пятьдесят девять, даже смешно делалось, не ровно восемь вечера, а без минуты восемь. Потом что-то, видимо, засбоило снова, и стали показывать невозможное – девятнадцать-девяносто девять. Поле секунд ничего не показывало, дата и день недели зияли пустотой. Отсчитывать пройденное расстояние здесь было не по чем. Ни колышков, поддерживающих проволоку, ни полуколонн, как в том ходе, что начинался в яме. Оставалось считать шаги. Даже если не начал этого сразу, подумал Густав. Но почти тут же сбился и махнул рукой на эту затею. Да и зачем. Усталость почти прошла, дышалось тут легко, только запах, похожий на запах лаборатории, полной электроизмерительных приборов, был отчётлив и как будто даже становился сильнее.

Может быть, проволока так пахнет, подумал Густав. Наклонился и понюхал. Нет, источник запаха был не здесь.

И откуда-то издали всё время тянуло сквозняком. Как в метро. Значит, там работает насос? То есть – там кто-то есть? Или хоть что-то. Кроме надоевшего уже коридора. Сколько он может тянуться, ведь ничего бесконечного не бывает. Разве что в космосе, а он-то на земле. Даже в подземелье. Во была воинская мощь у Советского Союза, какие подземелья вырыли, и никто посторонний не знал – а кабы такую мощь в мирных целях? Давно бы мы все америки задавили, засыпали углём, чугуном и минудобрениями, они бы в подпол мызнули и высунуться боялись. Вот как он сейчас в этой норе. Однако сколько же ещё ему переть?

Тем не менее пёр и пёр. Передвигать ноги становилось всё труднее, начал донимать голод, а особенно жажда. В подземелье было сухо, так сухо, что и во рту пересохло до шкрябанья. Старался держать рот закрытым, чтобы не сох попусту. Но то и дело разевал его от спешки, от нетерпения. Прибавлял и прибавлял шагу, насколько мог. То и дело останавливался, переводил дух. Разок обронил плитку – проволока резко пригасла, даже испугался. Поднял, присунул вплотную – нет, тьфу-тьфу, без повреждений. Светится.

Тупик встал перед глазами неожиданно. Бетонная вертикальная гладь. Тонкий металлический прут, на который была намотана светящаяся проволока, уходил в пол и в потолок. Два закутка по сторонам хода. Остановился, чуть не ткнувшись в стену лбом. Постоял, подышал. Ноги уже не волоклись. Чтобы сдвинуться с места, потребовалось рвущее жилы усилие – мешок картошки поднять и то во времена оны давалось легче. А сдвинуть было надо. Где-то тут – электронный замок, открываемый плитками. Уже не сомневался: ими.

Вынул по штуке каждого вида – с лежачей восьмёркой, со знаком лазера и с ушастым рисунком, похожим на Винни-Пуха и на мыльные пузыри. Зажал в кулаке и принялся водить им по стенам закутка слева.

Ничего. Обшарил все стены – ни малейшего шевеления. Подумал и поводил кулаком ещё и по потолку. Тоже нуль реакции. По полу для очистки совести попробовать? Не смог сидеть на корточках – повалился на коленки. Но и тут ждала неудача.

В правом закутке тоже ни намёка на какой-либо замок. Густав перевёл дух, сидя на полу. Хотя не мёрз, даже разгорелись щёки от быстрой ходьбы, но настылость бетона сразу ощутилась сквозь джинсы, и челюсти мелко завибрировали. Сидеть так до морковкина заговенья не стоило. Еле-еле встал, подавляя искушение схватиться за металлический прут. А если к нему попробовать поднести? Попробовал. Снизу доверху безрезультатно.

Чтобы дотянуться доверху, пришлось разогнуться. Это потребовало совсем уж запредельного усилия, даже в глазах потемнело, желтоватая проволока завертелась колесом, на миг увидел себя словно в круглой решётчатой будке из жёлтых полос. Закрыл глаза – только тогда унялось. Лечь боялся: а вдруг не удастся встать потом. Вот влетел так влетел, стрельнуло вдруг в голове. Сзади перец с огнестрелом, впереди тупик, и вокруг подземелье, где ни воды, ни еды.

Да, но вода была сзади. Если бы удалось отвалить снова ту плиту в подземном ходе с уклоном. И – под уклон. Тогда можно прийти к воде.

Чуть не дёрнул назад. Два шага, нерешительных, но всё-таки сделал. Стоп. Да стоп же. Нельзя. Сил уже нет. И потом, не может подземный ход с такой могучей технической начинкой вести в никуда. Это явно ворота, только на запоре. Доищись, как отпираются, заслужи не сдохнуть, человек ты или падаль? – плеснуло вдруг горячей злостью по щекам.

Достал ножик. Взял рукоятку сквозь рукав и потрогал металлический прут. Проблеснуло голубым. И проволока перемигнулась – желтоватое свечение сменилось на голубое. Отсунул ножик – опять жёлтое. Прут тоже в системе. Допереть бы, в системе чего.

Думал, думал, думал. До опупения. В какой-то момент опять почудился звук. Тихий, тишайший посвист. Даже не посвист, а звон. На невероятно высокой ноте. Затаил дыхание. Так и есть – звучал прут. Почти неслышно позванивал. Густав опять вынул ножик, поднёс вплотную кончик лезвия. Не засветился! Но проволока погасла, а лезвие ножа тоненько зазвенело, задребезжало о прут, усилив и изменив тон звука. Нож звучал явно ниже, уверенней. Отдёрнул нож, вырвал из кармана дрожащей рукой горсть плиток. Поднёс. Какая – нужная, чёрт возьми? Прут запел ещё гуще, мелодичным струнным аккордом. Густав выматерился шёпотом, бросил всю горсть на пол, стал выковыривать из кармана что не поместилось. Наконец собрал в пригоршне всё, что осталось после рынка. Поднёс опять, касаясь металла уголками обёрток. Мелодия стала громкой и красивой, теперь звучал не один аккорд, прут наигрывал какой-то мотив. Потом музыка стихла. Опять еле слышное тоненькое, на пределе воспринимаемой высоты, посвистыванье. И всё.

Но ведь получилось же! Или эта штука, как и та дверь, одноразовая? Может, запустилась программа – и всё, если не отработала до конца, не открыла ворот, значит, и не откроет, пока с той стороны не заметят, что было срабатывание, и не сбросят принудительно. А сколько ждать, пока заметят. На сколько его ещё хватит. Рот распух, всякое движение языком, даже ругнуться, причиняло боль. Оступился неловко – бабах! Ударился головой о прут. Перед глазами вспыхнули белые звёзды, и всё исчезло. Когда опять смог видеть – обнаружил, что полусидит-полулежит, навалившись на прут, в обнимку с ним и с проволокой, которая только что светилась и чуть ли не жглась. А она уже не светится. Чёрно-глянцевая, уходит в такую же непроницаемую, угольную тьму коридора, по которому он пришёл. А свет падает из проёма впереди.

Из проёма. Это выход. Он старался не думать о том, что – только вероятный выход. Выход. Сидеть – это смерть. Если не от пули того, кто кричал «сдавайся, стреляю», то от жажды и голода. Сидеть – железно смерть, идти вперёд – шанс на жизнь.

И Густав поднялся, цепляясь дрожавшими даже от такого копеечного усилия пальцами за прут. Постоял, подождал, пока перестанут разбегаться перед глазами разноцветные круги. И двинулся в проём. В прямоугольник белого, совершенно солнечного света.

Именно в прямоугольник. Коридор, в который он вступил, не имел свода. Широкий, метра три – почти вся стена тупика, на которой бывший фрезеровщик недавно искал логический замок, теперь отсутствовала, гостеприимно поднятая. Был виден её низ. Сложный, на вид не металлический, а, скорее, пластмассовый профиль. За ней, то есть за подъёмными воротами – такие же, как с внешней стороны, два закутка по бокам. Дальше, справа, стоял вертикально цилиндр, частично утопленный в стену – выдавались примерно две трети его окружности. И от вертикального цилиндра ответвлялась горизонтальная, также частично утопленная в стену труба. Её круглый бок виден был очень намёком, то место, где она сшивалась с цилиндром, тоже торчало из стены на очень малую долю. Поддавшись невольному любопытству – а как оно соединяется? – Густав сделал шаг к месту стыка, и подъёмные ворота начали опускаться. С таким же тихим, еле различимым свистом, какой он слыхивал и раньше. Там, во внешнем тоннеле.

Паника охватила на миг, запрыгала горошинами в рёбрах. Сейчас – хлоп, и взаперти! Метнулся к воротам. Те замерли на полпути. Можно нагнуться и поднырнуть, оказаться снаружи. Можно. Но страшно. А если продолжат опускаться? В них тоже чуть не метр толщины. Да ну, зачем им его давить, думал Густав. И тут же: а кому это им? Дурилке пластмассовой? И потом. Закрываются, если отойти – значит, есть датчик движения. Фотоэлемент какой-нибудь. Значит, есть и управлялка, ЭВМ или компьютер. Хорошо, что его заметили, нечего ему делать снаружи, не под землю ему, а к людям надо, там вода и жизнь.

Отошёл на два шага. Ворота продолжили плавное движение вниз, дошли до полу, раздалась негромкая короткая музыкальная трель – тюррлю! – потом что-то похожее на тихий чмок, и всё. Зато донёсся, тоже деликатный, но явственный свист из цилиндра.

Больше никаких звуков не было, и Густав насколько мог уверенно двинулся по коридору. Слегка пошаркивая по пластиковому светло-серому полу неровной, мраморной раскраски. Было светло, свет шёл прямо от потолка, будто сияла мягко и матово вся его белая поверхность. Или светильники находились по ту сторону, а сам потолок только рассеивал. Стена, заключавшая в себе трубу, была тоже светло-серой, но скорее напоминала металл, чем камень. Как пластмасса, только отгальваненная – до сокращения бывший работник опытного производства навидался таких фокусов. Противоположная стена была зеленоватой, со слегка шершавым покрытием, тёплым на ощупь. И в ней, метрах в пятидесяти, виднелось что-то вроде двери.

Добрёл и опять остановился в нерешительности. Такие замки видеть доводилось. Там же, на опытном производстве. Стержень, уходящий в пол и изгибом – в стену, две конических шестерни, рычаг. Сама дверь с высоченным порогом и не вполне прямоугольная – заовалена по углам. То есть – занесло в контору, похожую на бывшую родную? Хорошо бы. Налёг на рычаг. Пошла! Шестерни катились друг по дружке, приятно рокоча, словно признавая своего. Дверь открылась. За ней была ниша, в которой размещалось нечто наподобие монитора с клавиатурой. Только клавиатура не выпирала из ниши, не образовывала горизонтальную поверхность, на которую можно было бы положить руки, а была приляпана к стене под монитором, в одной плоскости с ним.

Вот только клавиш с такими знаками Густав в жизни не видывал.

Не только не похоже на русские буквы, но и не латиница. Даже не китайские иероглифы, которых за последние лет восемь он навидался во всех видах. Каждый символ похож на закруглённый квадрат, и внутри разрисовано. Какие ещё бывают буквы? Вот говорят, у ваххабитов этих долбаных, террористов свои – так какие? Что, если это они? Во влип.

Да ну, снова остановил он себя. Такое подземелье – это ж не бункер даже, как про Великую Отечественную рассказывают – находят до сих пор, что от немцев осталось. Это целый завод. Целое метро. И чтоб какие-то чучмеки на ишаках смогли такое построить за считанные месяцы, и никто ничего не заметил – рассказывайте сказки. Потому что раньше, при СССР, не позволили бы, а лет семь назад – не до того им было.

Значит, это не по-ваххабитски. Будя паниковать. А главное, там ни людей, ни воды.

Собрался дальше, но тут экран монитора сам засветился. Густав увидел довольно большую комнату. Столы. Три стоячие чертёжные доски вдоль стен. В техникуме такие были – кульманы. Сам на таком не чертил, на простой доске чертил. А вот в бывшей родной конторе заходил, случалось, где наука сидела, там на таких чертили. И стены как покрашены. Это ж ни днём, ни ночью не перепутать. До высоты человеческого роста, примерно – краска, типа масляная, а выше – побелка. Точно как в школе и в техникуме. И там работают! Двое чертят, один в углу за компом – самого компа и не видно, под столом, наверно. Клава не плоская, а покатая, монитор огромный, видимо, просто телевизор – и ещё трое над какой-то железкой посреди комнаты трудятся. Стол, обитый чёрным. Или лакированный. Разбирают что-то, оно всё в масле, подложили ветошь, и видно, как с железяки на неё течёт.

– Эй, ребят! – крикнул, не сдержался. Слабенько вышло, сипло. И закашлял. Потому что горло совсем уже в фанерку превратилось. И язык почти не ворочается, стукает деревянным стуком. Еле-еле смог сглотнуть, унять кашель.

Если это телевизор… Если там висит камера, где эти ребята работают, а сюда транслируется… Тут же охранник должен быть. Или попка типа мастера, прораба – следить за этими, работают они там или балду пинают. Где он? Густав постучал по двери. Оказалась из пластика, но вышло звучно, эхо по коридору пошло гулкое. Кричать больше не решался. По экрану монитора побежали помехи – от стука, от сотрясения или от чего уж там. Временами комната, где работали, исчезала, и вместо неё появлялось непонятное – выпуклая поверхность, мощёная шестиугольными плитками, отливает сине-лиловым, и похоже, там верхнего освещения нет. Темно, только эти плитки светятся – отражённым блеском, а вокруг чернота, сполохи… или помехи, россыпь точек, как метель. Нет, туда точно не надо. Там воды не найти. Продолжал колотить. Громче не получалось. Где народ? Воды! Воды!

Никого.

Коридор длинный. Вперёд уходит так, что всё сбегается в точку. Идти дальше?

Попробовал потыкать в кнопки. Может, покажет план помещения? Если бы удалось добраться до тех работничков. Знать бы, знаки – это буквы или обозначения каких-нибудь функций. Ни одного привычного знака, ни одного, могущего иметь хоть какой-нибудь понятный смысл. И кнопки не нажимались. Вроде бывают кнопки, которые не нажимаются, не механические. Там, чтобы понять, нажалось или не нажалось, только по действию на экране отслеживать. А тут никакого действия. Нет, вот – погас совсем. И зазвенело за спиной. Всё время посвистывало, а тут – резко так. Оглянулся. В круглой трубе, вмурованной в стену напротив, было открыто окошко. Овальное. Звон шёл оттуда. Вот – высунулись рычаги-манипуляторы. Они как будто протягивали Густаву пластмассовый жёлоб. Метра два в длину. Пустой.

Решился потрогать. Таки пластмасса. Это, значит, понажимал он на клавиши, и глупая пластмаска подаёт ему… что набрать, то и подаст? Похоже. А есть там вода, среди этих чёртовых символов? Рычаги втянулись внутрь трубы. Заглянул туда – отверстие позволяло, плечи прошли свободно, труба имела почти метр в диаметре. По ней дул ветер. Явно не просто сквозняк – уж очень мощно и целенаправленно он дул. От входа, через который вошёл Густав, куда-то внутрь, в недра загадочного подземелья. Окошко открыто – щиток, кусок цилиндрической поверхности, выдвинут наружу, а вот и рычаги, и жёлоб внутри. Постучал по трубе. Шум вышел неслабый. Только бестолку. Никто не шёл на грохот. И вода оставалась всё так же недосягаема.

Пошарил по карманам. Нет, плитки – нет, с ними расставаться пока не стоит. А вот… Достал кошелёк. Из него вынул сторублёвую, устаревшую уже монету. Таскал с собой, рассчитывая втюхать кому-нибудь. Была не была. Разжал пальцы.

Ни стука, ни звона. Монета осталась висеть в воздухе, чуть покачиваясь. По окружности окошка побежали, замигали бледно-лиловые огоньки. Отстранился. Как только убрал голову из окошка – оно плавно, но быстро закрылось безо всякого видимого следа или шва, и раздался мягкий, но хорошо слышный свист. Не было никаких сомнений – монета отправилась куда-то в путь. Пневмопочта. Вот как.

А как часто её сортируют, эту почту? Чаще, чем приходят смотреть в этот телевизор, или реже? Густав был уже готов сам прыгнуть в трубу и лететь хоть к чёрту в пасть, лишь бы там нашлась вода. Или кофе. Или чай… Да что там, и на болотную муть, вроде той, что плескалась на полу во внешнем тоннеле, Густав сейчас был бы согласен.

Оглянулся на телевизор. Там мигал красным шестиугольник! Внутри шестиугольного контура мигало такое же красное многоточие. Только точек было не три, а четыре.

Значит, он смог просигналить о своём появлении. Сейчас придут, и…

Да, но ведь неизвестно, кто придёт. Те, кто умеет читать закорючки в скруглённых квадратиках? Ему-то нужны те, кто работает с чертежами и замасленной железякой, вот с ними точно получится договориться, каким бы тарабарским ни был их родной язык. Навезли гастарбайтеров, охранников! Даже монитор с клавой на их саксаульском. Нет, надо попробовать добраться до той комнаты раньше, чем доберутся до него.

Зашарил глазами по незнакомой клавиатуре. Квадратики, квадратики… Нет. Не всё одни квадратики. Под левой рукой – вот они, похоже на цифры. Одна точка, две, три, четыре, знак вроде тире. И следующий ряд клавиш: тире и точка над ней, тире и две точки… Нажал клавишу с четырьмя точками. Мигание прекратилось. Теперь на экране был коридор, в котором он стоял! Ворота. Телекамера смотрит на ворота. Вертикальный цилиндр, отходящая от него горизонтальная труба. То место, где экран, камере не видно, она где-то в потолке. А вот эта клавиша, с разомкнутым кругом? Тоже не квадратик. И от букв отдельно, если это буквы, и от цифр. Нажал.

Результат превзошёл все ожидания. Изображение на экране сдвинулось. Камера вращалась. Он увидел открытую дверь с шестерёнками, свою спину, ссутуленную перед монитором. А потом снова – мигание шестиугольника, многоточие из четырёх точек, но теперь внизу экрана была ещё строка из нескольких разных квадратиков, с разными кракозябрами внутри. Монитор выплюнул информацию для чтения, но бывший работник научно-опытной конторы не знал того алфавита, которым она была написана.

Итак, место, где он находится, имеет обозначение в виде четырёх точек. Номер четыре, для простоты. А то бюро или мастерская, где работали? Нажал одну точку. Номер первый. И увидел помещение с увешанной мониторами стеной. Значит, верно понял. Но туда ему точно не надо. Поспешно нажал два тире друг над другом. Перед глазами заколыхалась зелень. Сад-огород какой-то. Грядки. Нет, ящики. И жёлоб, по которому течёт вода.

Вот куда надо-то! А как туда попасть? Клавиша с разомкнутым кругом была функциональная – значит, видимо, остальные рядом тоже. Что значит, например, фигура, похожая на полумесяц, но выпуклостью вверх и с разрывом посередине? А что – похожая на каплю? Или пятиугольник?

Нажал каплю. Изображение исчезло. Пустой, голый экран. И бело-серый колеблющийся свет. Поплыло в голове. Густав и так плохо стоял на ногах – накатил острый страх свалиться, и всё, каюк. Как отыграть обратно, чтоб чёртова машинка прекратила гипнотизировать, где в этой логике «UNDO»? Снова ткнул «два тире». Уф. Зелень вся на месте.

Его всего прошиб жар. Именно что не пот, а жар – видимо, потеть было уже нечем. Только сейчас заметил, что всё ещё в уличной куртке, хоть и нараспашку. Снял куртку. Показалась очень тяжёлой, руки еле держали. Сунул под мышку, руку в карман, так держится само. Перевёл дух. Подумал ещё и нажал нечто похожее на знак «Мерседеса». Только без кружка. Или на перевёрнутую букву Y. Очень уж напоминает идущего человека. Вдруг? Сад-огород сжался, задвинулся в левый верхний угол экрана. А на всём экране появился тот же знак, похожий на «Мерседес», только большой, синий и лежащий на боку. Нет, не лежащий. Мигает так, будто перебирает ногами. Идёт снизу вверх. Вот – встал. Рядом нарисовалось многоточие. Три синих точки. Потом всё исчезло, потом «мерседес» снова заперебирал ходулями, справа налево. Мигнул, одна точка. Потом завращался синий круг. Перестал вращаться, в нём изобразилось тире. И напоследок – синий шестиугольник с двумя тире.

Что значат два тире, Густав уже догадывался. Если одна, две, три, четыре точки, потом тире, то тире значит пятёрку, а два тире – десять. Это место, где зелень и вода, обозначено номером десять. Шестиугольник – видимо, просто символ определённого места. Соответствует понятию «точка» или «помещение». Он сам в четвёртой точке, и система просигналила, что там что-то случилось, а нужно ему в десятую точку. Прямо вперёд, а потом… три… чего три? Ладно. Упрёмся – разберёмся.

Дверь на шестерёнках закрывать не стал. Потащился по коридору, озираясь. Вот ещё одна дверь. Тоже слева, как и та, с телевизором. Механизма с шестерёнками нет. Просто заоваленный прямоугольный контур. Светится – перебегают синие огоньки. Может быть, три точки значили три двери? То есть, должна быть ещё одна. Поволок ноги дальше. Дальше, ещё, ещё. Вот третья. Тоже без всяких приспособлений для открывания, тоже синие огоньки. Но, может быть, открывается сама?

Подошёл вплотную. Не дрогнула. Стал доставать из карманов джинсовки так выручавшие его уже много раз плитки. Вот – все. Двадцать две. Пригоршней поднёс к двери, поводил, поносил вдоль мерцающего синим контура. Без толку. Навалился всем телом. Вдруг просто-напросто открывается внутрь. Сколько раз видал: кекс какой-нибудь воюет с дверью магазина. Дёргает-дёргает, а надо толкнуть. Нет, и этот фокус не помогает. А что, если считаются только такие двери, с синей подсветкой. Та, где был монитор – другая, типа хозяйственная, там нет входа никуда, просто ниша. Вот и не считается. Тогда надо дальше.

– Пр-роклятье, – выдохнул он почти вслух. Опять закашлялся, но до третьей светящейся синим двери оказалось ближе. Стена левая, поворот налево… Всё как на схеме. Если считать то, что он видел на экране, схемой. Подошёл вплотную. Дверь открылась, как давеча лючок для пневмопочты: заоваленный прямоугольник отделился от стены, вынесся чуть вперёд, потом влево. Вот только рычагов не было никаких. Закруглённая по углам прямоугольная плита выехала из стены и сместилась влево, вися в воздухе.

Густаву было уже очень не до чудес. Как оно так получается – потом, потом. Шагнул, еле перенеся ногу через высоченный порог. Тихий свист за спиной, чмок. Уже слышал. Двери здесь закрываются так. Герметично. Дальше вроде была одна точка – первая дверь от этой? Справа, слева? Не помнил. Дверей было три. Все одинаково мигали синим по контуру. Одна отличалась. Вела не в прямую, ровную стену, а в цилиндр, похожий на тот, что был у входных ворот.

На экране он видел вращающийся синий круг. Это что – ему надо туда?

Подтащился вплотную. Почти навалился. Открылось. Высунулись рычаги, выдвинули ему под ноги круглую площадку. Полметра-метр шириной. Только-только встать. Встал не колеблясь. Зелень и вода колыхались перед глазами. Площадка поехала, дверь закрылась, темнота – глаз коли, в пятки снизу ударило – едва не упал, ветер, свист и потрескиванье, дыбящее волосы. Но длилось это секунду. Дверь открылась, площадка сработала. Точно! Зелень – грядки-ящики, как теплица в рекламе, рядом жёлоб, и журчит вода.

Кинулся, себя не помня. Но тотчас опамятовался. Вдруг это не вода, а какая-нибудь химическая гадость для полива? Сунул палец. На ощупь – вода. Лизнул. Пресная. Нагнулся, понюхал. Ничем вредным не пахнет. Припал со всей страстью изжаждавшегося, глотал шумно, со стонами и подвывами, огромными глотками, до боли в горле и где-то ниже.

– Хватит, – раздалось за спиной со странным присвистом на звуке «т».

Следствие: собрать головоломку

– Домой пойдут только женщины и только семейные, на одни сутки, – раздался в коридоре голос начальника лаборатории.

Лаборатория занимала почти целый этаж. Считалось даже, что она там не одна. А много разных. И дактилоскопическая, и трасологическая, и токсикологическая, и материаловедческая – тоже не одна каморка, а несколько, с кучей испытательного оборудования под стать хорошему современному заводу. Поэтому сотрудники не сидели где-то в одной большой халупе, где бы разом можно было это сообщить. И начальник шёл по коридору и повторял новость перед открытыми и закрытыми дверьми. Потому что некоторые нельзя было открывать во время определённых стадий исследования.

Надя услышала сразу. Собираться надо было тоже сразу. Пока не передумали.

Тем более что как раз у неё была пауза. Принтер, отпечатав рапорт о свойствах упаковки плитки неизвестного назначения из неизвестного материала, инвентарный такой-то, замигал, что в нём нет бумаги. Положить бумагу, и всё. Можно одеваться.

Большой город никогда не спит. На Литейном было хоть и не по-пиковому шумно, однако и не пусто. Проезжую часть и тротуары покрывал молодой снежок. С неба продолжало сыпать, негусто, но ощутимо. За то время, которое понадобилось, чтобы дойти до Чернышевской, верх Надиной шинели, погоны, фуражка – всё покрылось тонким белым слоем. Вниз, в метро, до Ветеранов. Троллейбус. Вот и дверь квартиры на Корзуна.

– Мама! Ура-а-а! – раздалось из квартиры ещё даже до того, как замок поддался повороту ключа.

Обнять Лёньку, ответить на его «мам, ты снежная мамобаба» вперемешку с подпрыгиваньями и чмоками в обе щеки, скинуть шинель и сапоги, вымыть руки и присоединиться к последним приготовлениям салатов – на всё это ушло едва ли больше пяти минут. Время в Надиной голове тикало как бы автоматически, без отдельного усилия мозгов. Оливье был уже готов – Игорь постарался, горячее исходило вкусным паром на плите – Жанна Михайловна, как обычно, не подкачала. Из намеченного оставалось приготовить салат из свёклы. Надя сунула в руки Лёньке чеснокодавилку. Первый раз в жизни сын допущен за новогодний стол со взрослыми. Ученик, первоклассник. Значит, должен принимать участие в приготовлениях. Сама взялась за тёрку. Возникла горка свёклы, куда Лёнька с полнейшим восторгом вывалил чесночную кашицу. Смешать. Сверху – укроп из домашней банки огурцов. Всё. Нарезать хлеб – и можно на стол. Лёнька уже таскает посуду.

– Электрон на орбите, – сказал Игорь. – Везде одновременно…

– Товарищи, там уж президент, – донёсся голос Валентина Дмитриевича из большой комнаты.

– Всё, идём, па, – отозвался Игорь, а Надя добавила:

– Только переоденусь в нарядное.

Президент говорил необычное. Он приносил извинения народу. Если бы Надю спросили, какие слова находятся под безусловным запретом – она бы, ни секунды не колеблясь, ответила: извините, приношу извинения, прошу прощения. То есть – да, штатские люди должны уметь пользоваться этими словами. Знать, когда их надлежит произносить. И как. С сожалением, с выражением покорности, опустив взгляд. Лёнька, например, обучен. Жанна Михайловна с Валентином Дмитриевичем тоже иногда говорят что-то вроде – «это ж просто извините меня!», и прочее. Но государственный служащий не должен унижать себя произнесением таких слов, с ним унизится вся Россия. Ещё недавно бывшая Советским Союзом. Беспримерное унижение. И поэтому ни под каким видом нельзя его повторять, ни в мельчайшей детали. А уж лицу такого масштаба, лицу страны, буквально – не пристало тем более. Мысли Нади никак не могли свернуть со служебной колеи. Лёнька прыгает перед телевизором – недопустимо, там же выступает президент. А цыкать не хочется. Пускай у ребёнка будет праздник. Вот разве что…

– Если неинтересно, – полушёпотом сказала она, притянув его к себе, – то вот давай реши головоломку. Загадочная картинка. Что это такое?

На первом попавшемся листке бумаги, случайным карандашом нарисовала она расчерченное на клеточки поле. Одиннадцать клеток друг над дружкой, по вертикали. Заштрихованные, тёмные. Отделены друг от друга белыми поясками. Рядом ещё столбец из одиннадцати клеток, но белых, разделённых чёрными линиями. Лишь одна клетка в столбце, четвёртая снизу, заштрихована. Рядом – снова такой же столбец, как первый. Сверху – прямоугольник, перекрывающий все три столбца, как балка, как плоская крыша. Белый, с чёрными границами. И сунула Лёньке. Только сегодня, прежде чем уйти домой, формировала и распечатывала такую таблицу. Срисовывая для рапорта с упаковки плитки неизвестного назначения из неизвестного материала, инвентарный такой-то.

Лёнька сразу схватил, уткнулся, задумался. Надя перевела дух, а свёкор сказал:

– Самое время выпить за уходящий год. Чтобы всё вот это не тащить в новый.

– Лёнчик, тебе салатика или свеколки? – спросила Жанна Михайловна, но внук весь был в клетчатой табличке, даже за стол не сел, так и стоял столбом посреди комнаты.

Закусывая тост за «уходящий пусть уйдёт», Игорь спросил:

– Это вот, – и кивнул в телевизор, словно боднул воздух, – из-за взрыва? Нам-то повезло, у нас одна форточка треснула, а там-то, дальше… На работе не говорят? Или секрет?

– Мам, это как девчонки играют! Классики! – озвучил Лёнька.

– Неправильно, – на автомате ответила Надя. – Там два ряда клеток, и всех клеток десять, а тут много. Сколько, кстати? Ты такое число проходил, знаешь. А про секрет – значит, такой секрет, что и нам не говорят.

На экране телевизора уже были часы Спасской башни, раздался хроматический бой курантов – «бом, бом, бобом – подам». Валентин Дмитриевич разлил шампанское. Под двенадцать ударов выпили, даже Лёнька со страшно серьёзной физиономией чокнулся со всеми компотом. И въелись в оливье. Только Лёнька опять нарушил тишину, выкрикнув:

– Это шкаф! Эти полки полные, где серое, а эти пустые!

– Не угадал, – снова ответила Надя. – А ножки где? У шкафа-то ножки бывают.

Лёнька слегка сник, но снова вскинулся:

– Не, не обязательно! В школе есть, где нету ножек, там книги! А если не угадал, тогда это игра в пятнадцать! Только тут больше пятнадцати! Тридцать три!

– Молодец, ешь давай. И всегда-всегда угадывай в новом году, – и Надя продолжала уминать оливье. А в голове вертелось: шкаф. То есть таких плиток должно быть много, они должны лежать друг на дружке. Такие, как та, что была в упаковке. Одни чёрные, другие белые. И что-то сверху. Или игра. Только в ней погибших около тысячи, а по больницам двенадцать с лишним тысяч. То есть не игра, а, может быть, карта? Где цветом выделены квадраты… определённые. Или план расположения чего-то. В чём-то вроде ящичков. Повторяюсь, подумала Надя, шкаф – уже было, а ящик – тот же шкаф. Оливье исчез – не заметила как. Валентин Дмитриевич налил водочки – за служебные успехи и за несокращение в наступившем году его родного НИИ, в ход пошли огурчики и свёкла с чесноком. Новый год катился по привычным рельсам, а в Надиной голове продолжало тикать: на отдых осталось двадцать часов, лучше явиться на службу раньше, подать рапорт о вероятном использовании плитки неизвестного назначения из неизвестного материала, инвентарный такой-то.

Утро первого января было ясным. Заиндевелые кроны сосен – зелень, оправленная в серебро, на серебряно-голубом небе, где-то там, в необозримости, переходившем в залив. Машина взмыла по крутой дуге нового виадука – не было бы счастья, да несчастье помогло. В ноябре начисто снесло штормом кусок шоссе в область вдоль залива. И вечное «денег нет» перестало быть универсальным оправданием всякого бездействия. Шоссе за месяц переложили, подняли как можно повыше на виадук над железной дорогой. Аж внутри у Марины зашлось. Так, наверно, бывает, когда летят в космос.

Амелину же совсем не до красот пейзажа было. На коленях у него пухло возвышалась папка – «Дело № 315/99 о сопротивлении властям». Выданная ему в Безносове. Смысл того, что читал сейчас Михаил Степанович, заключался в следующем. Двадцать седьмого декабря в Ужовской поселковой администрации четырнадцать человек вломились силой в кабинет мэра и принудили того отдать ряд распоряжений. А потом выволокли из кабинета, протащили по посёлку и принудили совершить действия, направленные на обеспечение исполнения этих распоряжений. В ходе перечисленных противоправных действий был причинён материальный ущерб: повреждён необратимо, до неремонтопригодности, телефонный аппарат, выломана дверь в кабинет с разрушением дверной коробки, разломаны рабочий стол и шкаф мэра. И разграблено кафе-бистро. А также нанесены побои двум гражданам. Причём сам мэр физически не пострадал. Результаты этих действий – то, что опрошенные считали результатами – были такие: двум гражданам передали ключи от квартир, ранее незаконно у них изъятые. Появились подписи мэра и других согласующих лиц на документах, устанавливающих право собственности на землю. Для трёх многодетных семей. А также на документах, разрешающих предпринимательскую деятельность. Из посёлка исчез некий приезжий из одной бывшей союзной республики, юридически – владелец гостевого дома и кафе-бистро, а фактически – гроза местных девушек и молодых женщин. Перечисление было длинным, и заканчивалось оно сообщением о принятии прокуратурой на расследование как раз злоупотреблений мэра. Так что весьма, весьма противоправных действий…

Заявление в милицию, ставшее первопричиной открытия дела, подал один из попавших под раздачу – местный заведующий земотделом. Некто Порадеев. Он сразу после случившегося снял побои – вот справка, перечислены гематомы и ссадины. Больше ничего. Вывод: били умелые люди. Знатоки. Узнать – спортсмены, уголовники или работники силовых ведомств, возможно – бывшие, пометил себе Амелин. И ещё пометил: почему, например, в случае похищения школьницы сразу начались какие-то меры, а тут – сопротивление властям, а мер никаких не предпринято? Опросили, дело завели – и тишина.

Зачем вообще ему это дело? Хасанбаев, мусульманин, избитый фигурантами, разве что. Так из материалов следует, что – не мусульманин, а царёк и сластолюбец. Не вяжется с фанатизмом, с подпольщиной, борьбой, как ни крути, за идеалы. Пускай дикарские. Высоких технологий тоже никаким боком не задействовано. Пустышка.

Машина уже летела через спящее праздничным утренним сном Ужово. Тронул шофёра за плечо:

– К детдому сверни.

– А хрен его знает, где это, – и машина свернула к станции.

Пара вопросов – железнодорожники люди круглосуточные – пара неочевидных кренделей по поселковым колдобинам, ворота, вывеска – детский дом. Постучал.

– У детей подъём и завтрак.

Помахал удостоверением.

– Только вчера к вам привезли девочку…

Неприветливое, как из осины топором тёсаное лицо служащей стало ещё угрюмей:

– Не имею права. Хоть сам президент. Карантин, в районе эпидемия, в Гусятине!

– А тут не президент, а гораздо важнее. Родная мама. Поэтому документы, пожалуйста. О том, что карантин. Марина Сергеевна! – обернулся Амелин.

Марина подошла, осторожно переставляя тапки, чтобы не набрать снегу. Зябко передёрнулась. Служащая что-то проворчала насчёт приказа директора.

– Директор вчера и сегодня празднует, как все нормальные люди. Вот постановление на передачу несовершеннолетней Нореш Александры Августовны её матери Нореш Марине Сергеевне. Поэтому не выдумывать, а исполнять! – голос Амелина стал безжизненным и тяжёлым.

– Да не вчера, – пыталась отбуркиваться служащая. – На днях, в Гусятине. Тропическая инфекция. Полсотни народу заболело, чё, прикалываюсь я, что ли? – Окошко в воротах с грохотом захлопнулось, шаркающие её шаги удалились.

– Врёт, – донеслось из машины. Это подал голос безносовский лейтенант милиции Загребин. – Нету инфекции. Не нашли. Директор перестраховывается.

– Что за история, Алексей? – Амелин всем корпусом повернулся к милиционеру.

– А-а, сразу много человек чесаться начали. Тамошняя фершальша отзвонилась, чин чинариком, и в соседнюю медчасть, какого-то главноуправления Минздрава, и в район. Ну, и всё. Затихло.

– Когда воду отключили, что ли? – вспомнил Амелин рассказанное Мариной.

– Ну да. Двадцать девятого перекрыли, а тридцатого без бани-то и зачесались. Водопровод тут вообще на живульку. То и дело рвётся, и какая в нём хрень течёт – ни богу, ни чёрту не ведомо. Как перекроют за неуплату – так гидроудар, порыв, и всё сначала.

Вода, опять вода – словно щёлкнуло в амелинской голове. Фершальша. Фельдшер? В деле о похищении тоже фигурирует. Пометил себе – поговорить. Тем временем за воротами снова возникло шарканье. Приблизилось.

– Вот приказ директора.

Намётанным глазом Амелин увидел: подпись подвёрстана на ксероксе.

– Подпись поддельная. Сейчас прикажу лейтенанту милиции товарищу Загребину ломать вор-р-рота, – навыки исполнения служебных ариозо пригождались. Служащая побледнела, залепетала и исчезла, снова хлопнув ставнем. Через некоторое время вышла, ведя за руку малюсенькую девчурку, волочившуюся за ней, как собачонка на привязи.

Хотя бы одно хорошее дело сделано. Начать наступивший год с хорошего дела, подумал Амелин, если бы приметы всегда сбывались, а особенно добрые приметы. Девчушка, разбуженная слишком резко, сидела на коленях у матери и хлопала серыми, почти как у матери, растерянно и радостно светящимися глазами. Может быть, мамаша поможет как-то продвинуть расследование гнусной истории с миллионом – или больше – тонн гексогена, чуть не тысячей погибших и прочее сопутствующее.

– С тридцатого на тридцать первое, – уверенно сказала невысокая, округлая тётенька, с лицом, похожим на блин, с почти что тремя подбородками.

– И сколько было человек?

– Двадцать семь.

– А записи какие-нибудь, истории болезни, велись?

– Ну, вот, журнал есть, смотрите.

Михаил Степанович полистал журнал, представляющий собой самую обыкновенную амбарную книгу – толстокорый синий переплёт, жирно разграфлённые листы. Несколько однотипных записей, одна дата – тридцатое декабря. Жалобы на колющую боль – эта фраза повторялась во всех них. Но их же не двадцать семь, даже на глаз.

– Тут не двадцать семь записей. Только одиннадцать.

– По телефону ещё были.

Покосился на этот самый телефон. Старенький, зелёный, дисковый. Как будто за последние десять, да что десять – все двадцать лет ничего не изменилось. Он в школу бегал, а эта розовая герань, наверное, так же цвела на окошке. Этот же шкаф стоял, с медицинским имуществом, эта же вешалка – стержень на трёх ножках, сверху крючья для одежды. Этот же стол, покрытый клеёнкой в голубую клетку. Самовара только не хватает. В таких местах люди не очень пунктуально ведут документацию – полагаются на неформальное «все всех знают». Представителя областного санэпидуправления, за которого он себя выдавал, такая картина радовать, конечно, не может, можно разразиться гневной речью, но у него другая задача. Фельдшер Опарина знает весь посёлок, знает, кто с какими хворями сюда ходит, знает семьи своих больных – кто у кого женился, родился, поступил учиться и прочее.

– Вот вам лист бумаги, напишите, пожалуйста, фамилии тех, кто к вам обратился тридцатого по телефону и не вписан в книгу.

Пишет. Бегло, без заминок. Дождался, пока дописала до конца. Фамилии Худякова нет ни на листе, ни в книге.

– А что это вы Худякову упустили?

Посмотрела пристально. Глаза, карие с прозеленью, сделались занозистыми.

– Не обращалась Худякова.

– У меня другие сведения, – сказал Амелин с нажимом.

– Не знаю, от кого такие. Не обращалась.

– От райотдела милиции. Почему такое несовпадение? Есть что скрывать?

– У-у, какой вы сердитый, Михаил Степаныч. Вот возьму и обижусь. Ну, были у неё дела с милицией. Так она перед ними ничем не виноватая, это её какая-то нечисть унесла, а потом принесла. Уж без вас затрепали-затаскали девчонку. А так нечего тут Худяковой делать. В космос разве что медосмотр проходить. Ну, так это не у меня, там аппаратура.

Умудряются же такие тётеньки столько говорить – и ничего не сказать.

– Почему в ваших записях не упоминается о невозможности поддержания гигиены из-за отключения воды?

– Я записываю жалобы. И что наблюдаю объективно. Клинику. Про воду никто ничего не жаловался, случаев гигиенической запущенности не было.

– И никто вам не говорил, что, допустим, чем-то не тем умылся? Никто-никто? Худякова же в речку упала, а там и паразиты могут водиться, и химическое загрязнение.

– Михал Степаныч, а вы, часом, не из главноуправления Минздрава? – и фельдшерица показала пальцем куда-то за плечо, в сторону ближайшего городка – бывшего ЗАТО. – Это там со всей страны народ, со Средней Азии, вот там – да. А у нас? Да в декабре? Никогда не бывало. Приезжали из лаборатории после Чернобыля, из Москвы, шуровали в речке нашей, загрязнение бытовыми отходами – и всё. И потом, одна она искупалась. А чтоб двадцать семь человек? Быть такого не может. А там, в номерном-то городке, вообще чудеса творятся в решете и без решета. Склеивают человека, даже если машиной раскатало, руки-ноги-черепушку, за неделю склеят, и как не было ничо. А у нас, как от веку было, так и есть. И чтоб в нашей речке паразиты, да зимой, да чтоб у всего посёлка – быть такого не может!

– Тогда надо исключить инфекционное происхождение заболевания! У вас под носом двадцать семь человек ходят и распространяют неизвестный микроорганизм. Что делать-то, знаете, небось? Медик как-никак! До свидания!

Вышел на деревянное крыльцо, видывал такие только в детстве, в книжках со сказками. Дверь мягко, но сильно хлопнула на пружине.

А Алевтина Прокофьевна осталась думать. Исключить инфекцию – это значит, доказать, что эти двадцать семь никак между собой не общались. А как докажешь? Как, кстати, сейчас те, кто обращался? Сняла трубку, повертела диск.

– Алё! Ты, что ль, Николавна? Отпраздновали? Сыниша-то твой как?

На том конце раздалось успокоительное бурчание. Ночь и утро поохал, дескать, потом отоспался и к празднику был как огурчик.

– Маринованный корнишон, – хехекнули в трубке. – С собственной грядки.

Ещё три-четыре таких же утешительных разговора. Сомнений не было. Неизвестная болезнь прошла, не оставив никакого следа.

Впрочем – что значит никакого? Может, болезнь прошла, а бациллоносительство осталось. Если она была заразная. Это ж только анализом.

После праздника, значит, опять туда, в медсанчасть звонить. Или в Безносово.

Михаил Степанович тоже думал. Анализ воды и осадка от воды представлялся ему всё более необходимым. Загрязнение неизвестным химическим агентом. Известным, судя по тому, что кто-то, предположительно Худяковы, очищали воду. Агент вызывает колющие боли в коже и мышцах. Здесь и была лаборатория, в которой…? Или выше по течению Оя. Была или есть. И неизвестный планёр, самолёт или что там было – тоже здесь. А что говорила фельдшерица про склеивание человека?

– Лёх, – они уже были на ты, – Лёх, а что за авария была с пострадавшим? Его потом в медсанчасть в бывшее ЗАТО отвезли.

– Да несколько таких было. Мы, если что, сразу туда звоним, оттуда скорая всегда приедет, а районная не всегда.

– Тяжёлая авария, с переломами. Руки, ноги, череп. Не помнишь? Вроде бы пешеход. Наезд, – в голове Амелина всплыло сказанное фельдшерицей – «даже если машиной раскатало».

– А-а. Это ты, наверное, про этот грёбаный перекрёсток. Виновник скрылся, – Загребин развёл руками. – Это висяк. А и найдут, так сидеть не будет. Откупится. Там БМВ был. Боевая машина вымогателей, – припечатал ещё на русском устном и сплюнул. – А человека калекой сделали.

Амелин послушал и пометил: первое – последствия аварии, номерная медсанчасть. Второе – колодцы. И тут запиликал мобильный телефон. Шеф. Предупреждает – «посылаю, рапорты, срочно ознакомиться». Чтобы лично Шилов, в праздничный день... Не слезают там с них, тоже. А уж он прессует нижних.

– Пусть едет в Гусятино. Есть у него мобильный? Возможно, придётся – до бывшего ЗАТО, у меня следующий пункт там. Есть указания на наличие химической лаборатории.

Шеф отбился – значит, можно набрать городской номер, названный Опариной.

– Во-первых, с Новым годом. Во-вторых, извините, что беспокою в праздник по пустякам. Я из энного Главного управления, меня интересует, что было предпринято по поводу эпидемии в Гусятине.

– А-а, взаимно. У нас, у медиков, праздников не бывает. Этой историей, вроде, Валерий Фёдорович занимался...

Что важнее, прочитать очередную бумажку или переговорить с живым человеком, посмотреть в глаза, на руки, на походку и повадку – для Амелина было не вопрос. Валерий Фёдорович Конышев. Домашний телефон. Спасибо. Набрал.

– С Новым годом! Можно Валерия Фёдоровича?

– Это я, – ответил буркающий, глуховатый, слегка гундосый баритон на том конце. – А с кем, простите...?

– Меня зовут Михаил Степанович, я по линии главного управления, курирую программу изучения факторов профессиональной вредности. Простите, мы бы могли сегодня встретиться? Если вы ничем не связаны. К вам будет два рабочих вопроса.

– Собирался встретиться с товарищами. А-а, приезжайте!

Перезвонить ещё одному безносовскому милиционеру. Пусть догоняет. Отдать бумажку? Уже в Ужове? Ладно, подождём. Действительно – десяти минут не прошло, как раздался треск мотоциклетного мотора. Весь затянутый в байкерские доспехи парень, милицейская принадлежность которого едва угадывалась, жестом курьера из старого советского фильма подал Амелину прозрачную папку-файл с тонкой пачечкой бумаги и умчался в солнечно-яркую, золотую зимнюю белизну, унося на седле лейтенанта Лёху Загребина. Хорошо хоть документы не выхватил из-под носа. Там ещё есть над чем подумать.

До городка, бывшего ЗАТО, двадцать три километра. Только-только хватило разобрать почерк инспектора безносовского РОВД Томилина Сергея Константиновича. Факты лейтенант Томилин сообщал и вправду неординарные.

«...преследуя предполагаемого убийцу, который уходил от погони на мопеде марки «Рига» госномер ЛЕВ 19-89, на служебном автомобиле доехал до 63-го км автодороги Санкт-Петербург – Ручьи, где след мопеда свернул в лес. Сообщив по служебной связи, оставил автомобиль и продолжал преследование пешком. След привёл к колодцу, частично скрытому дёрном и ветками, которые не выдержали моего веса при приближении к краю. Очутившись в колодце, был обнаружен мопед «Рига» с указанным госномером. От колодца продолжал преследование по бетонированному подземному коридору, ориентируясь на отсветы, замеченные мною в одном из двух его направлений. Отдав приказ «бросай оружие, стрелять буду» и сделав один предупредительный выстрел, я продолжал движение, но отсветы, предположительно от карманного фонаря, погасли, и злоумышленник затаился в темноте. Примерно в полутора километрах от колодца (расстояние оценил по времени прохождения, около 15 минут) увидел в стене слева по ходу вертикальную щель от пола до потолка, шириной примерно сантиметров двадцать, которая закрылась на моих глазах. При ощупывании, простукивании стены и т.п., пустоты или запорных устройств ворот и т.д. обнаружено не было. В выступе стены рядом с местом, где было замечено закрывание щели, обнаружил металлическую вставку, находящуюся под напряжением, т.к. дотронувшись до неё, испытал электрический удар. Вставка имеет выбитое в металле изображение замкнутой кривой сложной формы, похожее на цифру «8», лежащую горизонтально.»

Далее шло описание попыток взломать эту металлическую вставку. Томилин вернулся к мопеду, взял сумку для инструмента, подвешенную к седлу, и пробовал действовать отвёртками и чеканом, имевшимися там. А напоследок попробовал прострелить металл. Инструменты, как гласил рапорт, не оставили на нём даже следа, а пуля при выстреле в упор сделала лишь маленькую, глубиной меньше миллиметра, круглую вмятину.

Добросовестный лейтенант осмотрел коридор и дальше таинственной вставки. Дошёл до места, где на полу скопился слой воды около пяти сантиметров толщиной и «не имея непромокаемой обуви, не пошёл дальше. До этого места все стены осмотрены внимательно, никаких дверей, ниш, необычных устройств, табличек и т п. не замечено. На полу имеются металлические, на вид стальные полосы, предполагаемое назначение – рельсы, а также вбиты вертикально стоящие круглые столбики толщиной около 2-3 см, между которыми натянута проволока толщиной около 3 мм. Перекусить проволоку кусачками, взятыми из сумки, находившейся при мопеде, оказалось невозможно: режущие кромки кусачек при попытке перекусывания деформировались, на проволоке не осталось даже следа. Похожая проволока уходит в стену коридора там, где было замечено закрывание щели. На залитом водой участке видимый характер коридора сохраняется.

Считаю срочно необходимым вскрытие стены коридора в указанном месте с применением механического инструмента и обследование коридора в обоих направлениях далее от колодца в непромокаемой обуви либо гидрокостюме, с привлечением экспертов электро-, взрывотехников и по такого рода сооружениям.

Л-т Томилин С.К.»

Да уж, характер коридора. При всей протокольности лексикона – верно замечено. С характером коридорчик-то. Полтора километра под землёй только от колодца до ворот. До воды сколько – не указано. А под водой тем более. И в противоположную сторону тоже.

Кроме рукописного рапорта лейтенанта Томилина, в конверте-файле лежало ещё два документа. Несколько скреплённых листков, напечатанных на машинке – выписка из протокола осмотра места происшествия. В данном случае убийства. Убитых трое. Гусятинский священник Стефан, по паспорту Шинкаренко Дмитрий Евгеньевич. Черницкий Александр Вениаминович – личность установлена по найденным в кармане правам категории «А». И Трифонов Георгий Афанасьевич – опознан свидетелями на месте по одежде и найденным в карманах предметам.

«…возле переднего колеса мотоцикла и на нём находилась одежда потерпевшего Черницкого А.В., сохранявшая форму тела. Труп отсутствовал, в одежде, на седле и колесе мотоцикла, а также около него находилось студенистое вещество, по консистенции похожее на белок сырого яйца. Проба вещества была отобрана для экспертизы, при этом пострадал ст.серж. Безносовского РОВД Гущин, см.показания свидетеля Марамзина И.Д. …»

Марамзин… Тоже фигурировал в деле о похищении. Последний листок, лежавший в файле – была как раз выписка из его показаний.

«…увидел, что мышцы руки стали отваливаться с костей. А также увидел сами кости. Они у меня на глазах постепенно превращались в бурую массу, похожую на клей, и капали на землю. Время, за которое это происходило, оцениваю в около 10-15 секунд. Дальше оценил, что первая помощь требуется срочно. Увидев в толпе бойца моего отделения рядового Куркова Василия, отдал команду принести мне из ближнего магазина большой нож, бегом марш. Рядовой Курков В. принёс топор, которым я отрубил повреждённую руку. И она перестала превращаться в клей. Затем подручным шнурком мы с Курковым В. остановили кровь, затем передали пострадавшего служащим ГИБДД для доставки в скорую помощь….»

То есть допрашивать этого Марамзина, строго говоря, и не пришлось. Шапка стандартная – «протокол допроса свидетеля», вопросы-ответы только по установочным данным, а дальше писано рукой уже самого Марамзина. То есть со следствием сотрудничает. В толпе – значит, свидетелей было много. Амелин пометил себе – поговорить с врачом и об этом.

– Смотри, Олежек, даже на Новый год не оставляет вниманием родное главное управление! – Валерий Фёдорович взмахнул рукой в сторону Амелина.

– Михаил Степан-ч, – вставил тот.

– Олег, – представился Олег, и хотя – без отчества, прозвучало куда более светски, чем у Амелина. Даже намечающаяся сетка морщинок на впалых щеках сложилась в церемонный, тонким пёрышком, тушью выписанный иероглиф.

– Да что вы, – опустил глаза Амелин, – просто застрял в командировке, вот и подумал – что сидеть на вокзале, лучше сделаю ещё одно полезное дело, заодно побываю в красивом месте… мы там все наслышаны… а вот побывать, своими глазами повидать…

– Это вам повезло с погодой. Здесь Ингерманландия, – хохотнул Олег. – Ещё дней за пять до Нового года такая была слякоть! Брр, – и фыркнул так длинно, что обычно впалые его щёки затряслись, как стремительно сдувающийся воздушный шарик.

– Ингерманландия? А что это? Так до войны это место называлось, или, не дай бог, претензии стран НАТО? – выдавая себя за москвича, следовало показать, что местные словечки мимо кассы. Теперь уже смеялись и Олег, и Валерий.

– Ну, где москвичи, там политика, – буркнул Валерий, а Олег, продолжая улыбаться, налил всем из бутылки, принесённой официантом.

– С Новым годом, полагаю?

– Поступило предложение начать, – поддержал шутку Михаил Степанович.

После первого тоста не замедлили и последующие, беседа приобретала всё более беспорядочный характер, заговорили о паникёрах, и вопрос Амелина – а вот был случай, чуть не сотню человек по соседним сёлам заболели враз чем-то непонятным, там чем закончилось? – прозвучал естественно.

– Испорченный телефон, – сказал Валерий. Толстый нос его указательно устремился на Михаила Степановича, а короткие густые усы распушились, как ощетинились.

– Но я же видел документ. Написано было чёрным по белому…

– На заборах тоже бывает написано. Куда более разнообразными красками. А заглянуть внутрь, так одни дрова. Ммм? – подначил Олег, цепляя вилкой из тарелки с нарезкой ветчин и колбас. – Там случайно не упоминалось Ужово?

В голове Михаила Степановича опять раздался – тен-нь! – тихий звон совпадения. Конечно, и в институте, и потом на курсах любили повторять, что совпадение – это падение сов. И что один случай – случай, два – совпадение, а три – закономерность. А ещё нельзя было давать понять, что насторожился, и он сказал:

– В ваших краях все названия из живой природы. То Ужово, то Гусятино. Это у нас в Москве каменные джунгли.

– Нет, каменный город – это Петроград… Красуйся, град Петров, и стой…

– …и пусть ужи ползут в болото, – подхватил Амелин в пушкинский размер.

– А то в этом Ужове какие-то рождественские чудеса творятся. Как раз под рождество, около двадцать пятого – ну, может, пару дней плюс-минус – там у них начали чудесные исцеления происходить. Специально интересовался – может быть, Чумак очередной или Кашпировский по телевизору заряжает что-нибудь. Гипнабельных-то хватает. Тогда бы да, понятно. А вот нет. Никакие такие шарлатаны не прорезывались.

– У нас на районе никто не заряжает. И не зажигает. Так теперь молодые говорят, – подытожил Валерий. – Зажигали бы – было бы хуже, ожоговых часто не довозят даже до нас, а уж до Питера…

Михаил Степанович усиленно жевал ветчину. Такой у них профессиональный юмор. А вот Ужово – это упустить нельзя.

– Исцеления от чего? От отравлений палёной водкой? – подлил он масла в огонь.

– Нет, вот от этого не наблюдал ещё, – Олег сощурил блёкло-голубые глаза, они блеснули искрами, как снег на улице сегодня. Амелин глянул в окно. Там уже смерклось, теперь снег искрился рыжим – от фонарей, зелёным и красным – от ёлочных гирлянд, намотанных на все деревья, убегающие по улице в натриево-оранжевую перспективу.

– И через лужу – хоп, по эффектной такой дуге, как Мюнхаузен на ядре в мультике, – продолжал тем временем начатый рассказ Олег, – но он-то на ядре и в сказке, а эта особа своими ногами и в натуре. Объективно. Заманить на приём, посмотреть не смог. До этого видел. Нормальные семидесятилетние суставы, артроз по возрасту. А тут прямо-таки готов к труду и обороне. Или вот, хотя бы – сам не видел, но коллега рассказывала: девица пятнадцати лет на медосмотре в школе, в сентябре – всё как в среднем, угреватость, сутулость, плоскостопие, миопия от телевизора. А на днях осматривала – хоть в космос, говорит, отправляй. Опорно-двигательная как в учебнике, зрение единица, перхоть и то исчезла.

– Ну, о таком в наше время только в рекламе. Шампуней и прочей жожобы, – светски улыбнулся Амелин. – Кстати, я не мог слышать этого по телевизору?

– По местному могли. Если папарацци уже раструбили, – кивнул Валерий, и усы тоже словно кивнули: распушились и вновь легли.

– Фамилия уникальной девицы – вроде как Худякова, Алевтина Прокофьевна врать бы не стала. Так что никакие не папарацци, – запротестовал Олег.

– Это он перед московским гостем, – встрепенулся, расправил широкую грудь Валерий Федорович, потом снова обернулся к Олегу: – Ты в музейщики не пробовал? Раз уж такой местный патриот, достопр-римечательности ему дороги, видите ли. А то, было дело, меня чуть в папарацци не определил. Было? Было. Кто слухи разносил про то, как перелом зажил за неделю?

– А то не было? Сам подтвердил, что правда.

– Кто подтвердил?

– Ну, не опроверг. Ты ж даже на анализ бульончик-то! Помнишь, сам про Мусеньку из НИИ гриппа, она что-то такое типа полувыведения определяла, доступ к хроматографу, бла-бла-бла…

– Я те муськну! – замахнулся не замахнулся, но угрожающе подался в сторону приятеля Валерий Фёдорович. Толкнул стол – даже рюмки и тарелки слегка, прозрачно зазвенели. Тот слегка отшатнулся, но выкрикнул напоследок:

– А я ничего! И ты… Это ж исключительно от здоровья! И ради здоровья!

Друзья чуть не принялись в шутку тузить друг друга. Возможно, принялись бы, если бы Амелин не воззвал:

– Моя рюмка, между прочим, пуста! Что за Ингерманландия?

Облегчённо, расслабляюще смеясь – «это не синоним катавасии!» – налили и выпили по ещё, потом по ещё… На вопрос Амелина – «а можно рассказывать своим?» – Олег выдал залп хохота:

– Ну, вот я и музейщик! Меня в Москве будут пересказывать. Давай, Валерьяныч, слей папараццам – мол, любитель-экскурсовод, чудеса земли ижорской!

А Валерий ответил:

– Да конечно! У вас-то это ж секрет Полишинеля, ваши же что-то испытывали. Кстати, почему хроматограф ничего не показал и когда окончание испытаний? Такой препарат нужен, ещё как, сейчас все клали на технику безопасности, травм много, нужен – во! – и черкнул ладонью по горлу. – Страдают-то простые ребята, как тот Семён…

– Страдают, – вздохнул Амелин. – Последнее, что слышал – тут у вас, в какой-то тоже деревне, трёх человек растворили, а ещё у одного при этом растворилась рука.

– Ну, что-то совсем Джек-потрошитель пошёл, – хмыкнул Олег. – Если б новое в хирургии, ампутация без ножа и пилы, ну, да. А это скорее хичкоковщина какая-то про мафию. Растворили кого? Многознающих свидетелей? Конкурентов? В-выпьем-ка лучше!

А Валерий Фёдорович только добавил досадливо:

– Сначала радиофобов пестовали, теперь следом за ними хемофобы попёрли. Жёлтые разоблачители. Самозваные экологи по телеящику. Истерички. В Питере, видите ли, прошёл дождь, у неё растворились колготки. Как они себе это представляют? А с другой стороны, образование деградирует, в школах попов привечают – чего ждать? Помяните моё слово, ещё услышим с вами про землю на китах и на черепахе!

– Кстати, не прочь был бы посмотреть, как у неё растворились колготки. За прекрасных дам? – почти промурлыкал Олег и со смехом чокнулся с сотрапезниками.

Свидетелей чего-то. Или конкурентов. Может быть, что-то и слышал. Отметить себе, механически процыкало, как в старом телефоне, в амелинских мозгах. Вдруг да.

Когда вторая бутылка приблизилась к донышку, Амелин встал и со словами:

– Долго трюхает ваша электричка, а у меня билет, наилучшие новогодние, как говорится, и честь имею откланяться! – покинул весёлую компанию.

Машину он оставил в двух кварталах. Шофёр предоставлен сам себе, но у него есть задача. Ему оставлен документ – и какой! Привезли из Питера. Убедился, что двое медиков продолжают праздновать в «Дюне», следом никто не спускался. Теперь пройти мимо машины. Шофёр знает, что делать в таком случае. Квартал вперёд, потом квартал направо, потом во двор. В такую погоду пройтись одно удовольствие. А теперь можно ехать.

Ехать и перечитывать.

В рапорте техника-лаборанта Крючковой Н.С., лаборатория исследования вещественных доказательств, говорилось: «…рисунок, имеющийся на упаковке вещдока инв.№…, может указывать на порядок хранения и использования данного предмета вместе с однородными предметами. В составе рисунка имеется геометрическая фигура, изображающая таблицу из чёрных и белых прямоугольников, разделённых чёрными и белыми линиями. Средний столбец данной таблицы содержит десять белых прямоугольников и только один чёрный, что может указывать на использование данного вещдока путём вкладывания в какое-либо устройство, имеющее на передней либо верхней панели приёмные карманы или отсеки, расположенные как показано на рисунке. Данная таблица может также указывать на то, что для использования по назначению необходимо тридцать три объекта, однородных с вещдоком инв.№…, по общему числу белых и чёрных прямоугольников в ней.»

Рукой Шилова было написано: «Копию Амелину, воздух!», и надпись была серая, то есть отксеренная. А ниже, уже синим гелем, шло: «Т.Амелин! МЧС откопал ещё 2-е таких, рис.различ.». Рисунок таки различался. Торопливыми резкими чертами было набросано две таблички. Каждая из тридцати трёх полей-ячеек. Три столбца по одиннадцать. Крайние столбцы зачириканы карандашом, сикось-накось, но несомненно полностью, в среднем столбце – только нижнее поле у одной таблички и второе сверху у другой. Остальные ячейки были пусты. То есть оставлены белыми.

Ещё кто-то побывал на месте взрыва? После первой находки? Быть не может. На что тогда оцепление. А всё-таки. Где нашли ту, первую, и эти? В одном месте или в разных?

К счастью, думать обо всём этом можно было не торопясь. Потому что в самом низу была приписочка той же синей гелевой ручкой: «увольн.до 9-00, 02.01.2000». Думать можно было до завтрашнего утра. А сейчас попытаться разыскать неведомого Семёна.

В больницу добрались быстро – оказалось два квартала от того места, где выпивали за наступивший новый век два настоящих медика и один мнимый. Стандартное семиэтажное здание разместилось в уютном затишном местечке у подножия дюны. Заснеженные сосны, оранжевые могучие стволы – в тон электрическому освещению. Повидать-поздравить приятеля, который попал в больницу двадцать какого-то там декабря…

– Семён? – спросила симпатичная тётенька на вахте. – А фамилия?

– Ой, да как-то, знаете… Я что, по фамилии его буду? – жал плечами Амелин.

– А хотя бы отделение? С чем он попал-то к нам?

– Машина сбила.

– И вы только сейчас собрались… Ай-яй-яй, молодой человек!

– Да к нему ходили, – перебил Амелин. – Курицу приносили… Бульончик…

– Значит, в хирургии или в травме. Ищите. Вот списки! – и ткнула твёрдым медицинским пальцем в остекление своего поста. И в самом деле, все стёкла были увешаны списками пациентов. Пробежал глазами. Вот – «Хирургия-I» и «Хирургия-II». Кто начинается на «С»? Водил и водил пальцем, изображая эдакого наивного растяпу.

– Во… вроде этот вот! Голованов Сы Гы!

– А отчество как у него было?

– Вроде… Герасимыч.

Отчества загадочного Семёна Амелин, конечно, не знал. Сказал наугад, успев подумать лишь – желательно, чтоб такого не нашлось. Но на этаж пустили. Обрядили в халат и тапки – и иди. Голованов Станислав Геннадьевич лежал с середины декабря, лечил забарахлившее колено, Семёна помнил прекрасно.

– Да выписали давно! Дома ваш Семён. Хватились! Почти неделю как выписали.

– А… как же? Ведь… под машину, Герасимыч-то? Он же был…

Старательно хлопал глазами, разводил руками. И – слушал, смотрел, впитывал.

– Да-да, как более-менее смог говорить, обязательно по отчеству представлялся. Семён Изосимович, да. Это молодые, которых тут предостаточно – Шматок да Шматок, это у них называется обстёбывать. По фамилии они его так, да. Не терпел. Не отзывался на клички. Ну, да, приходила дважды. Наталья, вот-вот, Наталья. Курочку, да, курочку в бульоне. Ей ещё говорили – а вы, девушка, не испугаетесь? Не для всякого это зрелище. Нет, не испугалась. Щипала мелко-мелко, сидела и кормила. Два раза приходила, а потом он встал и сломанной ногой пошёл как здоровой. И очень, знаете, очень наш Валерий Фёдорович стал нервничать – что это ему такое дали. Так и выспрашивал – что это приносят…

– Будто сам не знал. Врач, а… Он тут кто был – завотделением?

– Да-да, вот-вот. Был и есть. Видно, опасался, что курочка как-то повлияет на всасывание новейшего препарата…

– А что ж там, в сам-деле, было? Мне же сказали – двадцать третьего декабря…

– По-моему, двадцать второго, но вы правы, это не так важно. Меньше, чем за неделю встал и пошёл. Это ли не чудо современной науки! Я, признаться, всячески намекал: а остальные пациенты что? Вот и моё колено. Я бы тоже мог дома Новый год встретить…

– Ну да, мне двадцать третьего и сказали – на днях случилось… Я же всё в командировках… И познакомились в командировке. А Наталья… она к нему одна приходила?

– Одна, без детишек, если вы это имеете в виду. И никаких других родичей не навела, только сама. У нас есть такие детективы-любители, скучно же лежать, бездельничать. Но никто ничего так и не услышал. Валерий Фёдорович же и ей форменный допрос учинил. Не она ли, дескать, неразрешённое к применению в России средство какое-нибудь… И знаете, так ничего и не узнали. Хотя к двери липли до неприличия. И чуть ли не до дому, до Ужова, кто-то с ней, с автобуса вместе сошёл. Нет, конечно, это не она, там где что достанешь, депрессивная деревня… Это опытное что-то, по линии нашего номерного главка…

Дин-нь – опять отчётливо отбило, как на Петропавловке, звон совпадения в амелинской голове. Ужово, и тут Ужово. Неизвестное лекарство могучего действия.

– Обрадовали, обрадовали, Святослав Геннадьич. Поправляйтесь, ещё раз с наступившим, и побежал я. До свидания!

В машине пометил: Семён Изосимович Шматков. И Наталья из Ужова.

Теперь требовалось разделить факты на главные и второстепенные, побочные, вытекающие из главных. Три плитки в очаге взрыва. Взрыва более мегатонны тротилового эквивалента. После него. Уцелевшие, сохранившие, во всяком случае, геометрию там, где всё превратилось в крошево. Следовательно… Нет, для следствий ещё не пора, вначале факты. Плитки, сохранившие геометрию, уникальные физические характеристики, не менее уникальные химические – да, полная инертность, отсутствие химических свойств, но это тоже свойство. Как нуль, отсутствие количества – это количество, число. Беспрецедентные, значит, параметры. Даже упаковка у этих плиток – с небывалыми, технически недостижимыми в России качествами, тоже сохранилась. А до взрыва: неизвестный летательный аппарат. По описанию – из категории сверхлёгких. Стартовал с воды, с местной речки Оя. Практически бесшумный полёт. Крайне необычная геометрия. Механика полёта тоже нестандартная. Машущие крылья. А уж обстоятельства появления – подъём из воды тонущего человека, унос, похищением считать рано, потому что было и возвращение. Кстати, в деле нет однозначного указания на то, что возвращение похищенной произошло посредством того же аппарата. Зато есть ещё один факт: после возвращения состояние здоровья похищенной Худяковой достигло абсолютного уровня. Абсолютно здорова.

Также до взрыва: бунт. Массовое, во всяком случае – групповое неповиновение власти. Власть в посёлке Ужово покрывала противозаконные действия приезжего из мусульманской республики. Этот приезжий окружил себя людьми, обязанными ему, и терроризировал местных. В результате бунта был изгнан. Из дела не следует однозначно ни того, что было создано незаконное вооружённое формирование, ни каких-либо связей с мусульманскими фанатиками. Но нет и однозначного указания на мусульманско-фундаменталистские, ваххабитские воззрения организаторов взрыва, о них вообще ничего не известно. Делать выводы о причастности гостя из Азии или его присных ко взрыву преждевременно.

И ещё, также до взрыва: очищение воды. Это факт или нет? Это показания свидетельницы Нореш. Одной. Пока.

Точно так же – имели ли место факты исцелений вне сферы действия официальной медицины, не вписывающихся в науку? Один факт, во всяком случае, засвидетельствован более чем двумя наблюдателями. Врачом Конышевым и пациентом номерной медсанчасти Головановым.

За считанные часы до взрыва: происшествие с тремя трупами и с последующим их растворением. Причём растворением прямо на улице, на месте происшествия. Массовое заболевание с неизвестными местной медицине симптомами. Первые обращения были до взрыва. После взрыва продолжались. Всю ночь и утро. Указывает ли это на связь со взрывом или на отсутствие таковой – должны сказать медики.

Не хватает фактов. Даже не попытались выяснить – заболевание или отравление. Чем. Или вдруг радиация. В рапортах эмчеэсной команды Замчевского радиация упоминалась. Чем и как были растворены трупы – тоже данных нуль. Если это химлаборатория, она не может не оставлять следов. Вода, вода и вода! Нужна экспертиза. Нужно обследование берегов и дна Оя. А ведь безобразие с водой началось двадцать девятого. Три дня прошло, праздничных. Воду должны были всю использовать. И осадок смыть. Разве что если из суеверия кто-то хранит, растягивает надолго, как у верующих со святой водой принято.

С другой стороны, даже хроматограф ничего не показал. Верить этому медведю из номерной медсанчасти или не верить? Верить. Все факты становятся известны только потому, что их кто-то заметил и сообщил о них. Верить и проверять. Факт – это то, что подтверждается другими фактами. Значит, иметь в виду, что обнаружить будет трудно.

Михаил Степанович тронул за плечо шофёра:

– У ларька останови.

Купил три маленьких бутылочки питьевой воды, выпросил чек.

– А теперь ближе к речке. Туда, к переезду, днём видел…

Вдоль дороги к переезду, мимо части внутренних войск, фонари не горели. Свет шёл только от фар, расстилавших на снегу длинную золотую дорожку. Взял у шофёра монтировку, кое-как, опираясь на неё и хватаясь за ветки кустов, спустился по заснеженному откосу к речке. Оя почти полностью замёрзла, лишь на самой середине журчала упрямо, пробиваясь между валунов. Отвинтил крышечки всех купленных бутылок, вылил ларёчную воду в снег. Разбил лёд монтировкой и зачерпнул из речки.

У кого бы попросить воды? Святой. Церковь… где бы могла тут быть церковь? Хотя нет, священник-то погиб, этих трогать теперь долго будет нельзя. Вода с чудесными свойствами была не из церкви.

– Молодые люди, как на улицу Южную проехать?

– А вы мимо проехали, это назад надо…

– Подожди тут! – бросил шофёру и вылез из машины. О существовании в посёлке улицы Южной Амелин знал из дела о похищении.

– Вон тот поворот, там мост только сломан, вы осторожно, – сказал парень со стеснительной улыбкой, – там уж упала одна. Вам какой дом номер?

– А не знаю. Там, говорят, живёт экстрасенс-чудотворец, святую воду делает, хотел в подарок привезти…

– А-а! – теперь и девушка улыбалась. Вся, даже опушённая шапочка лучилась весёлыми шерстинками. Они стояли почти вплотную друг к другу, можно было различить, что от неё пахнет духами и слегка вином.

– Кстати, с Новым годом, с новым счастьем, и чтоб воду перестали перекрывать.

Парень и девушка так и прыснули от счастья, для которого не требуется никакой особой даты и которое неистребимо ни дефолтами, ни ваххабитами, ни темнотой на улицах. Втроём стояли и смеялись просто от того, что живы, что белый снег, что прохожий весело пошутил. А когда проржались, предложили Амелину немножко «той самой» воды.

– Мы вон там, за площадью, живём. На третьем этаже.

– А она у вас с осадком?

Парень фыркнул недоумевающе:

– А чё осадок? Мы чистейшей дадим, голубой, она как небо!

– Не, ребяты, – помотал головой Амелин, – без осадка ненастоящая. Пока она на нём стоит, до тех пор и чудесная, мне лозоходец знакомый сказал.

Молодые люди переглянулись. В глазах так и плясало: бывают же чудаки на свете.

В одной бутылочке появилась вода без осадка, действительно голубоватого оттенка. В другой – мутная, с осадком. Теперь можно было ехать домой праздновать. Пускай с опозданием почти на сутки.

Альтернативное следствие: мороженая курица в роли жареного петуха

– Здравствуйте, Серафима Иннокентьевна, с Новым годом.

Точёная, с твёрдо стоящей шапкой золотых завитков голова чуть наклонилась. Марина даже не поняла – в ушах ещё жил грохот лифта – ответила ли свекровь на приветствие.

– Заходи, но не дальше этого коврика, я вчера убрала всю квартиру.

Губы, слегка увядшие, уже не розового, а старорозового оттенка – всё-таки Серафиме Иннокентьевне было шестьдесят два – совершали столь изысканные движения, что и не слыша низкого, бархатного, разборчиво выговаривающего каждый звук голоса, можно было сказать: мировой киноэкран много потерял без такой звезды, скромно изливающей свой свет лишь на немногих жителей глубинки Ленобласти.

– А мы вдвоём. Сань, поздоровайся с бабушкой!

– Здра-стуй-те, баушка Сима! С Новым годом, с новым счастьем! – именно так, «баушка», получалось у Саньки, что приводило в восхищение деда Василия Петровича, но оставляло безмолвным сердце Серафимы Иннокентьевны.

– Вот как, – снова картинно склонила причёску свекровь, обратив к бедным родственницам гордый профиль. – Долго разучивала? – теперь её ослепительно, по-молодому синие, фиалковые глаза устремились на внучку.

– Мам, дай! – Санька обернулась, и Марина сунула ей конверт. Санька сдёрнула рукавички на резинках, раскрыла его проворными пальчиками, выдернула оттуда самодельную, в детском садике склеенную открытку. Белая картонка, зелёный силуэт ёлки, голубой снеговик из трёх шаров, ведро на голове и нос-морковка. А внутри эти слова: с Новым годом, с новым счастьем. Марина написала печатными буквами, а дочь списала.

Если бы Густав появился тридцать первого, Марина была бы счастлива. А уж Санька… Или не тридцать первого. В любой день. Про такое и говорят – чёрт дёрнул. Сорвались с языка слова, которых выпускать наружу было нельзя, да недаром говорено, что слово не воробей. Не появился. А может, появился тогда, когда Марина тряслась в тёмном фургоне, в мерзости и непотребстве. Или сидела перед майором, упивавшимся тем, что он может Саньку велеть бить дубиной. Или – потому и не возвращается, что знает, где она была.

Санька тем временем протянула самодельную открытку бабушке:

– Баушка Сима, на, пожа-лыста!

Серафима Иннокентьевна медлила принимать подарок. Величественно спросила:

– А почему вдвоём?

– Август вахтует, Серафим’Иннокенть’на, его и в Гусятине нет, – ответила Марина, – такой график…

– Сима, – донеслось из недр квартиры, постепенно приближаясь, – ну что ты от меня внучку прячешь? Я хоть на эти щёчки полюбуюсь! – в прихожей, заполнив её от стены до стены, возникла кряжистая фигура Василия Петровича. Взяв у Саньки открытку, сунув её в нагрудный карман обширной фланелевой рубахи в крупную чёрно-бело-рыжую клетку, сообщавшую ему сходство с весёлым котом, он подхватил на руки саму Саньку, прямо в шубке, три раза подбросил-поймал, целуя в яблочно-румяные с мороза щёки. Санька от восторга болтала ногами, иногда попадая носами валенок по дедовым спортивным брюкам:

– Дедавасия! Катавасия!

Серафима Иннокентьевна, оттеснённая в глубь квартиры, оскорблённо процедила из комнаты:

– Седина в голову, бес в ребро.

Бороды Василий Петрович не носил, а Серафима Иннокентьевна считала себя обязанной строго придерживаться объективной очевидности.

Наконец дед поставил внучку ножками на пол и сказал:

– С Новым годом, Мариночка!

Марина вынула из сумки приготовленный подарок – когда-то, пару лет назад, на работе Густаву профсоюз вручил по какому-то случаю современный, блескучий, со многими лезвиями, консервный нож-штопор. Дома имелось отдельно то и другое – вот и решилась передарить подарок. На новый денег не было. Их не было даже на хлеб на завтра. Сто пятьдесят семь рублей из того самого конверта исчерпались, осталось несколько копеек на дне кошелька, и на электричке Марина с Санькой ехали зайцами.

– С Новым годом! А вот вам в хозяйство – если посуду разбить к счастью, то и консервную банку взрезать тоже к счастью! – сказала она и подала нож Василию Петровичу.

– О-о! Какая вещь, – покрутил он головой. – Слушайте, а чего мы на пороге стоим? А я знаю, чего мы на пороге. Сейчас оденусь быстренько, и мы зайдём к Лиде, с Новым годом поздравим!

Развернулся и исчез. Скрип шкафа, шаги, возня. В застеклённой верхней половинке двери возникла на минуту высокая шапка кудрей и тонкий завиток уха с длинной янтарной серьгой. Это Серафима Иннокентьевна закрыла дверь в комнату поплотнее.

– Мам, мне жа-арко, – заныла Санька, одновременно возясь внутри шубы и пытаясь сдвинуть меховую шапочку как можно дальше назад, на темечко.

– Сейчас, сейчас, – зашептала Марина, – деда оденется, и пойдём к баушке Лиде.

– А у баушки Лиды есть деда? – спросила Санька. – Он Дед-Мороз, да? Он тебе подарок подарит? И мине?

Из комнаты донеслось почти сценическое, возмущённое «гм!», но тут же следом появился Василий Петрович. Теперь на нём были коричневые брюки с наглаженной стрелкой, коричнево-пёстрый в ёлочку пиджак, утянутый в талию, с моднейшими двадцать лет назад широченными лацканами, кремовая рубашка и в тон ей галстук. И никак было не дать деду Васе его шестидесяти пяти. Особенно глядя на проворство его движений. Всунуться в высокие ботинки на молнии, накинуть куртку, бросить ушанку на седой чуб – и всё, отворяется и захлопывается дверь, дребезжит, поднимаясь, лифт – всё-таки восьмой этаж. Пять ступенек в подъезде, и уже зимнее солнце, синие тени на голубом снегу, можно идти и дышать, и не думать о том, что бывают люди, у которых зимой снега не допросишься.

– Ты у нас умница, Мариночка, – сказал Василий Петрович. Марина знала, что это заменяло у него слова извинения.

– Вообще-то, Василь Петрович, – осторожно начала Марина, – тут тот случай, когда моего ума не хватает. Есть вопросы.

Она делала паузы перед некоторыми словами, подыскивая самые точные.

Василий Петрович посмотрел пригласительно. Давай дальше – ясно читалось в его карих, чайного оттенка глазах.

– Знаете, где я встречала Новый год? Никогда не угадаете, – и Марина, стараясь быть краткой и вместе с тем ничего важного не упустить, рассказала об обыске, о конверте, о фургоне и так далее. Санька в это время носилась вокруг, вздымая, как щенок, фонтаны пушистого снега, и время от времени утыкаясь в мамины коленки. Вынуждая Марину останавливаться и тем самым – в полном соответствии с её желанием – затягивая путь к дому Лидии Петровны, старшей сестры Василия Петровича.

– Санька-то у тебя такая же умница, как и ты, – сказал свёкор, дослушав. – Значит, в детдоме, в Ужове ночевала? Ты эту ночь посмотрела – гостинцев никаких не привезла? Форму двадцать? – Василий Петрович показал пальцами, как кто-то бежит и заползает под шапку. – Прививки ещё разные там любят.

– Вшей, что ль? – понизила голос до шёпота Марина. – Вроде… ничего такого…

– Я почему спрашиваю: ты ж не хуже моего понимаешь – сейчас опаснее, чем дома, тебе нигде не будет. Лидка-то с Афонькой, как и мы, пенсионеры уже, дома у них тихо, никто не ходит. Вот и поживите у них, пока всё не прояснится. Ты говоришь – из-за взрыва ищут? Совсем сбесились. Ладно – этих, секир-башка, чечня-фигня, всех и каждого подозревать, хотя тоже… – Василий Петрович поморщился, добродушно-широкое, скуластое лицо его стало как будто вогнутым, зло перекосилось, – тоже было ведь уже… в тридцать седьмом. А потом глядь, воевать с фашистом некем, всех переподозревали. Но чтоб чистокровного работягу! Чем он им не удался? Вся же родня как на ладони, ни барина, ни фиглярина, ни еврея, ни архирея! Эх! – крякнул он. – Ну, ты понимаешь. Надо, чтоб я мог Лидке сказать: вы обе чистые, и ты, и девчушка. Она ж всё-таки медсестра. Мясо-рыбу по три часа тушит, гигиенические требования, говорит.

И подмигнул так заразительно весело, что Марина не сразу осознала сказанное. А когда осознала – белым ключом вскипело внутри.

– И чем оно лучше тюрьмы? Тем, что не бьют? Да ещё у людей на шее? А работа?

– Ну-у, Марин. Ты же с Санюшкой пришла. Значит, для чего – я спрашивать буду?

Это была правда, и Марина прикусила губу. Да, она собиралась попросить приютить на несколько дней Саньку. Невзирая на прохладное отношение Серафимы Иннокентьевны к ним обеим. На несколько дней. Были кое-какие мысли – разыскать Густава, в первую голову. Почему-то ей казалось, что он, лично, даже не столько словами, сколько самим своим присутствием всё прояснит и расставит на места.

– А она мне больничного по уходу, по Саньке, не устроит?

– Конечно. Вот и правильно. Где Август, ты знаешь?

– Нет. Не написал.

Когда Марину спрашивали, почему у них дома до сих пор нет телефона, она отвечала встречным вопросом – а куда с него звонить, кроме как на работу или в амбулаторию? Туда можно и добежать. Или от соседей. Что соответствовало истине: местный филиал питерского оборонного НИИ жил как одна семья, а выход на междугородку был занятием не для слабонервных. Одна хилая пара проводочков на весь посёлок… Местная легенда о влюблённом, который протёр палец до мяса, накручивая диск, пытаясь услышать милый голос, могла быть и не выдумана. Заводить домашний телефон в такой обстановке, да ещё за деньги, превышавшие месячную зарплату – и вправду, не было особо обязательно.

Поэтому Василий Петрович не спрашивал – а что не позвонил. И кивнул так, словно подтвердились его предположения, когда Марина сказала:

– Тогда бы я его разыскала.

Он кивнул потому, что она именно так выразила свою мысль – не «стала бы искать», а разыскала. Без малейшего сомнения в успехе.

Вот уж у бабушки Лиды был Саньке полный оттяг. И шубу сняли сразу, и шапку, и валенки. И ёлочка была, хоть и не настоящая, а пластмассовая. Зато с настоящими стеклянными шарами, которые даже разрешили по одному разу каждый потрогать пальцем. Мытым. И чай с пирожным. И мультфильм по видику. И на открытку бабушка Лида и «дедаФанася», именно так, в одно слово, это получалось у Саньки, поахали как следует и поставили её стоймя на почётное место, на полку с кассетами. И Санька даже не спросила, почему мама не собирается домой. А уж услышав, что завтра в садик не надо – запрыгала и заверещала от восторга до упаду. До упаду под мамин тёплый бок, в ночь, в сладкую темноту теперь-то окончательно наступившего нового года.

– Да он же на железке теперь, – сказала Люся. – Вахтует, поди.

Зайти в железнодорожный, урсовский магазинчик Марина решила самым первым пунктом программы. Густав любил «железку», любил самый запах деревянных, пропитанных креозотом шпал, хорошо знал сигналы светофоров, знал даже, как устроены и что шифруют номера товарных вагонов, много раз рассказывал Марине об их значении. На станции или где-то вблизи искать его было самым логичным.

– Тут холодильники стояли, – продолжала Люся, – эти, рефрижераторы. Он там теперь механиком, вроде. Не рассказал ишо? Аж домой не пустили, сразу работай? Ну да, нынче-то работу надо хватать из рук, уплывёт…

– А… это в мастерской, в депо, типа, или надо в самом вагоне сидеть? Ездить?

– Да он как раз в самом вагоне сидел. С напарником. Напарник-то сидел здесь, сидел, потом груз сплавил жучкам каким-то – тут его твой и сменил.

– Где у них контора? Головка?

– На Предпортовой, напарничек-то говорил.

– А звать его как?

– Кажется, Семён… Шемякин, не Шемякин…

Следующая электричка, десятичасовая, уже несла Марину в Питер. Движение восстановили ещё в воскресенье – закрывали перед самым праздником из-за взрыва, тут всё было железно, не слухи. Ревизоры ходили, но обойти их, перебежать из вагона в вагон была не проблема. Где такая Предпортовая – она не представляла себе даже отдалённо. Станция. Ну да, станции бывают – не обязательно вокзал и перрон, об этом Густав тоже говорил. Порасспросила на Балтийском, нырнула в метро – и в скором времени, вытряхнувшись на конечной из автобуса-«одиннадцатки», входила в ту же дверь, что и Густав пять дней назад.

На неё оглядывались. Женщина в депо была редкой птицей. Тем более одетая не по форме и не в спецовку, а в заурядный плащ, набитый синтепоном.

– Ищете кого? – гулко и дробно, отзвуками между металлических ферм свода, раскатился вопрос.

– Семёна, – ответила, придавая голосу привычную наступательность.

Малый в каске, с каким-то крюком в руках, сделал пару шагов в её сторону. Она, в свою очередь, к нему.

– Неделю в счёт отпуска взял.

– У него ж отгулов должно быть завались. Не дали?

– А-а, как там в конторе решают… – и работяга ткнул вбок ржавым инструментом.

– Он же в вагоне проторчал чёрт те сколько, груз стерёг?

– А-а, курей пас, – малый раскатисто загоготал, грубая, с крупными чертами физиономия стала неожиданно симпатичной. – Мы уж все его, это – кабы немножко хоть себе отогнал. А уж кабы всем…

– И там потом его сменил, забыла, кто…

– Ну, да-да, комсомольца-добровольца он какого-то подобрал, из немцев или финнов реабилитированных. Вроде Густав звали. Дак тебе Семён-то зачем нужен? – деповский перешёл уже на «ты».

– Мне как раз не сам Семён, а этот Густав нужен. Вы его знали, с ним работали?

Марина почти наверняка знала, что нет, но оставался ничтожный шанс: вдруг малый подтвердит слова Люси – да, устроился. Существовала вероятность и дурного развития событий: если устроился, числится, то до него могли добраться мильтоны, а то и… Обитателей Литейного она предпочитала не поминать даже мысленно.

– Не-е, густой он там или жидкий… – малый прислонил инструмент к какому-то железному коробу, сдёрнул с правой руки верхонку и принялся шарить за пазухой. – Лучше я вот тебе телефон его дам. Семён Изосимыч, он у нас солидный товарищ, ты его непременно по отчеству величай… Вот, написал – Шматков Семён Изосимыч, и телефон. Ты от нас позвони, давай покажу, где звонить-то у нас…

Трубка долго ныла «ыыы…ыыы…ыыы», прежде чем Марина, наконец, услышала:

– Ну, кто ‘щё не напр-р-раздн‘алсь?

– С Новым годом! Это Семён Изосимович? Здравствуйте!

– Зрраст‘й, до-рр-га душа!

– Меня зовут Марина Сергеевна, и у меня к вам не очень телефонный разговор.

– А-а, ну, пр-р‘зжай, пр-р‘зжай. На Гатчинской живу, на Гатчинской…

Дом и квартира были названы, и вскоре Марина уже звонила в дверь – что за ней коммуналка, было понятно по табличке «Голембиовские 2 зв., Дрягина 3 зв.». Фамилии Шматков не было, и Марина позвонила один раз, но долгий, чёткий. За дверью раздался грузный топот, и она распахнулась. На пороге возвышался башней тип с синей от бритья физиономией, буквально цвета побежалости. Как обточенная поковка, корпусная деталь нехилого диаметра. Почти наголо бритая голова, лишь самый короткий бобрик того же иссиня-вороного цвета, такая же щетина на подбородке, маленькие, но очень заметные белые шрамы на щеке, чёрные глаза, похожие на жуков. У Марины само собой вырвалось:

– Так вот вы каков, Семён Изосимович…

– А-ха-ха! Т‘кой, т‘кой самый. После авар-рыи. Заходите!

Извинившись вскользь – получки не дали, угостить нечем – Марина прошла за Семёном в комнатёнку, казавшуюся поставленной на попа. Высота её была больше длины и уж конечно, ширины. Одно окно удлинённых пропорций, вместо обоев газеты.

– Я те чайком-т‘ напою, чаёк-т‘ есть, – хозяин пихнул в розетку вилку жестяного, никелированного чайника, тот зашкворчал уютно, и под это пенье Марина и услышала историю знакомства механика с Густавом. И что Густав в двадцатых числах декабря ещё нигде не работал, а домой гордо не приходил, бомжевал. И как он не в силах был оторваться от лапши «доширак». И как самого Семёна не сменяли две недели, а груз не бросишь:

– Они б, за-р-разы, стоим-сть на меня повесили, лихие мульёны! Новыми! А уж он п‘д‘эр-рнулся, я без памяти довольный рванул. Ну, и влетел п‘д‘ыномар-рку. А там чудеса в р-р‘ш‘те. Только глаза откр-рылись – глядь, ангел, неначе. В белом вся сидит. И кор-рмит, и кор-рмит меня супч‘ком. И стало заживать. Прям по жилкам побежало, и заживать, заживать стало – погуд‘ват внутр-рэ и заживает. За тр-ры дня нога, р-рука, р-робры, а уж по мелочи… – он провёл ладонью с хорошую миску размером по голове, по щеке со шрамами. – Пр‘ставал очень доктор: кто те чо давал? Кроме моих таблеток? Сказали потом, ыкспр‘р-ментальным чем-сь лечили, зачем нар-рушил, сказали, ыкспр-р‘мент, сам ногами пошёл. Выпхнули. Пр-рхожу, этот Густав всё обтяпал, документов цела книга амбар-рна. И мы сюдыть. Он тут р-работать будет, подал эту, анкету-изюмэ. Меня спраш‘вали, он, типа, как – а я, типа, самый он пор-ряд‘ш‘ный мужик, меня выр-ручил, груз спас. Будет р-работать. Должны р-р‘шить за январь. Я хоть оклемаюсь маленьк‘ после больнички-то.

Сели пить чай с сушками – больше ничего у Семёна не нашлось. Марина искоса смотрела на его шрамы и думала: выходит, Густав заработал тем, что сторожил вагон? Курей пас, сказал в депо рабочий – это что значит? В вагоне была курятина, «ножки Буша»? Вот, наверно, почему им заинтересовалась милиция. Приняли за жулика, который продал груз. А про взрыв приплели уже эти, с Литейного. Рассказывали, что раньше они ко всем цеплялись, у кого были хоть какие-то тёрки с милицией, с собственным начальством, с жэком даже – типа, прекратим любые неприятности в обмен на то, что будешь наш…

Нет. А при чём тогда взрывчатка? Или как говорил тот тип – высокотехнологичное?

– Семён Изосимыч, а в вагоне куры были?

– Хо-хо-хо! – как в бочку, засмеялся он. – Мёр-рзлые! Всё депо ржало, куропас… Никак, голодная? – спохватился он. – То-то кур-рроч‘к вспомнила!

– Нет-нет, спасибо! – Марина даже замахала рукой, чтобы быть неопровержимо убедительной. Но, видно, что-то в её лице проступило такое, что Семён вдруг притих, нахмурился, но не грозно, а жалостливо как-то – и:

– Дык я понял. Тот мильтон тя достал? Про курей спр-раш‘вал?

– Какой… мильтон? – Марина аж отшатнулась от неожиданности.

– Понял, понял, – тихо и сочувственно продолжал механик, – мой глаз ‘эрр-ный. Пр‘рходил, пр‘рходил. Что летало, спрраш‘вал сначала, а там, видать…

– То есть как – летало?

И дизелист рефсекции, порыкивая, побуркивая словно внутрь, в утробу, как будто в нём был большой пустой бочонок, рассказал о визите лейтенанта милиции. Которого интересовал «самолёт не самолёт, а мож, этот, дельтаплан», пролетавший над путями. Точного числа, когда это было, не сказал, «но, вр-родь, двацц-сёмого так».

– У него ышшо штучки какие-то были, полный кар-рман. Весёлые т’кие, в руку бер-ррёшь – к’р-ртинка пр-р’гляд’вает. Куда, зачем, я не спр-раш’вал, дак мож, потому мильтон приставал? Чо-т’такое, техниц’кое, с того самолёта. Мож, б’тар-рейки, а мож, сухпай такой. Потому и спр-раш’вал, можа.

Марина аж сушкой поперхнулась. Оказывается, обыск был не первым действием милиции против Густава. Вот новость так новость. Видимо, всё отразилось у неё на лице, как ни поспешно она спрятала его в кружку с чаем.

– Пр-ропал? – совсем уже шёпотом спросил Семён. – То-то ты до меня и… А-а?

Она кивнула. Скрывать что-то больше не имело смысла. Раз этот добродушный медведь сам понял, что привело её сюда. Этим всё упрощалось: если говорить с ним откровенно – вдруг расскажет что-нибудь такое, чего ни милиция, ни на Литейном пока не знают. Что может помочь ей наконец очутиться рядом с Густавом.

– Его ищут. А вы последний, кто… Нет, он всегда говорил – крайний. Кто его видел.

Механик наморщил большой, плоский лоб, кожа собралась в складки с палец толщиной. Старательно моргал чёрными, щетинистыми ресницами. И вдруг:

– Го! Трыццатого! Мы в дяпе-то вместь! Изюмэ подал, да и поручкались!

– Распрощались? – переспросила Марина.

– А-а. Он ышшо потом в фир-рму каку-то собир-рался, Юнона – говорил.

Такое название Марина слыхивала. Что-то связанное с торговлей подержанными магнитофонами и прочим культурно-радиотехническим хламом.

– А больше к вам милиция не…

Она не закончила фразы. Семён горячо помотал головой. И добавил:

– И про сёдни не пр’г’ворюсь!

Для какой бы то ни было фирмы к семи вечера поздновато, а ещё назад к Лидии Петровне с Афанасием Тихоновичем. Два часа на электричке. Саньке уже спать будет пора.

После Ленинского окликнули:

– Марин, привет!

Паша Резцов, с опытного производства бывший шофёр. Не сокращали – сам ушёл. К частникам, они хоть как-то платят. Ну, всё равно, свой – вот же, здоровается.

– Привет.

Плюхнулся на лавку напротив.

– Чё смурная такая? Сократили?

– Меня-то нет. Это вот Густава…

– Ну, я могу спросить… Он слесарь у тебя был? Ой, ведь фрезер – точно!

– Он вообще-то техник. Диплом техникума есть.

– А-а, кто теперь с этим… Я вот ездил – братану крышу починил. Он же инвалид, без меня на крышу ему никак. А вот теперь всё, надолго. С хорошего дела год начал. И, слышь, у нас же главная новость – Хасанку-то выставили! И Пердяю, шестёрке ихнему, накостыляли – он тоже куда-то свалил. Народ по всему Ужову, из конца в конец, гуляет, я впервые за сколько уж лет видал, что у нас вообще-то девушки есть, – и Паша сладко прижмурился, давая понять, какие в Ужове девушки.

Марина слушала, а в голове будто летала вверх-вниз игла швейной машинки, прочной нитью соединяя лоскутья событий, баек, рассказов и отдельных обрывочных слов разных людей. Парикмахерша-то Наталья ведь Пашина жена – озарило вдруг ярким светом неопровержимости. А она про то же самое. Да неужели Густав замазался каким-то образом с этими азиатами, кавказцами… С Хасанкой? И потому от неё домогаются насчёт взрыва?

– У нас слухи ходят, что там были эти, бандиты-ваххабиты. Аллах-акбар, джихад-газават. Хасанка-то ваш. И что взрыв – это они.

– Да ну? Ему и так хорошо было, безо взрывов, за него начальство мазу держало. Депутаны все эти, – смешал он в одно слово путан и депутатов. – Жрал жирно, катался на БМВ, тёлок и мальчиков сколько перетрахал. Всё, оттрахался, теперь или на зону, или назад в кишлак, в ишачье дерьмо… Тебе моё сочувствие. Густав твой молодец, барахтается, даже на рынке грузить – и то ведь копеечка. Я про него поговорю. Техник, а? А какой?

– Что грузил? Густав грузил на рынке, у вас в Ужове?

– Ну, говорили – видели. Кур мороженых.

Швейная машинка в Марининой голове заработала с удвоенной энергией. Кур! Помедлив, Марина решила подначить Пашу:

– Да быть не может. Это ж для бомжа работа.

– Ох ты, язва, – тихо сказал он. – Каково ему кажен раз домой, к такой… Ежели не веришь, то и Аржаниха видала, и Ромки-таксиста Гуля, Наталье моей она и сказала.

Не повысил, а понизил голос – значит, возмутился на самом деле. Значит, правда. Куры. Краденые, наверно. То есть вляпался в чью-то чужую аферу. Работал на мошенников. А у тех в наше время всё бывает, вплоть до самолёта. Но почему тогда взрыв? Потому что Хасанка кавказский бандит? И бандит, и мошенник – а что, так бывает, были же чеченские авизо – а потом началась чеченская война. Тогда хорошо, что Густава нет поблизости. Пусть где угодно, на краю света, но не в милицейских лапах и не на Литейном.

Тогда на неё, на Марину, ложится задача доказать, что он ни в чём не виноват.

А как доказать?

А только одним способом. Узнать, кто устроил взрыв.

Она снова посмотрела на Пашу.

– Ну, ладно, ладно. Мужская солидарность. Это ж не в обиду Густаву. Он, что ли, виноват, что сократили? А если ты поспрашиваешь там, у себя, будет огромное спасибо.

Мимо окон электрички уже тянулся слева по ходу высокий древний берег залива, потом замелькали родные сосны – низкие, широковетвистые, и высокие, корабельные. В жёлтом электричечном свете их стволы пролетали оранжевыми колоннами. Паша кивнул – «пока» – и двинулся на выход. Ей ехать было ещё пяток остановок. Народу осталось – от силы половина мест занято. Можно было думать без помех.

Когда Марина приехала, Санька уже клевала носом. Но была очень довольна, что бабушка с дедом выполнили обещание и не отправили в постель до приезда мамы. Прозаической причины этому ей, правда, не сказали: спать предстояло с мамой на одном диване.

Когда девчушка уже надёжно спала, Лидия Петровна спросила:

– Нашёлся?

Марина сделала отрицательный жест. И после паузы:

– Но я знаю, где искать дальше.

Где помещается неведомая «Юнона», Марина догадалась расспросить заранее, ещё накануне в Питере, по пути на электричку. Выяснилось, что прекрасно ведомая. В соответствующих кругах. Рынок. Попросту толкучка. Следы взрыва там ещё не все убрали, сдвинутые с места и валяющиеся навесы – были. Но в уцелевших ларьках торговля продолжалась.

«ЭЛЕМЕНТЫ ПИТАНИЯ – БАТАРЕИ – АККУМУЛЯТОРЫ» сразу бросились в глаза Марине. Семён как раз про батарейки говорил. Похожие на «сухпай». Сухой паёк? То есть плоские, как шоколадка или плитка «быстролапши»?

Продавец высокомерно бросил:

– Вы же тип не можете указать. Что значит плоские?

– Ну, прямоугольные, как плитка.

– Есть – вот, смотрите на витрине. Мы ничего не прячем, не при советской власти.

Марина посмотрела-посмотрела на витрину и вдруг вспомнила, что ещё говорил Семён. Картинка проглядывает. Что это могло бы значить? Те, мильтон и двое штатских, искали высокотехнологическое. Такое, не такое, взрывчатое или нет… Батарейки у взрывников, наверно, бывают – Марина слышала краем уха о взрывной электрической машинке «магнето», о радиоподрыве, по телевизору так и трындят – не трогайте предметов, из которых торчат провода, они взрывоопасные. А эти штуки – что, с бывшей Густавовой работы? Если бы точно знать, что там таких не бывает…

– Нет, не такие. С картинкой.

– В упаковке, что ль?

Марина кивнула, продолжая смотреть. Должны быть, наверно, необычные, раз Семён обратил внимание. А эти – да во всех хозяйственных ларьках такие. Значит, надо дальше. Кивком поблагодарила и пошла дальше. «Энерджайзер». «Гальванический». «На зарядку!» «Правильное питание». Она обращала внимание только на такие вывески, которые хоть как-то были связаны с батарейками и аккумуляторами. Как только ни назовут. Везде спрашивала плоские элементы. Нарываясь на встречные вопросы. Какого типа. Какой марки. А главное, для чего, для какого устройства. Невнятица про картинку, которая проглядывает, вызывала только смешки. Типа, не знаете точно, чего вам надо, ну, и нечего чушь молоть. Марина усмехалась про себя, но не оставляла мысли найти, ухватиться за странные плитки. Кто ищет, тот всегда найдёт – в ларьке под корявым «Батарея, пли!» продавец задумался:

– Как-как? Проявляется, вы сказали?

– Ну, да, проглядывает.

– Вы вторая, про такое. Сроду про такие не слыхивал, а вот…

– Может, вы нас сведёте, я у него и куплю… – опустила глаза Марина, чтобы не выдать, как перехватило дыхание.

– Вы почём знаете, что он продавал, может, просто интересовался…

– Дак ещё и продавал, что ль? – теперь Марина вскинула голову, будто удивившись.

– Продавал, ага.

– А вы не купили?

– Да мне-то зачем.

– На комиссию. Кабы вы купили, то я бы у вас купила.

– А они от чего? Я тот раз так и не усёк.

– Эх, вот вы не усекли, и вещь ушла. А кто их купил?

– Да тут… в «Повергуте». – Продавец ткнул пальцем куда-то в сторону, Марина проследила за его движением и увидела вывеску «POWER GUT». Витрина ларька забрана железным ставнем с замком. Было похоже, что после праздников ещё не открывали.

– Если уж вам так до зарезу они нужны… Может, этого барыжку встретите, продавана-то. Куртка жёлтая такая, как деревяшка некрашеная. С капюшоном. Из себя щуплый. Волосы, брови белявые. Нос так вперёд, как клюв утиный. Он, поди, здесь-то бывает, я и раньше его вроде видал, кто здесь пасётся – уж они завсегда. Это как курево или эти, игральные автоматы. Затягивает…

Сомнений не оставалось. Белявый, щуплый, с утиным носом. Густав.

Марина на автомате поблагодарила и побрела куда глаза глядят, еле двигая ногами.

Следствие: простейшая версия утечки

Три акта экспертизы лежали перед Амелиным, как три карты. Тройка, семёрка, туз. Три карты, бьющие все теории на свете, включая теорию вероятности. В двух образцах воды – без осадка и с осадком – имелись ионы редкоземельных элементов, включая прометий. Который, видимо, и определял слабо, но всё-таки отличающуюся от естественной радиоактивность проб. Естественный фон в Гусятине и окрестностях – двенадцать, пятнадцать микрорентген в час, а вода – двадцать восемь. Прозрачная. Та, что с осадком – тридцать два, и концентрация ионов там тоже больше. А ещё в осадке обнаружилась органика типа ионообменных смол. И это водичка, которую налили ему в Гусятине первые встречные. Так и возникают мифы. О святой воде, о русском радушии, о деревенской наивности. О лженауке. Прометий – элемент, не встречающийся в природе. До сих пор не встречавшийся.

У третьего образца оказался электрический заряд. Вода речки Оя была заряжена. Акт экспертизы этого образца содержал примечание: прибор показывает наличие электрического заряда, но обычных для электрического заряда действий в макромасштабе он не оказывает. Притяжения взвешенных частиц, например, не происходит. Ни разрядов с образованием искр, ничего подобного. Радиоактивности нет тоже.

А ещё была выписка из лабораторного журнала, из Института гриппа. Удалось-таки разыскать эту самую Мусеньку – Марианну Оскаровну Озолину. Просто удача. Если девушку или даму называют Мусенькой, то как будет полное имя? Марья, Марионелла, Марианна, Мариам… Или, скажем, Муза. Кто с таким именем имеет доступ к хроматографу? Старший научный, кандидат химических Озолина. Прекрасно. Привет от Олега и Валерия. Был бульончик? Ну, и что там с бульончиком? Оказалось, очень интересно – бульон обнаружил наличие кристаллической решётки, как у твёрдых веществ. Оставаясь жидким. Нет, вы не так поняли. Не жидкие кристаллы, как в часах или другом индикаторе. Простите, вы не химик? И не физик? Ах, биолого-почвенный, вечные предметные стёкла, проклятие специализации… (Михаил Степанович ляпнул первое, что в голову пришло.) Ну, значит, сделаю выписку, специалист должен понять. И сделала.

Амелин, конечно, не специалист. Но запомнил – «кристаллоподобная решётка воды, составляющей девяносто два и три десятых процента образца, способна создавать или перестраивать в соответствии со своей сингонией микроструктуру решётки любой жидкости, приходящей в контакт с образцом». Вот так. И ещё – «биомембраны не препятствуют перестройке решётки». Сингония – пришлось уточнять в учебнике кристаллографии – это тип кристаллической решётки. А мембраны – это уже из учебника биологии – в частности, оболочки клеток. Остальные – грубо – восемь процентов образца составляли органические вещества. Экстрактивные, сказала Марианна Оскаровна, щуря твёрдые светло-серые глаза, привыкшие разглядывать графики и ленты самописцев, под тонкими русыми бровями. Узкие и сухие её губы чётко выговаривали столь же сухие формулировки. Химия – наука точная. Рискнул спросить – а как вы представляете себе биологическое действие такого раствора? Задумалась. Ах, как она красиво размышляла. Именно красиво. Лицо начинало напоминать мрамор. Твёрдостью, окончательностью всех обводов, что ли. Немудрено, что тот врач, тогда, в ресторане – «я тебе муськну», действительно – здоровый мужчина мимо не пройдёт, не взглянув, а то какой же он здоровый. Поразмыслила и сказала, медленно, будто врезая слова тоже в мрамор: видимо, ликвидация всех случайных отклонений структуры.

Ликвидация случайных отклонений. То есть примесей, нарушений состава… Состава и структуры организма. То есть попросту здоровья. Мы-то тоже из воды. Телевизионные гипнотизёры – что они заряжают? Её, воду. И сколько этот эффект продержится? Этого Марианна Оскаровна сказать не могла. Теоретически, возможно, неограниченно долго. Но нужны наблюдения. По вашей части, биолого-почвенной – тут она прищурилась уже задорно, жестковато, но весело. На этом и распрощались.

Значит, в воде Оя что-то находится. Что-то, от чего исходят такие странные эффекты. На заднем сиденье машины трясся, подпрыгивая, гидрокостюм, выбитый у молодцов Замчевского. И две пары болотных сапог выше колена. Если этого окажется достаточно. Назвались спасателями – спасайте.

Сначала Амелин увидел мотоцикл характерной служебной раскраски. Возле хлипкого деревянного мостика, перила у которого уцелели только с одной стороны, а с другой – остались две стойки из четырёх, отсутствовала и перекладина. И только выйдя из машины и заглянув с мостика вниз, увидел милиционеров. Двое.

Лёд разбивал рыжий, плотный, длиннорукий милиционер – представляясь, он лишь буркнул: Геннадий… Кулаков. А второй, потоньше и пошустрее, протянул ладонь:

– Сергей Томилин.

Влез в сапоги, опередив даже Михаила Степановича, взял грабли и сунулся в речку. Ещё не окрепший как следует, лёд легко поддавался дворницкому лому с наваренным на конце топором. В двое грабель Амелин с милиционером тащили и тащили на берег всякую дрянь. Железяки, бутылки и осколки бутылок, ветки, пропитавшиеся водой древесные обломки, покрышки и прочая резина. Всё неуклюжее, горбатое, осклизлое, на глазах покрывавшееся изморозью, ледком.

– Что ищем, шеф? – окликнул его Кулаков. – Или секрет?

– Не секрет, – пропыхтел Амелин, – обломки, могущие… хых… иметь отношение к сверхлёгкому летательному… пффф… аппарату!

Полчаса ещё не проработал – но что делать, в среднем весь рабочий день за столом.

– Вот это имеет? – Томилин выбросил на берег очередную ржавую раскоряку.

– Нет, нет… оно будет… пхх… серебристого металла… или совсем маленькое, но не ржавое! Уф…

Напрямик – плитка – он не сказал. Хотя очень надеялся именно на неё.

– Маленькое, ишь! Как мы его такими граблями достанем? Это надо просеивать… чуть не процеживать, – опер тоже делал паузы, прерываясь на особо неудобный мусор. – Это вы всё про похищение? Там же… пшиком кончилось, дела даже не возбуждали!

Они уже отошли от моста вниз по течению, уже сделали перерыв после полутора часов работы – Кулаков запросил перекура – уже и после перерыва поработали ещё и ещё отдохнули. Михаил Степанович был мокрый, как мышь, пропотела насквозь даже спецовка, руки отваливались, а ноги в сапогах застыли до нечувствительности, несмотря на толстые носки. Безносовские помощники то бросали на него насмешливые взгляды, то приглушённо матюгались. Как вдруг в очередном навильнике гнили мелькнуло что-то прямоугольное. С придушенным криком «ааа, вот ты…!» Амелин кинулся было, отпрянул, отдёрнул руку, выхватил из кармана приготовленный целлофановый мешочек и схватил мешочком. На ощупь первое впечатление было – ошибся. Не плитка. А что-то вроде спичечного коробка. Пустое. С помятыми боками.

Томилин посмотрел озадаченно:

– Оно?

– Да… Не совсем, но, может…

Амелин снова шарил по карманам. Рулетка. Последнее время носил, не вынимая. Размеры плитки помнил до миллиметра. Сорок один на двадцать девять на одиннадцать. Некруглых, в акте указано точнее, эксперты измеряли настоящим инструментом, но с собой рулетка, и только. Измерил. Сорок два на тридцать… или тридцать один по сохранившейся бочине? Торцевые грани были как обгрызены, но десять-одиннадцать миллиметров угадывались. А материал? Жесть? Нет. Пластик… Там определят. Совпадение – это падение сов. Не бывает их, совпадений, просто так, без причины.

– Так чего – отбой, старшой?

Амелин постоял молча, подумал, потёр горевшее от работы и мороза лицо. И выдохнул решительно:

– Да!

И – протокол, неизбежный протокол. Где нашли, точно, в скольких метрах откуда, что именно нашли. Почему находку нужно считать тождественной вещдоку такой-то инв.№. Размеры в миллиметрах. Почему только оболочка от вещдока такой-то инв.№ – смотри выписку из…, предоставленную безносовским РОВД, уголовное дело не возбуждалось.

Только оболочка. Остальное вылетело… съелось… употребилось в процессе взлёта неизвестного летательного аппарата.

Подписал. Милиционеры тоже. И только тогда Амелин почувствовал, как устал.

– В машину давайте. Есть ещё вопросы…

Сидя даже думалось проще. И рассказ Томилина – сел в машину только он – плотнее, целесообразнее укладывался в голове. Где был колодец, в который провалился мопед? Томилин взялся показать, и шофёр дал газ. Выехали от моста на шоссе, по нему проехали сквозь всё Гусятино, пересекли колею железной дороги и свернули вдоль неё прямо на снег, на целину. Машину раскачивало и трясло, но шофёр на малой скорости уверенно преодолевал бездорожье. Естественно, никаких следов уже не было – снег скрыл всё. Вот и лес. Сначала можно было проехать между сосен – подлеска никакого, мороз-строитель заровнял кочки, если они и были. Вскоре, однако, деревья обступили машину столь густо, что пришлось выйти и идти дальше пешком. Сергей шёл быстро, хотя снежная целина была выше щиколоток, Амелин отставал. Здесь в снегу угадывалось что-то вроде тропы. Кто-то прошёл, даже не один, а потом снова запорошило.

– Это меня когда из ямы вынимали, – кивнул Сергей. – По мобильному телефону связался. Мы тут шли. Уже снегу с тех пор натрясло.

– Мопед тоже вынули, Конс’тиныч? Хорошо осмотрели? У вас в рапорте насчёт сумки с инструментом, так вот там… ничего странного?

– Нет. Никаких… коробков.

Амелин не видел лица Томилина, шедшего впереди, но чувствовал, что тот улыбается. Вот и яма. Круглый колодец. Сверху был дёрн – частью провалился, лежит на дне, частью сгребли. В одном месте виден бетонный край. Сдвинул снег ногой. Толщина бетона была больше метра. Михаил Степанович достал рулетку – метр шестьдесят два. Опустил в глубину. Пришлось вытравить больше четырёх метров, пока металлическая лента упёрлась в грунт. Четыре пятнадцать. Заглянул. Два входа в вогнутой стене, точно друг против друга. Низкие, сводчатые. Впрочем, если смотреть сверху, любая вещь кажется ниже, чем есть.

– Целое метро, – опять кивнул Сергей. – Тут же рядом форт, учебка флотская.

– Ну, и для какой это учёбы, по-вашему?

– А не всегда ж была учебка. В войну оттуда орудия били. Морские. До сих пор треплются – типа, ядерные снаряды для них подвозили прямо из Питера. Вот по этой штуке.

– Так вы знали, что здесь есть…?

– Ну, у них же карты – это самое секретное. Карт не видал. А так все знают.

Амелин опять потёр руками лицо. Любой посторонний, выходит, может проникнуть под землёй на территорию воинской части. И, возможно, воспользоваться техникой, находящейся в распоряжении военных. Вот и ответ на все вопросы. Утечка. Обыкновенная утечка. Домой, обедать, отдыхать, потом можно и рапорт. А прямо сейчас – позвонить по служебному мобильному в управление, чтобы колодец оцепили.

Беглец: главный конструктор назначает посла

Незнакомец был в спецовке, и лица его было не видно – нечто вроде щитка, с какими работают сварщики, загораживало. Только этот щиток и увидел Густав, когда смог оторваться от жёлоба с водой.

– Зрассте, – брякнул, утирая рукой губы. – А чё, не питьевая?

Звуки проговаривались плохо. Вышло что-то похожее на «бидьевая».

– Большое количест-тво упот-требление вредно, – опять шипение и еле слышный щелчок на «т».

Нерусский, точно. Это для него квадратные буквы.

– Как пройти к механикам?

– Смотреть терминал.

– Да где он? – Густав чуть не сказал – «дубина», но удержался. Сам заозирался вокруг. Та дверь, за которой был телевизор… правильно этот сказал – терминал, грамотно, не совсем чурка урючная, значит – та дверь была на шестерёнках. Нету такой. Не видать. Одни ящики с зеленью. На подставках – прямо из пола торчат длинные возвышения, облицованы шестиугольной матовой светло-коричневой плиткой, и вот на этом стоят ящики. Зелень высокая, сквозь неё вообще мало что разглядишь. Кивнул, вроде как поблагодарил или попрощался с этим, в спецовке – пусть и он не думает, что Густав чурка. И поспешно пошёл по проходу в противоположную сторону от него. Почему-то находиться рядом с типом в спецовке долго не моглось. Нудило, зудело – подальше! Зал с зеленью был огромный, зелень разная – и просто трава, и что-то вроде капусты, и высоченное, усаженное толстыми штуками, похожими на эскимо, но из жёлтых зёрен. Вот, наконец, стенка. Пластиковая на вид, матовая, жёлто-коричневая. Телевизор-то был за дверью, а двери бывают в стенах. Пошёл вдоль неё. Везде вдоль стены проход оставили, молодцы, удобно. Наконец в углу зала увидел знакомые шестерёнки. Нажал на рычаг – вот и ниша с монитором. Терминалом.

Включиться должен сам – ведь тот, давешний, на посту номер четыре, включился сам. Подождал. Никак. Стал тыкать во все клавиши подряд – сначала те, которые не с буквами в виде скруглённых квадратиков. Ага, вот оно, включение! Вертикальный штрих и маленькая дуга сверху.

Теперь… Место, где он стоит сейчас – десятая точка. Ещё он знает четвёртую и первую. А те ребята, которые чертили на кульманах и возились с замасленной железкой, вот их ему надо найти, их! Где они? Нажал две точки. Коридор, похожий на тот, через который он вошёл сюда, тележка и на ней какой-то прибор – вертикально стоящий, серебристого металла цилиндр с полукруглой крышкой. Не то. Три точки. Такой же коридор, такой же цилиндр, только чёрный. Одно тире. О, вот это поинтереснее. Стена, вся в дырках. Кое-какие из них соединены перемычками в кембриках. Но никого, значит – дальше. Он много ещё нажал клавиш, заглянул во многие странные помещения, пока не увидел то, что искал. Ага, три тире и две точки. По-здешнему, семнадцать. В комнате только один чертёжник остался, орудует у кульмана, торопится – то к детали на столе подбежит, то обратно.

Дальше надо было нажать знак «мерседеса». Или идущего человека. Ой, запомнить бы всё, что сейчас покажется. В животе булькало, да ещё разыгралась икота. Мастерская-чертёжная отодвинулась влево-вверх, «мерседес» замигал-заперебирал ногами, точки, тире, вращающийся круг, опять точки и тире, наконец – синий шестиугольник с тремя тире и двумя точками.

Густав двинулся в путь. Еле волок брюхо с булькающей в нём водой. Аж голова загудела от усилий. Казалось, что он весь распух – руки, ноги, губы. Надежда была только на то, что нужные двери будут открываться, а ненужные – нет, как в первый раз. Однако не сработало. Он заходил в помещения с непонятными машинами, выходил, еле нашёл здешний странный лифт с зависающей в воздухе дверью, потом его занесло вовсе в непонятное место – похожее на плавательный бассейн, только огромный, противоположного края не видно, заросли какие-то висят. И там был человек! Голый, смуглый, красно-коричневый. Вскрикнул, шарахнулся, исчез, раздался лай, потом тонкий скрип не то писк – и всё. Густав пробовал кричать, звать – благо теперь горло позволяло, ведь оно было влажным, унялся мучительный перхающий кашель. Ни регеге. Теперь он шёл вообще наугад, и когда всё-таки увидел за очередной дверью с мигающим сине-фиолетовым контуром комнату с кульманами, столом и железякой – облегчение было несказанным. Ноги уже никакими судьбами было не оторвать от пола, не перетащить через здешний высоченный порог – он споткнулся и растянулся на полу, покрытом чем-то тёплым и шершавым на ощупь.

– Привет, – сказал, не оборачиваясь от кульмана, один из двух работавших. Чисто, без всяких посторонних призвуков, без акцента.

– Приземлился? – другой, вымерявший ту самую железку микрометром, отложил его, подал Густаву руку и помог сесть на деревянный жёсткий стул. – Ты живой или?

– Живой, – бывший фрезеровщик никак не ожидал такого вопроса.

– Тогда ему жрать надо, – сказал тот, у кульмана. – Как раз десятый, сторонка заполнится.

– Набери, у меня руки в масле.

Тип оторвался от кульмана, засунул карандаш, которым чертил, за ухо – волосы у него были жёсткие, чёрные, курчавые, карандаш надёжно зафиксировался в завитках – прошёл в угол, открыл в стене дверку, больше всего похожую на счётчик у Густава дома. Ну да, и там терминал. Только не такой, как в коридорах. Круглое решётчатое окошко – видимо, динамик. И экран, который ожил сам, как только дверка открылась.

Курчавый дёрнул головой – «подойди», так понял Густав, кое-как поднялся со стула и подошёл.

– Установочные скажи.

– Алик, ты невыносим, – подал голос тот, у стола. – Фамилию-имя-отчество он просит.

– Беса ми куло! – шёпотом, но явственно сказал курчавый, обернувшись к деятелю за столом. Подвижное, узкое, острое его лицо с тонкими чёрными усиками заходило ходуном в презрительной гримасе.

– Густав Васильевич Нореш, – по возможности чётко сказал бывший фрезеровщик. – Беса ме мучо? – спросил он у курчавого, непонятная фраза которого напомнила ему старую пластинку.

Тот отскочил от Густава и захохотал. Сочно, с удовольствием.

– А мы споёмся! Кто тебя обидит, вэте аль инферно, все слышали? Число ещё скажи сегодняшнее.

– Тридцатое… тридцать первое декабря.

– Ну, дальше!

– …тысяча девятьсот девяносто девятого года, – закончил Густав, поняв, что курчавый переходит на шёпот или держится подальше от решётки, наверное, для того, чтобы его реплики не записались. Значит, там микрофон, а не динамик. Выходит, Густав сам себя записал только что… на обед? На завтрак? На пожрать, как сказал курчавый Алик. Который час, он так и не знал, часы стояли, а раз в подземелье он попал уже ближе к полуночи – вполне может быть действительно тридцать первое, ведь с утра точно было тридцатое. В окошке, на экране, возникали буквы и цифры, но в голове стучало и вращалось, Густав плохо понимал, что делает Алик, и поэтому вернулся к столу и сел рядом с деятелем, обмерявшим деталь. Тот, невозмутимо склонив над столом блестящую залысину, продолжал своё занятие, записывая цифры огрызком карандаша на замасленный клочок бумаги.

– Меня зовут Николай Несторович, а это Альваро, – обронил он как бы между прочим. – Ты меня очень обяжешь, если возьмёшь на себя запись. – Пододвинул к Густаву карандаш, бумажку и продолжал: – Восемь и триста тридцать четыре…

Густав поспешно записал – 8,334, ниже уже имевшихся цифр. И спросил:

– Так я… что, зачислен к вам? Кем и на какую ставку?

– Алик из тех испанцев, отсидел у нас, отсюда его лексикон. Мне он сказал – поцелуй меня, – и Николай Несторович похлопал себя по пятой точке, – а восхищаясь тобой, послал несогласных в преисподнюю.

– А здесь… который час?

На самом деле бывший работник наукоёмкого производства хотел спросить не это. О, он задал бы десять, сто вопросов! Но это, самое простое, не требовавшее умственных усилий, выскочило первым.

– Восемь-десять ленинградского, – глянул на запястье Николай Несторович.

– А… почему он спросил насчёт живого? А вы живой? А обед… А сторонка… А… чего сразу на «ты»?

Вопросы сжёвывались, обгоняли друг друга. Николай Несторович улыбнулся. В серых глазах словно вызвездило – брызнули золотистые лучи. И морщинистые щёки, и клочковатые, с проседью, нависающие брови, и даже серо-седая шевелюра озарились золотым.

– Алик живой. Попал сюда живым, вот и живой. Он ходит в столовую, там хорошая компания, сам увидишь. За столами сидят по пятеро на сторонку, ну, и где-то не хватает человека. А я попал сюда уже не живым, я восстановленный по Фёдорову. Это вот всё, – он провёл рукой по высокому лбу, по впалому седому виску, по скуле, – кремнийорганика… Восемь и триста тридцать два, запиши, пожалуйста… Мы здесь очень разного фактического возраста, но для простоты считаемся все с девятьсот семнадцатого и все на ты…

Густав механически записал – 8,332, снова раскрыл было рот, но Альваро опередил:

– Ты уж сразу его… Завтрак стынет, миски брякают!

– Сам-то тоже до завтрака прибежал, – хмыкнул под нос залысый Николай Несторович. – Мне туда не надо, а тебе...

– Вэта а дьябло! – бросил Альваро, и Густав опять понял: к чёрту. – Салага, за мной! – и столько победительной силы было в его голосе и повадке, что Густав устремился за ним, стараясь не отставать. Это было невозможно. Из виду бы не потерять. Дверь, порог, коридор. Но теперь хоть не надо было решать головоломку. Его вели. Лифт.

– Впихнёмся вместе, пор дьябло! – и Альваро приобнял Густава, притиснул его к себе. Ууух! – рухнули вниз, к тем самым «дьяблам», чёрт те куда. «Пор дьябло» – отозвался Густав. Альваро снова захохотал, схватил Густава под руку, потащил. Вышли в коридор, где упоительно вкусно пахло. Свет другой, не тот почти чисто белый, как на входе и в теплице, а желтоватый. Кофейные, с мраморными прожилками, стены и пол, материал похож на кафель, но сплошной. Дверь одна и открыта. Запах шёл оттуда. Перевалив обычный здесь огромный порог, Густав очутился у длинного коричневого стола, за которым сидели люди. Много, сосчитал – восьмеро. Постарше и помоложе. Одна женщина. Примерно его ровесница, с хмурым лицом и толстой русой косой ниже лопаток. Пятеро, в том числе она, сидели по одну сторону стола на общей длинной лавке, трое по другую, и ещё было место для двоих. На него оглядывались, кивали. Дальше были ещё столы, такие же, и такие же лавки. И люди. Мужчины и женщины. Оттуда шёл шум людской суеты и вкусный стук ложек.

Словно сами ноги сработали – Густав очутился у металлического прилавка, за которым из облака вкусного пара выдавался поварской колпак, и прямо в руки ему выдвинулась из паровых завихрений громадная кастрюля совершенно неподъёмного веса. Горячая. Поварёшка торчит. Пришлось хватать и тащить. Альваро тем временем нёс стопку тарелок одной рукой и пучок ложек – другой. Уф. Стол. Стало легче: поставил кастрюлю на край.

– Эй, отставить кантоваться, наливай!

Тарелка уже колебалась перед носом Густава. Плюхнул в неё поварёшку. Захлюпывая и шумно заглатывая слюну – голод сосал адский, нестерпимый. Альваро послал тарелку по столу в конец. Пожилой носатый дядька поймал и провозгласил:

– О-о, овсянка!

Предпоследняя тарелка – Альваро, последняя досталась самому Густаву. Овсянки наскреблись жалкие остатки, явно меньше, чем в первых порциях, и Альваро хохотнул:

– Сам-то себе что, штрафную положил, новый человек?

Женщина ещё сильнее нахмурила свои чёрные, и без того сросшиеся брови, а из-за спины Густав услышал:

– Добавка будет от меня!

Звон посуды, возня – и в торце стола возник повар. Белый халат, округлая фигура, в руке огромный чайник, похожий на те, какие видывал Густав в школе и в техникуме. С крутыми боками, с изогнутым носом. Только не эмалированный, а металлического блеска. В другой руке – поднос с кружками, такими же металлическими. Буркнул Густаву:

– Не садись. Хлеб возьми. Горбушка тебе.

Густав оглянулся на прилавок. Ну да, он тут вроде раздачи, как в кафе самообслуживания. Поднос с нарезанным хлебом, но на каждом ломте ещё лежит порцайка масла. Горбушка больше остальных ломтей, на ней лежит две порцайки.

Сразу схватил горбушку, запустил в неё зубы. Поднос послал по столу, стараясь, чтобы вышло так же лихо, как у Альваро. Кажется, получилось. Носатый ухмыльнулся:

– Бобров в раю кусает локти.

Наконец можно съесть овсянку. Заглотил – не заметил, как. В кружке оказался как будто чай на травах. Чуть сладковатый – обычно Густав клал больше сахару, если только не надо было растягивать до неизвестно когда предполагаемой получки. Горбушка тоже исчезла слишком быстро, чтобы успеть это осознать. Зато всплыли на поверхность мозга другие желания. Тело пробрала дрожь. Густав ёрзнул туда-сюда на жёсткой лавке.

– Сейчас пойдём, покажу, – полушёпотом шикнул зоркий Альваро.

Встали – Густав уже совершенно не чуял ног – и через бесконечность метров коридора очутились перед очередной дверью. На ней был странный иероглиф: сужающаяся стрела, на конце обрамлённая чем-то похожим на лист. Дверь открылась. За ней была пустая кабина, стены которой в крупную клетку отсвечивали серебристым блеском.

– Жми человека, – раздалась из-за спины подсказка.

Ага, так всё-таки этот не то перевёрнутый игрек, не то знак мерседеса изображает человека. Густав нажал. Дверь закрылась, из стены со знакомым присвистом выдвинулась одна клетка – унитаз, из другой – умывальная раковина. Сделал свои дела. Дверь открылась сама, как только опустил лапу крана – тоже ведь задачка догадаться, как это работает, если барашков нет. По телевизору только видал похожие. Уф. Большое всё-таки облегчение.

Как обычно после испытанного большого облегчения, с неодолимой силой навалилась усталость. Вот сейчас подогнутся ноги... Он прислонился к стене. Очнулся оттого, что Альваро безжалостно тряс его за плечо.

– Смену не отстоишь, доходяга? – раздалось над ухом насмешливое, но что-то и кроме насмешки было – свысока, но всё-таки сочувствие. Ведя, или увлекая, или таща бывшего фрезеровщика по коридору, Альваро перевёл дух у двери с лежачей римской единицей. Лежачей... – поплыло в голове у Густава. Можно будет лежать... Он оказался прав. За дверью открылась тоже очень тесная, почти как туалетная, кабина, где у стены против входа стояла несомненная койка. Кровать. Без постели в привычном виде, без подушки, простыни или матраца – просто натянутое на раму за крючья полотнище, похожее на брезент. Как раскладушка, только опоры помощнее.

– Раздевайся. Догола! Не фройлен какая! – и уже ничего не соображавший Густав всё-таки спросил:

– А на фиг?

– Не-е, точно, споёмся, – вдохновительно захохотал Альваро. – Доходяга, а возбухаешь, силён! Это медкабина. Автомат. Шмотки давай!

Дверь закрылась, Густав лёг, яркий свет сменился колеблющимся, синеватым, потом погас, что-то зажужжало, зашуршало, бедняга вскрикнул было, но крик застрял в горле. Откуда-то взялись какие-то верёвки, они сами обвили его тело, что-то укололо руку, он почувствовал, что летит и падает куда-то – и всё исчезло.

Очнулся оттого, что над ним ходила, билась в стены кабины, плескалась вокруг цветомузыка. Мелодии он не знал, но она была прекрасна. При том, что к музыке он был равнодушен, она заполняла паузы в жизни, ничем не занятые, кроме работы или перемещения из точки А в точку Б. Знал названия модных поп-групп, и только. А это было другое. Тело расправлялось, оживало изнутри, светлело в голове. Наконец он вскочил, не в силах более лежать киселём – настоятельно требовалось действовать. Сполохи алого, золотого, зелёного исчезли, загорелся неяркий желтоватый свет, шедший, как здесь везде, прямо от потолка. И при этом свете он увидел сваленные прямо на полу его вещи. Кроме верхней куртки, шарфа, шапки и ботинок. Вместо ботинок была обувка вроде летних туфель. Увидел сам себя голого. Кажется, забыл, каков я есть, промелькнуло в голове, – был же шрам на коленке, а теперь нету. Оделся – поразило непривычное ощущение: ничего не задевает по рёбрам, ведь обычно карманы ой как нагружены. Похлопал. Пусто. Открылась дверь. Как в туалете. За ней всё тот же коридор. Нерешительно сказал «гм, гм» – никто не отозвался. Пошёл наугад. Коридор был нескончаем, но вот за спиной раздалось пыхтенье, шаги, он обернулся – точно, Альваро.

– Зрассте!

– Привыкай на «ты». Пошли на склад!

– Какой склад, на хрен! Куртка моя где? И ботинки? И что в куртке было?

– В спальне. Пошли, пошли, это ж долго, пор дьябло!

– Придуриваться кончай, понял? Веди, где мои вещи, а потом на выход!

– Ты, мальдито... Прокля… Грмм! – яростно оборвал сам себя, недоговорив, должно быть, какое-то оскорбление. – Не до трёпа, завтрак прохлопаем! Пошли!

– На выход веди, гад! – выкрикнул Густав уже с нешуточной злобой и замахнулся.

– В-вылечили на свою голову! Баб-босо! – Альваро отступил на шаг и вдруг заухмылялся коварно. – Ну, давай, бей!

Всю силу застылого разочарования, горечь застойной безработной тоски вложил Густав в удар. Даже моторный и, видимо, опытный Альваро не успел защититься. Плюха вышла звучной, по коридору пошло гулять многократное эхо. Альваро отбросило к стене, – он оказался легче Густава, даже отощавшего от безработицы. С шуршащим мягким «пум» ударился он о стену, тело спружинило, выпрямился.

– Локо, – помотал головой, перевёл дух, – псих по-вашему. Д-духарной. Только там таких видал, – мотнул головой куда-то назад. – Пор дьябло! Нет, ты не дурак... не бабосо.

– С бодуна? – спросил Густав. – Выпей рассолу. И веди на выход!

– Сначала завтрак. Н-новый человек, нашёлся тоже.

Пощупал скулу. Повернулся. И зашагал по коридору. Главное опять было не отстать. Ещё раз пожрать на халяву – почему бы нет. Появление Густава в столовой вызвало одобрительные улыбки. А потом появился повар с многоэтажным подносом. Каждому причиталось по две тарелки – одна с холодцом, прозрачным, подобно лупе увеличивающим все волоконца мяса, хрящики, колечки лука и чеснока. А другая с запеканкой – что-то вроде творожника с изюмом, политого сладкой подливой на основе клубничного варенья. Завершился этот завтрак кружкой какао, к которому повар вынес кексы. И провозгласил:

– С Новым Годом, товарищи!

Пожилой носатый тип, сидевший дальше всего от Густава – через весь стол по диагонали – взмахнул руками, седая шевелюра при этом тоже взлетела, и:

– Три-четыре!

И все проскандировали:

– Спа-си-бо!

Густав тоже выкрикнул «…и-бо!» – что успел подхватить. А потом вразнобой раздалось несколько «с Новым Годом» и «с новым счастьем». Женщина с косой улыбнулась, и стало видно, что глаза под чёрными бровями – лучисто-карие. Альваро толкнул его локтем:

– Ты в лабораторию-то сходи, Несторыча и прочих поздравь.

– С тобой потом разберусь, – прошипел Густав. На них смотрели, он ловил неодобрительные, вопросительные, растерянные взгляды. Встал и пошёл. Как ни странно, помнил, куда надо сворачивать – не сознательной памятью, а чутьём, просто верно выбирал на каждом повороте. Вот и комната с кульманами и лабораторным столом. Там работали трое. Давешний Николай Несторович, круглолицый юноша в очках заметно моложе Густава и седой, кряжистый, с короткими, но мощными руками.

– С Новым Годом, коллеги, – сказал Густав. Так говорили научники из бывшего родного института.

Старики заулыбались. Молодой продолжал сосредоточенно чертить. Густав глянул мельком – даже не деталь, не сборка, строит какую-то кривую, в механизм кульмана зажат драненький листок с цифрами!

– Да, с Новым Годом, ты ж его проболел. Теперь долго ничем не захвораешь, если уж сразу с доктора-автомата начал, – сказал Николай Несторович. – Давай для разнообразия спальню я покажу, Алик слегка нетерпелив…

В коридоре Густав наконец перевёл дух. Не бежать. Как здорово. И можно расспросить обо всём культурного человека.

– Куда меня хоть оформили? И... здесь что, и в Новый Год работают? И где мои вещи? И куда...

– Понимаю, – кивнул Николай Несторович. – По порядку. Ты, кажется, Густав Васильевич – не переврал? (Густав кивнул.) Так вот, Густав Васильич, ты работаешь лаборантом в секторе двигателей, отделение полётов, земная станция. Если интересно полное наименование.

– В космос, что ли? Полётов? – у бывшего работника полунаучного производства захватило дух. – Московская, поди, контора?

– Бери выше.

– Международная? – и впрямь засосало под ложечкой, как будто при взлёте.

– Выше бери, – в глазах Николая Несторовича пробежала лукавинка. – Догадался ведь уже.

Догадался. Уже. В мозгу будто бухал по наковальне молот, выковывая догадку. Не может быть таких плиток, таких ворот, такой пневмопочты, зависающих без опоры дверей. На Земле – не может. Да ну. Неужели...

– Ну, раз земная, – медленно, стараясь быть как можно внушительней, проговорил он, – то земным законам подчиняется? КЗоТу, например? Зарплата у меня какая будет, если я лаборантом оформлен?

– А зачем зарплата? Ты же всем обеспечен. Здесь замечательные условия.

– Я, между прочим, живой, – вспомнил Густав недавний разговор. – И семейный.

– Но ты же… Минуту… Ничего не понимаю. Как же ты согласие давал?

– Не спр-рашивали ни хрена моего согласия! – взорвался Густав.

Немое изумление Николая Несторовича было столь красноречиво, что он рассказал всё от начала до конца. Рефсекция, груз мороженой курятины, среди которого затесались непонятные плитки. Оплата натурой. Частью съел, частью продал. Любопытство – небескорыстное: а вдруг и плитки дадут навар? Радиорынок. Возвращение. По пути – попытка устроиться работать на железную дорогу. А потом толпа с попом во главе, драка – элементарная самозащита, погоня, яма и подземный ход, приведший в комфортабельный, но плен.

– Мне ж только-только пруха пошла. Ревизор, наверно, в поезде счастливый оказался – как я его прогнул, так и всё путём стало. На железке взяли резюме, на «Юноне» купили эти аккумы, поп когда на меня попёр – и то всё обошлось, только я на него глянул – он так и сник. Там уж монтировками махали – ан нет, не тронули. И менты не догнали. А тут – куртку отобрали, ботинки, деньги, между прочим! Это что за тюряга?

– Наверно, Алик прав, споётесь, – задумчиво протянул Николай Несторович. – И у тебя тот же несчастный опыт...

– Обошёлся, знаете ли. Но положенное по за-ко-ну, – выдохнул размеренно, – буду требовать, пока не получу.

– Погоди, – спохватился Николай Несторович, – как так плитки? Тогда мы идём не в спальню. Мы идём к посреднику.

Густав не двигался с места.

– Нет, пускай сюда идёт ваш поср-редник, наваляю ему в пер-редник! Без булды. Альваро тоже ходит... несимметр-ричный!

– Ты... учинил рукоприкладство? – нахмурился Николай Несторович. – Тогда... приношу извинения...

Взял Густава за руку выше локтя, и тот почувствовал, что ноги его отделяются от пола. Размахивал руками и ногами, пытался оттолкнуть Николая Несторовича, освободиться от его хватки, но каждый толчок только отбрасывал реактивной силой его самого. Болтаясь в пожилых и спокойных руках, он двигался по коридору, влекомый в неизвестном направлении. Наконец очутились в помещении, занятом одним огромным столом дугообразной формы, на котором стояло много мониторов, а к ним лицом, ко входящему спиной сидел кто-то в тёмно-синем. Сидящий обернулся, и Густав со смятением узнал встречного нерусского из теплицы. Тот же крой спецовки, тот же щиток вроде сварочного. Ниже щитка спускался на шею ячеистый, напоминающий портфель под крокодилову кожу, материал стального блеска. На руках перчатки из него же. Весь в защите, напрочь непробойный.

– Вот... товарищ посредник, – перевёл дух Николай Несторович, и тотчас Густав неудобно рухнул на край стола. Кое-как удалось встать на ноги, не упав, хотя довольно больно приложился ляжкой. Тот кивнул, и Николай Несторович отпустил руку Густава. Тут же Густав обеими руками вцепился в своего спутника и выкрикнул:

– Требую задержать его, он отнял мои вещи!

Силушка у Николая Несторовича оказалась совершенно нечеловеческая. От захвата он освободился легко, пальцы у Густава аж заныли – и исчез за дверью. Герметичный чмок – и Густав остался наедине с незнакомцем в сварочной спецовке.

– Абиогенный материя, – раздалось из-под щитка. Голос тоже был знакомый. Точнее, акцент. С присвистом и прищёлкиванием на «т».

– Н-ну, так как насчёт вещей? – Густав решил переть напролом. Ишь, абиогенный. То есть робот? Тогда должен отвести к хозяину.

– Вещи личный собственность ваш находятся спальня сектор двигателей, – всё с той же запинкой на «т» сказал посредник. – Известен ли вы какое дело доставлен сюда.

Именно так прозвучало, утвердительно. Хотя, несомненно, содержало вопрос. Что же – и этот неживой? Абиогенный. Робот. Известен ли Густав… Кому? Нет, наверно – известно ли ему что-то… какое-то дело… а пуще всего возмутило – доставлен сюда!

– Никто меня не доставлял! – рявкнул он. – Т-ты, железка говорящая! Твой напарничек про согласие плёл – так вот, не согласен, живых сюда давай, пусть разбираются!

– Ошибка. Доставлен конструктором сектора двигателей причина разрушение универсальный источник.

– С тобой ваще слова больше не скажу! Адвоката давай! – вспомнил Густав.

– Адвокат нет в тезаурус, – отпарировал козырёк, похожий на сварного.

Такого термина бывший работник полунаучного производства не знал. Слыхивал боком – что-то компьютерное вроде. Адвоката нет – это было понятно.

– Ну так достань, балда транзисторная! Без него слова не скажу.

– Что известно о универсальный источник, – невозмутимо продолжал робот.

– Вот и расскажи, что тебе известно про этот источник, – злорадно брякнул Густав. Лучшего способа затянуть время и не придумаешь. А если эта дубина ещё и что-нибудь полезное скажет… Полезное. О! И поспешно добавил: – А в теплице… точка десять, зелень где и вода, тоже вы были?

– Помещение десять момент проникновение вы обходил посредник номер пять.

Ого! Их по крайней мере пятеро. Но здорово, что здесь можно задавать вопросы.

– А в помещении номер один? – вспомнил он стену, увешанную мониторами, которую увидел, нажав «одну точку» на клавиатуре.

– Информация для программист, – безжизненно проскрипел посредник. – Что известно о универсальный источник.

– Веди к программисту, – решительно потребовал Густав.

– Требуется информация для программист. Что известно о универсальный источник.

– Вед-ди к программисту, кому говорят!

Но никаким напором не удавалось поколебать злокозненную машинку. Тупую, дурацкую, идиотскую машинку! И никакие формулировки, на которые был способен ещё вялый после всех передряг ум техника по диплому, не помогали. Автомат отвечал на маловажные, с точки зрения его программы, вопросы, но неукоснительно хранил то, что программа считала тайной. Он любезно сообщил, что место это называется база тридцать-шестьдесят. Что «на данная планета» такая одна, была другая, но свёрнута. А здесь идут опытно-конструкторские работы с целью постройки межпланетного корабля. И работы по «организация биогенный круговорот вещества» – вот тут Густав не понял, а чего ж его организовывать, круговорот – он и сам успешно вертится. Что этим занимаются специалисты с той, второй базы, переброшенные сюда. Их «двадцать три абиогенный человек и четыре биогенный человек». А космическим кораблём занимаются «девятнадцать абиогенный человек и с тридцать первое декабря тысяча девятьсот девяносто девять восемьдесят семь биогенный человек».

Тут-то бывшего оборонпромовца и осенило:

– К начальству меня веди. Я ж зачислен в эти… двигатели. Лаборант! А ну, веди к начальнику сектора двигателей, положено лично ему вначале дать объяснения!

– Выход блокирован до получения информация для программист.

– Ну, так по телику! Для чего тебе, тупырю пластмассовому, все эти мониторы? Вызывай начальство! – вспомнил он телевизор на посту номер четыре.

Сработало! Чёрт возьми, сработало! Посредник отвернулся к своим мониторам. Третий слева. Комната вроде той лаборатории, в которой Густав уже был, только меньше, стол один, кульман один. За столом дядька лет так пятидесяти. Или малость за. Телекамере он виден чуть сверху. На темечке не то намечающаяся плешь, не то шрам, чуть прикрытый почти чёрными, с проседью, волосами, широкий лоб и скулы, круглоголов, плечист. Пишет. Размашисто, сильно черкая. Строчки все разные, не сплошной текст, букв не разглядеть. Что-то над чертой и под чертой. Так это ж дробь. Формулы пишет. Перед ним такая штука, как была у начальника в опытном производстве – ручки торчат, бумага, и вделана настоящая чернильница, какую только у деда, при жизни его ещё, в сарае среди хлама видал. А под левую руку – телефон с диском и тучей кнопок переключения связи. За спиной доска, как в школе, только меньше, на ней остатки написанного и стёртого. В углу ещё столик, на нём компьютер – то есть только монитор и такая же клава покатая, как у всех здешних. Вот экран монитора, засветился, из динамика донеслась, будто очень издалека, музыкальная фраза – в кабинете прозвучал вызов. Густав даже узнал мелодию – старую песенку про «на пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». Дядька взял трубку.

– Главный конструктор слушает, – донёсся уверенный, слегка нетерпеливый голос.

– Сергей Павлович, здравствуйте, посредник номер два.

– Что у вас?

– Принять объяснение новый сотрудник разрушение универсальный источник.

– Что ещё за ерунда? – загремел в хлипком динамике голос главного конструктора. Динамику явно приходилось трудно пропускать такую мощь, он хрипел и свиристел. – Сегодня меня по пустякам не дёргать! Отмечаю с коллективом Новый Год! А ваши объяснения отдайте круговоротчикам на удобрение!

Шмяк по кнопке – громкий щелчок – экран потух.

– Объяснение для начальник зафиксировать, – снова заговорил робот. – Крайний правый монитор. Включаю.

И действительно, на крайнем справа мониторе отобразилось белое поле, рамка и какая-то служебная строка внизу. Набирать на ЭВМ программы и прочее Густав учился только в техникуме, с тех пор не сталкивался.

– Текст набрать, что ли? А клава, русские буквы?

И тут же сам заметил, что на всю тучу мониторов в комнате только две клавиатуры. Одна, перед посредником, с давешними квадратиками. А другая, возле крайнего монитора – чисто русская, даже не русско-английская. «Йцукен», как говорили компьютерщики. Как у пишмашинки.

Как сохранить набранное, робот объяснил. Даже обходительно уступил своё кресло. Густав тянул время. Эта гнусная машинка упоминала про обход. Такой же, как он, что-то там обходит. Физически. Если этот тоже – это шанс. Стал печатать шапку: я, такой-то, лаборант – кажется, такую должность ему придумали? Будучи зачислен. Имею сообщить. Куртка, всё такое, отобрали, применили силу. Раздухарился, колотил и колотил по клавишам, спрашивал у робота, как стереть, как перенести строку, стирал и писал снова. Потребовал, чтобы его отвели в туалет. Посредник отказал.

– Работа меньше половина рабочий день биогенный человек.

Некоторое время ушло на препирательство с ним по поводу расчёта времени на работу – «а ты покажи норму, покажи расчёт», в таких вопросах Густав поднаторел у себя на производстве. Встать и пройтись по каморке туда-сюда – посредник тоже схавал. Наконец незадачливый лаборант услышал:

– Сдавать объяснение. Время обхода.

– А распечатать, э? Чтобы мне копия осталась!

Смотри-ка, есть у них и принтер. Не такой, как обычно по конторам, больше всего похожий на маленькую магазинную кассу. И распечатка из него вылезает лентой. То, что надо. Должно получиться, если у этого хрена нет камеры на затылке. Под столом поспешно скрутил ленту в длинную штуку вроде самокрутки, какие курили приятели в начале девяностых, когда исчезли сигареты. Люди доставали табак на вес и курили его, свёртывая цыгарки из газет. Вот – посредник в дверь, дверь пошла. Обернулся – кресло-то вертячее! – сунул. Успел. Чмока не раздалось. Негерметично. Подождать. Сердце било в рёбра набатом, тело собралось в горячий ком боевой готовности, но голова оставалась холодной, в ней царил калькуляторный азарт точного расчёта. Двадцать один, двадцать два, двадцать три… и ещё, и ещё. Двадцать одна секунда. За полминуты примерно – человек вполне дойдёт до поворота коридора. Тот, в теплице, двигался как человек. Значит, была не была. Встал, стараясь как можно меньше шуметь. Подошёл к двери, не выпуская из рук бумажку, навалился плавно. Пошла! Почти беззвучно, еле-еле посвистывая. Уже слышал – на посту номер четыре. Откатилась, зависла. Нет посредника. Густав перешагнул порог и двинулся по коридору.

Новый Год… Сегодня первое января. Никто не работает. Хотя тут… База ж не наша, зелёные человечки хреновы! Нет, стоп. Буквы русские… Оборонка, на космос работают, вот и база. Надо найти этого Сергея Палыча, главного, он разберётся, тут же одни роботы. Стоп. Опять. Альваро ни двух минут не робот. А что Николай Несторович такой оказался… Мягко говоря, козёл. Сдал его, Густава, этому посреднику. Так сам сказал, что не живой. А с робота какой спрос. Надо найти Сергея Палыча.

Ноги несли сами. А голова сама вспоминала. Вот так Николай Несторович тащил его, значит, нужно в точности наоборот. Этот… Сектор двигателей. Поворот. Лифт. Вот оно.

Дверь открылась. Та самая комната. Кульманы. И совершенно пусто.

У кого спросить… В столовой? Свернул туда. Вспоминалось как по маслу. Поворот направо, три двери, поворот налево, лифт. Дальше не ошибёшься по запаху. Открыто. Ура! А что пусто – значит, не время обеда, часов-то у него нет. Подошёл к прилавку-раздаче:

– Товарищи повара!

У них ведь тут все порядки ещё советские. О, услышали. Шаги.

– А, новенький! Перекусить?

– Спасибо, давайте! А главное: где сектор двигателей празднует?

– Конференц-зал отделения полётов. Не знаешь? Запоминай…

Ещё раз поблагодарив, жуя бутерброд с ломтём холодца и стараясь не очень сорить крошками, Густав двинулся по маршруту. Повороты, двери, площадки, лифты. Далеко, чёрт побери. Пор дьябло, как выразился бы Альваро. Одновременно пытался разобраться в собственных впечатлениях. Чего в его положении следует добиваться? Космическая контора. Вон какую махину под землёй отгрохали. И без зарплаты? Да быть не может. На пушку брали. Посредник, понимаете ли, объяснительная в электронном виде. Согласие. На жизнь в общаге, типа, под замком, домой ни ногой. И уже зачислен. Повара-то к нему со всей душой. Даже главный – типа, отстаньте, не кочкайте мозги. Значит, надо пробиться к главному и потребовать внятного разъяснения. Что за порядки, какая зарплата, когда выходные. Чтоб всё по закону. Зарплата серая? Часть идёт в зачёт за прожитьё? Годится. Но чтоб часть. А не двадцать четыре-семь за будку и корыто. В оборонке так не бывает – пускай главный подтвердит…

А если всё-таки… Международная контора, к нам, к России эти Камдессю-поросю относятся как к папуасам. Ну, тогда нет. Твёрдо нет. Тогда бегом отсюда.

Есть же ещё и железнодорожники. Запасной вариант.

А как – бегом? Та плита в подземелье... Больше метра бетона. Осилить такое…

И всё-таки. Эти разговоры про живых и неживых. Доктор-автомат. Посредник, тоже автомат. А уж двери, висящие без опоры… Да неужели хоть бы даже незнамо в каких америках такое возможно? А если Америка и прочая большая семёрка – почему «товарищ», почему тот старикан, Несторыч, так это: а зачем вам зарплата? Эти-то как раз напирали бы на зарплату. Зачем же ещё идут в иностранные и совместные фирмы, как не за неё?

Или он так главного уважает? Про такое рассказывали. Афганцы. Типа, пошёл бы с ним в разведку. На мины. Жизнь бы отдал. Значит, и работал бы ради него за просто так…

Нет, опять не туда занесло. Плитки. Почему, стоило упомянуть о плитках – сразу к посреднику? Что за универсальный источник? Кто-то сломал, а на него повесить хотят? Вот бы что у здешнего главного спросить.

Кажется, на месте. Толкнул дверь, обрамлённую синим сиянием. Открылась. И оттуда рухнул обвал аплодисментов. Овация. Топот, крики «ура» и что-то вроде «ура-эспэ». Проскользнул, пригнувшись. Лучше не бросаться в глаза. Куда попёрся посредник, неизвестно. Вроде никто на него не смотрит – прекрасно. Зал, вроде того, в котором происходили всякие пожарно-санитарные учёбы на родном производстве. Посредине ёлка. Наряжена. Настоящая новогодняя. И ёлкой пахнет. Не пластиком, не запахом приборов, а живым. Стулья полукругом, рядами. Настоящие, деревянные на вид, как самые старые в бывшей родной конторе. И полно народу, больше полусотни наверняка. А возле ёлки тот самый главный. Ему, значит, хлопают. Невысокий, оказывается. Коренастый такой, почти без шеи. В пиджаке с наградами. Ух ты. Неужели Золотые Звёзды? Герой? Дважды??? По возрасту – не ветеран. А для афганца старый. Выходит, герой труда? Хрен знает, рядом с таким, может, и без зарплаты народ вкалывал… Нет, стоп, нельзя отвлекаться.

Подождал, пригнувшись, как бегун перед стартом, пока притихли аплодисменты. Неожиданно сам главный помог. Поднял левую руку и сказал:

– А теперь в повестке дня часть художественная.

Топот, крики восторга. Никто не свистит. Старпёры одни? Да нет. Опять отвлёкся, блин. Пора!

Выбросил себя вперёд. Тело отработало, как хорошая пружина. В два шага очутился напротив деятеля в пиджаке с геройскими звёздами.

– Сергей Палыч! Я новый лаборант, имею вопрос! Где можно увидеть мой трудовой договор, здешний внутренний распорядок, и по какому праву роботы применяют силу к сотрудникам, запирают под замок и отнимают имущество?

Оглушительная пауза – одна-две секунды немоты и неподвижности. Десятки глаз. Все – на них с главным. Круглые дыры во тьму неведомого. Сергей Павлович нахмурился.

– Не понял, повторите, – негромко, но внушительно так.

– Тридцать первого декабря зачислен в вашу организацию лаборантом, а с трудовым договором не ознакомили. Не знаю, какие у меня обязанности, кому подчинён непосредственно, какая зарплата, график. Ваши сотрудники упоминали о том, что у меня должны были спросить согласия. Не спрашивали! А сразу потащили силой к посреднику, и этот посредник, робот, хотя лично вы, Сергей Палыч, по телевизору не велели ему даже брать у меня объяснительную, пытался запереть меня на замок. Я сам слышал, через телевизор, это буквально ваши слова, сегодняшние – «объяснения отдайте круговоротчикам на удобрение»! Почему со мной так обращаются? Я сбежал из-под замка, чтобы задать вам этот вопрос!

Теперь Сергей Павлович смотрел по-другому. С неподдельным интересом.

– Сектор?

– Двигателей.

– Когда разговаривали с посредником? – и коротко глянул на часы.

– Минут двадцать назад. Часы отобрали, точно не скажу.

– Сразу после – сюда?

Кивнул.

– Александр Александрович! – обернулся главный куда-то в зал. Встал громадный, костистый человек в толстом шерстяном свитере, пошёл к ёлке, неуклюже обходя сидящих. – Георгий Эрихович, ты тоже нужен! – продолжал Сергей Павлович. – Обсудим у меня. А остальные – художественная часть продолжается, мы скоро!

В коридоре он подошёл к горизонтальной трубе, на которую Густав уж и внимание перестал обращать:

– Ввиду срочности.

Открыл кнопкой лючок, потянул что-то из кармана пиджака – развернулось тонкое и широкое серое полотнище с шелковистым блеском. Закутался, как в плащ, лёг в жёлоб. Выдвинулись штанги, рычаги, жёлоб втянулся в трубу. Свист полёта. Труба открылась снова. Здоровенный Александр Александрович проделал тот же фокус. Жилистый, почти курносый Георгий Эрихович сказал, грассируя:

– Нам придётся вместе.

Завернул Густава вместе с собой, и в трубу втиснулись лёжа в жёлобе на боку. Фщщщь! В ушах заверещало, волосы встали дыбом, дух перехватило от скорости, но длилось это пару секунд. Кабинет, виданный уже в мониторе посредника, Густав узнал сразу. Кульман, два стола, большой и маленький, доска, шкафы, стулья. Хозяин уже занял место за столом, Александр Александрович мостился рядом. Георгий Эрихович шепнул Густаву:

– Знаешь, кто это? Это главный…

– Да, да, нечего там шептаться, – подхватил Сергей Павлович, – я Королёв, а к вам как обращаться?

Бывший работник НИИ ощутил, что снова летит в какую-то трубу. Живые, неживые, кремнийорганика, но уж это чересчур. Однако лопни, но держи фасон – ответил чётко:

– Густав Васильевич.

– Всем понятно, что угрожает свёртывание работ?

Двое хмыкнули утвердительно, Густав посмотрел с ожиданием. Пусть пояснит.

– Подробно, но только главное – как вы, Густав Васильевич, здесь очутились?

– Уходя от вооружённой погони. Через подземный ход, который начинается в бетонном колодце, у железной дороги Ленинград – форт Красная Горка. А в колодец просто упал.

– Кто открыл вам ворота?

– Не кто, а что. Их открыла плитка с изображением лежачей восьмёрки. Дальше я прошёл ответвляющимся ходом, там другие сооружения. Вторые ворота открыл... сложной комбинацией движений – прикасался к органам управления металлом, ну, ножом. Просто руками. Другими плитками. И они открылись. Дальше открыл нишу с монитором поста – наверно, охраны. Или обслуживания. Вычислил, как сделать, чтобы он показал путь. Туда, где работают люди. Пришёл в сектор двигателей. Там решили, что я уже зачислен. Отобрали верхнюю одежду, обувь, деньги, вещи, которые были в карманах. Включая плитки. И ваши сотрудники, едва услышали про эти плитки, силой оттащили меня к роботу-посреднику! А тот домогался насчёт универсального источника, что я его разрушил, обязан дать отчёт программисту. Считаю, что…

– Посредник какой номер? – перебил Александр Александрович.

– Два.

– Был в наблюдательной, – бросил Сергей Павлович, стремительно зыркнув на Георгия Эриховича и на монитор в углу. Тот подбежал и включил. Монитор прогревался томительно медленно, наконец, начал показывать.

– Тринадцать двадцать семь местного вызов. Два двадцать восемь назад, – сказал Георгий Эрихович.

– Пятнадцать ноль обход, – пробасил Александр Александрович. – А сколько было плиток?

– Когда нашёл, тридцать три.

– Где нашёл?

– В вагоне. В рефсекции. Среди мороженой курятины. Это что, следствие?

– М-мальчишка. Сал-лага, – блатным, дыбящим волос на хребте хрипом выдохнул Александр Александрович. – Не знаешь, что такое следствие, и не вякай, и дай т-тебе твой шахтёрский б-бог не узнать.

Георгий Эрихович недовольно глянул на Александра Александровича и вставил:

– И они были всё время у тебя?

– Отняли вместе с одеждой и с деньгами, – с вызовом ответил бывший работник оборонки. Не хрен косить под отморозка, не прогнёшь.

– Час пять минут на решение, – подытожил Королёв. Густав во все глаза смотрел на живую знаменитость. Живую… или ожившую. Как тот, залысый, абиогенный. Вроде ведь Королёв погиб. Взорвался на ракете. Или нет? Вспомнил, что собирался показать, и сунул руку в карман:

– Вот. Доказательство. Этот… посредник распечатал, а я дверь этим заклинил.

– Как козью ножку свернул, только большую, – усмехнулся Александр Александрович. Обвислые морщины на обширном, квадратном лице заиграли добродушно. Он внимательно рассматривал полоску бумаги – как свёрнута, как придавило дверью. Пробежал глазами и напечатанное. – Куришь?

Густав помотал головой.

– Если Заказчики, мы их так называем, решат, что обнаружены… – вполголоса, наклонившись к уху Густава, опять заговорил Георгий Эрихович, – уже однажды случалось. Тысячу лет назад в Мексике. Работы были свёрнуты, и только ЭсПэ заставил их возобновить… – он поперхнулся и смущённо глянул на Королёва. Тот коротко улыбнулся.

– Да знаю, как вы меня называете. Ещё до первой смерти знал.

– Списки открою? – спросил Георгий Эрихович. Видно, осенила мысль. Королёв кивнул. Тот подсел к монитору, пробежал пальцами по клавишам:

– Зачислен лаборантом, тридцать первого, биоген, особых отметок нет.

– Что такое универсальный источник? – спросил Густав. – И что, просто вернуть мне моё, да и расстаться с миром, а из компьютера лишнее стереть – никак?

– Что говорил и делал посредник? – прогудел Александр Александрович. – Точно?

– Задавал вопросы про источник, – начал Густав, сглотнув. – Говорил по телевизору… – мотнул головой в сторону хозяина кабинета. – Мне отвечал, что здесь да как. Сказал, что я доставлен за разрушение этого источника. А, да! И что я проник. Проникновение. Когда дежурил номер пять. То есть, значит – он меня сюда был обязан не пустить?

– Конфликт полномочий на стыке, – заумно пробормотал Георгий Эрихович.

– Больше ни с кем не говорил? На ЭВМ что делал? – наклонился вперёд Александр Александрович.

– Только мне… редактор текста, потом принтер, – опять помотал головой Густав.

– То есть Заказчики ещё не знают, – резко выдохнул Александр Александрович с рыкающим нутряным хрустом.

– Так стереть, пока не узнали!

Александр Александрович усмехнулся одной стороной рта. Жутковато, шпанисто.

– Не обсуждается, – негромко, но твёрдо сказал Королёв.

– При их возможностях честные отношения – единственный путь сохранить организацию и тематику, – быстро, без интонаций, точно про себя, сказал Георгий Эрихович.

– Ни хрена себе честные! Если вам нравится в этом подземелье, на ключах, под надзором и без получки, за одну кормёжку, то… – у Густава сел голос от старания не опускаться до откровенно подворотенных выражений. Люди серьёзным делом занимаются – должны нормальный серьёзный разговор понимать. – Тогда я могу в ту конторку пойти и сам стереть, только покажите, что. И манатки забрать, и отвалить времени хватит!

Воцарилась такая тишина, что явственно стало слышно зудение трансформатора в мониторе. Александр Александрович жёстко, с хрустом за рёбрами, хмыкнул и посмотрел с совершенно другим выражением. С интересом. Георгий Эрихович опустил серые глаза – сосредотачивался. А Королёв звучно опустил ладонь на стол и сказал, глядя на Густава:

– Вот же кто им нужен! Вызываю Заказчиков, всем оставаться на местах.

Решительными, резкими движениями снял трубку телефона и нажал две кнопки. Пошёл гудок. Слышный хорошо даже Густаву. Потом мелодия. Еле слышная, почти неуловимая. Потом она стихла, и Королёв сказал:

– Есть информация по основной для вас проблеме.

– Надеюсь, мы ещё поработаем вместе, – гудел рядом и наверху бас Александра Александровича. – Ты назвался, а я нет, так вот – Мееров Александр Александрович, начальник химсектора, на этой базе с семьдесят пятого, а вообще с Сергеем Павловичем с самого начала, с ГИРДа.

– Но вы живой? – очень непривычно было это выговаривать.

– Да, тогда наши ещё не умели восстанавливать. Потом начали. Сергей Павлович восстановлен вчистую, полностью, он первый был, кого.

– Что это за заказчики? Вояки? – резко обернулся к собеседнику Густав. Они шли по очередному длинному коридору, нескончаемому, изгибавшемуся дугой. Александр Александрович сделал паузу, кивнул каким-то своим мыслям – седые с желтизной космы взлетели вверх и плавно осели.

– Внеземная цивилизация. О них даже не скажешь – инопланетная, на данный момент у них нет в распоряжении постоянно обитаемой планеты.

Вспомнилось из техникумского, давно забытого – количество переходит в качество. Столько странного, невместимого мозгами уже услышал и увидел за эти дни Густав, что это количество, наверно, перешло в качество: он перестал удивляться. Пошлое, книжное «захватило дух» и «вытаращил глаза» уже ничего не означало, не описывало. Хотя вопросы оставались. И он спросил:

– А чего ради тогда все эти двигатели, полёты? У них же всё есть, поди?

– В том-то и дело, что нет. У них ситуация какая: освоили внепространственное перемещение, телепортацию, и только с очень большим опозданием выяснилось, что оно своеобразно влияет на организм. Каждый акт телепортации – это разборка-сборка организма по атомам, преобразование в излучение и обратно в вещество. Так вот, в процессе этой разборки-сборки исчезает кое-что из генома. Я не биолог, я химик, тем более не переводчик, их термин так и не переведён ни на русский, ни на немецкий – я немецкий изучал. Наши мексиканские товарищи немного объяснили – исчезают части кода, несущие способность взаимодействовать с другими живыми организмами. Разум неважен. Любой жизнью. И они обратились к нам за помощью.

– К России, ну, то есть… Советскому Союзу? То есть эрэф?

– Нет. Вообще не к государству. Они не понимают таких категорий. У них было несколько попыток переговоров с разными цивилизациями, неудачно. С нами, с Землёй, связь была установлена примерно тысячу лет назад. По земному счёту. С неким – не отвечаю за произношение – Ушальтлакой, это, видимо, был очень крупный мексиканский учёный…

– Кода, генома – это, то есть из генов исчезает? Он занимался… – перебил Густав.

– Из генов, да. Но Ушальтлака не был генетиком. Тогда… Вы где учились?

– В техникуме. И всякие гены-пургены – всегда думал, пусть, у которых эта, мышь белая, разбираются. А мне уж – чего я знаю. Фрезеровщиком работал.

Александр Александрович снова помотал шевелюрой.

– Трудно будет объяснять. То есть ты здесь совершенно случайно? Космос, ракеты, другие миры, взлететь, победить тяжесть – неужели не увлекало?

– Да какие миры? – прорвало Густава. – С работы сократили, заводы позакрывали на фиг, не устроиться никуда, только купи-продай, дома жена с дочкой голодные! Миры, чтоб вас! В куртке было почти триста рублей, на недельку бы на хлеб хватило, а ваши забрали! Сан Саныч, вы лучше, это – можно тут на нормальную работу устроиться?

– Сергей Павлович считает, что ты, именно ты, Густав Васильевич, можешь дать Заказчикам то, в чём они нуждаются. Пойми, у них центральная проблема – утрата связей разумного индивида со средой, с окружающей биосферой! И разрушение биосферы вследствие этого. Эксперименты Ушальтлака привели к открытию способности дельфинов распознавать и индицировать эту утрату, указывать на индивидов, сохранивших разум, но лишившихся способности взаимодействовать с другими живыми организмами. А также частично компенсировать утрату этой способности. Но у них там, в лаборатории Ушальтлака, что-то случилось, контакт с Заказчиками прервался, и Заказчики смогли его возобновить только в конце шестидесятых годов нашего века.

– Ну, и зачем им я? И не понял – движки-то им ваши зачем? Раз там экология?

– Как зачем? Они хотят воссоздать биосферу на пригодном для этого космическом теле, и им нужно средство доставки, свободное от главного недостатка телепортации! – воодушевлённо рявкнул Мееров. – Не повреждающее геном! Вот на что работаешь!

– Кажется, в бассейн я заходил, там ещё собаки лаяли, – вспомнил Густав.

– Вот-вот! Не собаки. У дельфинов такой голос.

– И всё равно не объяснили, зачем им именно я.

– Сто лет не видывал такую тугую голову! – снова взревел Александр Александрович, начиная терять терпение. – С гарантированным натягом, – проворчал, успокаиваясь, уже не спутать было с дизелем на форсаже. – Совершенно случайно оказавшись на базе, не имея причин стремиться именно сюда, ты тем не менее прошёл все защиты и после этого оказался способен расположить к себе коллектив! Коллектив, то есть не руководство его, не Сергей Палыча да нас двоих-троих, а многих и разных лиц. Людей. Вот что может их, Заказчиков, заинтересовать. Ну, а для нас, для ЭсПэ в первую очередь, да и для всех, это сохранение тематики. Возможность довести наше дело до итога, до работающего движка. То самое, которым – представить себе не можешь, в каких условиях приходилось заниматься…

– Так ведь движок-то в пиисятые годы сделали, на нём спутник полетел, Гагарин? – Густав смятенно втянул в себя воздух, слова будто соскользнули, потому что до него внезапно дошло, и он заорал: – Кр-ррысой под-допытной? Да пошли вы… – огромным усилием остановил себя, не стоило всё-таки срываться на откровенный мат. Встал как вкопанный посреди коридора и принялся буравить Александра Александровича глазами.

Тот тоже остановился и опять усмехнулся одним уголком рта. И пророкотал:

– Силён ЭсПэ! Всё увидел. Да пойми: не крысой. Ты и будешь самый успешный посол Земли. Вот такой, как есть. И движок мы сделаем во много раз мощнее, и всё остальное. Ну, вперёд, вот эта дверь!

Оба следствия: встреча у полюса невезения

– Это не рапорт, – сказал Шилов, глядя в стол. Можно было подумать, что он перечитывает лежащее перед ним листы. Однако Амелин знал, что нет. Самым дурным знаком было то, что не «капитан», не «Михал-Степанч», не полностью, протокольно – Михаил Степанович. А вот так, безлично.

Кабинет был огромен. Три окна, по которым резким и мелким крупяным стуком чиркала метель. Столы, составленные буквой Т. Текинский ковёр ручной работы, в котором тонула нога. А где ковёр заканчивался – выглядывал паркет, отлакированный чёрт те во сколько слоёв. И янтарно сиявший в свете люстры из пяти плафонов – гранёных под кабошоны хрустальных шаров. Сам Шилов сидел за перекладиной «Т» в кресле морёного дуба, под парадным, золотом расписанным изображением российского герба, которым только недавно заменил портрет товарища Андропова, до того украшавший кабинет. Шкафы за его спиной и панель по стенам были того же самого морёного дуба, почти совершенно чёрного – строгого, как говорил он сам. А вдоль ноги «Т» сидели приглашённые. Замчевский – эмчеэсовский полковник, люди которого, собственно, и выкопали те самые три плитки. В торце стола шефа, прямо рядом, слева. В кресле, хоть и не таком тяжёлом и пышном, как у самого Шилова. Камчатов, на которого была возложена разработка вероятных сценариев – какой, собственно, физический процесс мог бы привести к выделению энергии с мегатонным эквивалентом. Имам главной питерской мечети – Амелин знал только его фамилию: Пончаев. И альтернативный какой-то мусульманский деятель, некто Махмудов. О Махмудове тоже знал мало, но шефу очень не нравилось название организации, которую возглавлял этот тип: «Фатх», по-русски – победа. Пахло экстремизмом, однако сотрудничал Махмудов активно. Подполковник милиции – тоже не знал. Осокин, Коршунов – ещё один осокинский помощник – и он сам: если официально, следственная группа. Все на простых полумягких стульях. Включая и мусульманских попов… или как их там правильно. Россия – светское государство.

Свой рапорт Амелин подал накануне, по возможности буднично. Фотоснимок колодца, видны входы в подземные галереи. Следы пребывания многих человек. Показания опять же многих человек, в которых упоминается слово «форт», что говорит об общеизвестности факта присутствия военных, их техники и прочего. Радиоактивность воды. И вывод: утечка взрывчатых материалов и продуктов либо отходов технологии, применяемой военными, с территории военно-морской части такой-то. Откуда и необходимые мероприятия – утечку перекрыть, виновных в ней установить и передать суду.

С него и начал Шилов совещание. С уничтожающего: это не рапорт.

Потом пошли по кругу. Осокинский рапорт удостоился рецензии: идеальная аэродинамика. Там и вправду не было ничего цепляющего взор и слух. А тем более мозговые извилины. Он сводился к тому, что на закреплённом за следователем Осокиным участке всё без замечаний, а если и случаются происшествия, то штатно расследуются милицией.

Коршунов выдал статистику утечек закрытых сведений и изделий, подлежащих спецхранению, на оборонных и оборонно-промышленных объектах, попавших в его поле зрения. А также «гиббоновские» – гибэдэдэшные – данные о перевозках грузов за последние пару месяцев. С выводом: некому украсть миллион тонн взрывчатки. И привезти было неоткуда. Вывод делался такой: это не взрывчатка, надлежит обратиться к экспертам из продвинутых отраслей науки. Производство опилок – выразился шеф.

Камчатов выложил цифры: если химическое взрывчатое вещество – мегатонна, миллион тонн, хранить такую прорву – нужен либо склад большой площади, либо подземное хранилище, размеры того и другого не согласуются с формой и размерами воронки от взрыва. Чертёж: как выглядела бы воронка при взрыве склада, вмещающего миллион тонн, а как – при взрыве подземного хранилища. На фотографии места взрыва не похоже. Там точечный источник ударной волны. Буквально точечный, воронка – буквально воронка, без того, что могло бы называться днищем. Хроматография не показала остатков какой-либо взрывчатой химии. А равно продуктов реакций с участием соответствующих веществ. Ядерный или термоядерный взрыв – нет или мало радиоактивности, опять же хроматография не показала того спектра изотопов, которые должны при этом образовываться. Вывод: технология неизвестна. Мероприятий, естественно, никаких не предлагалось. А вы и предлагать не полномочны, штатский экспертишко, со жгучим презрением выдал шеф.

Подполковник милиции тоже не обрадовал. Ничего взрывчатого в районе не всплывало. Кроме боеприпасов блокадного времени. Даже любители глушить рыбу перевелись.

– Товарищ подполковник, а вы господина Махмудова спросите насчёт деятельности гражданина Хасанбаева, организовавшего мусульманскую диаспору на вооружённое выступление против мэра посёлка Ужово.

Тут Осокин сказал «разрешите обратиться», и оказалось, что всё наоборот. Эксцесс – групповое избиение муниципального служащего и иммигранта из среднеазиатской республики – был как раз направлен против мусульманина. Но не потому, что тот был мусульманин, а хоть бы и просто приезжий. А потому, что в посёлке совершались преступления. Покрываемые той самой муниципальной властью. Что и привело к самосуду. Больше того. Махмудов сообщил о своём единоверце, некоем Рахимджоне Саидове, который после происшествия провёл одну ночь в убежище, предоставленном ему как мусульманину, и клялся аллахом со всеми полагающимися онёрами, что мусульманин Хасанбаев плохой. Не жертвует на бедных, не держит слова, не уважает старость, а грабит и насилует. И даже имам мечети подтвердил, что – да, на богослужении бывали люди, просившие аллаха об избавлении от тяжкой руки угнетателя, и – да, из Ужова.

– Значит, здесь тупик, – раздражённо-непререкаемо сказал Шилов. – Дальше.

– Акад-демики-соплежуи, – сказал Замчевский, приступая к докладу. Ему было проще других: от него ждали не выводов, а фактов. И он вывалил на стол ещё семь плиток.

Копию рапорта лаборантки Крючковой ему, разумеется, передали. И он с удовольствием ткнул пальцем:

– Вот, зачернены несовпадающие секции. Старая-то моя добыча при вас? Тут бы и сравнить.

Старая добыча была при Шилове. Сравнили. Никто не ахнул, не подпрыгнул на стуле. Или вместе со стулом. К этому шло, этого ждали. На упаковке всех десяти плиток после проявления рисунка можно было рассмотреть изображение таблицы в три столбца. Два крайних состояли из одиннадцати зачернённых ячеек каждый, у среднего только одна ячейка была зачернена. И расположение этой зачернённой ячейки у всех десяти плиток было разным. Нижняя, вторая снизу, третья и так далее. Не было только такой плитки, у которой была бы зачернена верхняя ячейка в столбце. Упаковка одной плитки была вскрыта, рисунок присутствовал постоянно и читался очень чётко.

Вот тут и Шилов проявил интерес. Впился в плитки взглядом. Даже короткий, почти вздёрнутый нос покраснел. Слегка. И Амелин понял, что пора.

Рапортов у него было заготовлено два. Один – простой. Его он и подал вначале. Утечка, военные виноваты. Если бы это удовлетворило начальство. Но – не сыграло, не удовлетворило. И вот на такой случай был заготовлен второй рапорт. Совершенно заумный.

«Разрешите обратиться» – и он выкинул козырь из рукава. Прометий, радиоактивность воды, кристаллоподобие – ни хрена не понял, но вставил! Пустая коробочка, похожая на бывшую плитку. Массовое заболевание. Случаи непонятных выздоровлений. Правда, тут он вынужден был добросовестно написать: со слов таких-то. Убийство с крайне необычным исчезновением трупов. Пострадавший милиционер Гущин. И вывод: в окрестностях Гусятина базируется химлаборатория, реализующая неизвестные технологии, утечка с которой привела к тому, что случилось. Определяющий необходимые мероприятия: прочесать окрестности с детекторами всего, что только может дать наука – любых полей, излучений, химических веществ, с задержанием всех, кто обнаружится в районах соответствующих неоднородностей полей, и дальнейшими следственными мероприятиями уже относительно задержанных.

Шеф читал. Медленнее обычного. Прогладить свою длинную, хорошо выбритую верхнюю губу сгибом указательного пальца успел дважды. Не клюнуло! Провозгласил:

– Ненаучная фантастика. Поля! В агрономы собрались, Михал-Стьпанч?

Обращение давало надежду на дальнейшие размышления. Шилов размышлял. Повернулся всем корпусом к Замчевскому:

– Где найдены плитки, товарищ полковник? Все семь в одном месте, один человек обнаружил?

Почти никто не называл Замчевского иначе – имя-отчество его, Максимилиан Ксаверьевич, выговорить с одного захода способны были очень немногие. А произносимую большинством адаптацию «Максим Савельевич» он не любил.

– В разных, товарищ генерал-майор. И секторы разные. От предыдущих находок тоже далеко. Но вот, смотрите, мои баллистики состряпали, – и положил перед Шиловым ещё одну бумагу.

Шилов вперил в неё свои жёлтые, печёночные, котовьи глаза. В рапорте, подписанном каким-то техником-лаборантом Молибожко Т.Д., сопоставлялось расстояние находок – «плиток образца вещдока инв.№ такой-то» – от эпицентра взрыва. Расстояние, как гласил рапорт, было «близким, в пределах точности измерения дальномером на пересечённой местности с разрушениями – одинаковым». Из чего лаборант Молибожко делал вывод: в момент взрыва плитки находились в эпицентре и были раскиданы взрывом. А следовательно, «учитывая их физические свойства, могут быть частью установки, вызвавшей взрыв».

Генерал-майор и полковник обменялись взглядами. Замчевский смотрел твёрдо – дескать, всё предусмотрено. У него и вправду было всё предусмотрено. И Молибожко этот «по перьвое число» получил профилактически. Полковник вспомнил всю его родню до седьмого колена – «Корбюзье нашёлся, пропорции вымерять, тётку твою гарбузом через кой-чего, и всё гарбузьё». Но лаборант, круглый и невозмутимый, как тот самый гарбуз, то есть тыква, стойко снёс шквал начальственного недоверия и сказал: в учёных-то головах пусто, нету версий? Нету. Вот и будет моя – всё ж не пусто. Такого человека можно перед любым начальством выставить, он на своём настоит. Шилов смотрел рассеянно – думал. Когда генерал-майор раскрыл рот, оказалось, что полковник угадал.

– Сюда твоего техника – сколько времени займёт? – спросил Шилов.

– Около часу.

– Давай, полковник.

После перерыва на кофе с бутербродами техник-лаборант Молибожко предстал пред грозные очи. А они были грозными. Невидяще уставившись куда-то поверх головы низенького, плотненького лаборанта, как кот на солнце, Шилов тихо спросил:

– Откуда вывод про часть установки, если всё упаковано?

– Логика изложена в рапорте, товарищ генерал-майор. Одинаковое расстояние от эпицентра, плюс физические свойства, плюс рисунок в виде таблицы. Непротиворечивая…

– Н-научились, – тихо и медленно выдохнул Шилов. – С-самая читающая. Всякий бред! – голос его постепенно нарастал широким, свистящим, как аркан, крещендо. – Сочинители! Непротиворечивых! – выкрикнул он фальцетом. Дальше последовала уже совершенная галиматья – о стране без президента, о панике, о единственной руке, способной на что-то – надо думать, лично шиловской руке. О чьих-то пособниках, которые «тискают заговорщицкие романы», так – с ударением на «о» – и было сказано. Закончил шеф тем, что вызвал дежурного и выкрикнул так, что стёкла в окнах зазвенели:

– Под арест! До моего распоряжения!

Дежурный увёл Молибожку, который ничего не понял, но старался держаться достойно – только вся краска сбежала с круглых щёк да губу закусил. Когда дверь захлопнулась, шеф уже с меньшей энергией скомандовал:

– Т-так называемые следователи! Осокин, ты первый! Кругом марш! И остальные! Работать! До результата! Отпущу лично!

Амелин был не то чтобы чужд злорадства, но редко его испытывал. Сегодня был один из таких редких дней. Как вовремя подвернулся Молибожко. Ведь не бывает бесконечных источников энергии. Даже генерал-майор Шилов не исключение. Наибольшая часть заряда гнева пришлась на несчастного лаборанта, самому Амелину достались мелочи, брызги, не считается. Работать – конечно, работать, а то что же ещё.

А для этого выбрать, что вначале. Разыскать Семёна Изосимовича – фамилия у него должна быть Шматок или как-нибудь похоже, механика рефсекции. А через него Наталью. Куриный бульончик. Это, может быть, ниточка к гусятинской лаборатории. Либо разыскать Худякову. Это – когда кончатся каникулы, ещё неделя. Ещё вариант – дело об убийстве священника, но там никаких подвижек пока не видится, убийца милиции явно не по зубам, слишком необычен, и ждать, пока они что-то нароют – до морковкина заговенья, что ли, ждать. И наконец, самое быстрое, но и самое рискованное. Спуститься в тот колодец. Да не одному, а с милицией… нет, лучше с промышленными альпинистами. Нету промышленных спелеологов, а то бы как пригодились. Может быть, даже с водолазами. С оборудованием для резки бетонных плит, с чёртом в ступе, если понадобится. В конце концов, почему рискованное? Ведь можно и отступить, перегруппироваться, сделать следующую попытку, с другими средствами. Размышлял об этом и не замечал, как всё более поддаётся азарту.

Мысли в голове у Марины вертелись вхолостую. Будто у швейной машинки кончилась нитка. Нитка, на которую всё нанизывалось. Взрыв – взрывчатка – плитки – высокотехнологичное – старая работа в полунаучной конторе – «Юнона» – и никуда, нитка оборвалась. Зато есть другая нитка. Железная дорога – рефрижераторный вагон – курятина – рынок в Ужове… Где-то между этим тот механик, Семён. Который понял насчёт неприятностей с милицией. И даже хуже. Наверно, правду говорят: когда человек между жизнью и гибелью, ему вся истина открывается. Вот – Семёна машина сбила, ему и открылось. А что? Какая связь? В швейной машинке, да, нижняя и верхняя нитки. Они сплетаются – и строчка. А тут где связь?

Грузил на рынке в Ужове…

День был бессолнечный, но светлый от снега. Снег садился крупными хлопьями. Санки везли, как по шёлку. Санька то сидела в них тихо, то начинала колотить пятками валенок по передку и выкрикивать «пейвая скорость… пятая ско-ясть!», то просто бегала вокруг и кидалась снежками. Тогда Марина тоже начинала кидаться, бегать и выкрикивать «ух! бабах!» – или что-то в этом роде. Но голова продолжала соображать.

После обеда на ужовском рынке было почти пусто. Да и какой рынок – пятачок возле перекрёстка. И перекрёсток-то не вполне настоящий, одна дорога буквой «Т» отходит от другой. Пара прилавков с навесами, несколько составленных в рядок деревянных ящиков, одна угрюмая личность с сигаретами, одна пожилая тётка с картошкой, ещё один прилавок занят тряпками – трусы, халаты, всякое такое.

– Говорят, куры продавались…

– Не-а, сёдни не продавались, – зевнула картофельная тётка, – эт’ в магазине…

Марина пошла дальше. Вывеска – «магазин-сарай». Как только не извратятся, чтоб купили. Заплесневелое, из раскраденных хранилищ, где пролежало незнамо сколько пятилеток. Впрочем, спросить-то – отчего бы не спросить. Свернула. Действительно, сарай сараем. Оборудован как ларёк. Окошко и кургузый прилавочек.

– Есть у вас куры?

– Не-е, – донеслось жизнерадостно, – такого не держим, только то, что без холодильника живёт. Консервы есть разные – подойдут, а, дама?

– Зимой-то, да холодильник, – не удержалась Марина.

– Ну да, – засмеялись изнутри, – ща и без холодильника продают и кур, и всё…

– Вот перед Новым годом тут один…

– А-а. Знатные куры были. И вы эту историю знаете, выходит. Дак что, думаете, тут всегда такие? Го! Если бы.

– Не отказалась бы, – затаила дыхание Марина. Необычные куры. Оно?

– Хо-хо-хо! Кто угодно не отказался бы. Это ж съели этой курятины и пошли, бандита выгнали, мэра мало что не свергли. Кабы каждый раз так. Аржаниха первая заметила – кто там был-то. Ромка-таксист, Пашка с Севкой, тоже шофера. Она и Ромкину Гулю, и Пашкину Наталью, и Севкину Татьяну в очереди подрезала, сама хвасталась. Только Регине Павловне, этой, фрау-то, дорожку уступила, уж больно представительная дама. И моя жёнушка там была, не всё одними консервами питаться. А потом в мэрии и встретились. Ромка, Пашка, Севка, уж про самих Аржаных и не говорю. Как они его в кресло-то кинули! Так и прямо – шмяк, аж оно охнуло, как только не разнялось по досочкам!

– И вы там были?

– А как же. Теперь у меня магазин законный. Чепе без юрлица.

– Да не может быть такого. Совпадение. Вы вот, например, предприниматель. И что, пока какой-нибудь святой воды или волшебного яблочка не отведали – не рискнёте? Ничего такого не сделаете? Не верю. Вы торгуете, значит, есть вам удача без всяких сказок. Вы сами. Руки-ноги-соображалка.

– Ну, да, так, – снова усмехнулись из окошка.

– Выдумала всё Аржаниха.

– Ну, она может, конечно… Они все так. Там и Феликс-Оркестр, и Роберт – порядочный цирк. Вместо Дома культуры. А всё ж таки. Ну до человечка. Чьи бабы были в той очереди, те и в мэрии были. Даже Эдуард Генрихович, на что серьёзный человек. А тоже.

Скороговоркой пробормотав, «поищу всё-таки кур, пока, удачи», Марина двинулась на поиски «Аржанихи, которая может». Где живут Аржаных – показали ей не с первой, так с третьей попытки. В квартире шла гулянка. Видимо, продолжавшаяся с Нового года. Витали алкогольные ароматы, запахи кухни и закисшей еды, играла громкая музыка.

– С Новым годом!

Преодолевая шум музыки и настойчивые предложения «во, у нас как раз одной дамы не хватает… поднимаю тост за псют-здес-дам!», Марине удалось-таки втолковать хозяйке, что её интересует тот день, когда перед Новым годом на рынке продавали кур. Потому что она ищет одного человека, до зарезу нужен. И его в этот день видели в Ужове.

Хозяйка, черноглазая, шустрая, сильно навеселе, но более-менее соображавшая, много раз заставила Марину повторить, как выглядел Густав в тот день. Во что был одет. Наконец завела глаза-маслины в потолок, помолчала и выпалила:

– Ой, да! Очень похожий коробку с курями нёс!

Дальше было проще. Нет, не продавал. Продавал тот, который в машине сидел. А этот, горбился слегка, в курточке жёлтой, как деревяшка некрашеная, ну да, нос такой – вперёд, как щипцы для сковородки, он сразу куда-то делся.

– Ну, за наступивший? За три нуля? – Тут Марина уступила напору хозяев и чокнулась со всеми, «за три нуля, за три удачи».

– А чего, спёр, что ли, чего? – продолжала хозяйка, опрокинув стопочку и закусив горбушкой хлеба.

– Да не спёр, – сказала Марина, – там, похоже, хуже…

– Кур, что ли, он этих спёр? Это уж как два пальца об асфальт, – сказала хозяйка, – просто так такие куры не кукарекают. Ты смотри: с кем я в очередь встала, сразу ж набежали – те потом ходили мэрию брать на приступ. Про своих не говорю, эти первые. По главной улице с оркестром! Фелюша, с тобой, то есть! Боба впереди, Фелюша следом, за ними весь народ. Мэра-то. А в той очереди Гуля-таксистка стояла – таксист ейный, Ромка, в мэрии был. Стрелочница Валя стояла – Федька ейный как раз мэра столом дубасил, все подписи самолично выбил. Бессольчиха – они сами торгуют, «магазин-сарай», дак видать, на дешёвую цену у ней нюх. Тоже там стояла. Регина стояла, здешняя вместо Катерины великой – дак уж на что понтовы, а и Эдуард в мэрии был! И все за мной занимали, все спрашивали, кто крайний, уж тут не обмишулишься, хоть по голосам запомнишь. А не верите, вам парикмахерша подтвердит, Наталья, сама рассказывала – ни с того ни с сего вдруг как наитие на неё нашло. Будто подсказал кто: надо человека спасать. Три раза ездила в какую-то больничку, дальше по тракту, в ЗАТО, человека вовсе незнакомого на ноги поставила. Этой курой. А Пашка ейный, шофёр, не только в мэрии со всеми был, дак ведь ещё какому-то афганцу поехал помогать, крышу покрыл. Потому что Наталья тоже там стояла, тоже они эту курятину, значит, пробовали. И учителка Ниночка со своими обсуждала, что очень, дескать, в один день дочка-то Регины с Эдуардом переменивши. Уж так, мол, повзрослела. Прям царевна-королевна сделалась. На ёлке-то у них, как пава. Все-все, кто за мной там оказался, те все потом – вот, – закончила она, значительно вздохнув.

– Ну, ты, Неля, и заливать, и заливать, – пробормотал Феликс Аржаных, налил себе и выпил, буркнув ещё «да-ай за тебя».

– А тот, в машине, не говорил, откуда куры?

Смерив Марину задорным взглядом, хозяйка Неля задала встречный вопрос:

– Твой-то мужик, видно, не рыбак?

– А чего?

– А рыбаки никому места клёвого не сказывают. Чо ж этот-то скажет, дурак, что ль? Никто и не спросит. Ты не так ищи. Если надо, откуда их спёрли, то надо машину найти, с которой продавали. Порасспрошать, кто возле рынка вертится…

– Это-то я знаю, – медленно сказала Марина, пытаясь уложить в голове услышанное. – Из рефсекции, у нас, в Гусятине стояла…

– А-а, дак ты чо ж без гостинца тогда? Без святой водички? – упёрлась рукой в бок хозяйка. И мужчины, до того слушавшие с интересом, как знакомую, но каждый раз по-новому захватывающую сказку, загомонили:

– Точно, точно! У вас там… В ней-то, в водичке, поп вашенский растворился, то-то ж она и благодатная! Исцеляет… Склеило кого-то, под машину влетел, дак склеило, а ещё, говорят, у вас там ангел речку с колодцами осенил, и уже из Москвы интересовались, комиссия пробы брала, феномен, говорят…

Скорость стука больше скорости звука, думала Марина. У научных деятелей в родной конторе это дежурная хохма была. Теперь будут как кино рассказывать, как про какую-нибудь рабыню Изауру Дикую Розу. Как небылицу, в которой чуть не сами участвовали. Вот где феномен-то. Еле-еле удалось отвязаться от назойливых приглашений. Спасибо, с Новым годом, до свидания, всего наилучшего – бормоча всё это, очутилась наконец на улице.

Пьют, да мозги не пропивают, продолжало мелькать в голове у Марины. Словно иголка швейной машинки – вверх-вниз, дыг-дыг-дык, чёткой строчкой, размеренными стежками. Рыбаки места клёвого не сказывают, а такие куры просто так не кукарекают.

Кукарекают вообще только петухи.

Не куры.

Это были не куры.

А что? То есть кто? С одной стороны, мало ли какие птицы есть. Ощипать – небось все будут одинаковые. Но тогда при чём тут взрывчатка? Разве что – какая-нибудь синтетика, то есть это были куры, но приправленные чем-нибудь таким научным, чего и на родном ниишном производстве не водилось. А тогда и с неё, и с Густава взятки гладки.

Было уже темно. Избушка станции еле виднелась впереди. Беспросветно темно. Если куры, то при чём тут плитки? Если взрыв, то при чём тут куры? А ведь по словам этих двоих, торговца и сверхрадушной хозяюшки сильно навеселе, куры были до взрыва. И Густава видели на рынке тоже до. И кавказского бандита – а он, кстати, не кавказец, они все говорят – «азиат», этого Хасанку отлупили и выкинули вон из Ужова до катастрофы. И притон разорили, никого такого, джихадов-газаватов, там не осталось.

Месть по их дикарским законам? Тогда тем более ни она, ни Густав не замешаны.

Если даже вообще про кур всё враньё. Ну в самом-то деле – в какие разумные рамки это лезет? Поели чего-то такого, и начался бунт. Быть не может. Могло бы – наоборот, с голодухи, бунт пустых кастрюль. А если уж наелись, то с чего бы. Хочется людям, чтоб на Новый год было чудо, вот они и… Даже из убийства попа легенду делают. Растворился. Ангел осенил. И при Советской ведь власти было то же самое – мало, что ль, в школе рассказов проходили про геройскую гибель на войне? Легендарный подвиг, так и говорили. То про лётчиков да пулемётчиков было, а теперь мода на попов. Комиссия из Москвы может быть по тыще разных поводов, позакрывали заводы, так столько бездельников развелось, и все в какую-нибудь комиссию норовят пристроиться. А вот Густава видели – это железно, он чудес не чудесил, про него врать нечего и неинтересно. Значит, был на рынке. Но ничего не продавал. Это тоже двести процентов, а то бы такая глазастая и языкастая не упустила.

Да, а Семён-то! Тридцатое! Он говорил – тридцатое, и взрыв был тридцатого!

Всё, ура, есть человек, который может подтвердить, что Густав не виноват! Что в день взрыва он был не в Старом Бору, Ильине или где там шибануло, а в Ленинграде, в Питере, на станции Предпортовой.

Вот только где сам Густав…

Дверь, как и все здешние двери, открылась с зависанием. Толстая, сантиметров десяти толщиной плита из пластика висела в воздухе. Невольно Густав загляделся, замешкался на секунду. И – не успел отпрянуть. Именно отпрянуть, отскочить, потому что своей волей век бы не сунулся в такую чащу – корней, ветвей, шлангов? Как ни назови. Его обхватило с такой силой, что голос застрял в глотке, опутало, потащило. Окунуло в воду. По пояс. Потом выше, почти по грудь. Хватка разжалась. Он стоял в воде, над ним свисали буро-зелёные хвосты, канаты, побеги. Дно было твёрдым и ровным, вода – не холодной. Как бывает летом на мелком месте.

Густав выругался. Нахимичил же химик проклятый, сделал-таки из него подопытного хомячка. Или это розыгрыш «на новенького»? Ну, хомячки не плавают. Надо выбираться. Оглянулся. Двери не было.

Попытался раздвинуть стебли, свисавшие до воды. Поддавались скверно. Очень уж упругими оказались. Куда идти, видно не было. Впрочем, тут было течение. Оно шло по ногам, колыхало джинсы. По течению можно притопать только к канализации, а вот если против него пойти…

Кое-как пробивая собой зелёно-бурую чащу, пошёл против течения. Ветви – или верёвки – тащились по воде, слышался плеск, шорох. Вот – добавился ещё какой-то звук. Тоже вроде плеска, но другой. Было похоже, что Густав не один.

Шлёп… шлёп… иии! Ий-яй-уау! Целый каскад звуков обрушился на Густава. Тонкий писк, свист, лай, подвыванье – на множество ладов и оттенков. Из путаницы мохнатых стеблей высунулось длинное улыбающееся рыло. Сиявшее иссиня-чёрным мокрым блеском. Сияли зубы – неисчислимое множество мелких и острых, идеально белых зубов, никаким «Блендамедом» так не выбелить. Два ножовочных полотна, способные перепилить руку или ногу в два взмаха. Но Густав не успел испугаться этих ножовок. Потому что за рылом начинался лоб – огромный, если бы такой принадлежал человеку, то это был бы очень умный человек. Лоб был тоже чёрный, мокрый и покатый. А глаза, так просто чернее чёрного. Любопытные, быстрые, весёлые. И не злые.

Такого зверя живьём Густав не видывал отродясь. Похожих – по телевизору. Зубы – это у акулы. Но вот умные и дружелюбные глаза? И акула же рыба, а зря, что ли, говорят – нем как рыба. Чем ей лаять? Говорилось, вроде, про дельфинов. Если это дельфин? Ничего себе. Значит, эта тварь будет оценивать… распознавать… тьфу, пропасть с этой наукой!

– Ну, ты, контролёр! – сказал Густав и попытался улыбнуться.

Зверь не то пискнул, не то скрипнул в ответ. И мимо проскользнул чёрно-синий, высветляющийся книзу бок. Больше Густава ростом! Плюх! Громкий шлепок, фонтан брызг – вот когда бывший оборонпромовец обрадовался, что кругом такая гуща ветвей. Заросли вобрали все брызги в себя. Густав успел увидеть мелькнувший хвост. Опять зверь проплыл рядом, и теперь Густав решился хлопнуть по совершенно резиновому на вид боку:

– Эй, пропусти!

На ощупь бок был не резиновый. А шёлковый. Податливый холодный шёлк. На миг стало неловко перед Мариной – стрельнуло: до чего приятно, даже глаже, чем она. Оторвал ноги от дна, продолжая двигаться против течения.

Ещё шлепок. Плеск. Ой! Сзади кто-то наподдал, и Густав рухнул лицом вниз в солёную воду. Вскочил, отфыркался.

– Эй, ты, гал-лоша, охренел?

Рыло опять улыбалось. Два рыла. Не выдержал – улыбнулся в ответ. Очень уж смешно, должно быть, он выглядел со стороны: в мокрой одежде, еле переступающий по дну бассейна – рядом с такими ловкими, быстрыми, явно довольными жизнью созданиями. Он ударил ладонью по воде от себя – послал дельфинам тучу брызг, будто купался с приятелями. Один встал на хвост, высунувшись из воды наполовину. Другой принялся описывать круги с невероятной скоростью.

– А ща, ребя, дайте пройти! – и Густав крест-накрест взмахнул руками, дескать, стоп. Тот, что стоял на хвосте, рухнул в плеске и пене, а другой стал тихонько толкать Густава боком. Дорогу, что ль, показывает? Вот ещё.

– Пшёл! Я – туда, против течения!

Оба выставили из воды головы, замотали ими. Понимают? Хотят сказать – нет? По хребту прошёл озноб. В мокрой одежде становилось холодновато. Но напрасно Густав силился убедить себя в том, что причина – только холод. Под одежду ползла жуть. А тут вдобавок оба высунулись из воды сильнее и одинаково пошевелили плавниками. Одним плавником, каждый. Сомнения не было, они показывали: «туда».

И Густав свернул. Два чёрных шелковистых тела плыли рядом, иногда уходя чуть вперёд. Им не нравилось, что двуногий спутник едва бредёт. Они могли в разы быстрее. Один раз он остановился и сказал:

– Я что, блоха водяная, скакать? Иду как умею, и не забегайте.

Бассейн был огромен. На середине растения не такой чащей свешивались к воде, и идти удавалось побыстрее. Когда ветви и верёвки лиан снова сгустились, бывший работник полунаучного производства понял, что цель близка. Вскарабкался на борт:

– Спасибо, всего хорошего!

В ветвях было что-то вроде прохода. Протолкался. Дверь. Открыта! Густаву очень не нравилось, что он идёт, получается, куда ведут или направляют, открывая только нужные двери. Но – а что, если это шанс на работу, нормальную, с оплатой? Попытка не пытка. Повидать таинственных Заказчиков, попробовать их прогнуть. А нет – можно и расплеваться.

Как только перешагнул порог – дверь закрылась с герметическим чмоком. За нею был опять коридор. В нём сквозило. Мокрая одежда высасывала из тела тепло. Зубы начали мелко стучать. Он вертел головой – нет ли где двери с шестерёнками? Посмотреть бы, куда дальше. Но тут открылась дверь рядом с той, из которой он вышел, и оттуда высунулся полуголый красно-коричневый человек.

– Заходьи!

– Есть во что переодеться? – полуголый закивал, и Густав переступил порог.

Через пять минут он был уже одет во всё сухое – небелёную холстину, мягкую и приятную. И знал, что дельфины оценили его «на шесдьесят один, это шесдьесят три бьез пятой единицы», им так удобнее считать, в двоичной системе. Собеседник оказался мексиканцем, звали его Тунка. По-русски он говорил бойко, и мягкий его акцент не мешал пониманию.

– Хенеральный конструктор называет Мьексика, моя родина так не называлась. Цилам – моя родина. Младший город Чичен-Ица. О, какая там была гавань, я выводил на отправку каждого кораблья сто двадцать помощников в морье!

Помощники были, разумеется, дельфины. Они вели корабли «на верьёвках, где солнца пути серьедина, лучи столбом, а море без вьетра». А приходили они откуда, эти корабли? Тунка не знал. Точнее, не мог сказать по-русски, в понятных географических терминах. Это были плоты Вишну, и всё. Из Харьяппа и младших городов. Они везли хлопок, шёлк, семена растений, острые орудия. Густав перебил:

– Так ты того… абиогенный?

Тунка не понял.

– Тебе лет сколько?

– Я родьился два раза. Второй раз таким, как сьечас…

Дальше Густав не слушал. Его внезапно осенило:

– А Ушаль… Ну, этого… Знаешь?

– Ушальтлака? О, коньешно! Он был начальник всьех нас, восьемнадцать по двадцать знающих море и помощников моря! Он знал исчисление, знал дорогу звьёзд, чертил пути, говорил с помощниками моря, и к нему пьервому приходили с кораблей, и все высокие гости, и за него я умьер первый раз…

Ясно. Один из тех, «восстановленных», о таком говорил и дубина-посредник, и Николай Несторович, и Сан Саныч. Ну, граждане заказчики! Хоть и много вы умеете – и умерших восстановили, и вон какую базу отгрохали, буфеты-туалеты, двери зависают, как будто и сила тяжести вам не указ, и дельфинов подчинили, а всё-таки придётся объяснить вам, что не все хотят к вам в рабство!

Техник-лаборант Крючкова Н.С., год рождения, адрес регистрации, замужем, имеет сына и т.п. – найдена на тротуаре мёртвой, по заключению врача – смерть наступила от падения с большой высоты. Так говорилось в одном документе. А в другом кратко были изложены результаты служебного расследования, проведённого в связи с гибелью лаборанта Крючковой. Обстановка в семье нормальная, муж и сын здоровы, по месту работы и учёбы характеризуются положительно, долгов Крючкова не имела, к малоимущим семья не относилась, обстановка по месту проживания не криминогенная, органами МВД по данному адресу за последний месяц жалоб не регистрировалось. Сама Крючкова характеризуется ближайшими сотрудниками как уравновешенная, рассудительная личность. Здорова, за последнее время изменений состояния или поведения не замечено. Вывод: причин для самоубийства не было.

А также фотографии места обнаружения трупа и всё сопутствующее. Точнёхонько под окнами лаборатории. Окно открыто настежь.

Осмотр одежды, карманов и рабочего стола ничего необычного, наводящего на предположения о самоубийстве или тем более убийстве, насилии, не выявил. Да и где – насилие? В управлении ФСБ. Смешно. Если бы не шла речь всё-таки о смерти.

Видели, как это произошло, только случайные прохожие. Открытое окно, стояла на подоконнике, упала. Не было ли в помещении за окном кого-нибудь ещё? Нет, не видели.

Выпала из окна по неосторожности – таково было окончательное решение. И портрет в чёрной рамке внизу, в вестибюле. Прощание с товарищем по такому-то адресу. Амелин скользнул по нему глазами бездумно, мимоходом. Совершенно другим была занята голова. Где достать человека, который не то что в колодец, а дьяволу в пасть полезет – он знал. Металлисты, которые режут провода. Рельсы тоже режут. В рапорте безносовского милиционера, лейтенанта Томилина упоминались рельсы. А ещё проволока, металлические стойки – целый клад для таких. Но ими занимается милиция. А милицией занимается полковник Джарылгач. Обаять же означенного полковника – отдельная задача.

Впрочем… Похороны полковник ненавидит. Ему совершенно нельзя пить, ни капли. Подшился.

– Здравствуйте, Олесь Опанасович! – сказал Амелин. С неизменным удовольствием созерцая – глазу нужен всё-таки отдых от стандарта – изображение божественной троицы на стене. Только вместо божественных ликов там имели место Пётр Великий, Екатерина Великая и Большой Джо.

– Зрасст-й, кэп, – ответил Джарылгач с великолепным кубанско-азово-черноморским выговором.

Выслушав, зачем коллеге металлисты с оборудованием, да таким, чтоб и бетон взрезать, если надо, полковник остался скептичен:

– Ну, ты однако. Кррасная Армия всех сильней. А красный флот ещё и калибром. Ты зн-наешь, двена-ц-ть дюймов – это сколько?

– Не понял. Я думал, пока там печальные хлопоты, вы мне поможете связаться с нужным человечком. На флот покушаться не собираюсь, если бы это было флотское, то охранялось бы. А там доступно, и рельсы ржавые.

– Печ-чальные хлопоты, – выдохнул Джарылгач. – Отстаёшь от событий, кэп. Вдвоём будут отпевать. Крючкову и Молибожку. Завтра.

– Как – вдвоём?

– Так, кэп. П-плохо поскользнулся Тарасик. Затылком об ступеньку, и ша.

Амелин покачал головой. Не то чтоб соболезнуя – он видел лаборанта Молибожку один раз, ничего о нём не знал. О каких-то неформальных его отношениях с Джарылгачом тем более. Стыд за мимолётное злорадство? Да тоже нет. Так и свихнуться можно. Просто… Просто страх, вдруг честно прозвучал в голове чей-то очень трезвый голос. Непонятно. Два человека в одной лаборатории. И нечего этим заморачиваться, металлист сейчас важнее.

Подбадриваемый, подначиваемый Амелиным, полковник всё-таки позвонил в милицию. У вас там на примете есть… Много подвигов… А вот сейчас нужен мне. И вы помните, кто я и что я. Договорились.

Положил трубку.

– Едем вместе.

Скоро только кошки родятся, – неспроста говорит народ. Переговоры, а тем более, если одна из сторон предпочитает не очень светиться – дело небыстрое. Лишь через четыре дня Амелин смог выехать в поле. На машине частного предприятия «Мараморчик», принадлежащего гражданину Мараморчику. В милиции он видел дела, где фигурировал этот Мараморчик – не дай бог, три приговора по линии ОБХСС, первый – условный, а дальше два года и пять лет, последний не отбыл, вышел по амнистии в девяносто втором. Сразу в фирмачи. Семь раз закрывали, переучреждался, разорялся. А посмотреть – ничего страшного, обыкновенный метр с кепкой, чёрные глаза так и стреляют по сторонам, щуплый, суетливый, всё вскачь. Вот и сейчас – за рулём сам, и списанный у военных кунг, полный работяг и оборудования, козликом прыгает по областной шоссейке. А сзади ещё машина. Тоже конверсионная, бортовой грузовик. Куда они собираются выпиленные рельсы складывать.

Съехали с шоссе, допрыгали до леса. Там пришлось выйти и показывать дорогу. Снегу было почти по колено, набивалось в ботинки. Вокруг тыркался, сновал туда-сюда один из работяг с палкой в руках, служившей ему не столько посохом, сколько меркой габарита машин. Указывал, как проехать. Наконец, вихляя между могучими соснами, давя подлесок, вся экспедиция очутилась возле того самого колодца.

Нетронутые пухлые подушки снега ясно говорили – никто сюда не лазал. Вчера-сегодня. Раньше – что толку думать. Амелин шёл ва-банк. Так ведь и не выставлялось оцепление, хотя в рапорте об этом писал. Начальство не сочло. Спустились по приставной лесенке, лёгкой, дюралевой. Входы в подземные галереи зияли одинаковым провальным мраком.

– Которая, а?

– А там в обоих рельсы. Начинай!

– Стоп! – замахал руками Амелин. – Сначала ищем, где проволока отходит!

– А ты хто такой, шоб… Начинай, пацаны!

Ребята Мараморчика уже спускали в колодец инструмент, баллоны для газовой резки, тащили ломы и кирки в один из входов. Насилу Амелин протолкался – «пустите, посмотрю». Пошёл по галерее. Низкая. Надо пригибать голову. Под ногами колышки, на них натянута проволока. Пока – всё как в рапорте лейтенанта Томилина. За спиной слышался стук ломов и кирки, «эх, взяли» – звуки работы. Всё тише. Потом уже требовалось остановиться и прислушаться, чтобы до ушей донеслось. Потом смолкло совсем. Потом под ногами захлюпало, появились лужи. Шёл Михаил Степанович добрых полчаса. И уж километров пару за это время одолел. Что ж за нескончаемый подземный ход? Действительно, прав Джарылгач – Красная Армия всех сильней, а уж флот и подавно. Капитан часто оглядывался, освещал фонариком стены – где-то должна быть табличка с кривой сложной формы, наводил справки – оказалось, она называется «лемниската» и изучается только на серьёзных, оборонных инженерных специальностях и на матмехе университета. Лужи сливались в озерца, потом вода залила тонким слоем весь пол. Пора назад. В рапорте однозначно: табличка до сплошного разлива, ближе к колодцу. Повернул. Теперь светил на стены всё время. Нет таблички, хоть тресни! Либо кто-то с тех пор здесь был и что-то с ней сделал, либо он сам дурак – не в ту галерею сунулся. Второе проверить проще. Дошёл почти до колодца – там мараморские ребята развили бешеную энергию, выдергали из бетонного пола порядочно метров рельсов, в тоннеле вспыхивало, ослепительно брызгало горячим металлом, висел дым и мат.

– Пропусти, эй! – крикнул, стараясь, чтоб вышло лихо, громко.

Протолкался и вошёл во вторую галерею. И не так уж далеко от входа – минут пятнадцать шагом – наткнулся на отросток проволоки, уходящий в стену. Бросилось в глаза – не под прямым углом. Насколько позволял свет фонаря, внимательно осмотрел место вхождения проволоки в бетон. Как раз там, где из стены выступает полуколонна, видимо, поддерживающая свод. Чуть раскрошено. И – точно! Молодчина товарищ Томилин, то, что видел – то и отрапортовал! Щель, хоть волосяная, а есть, между прямым, гладким звеном стены и полуколонной точно есть стык!

Табличка, описанная Томилиным, была на месте. Сияла в свете фонаря, как новенькая. Михаил Степанович выпрямился и почти побежал к выходу – насколько позволял низкий свод и неудобные торчки, несшие на себе проволоку. Там работа шла полным ходом, и пришлось несколько раз крикнуть «стоп, стоп, шабаш!» – пока услышали.

– Ну, чё, эй, бугор? Нашёл чё хотел?

С великой неохотой отвлеклись от рельсов. Двое двинулись за капитаном в тоннель.

– Вот здесь надо стену вскрыть. Метр шестьдесят два толщина.

– Метр шисят… Да иди ты знаешь куда?!

Однако вмешался Мараморчик, приволокли какой-то агрегат, по-бурлацки впрягшись в раму на колёсах. Затрещал мотор, галерея наполнилась синим, вонючим бензиновым дымом. Инструмент, похожий на лезвие топора, начал углубляться в бетон. От свода к полу в плите возникла глубокая канава. Дышать стало вовсе нечем, однако Амелин не отрывал от неё глаз. Успел ещё подумать: ни прутьев арматуры, ни сетки – ничего железного в толстенной плите, почему не сыплется вся конструкция? Работяга ругался – «вязкая, мл-ля, как гл-лина на Потьме». И тут полыхнуло голубым аж до фиолетового, раздался оглушительный грохот, уши рвануло болью, сшибло с ног – и упала всепоглощающая тьма.

Когда капитан Амелин понял, что она заполняет всё-таки не весь мир, что, кроме тьмы, в мире есть ещё он сам, его тело, которое ломит и ноет на десятки ладов – почти одновременно с этим он понял ещё, что во тьме есть звук. Звуки. Не то пыхтение, не то стоны. И, судя по голосу, издаёт их женщина.

Озарение пришло, как в кино про учёных, гибнущих за ради науки. Во сне. Марине чудилось, что она идёт по мелководью, но ноги остаются сухими. Играли блики, отражались в муаровой мелкой волне оранжевые сосны – словно свечи, горевшие зелёным пламенем. Оно не обжигало. И словно сказал голос в мозгу: живая вода. Отозвалось дальнее эхо: мёртвая вода…

Марина проснулась с этими словами, звучащими в голове, резонирующими в бесконечной колоннаде сосен. И поняла, что – озарило. Швейная машинка мысли опять заработала, бесшумно и быстро, стежки ложились прямо, как питерский проспект. Всё Гусятино толкует про святую водичку, ангел осенил, поп растворился и прочий бред. А если непонятные плитки – действительно аккумуляторы из модного прибора для ионизации воды? Чего только не пишут, не трындят по телику сейчас про экологию, про воду. Что в Гусятине она поганая, и так понятно было, но уж сейчас – все болезни, оказывается, от плохой воды. Если и голова тоже? Вот тебе и разговоры про особую курицу, про растворение попа, отсюда же и «пятый угол» ужовскому бандиту. А что, даже уголовники психов боятся…

Руки помогают Саньке одеться, варят кашу, застилают постель, рот улыбается, а думалка шурупит. Рискнуть поехать в Гусятино? Ищут там её или нет? А неужели никого в электричке не попадётся знакомого – не бывает же так! И решение было принято. Электричка донесла Марину до Ужова, когда на платформе она увидела Матвея Худякова. Удача.

От Ужова до Безносова пятнадцать кэмэ, пять остановок – всего ничего. Но Матвей успел рассказать многое. Про Вичку. Как она воду-то. И лбом, и локтем, и коленкой. У него с женой, с Катей, на глазах. Про попа. Что никто его не растворял – сбили мопедом. Про мильтона – типа, потому они особо злые, что у них один пострадал, руку сунул в отраву какую-то, говорят – остался без руки. Про то, что – да, от плохой воды каких только болячек не бывает, вот – до того, как Вичка стала очищать воду, чесотка какая-то на людей напала. Пол-Гусятина маялось. Потом, правда, сошло на нет. Нет, чё ты, сам не болел, я ж ничем никогда не хворал. Гы-гы. То-то. А главное:

– Я ж вроде видел твоего там, на пятачке. Когда попа… того. Он мопед у этого отнял, руками. Тот молотит, а он руками. Глиста глистой, а вот! Как-то это… Огромного росту сделался. Или так показалось. Он у тебя ушой какой-нидь не начал заниматься, как сократили-то? Или каратэ? А потом на мопеде этом упилил в сторону форта куда-то. Даже гнались, да на форту фиг найдёшь.

Марина сошла вместе с Матвеем в Безносове – он на автобус «на гору», в новостройки, а она, сказавшись, что к врачу, повернула на автовокзал. На форту фиг найдёшь. Если посторонний. А у неё и батя, и бабушка гусятинские. И полазала там в детстве – на земле и под землёй. Может, что удастся заметить.

Автобус трюхал бойко – дело близилось к полудню, народу было мало, многие остановки он пролетал с ходу. В Гусятине свернул с областной шоссейки и покатил над головокружительным шестнадцатиметровым обрывом. Внизу лежала ледяная гладь замёрзшего моря, припорошённая снежком. Промелькнула в окне полосатая круглая башня маяка. Жилые домишки, сараи, гаражи, насыпи, ангары и прочие сооружения собственно оборонного назначения – военморы укрепились на славу, в лучшие времена форт и вправду был грозен. Разворот у магазина. Всё. Марина вытряхнулась вместе с флотским старшиной и парочкой последних бабуль, ехавших, как и она, до конца. Возле магазина и жилья делать нечего, а вот сходить туда, где Густав показывал ей когда-то непонятный подземный ход с рельсами, про который якобы поговаривали, что это тайное военное метро для подачи снарядов прямо из Питера, тогда ещё Ленинграда…

Сугробы были выше колена, но сапоги плотно облегали ногу, не пропуская снега внутрь. И, удалясь на некоторое расстояние от магазина, чтоб не привлекать лишних взоров, она бесстрашно шагнула в густой подлесок. Мимо складов, мимо железнодорожных стрелок, мимо места, где раньше стояли орудия. Вот – валы, а в валах и было дело, ночевали однажды, когда осерчали одновременно её мама и Серафима Иннокентьевна…

И тут – будто заснеженную, плоскую от белизны землю повернули боком. Снег, песок, ветви сосен и сама Марина в ревущем вихре соскользнули куда-то в нижний этаж мира. В тёмный, безвоздушный и беспамятный хаос.

Сколько прошло времени, прошло ли вообще какое-то время, есть ли оно здесь – когда Марина снова стала чувствовать, она этого не знала. Первым её чувством был острый страх. Такой темноты в её жизни ещё не случалось. Она пыталась щупать вокруг себя руками, но руки не повиновались. Или их не было? И глаз?! Без глаз и без рук! Стеснило дыхание, в коленях стало пусто, она пыталась вдохнуть, но тоже не получалось. Во рту было что-то постороннее, противное, в горле царапало – и она раскашлялась. Кашель бил и душил её, воздуху, чем кашлять, не было, перед глазами поплыли зелёные и красные круги. Засвербило в носу, защипало глаза. Но страх отпустил. Раз глаза щиплет, значит, они есть. Просто очень темно – наверно, она провалилась куда-то, в тот самый ход в земляном валу. Удалось откашляться, отплеваться, выяснилось, что лицо утыкается в землю. Дыхание никак не восстанавливалось, грудь была стиснута, руки тоже, но пальцами можно было пошевелить. И Марина шевелилась, ворочалась в засыпавшей её земле, и дышала сипло, со свистом и стонами, поднимая спиной, рёбрами засыпавшую её рыхлую груду, кашляя, плюясь землёй. Разгребала её руками, обминала – вот задвигались ладони, потом локти, потом плечи, потом шея. А потом издалека донёсся не то вой, не то стон. Человеческий, мужской стон.

Марина замерла и прислушалась. Тишина. Только в висках колотят десятки молотков, да в груди дубасит словно кувалдой. Задержать дыхание никак не удавалось. Здесь было слишком мало воздуху, чтобы получилось вдохнуть и не дышать. Рёбра работали как мехи, втягивая в себя со всхлипом, выталкивая с подвывом. Ног не чувствовалось вовсе, а то бы они подогнулись – откуда-то снизу по телу точно расплывалась липкая слабость. Так что – она сама, что ли стонет? А почему такой низкий голос? Наконец удалось замолкнуть на пару секунд – и опять донёсся стон.

Теперь Марина больше не сдерживалась. Толкала и толкала от себя землю, била её кулаками, локтями, бодала головой. Наконец удалось пошевелить бёдрами. Коленями. Вытащились, выпростались ноги. Она по-прежнему ничего не видела, из глаз некоторое время текли слёзы – то ли от тщетного усилия пробуравить темноту, то ли от набившейся земли. Потом унялись. Ещё раз слышала стон, копала руками, била и раздвигала землю в том направлении, откуда он шёл. Если попадался большой твёрдый каменюка, такой, что не сломать и не отодвинуть руками, огибала его. Когда силы кончались, просто лежала, навалившись на груду праха, щебня, обломков, сквозь которые прокладывала путь.

А силы кончались всё быстрее. Даже несмотря на то, что она сообразила стянуть с себя ремень от брюк, намотать на кулак – в таком положении пряжка помогала рыть, а лента искусственной кожи – бить и расталкивать землю. Теперь Марина могла сделать за раз около сотни движений – роющих, распихивающих, бьющих, ползущих. Не больше. Потом уставала, лежала, выпадая из времени в темноту бездействия и безмыслия.

Когда возвращались силы и память, вспоминалась Санька. Лидия Петровна и Афанасий Тихонович, конечно, ребёнка не бросят и никуда не сдадут, ни в какой детдом, ни в какую милицию. Куда пропала она, Марина – они, конечно, не знают. Наверное, думают – очередной круг неприятностей. Может, будут её искать. Хорошо бы выбраться и оказаться у них до того, как… А что – как? Санька будет требовать маму. Спрашивать, где она. Даже если у бабушки Лиды хорошо. А там хорошо. Саньку надо кормить. Лидия Петровна и Афанасий Тихонович оба на пенсии. Приваловских миллионов нет. И не обязаны. Но, может быть, как-нибудь… А работа? До так называемого рождества всем бесплатный отпуск, а потом-то! Одним словом, попала так попала, надо выбираться. Ещё и не одна попала.

Стон слышался теперь всё время. Даже не стон – было понятно, что стонущий просто громко, так же, как она сама, с трудом дышит. И наконец донеслось:

– Кто там?

– Ау, – ответила Марина и закашлялась. В горле было слишком сухо. Перед глазами опять поплыли зелёные и красные круги. Когда они кончились, Марина смогла разобрать ещё одну фразу собрата по несчастью:

– Фамилия? – допытывался он. И, видимо, долго не получая ответа, снова: – Слышите меня? Как фамилия?

– Ау, – всё, что смогла она выдавить.

– Сюда! Ко мне!

Опять некоторое время пришлось отпыхиваться, прежде чем получилось:

– А сам?

Теперь голос слышался совсем близко. Голос живого человека в полной темноте, в наваливающейся со всех сторон земле, которая давила, об которую были сбиты руки. Пальцы и ладони болели, Марина вздрагивала от каждого тычка руками о земной прах, своего косного врага. Но голос был всё ближе. Ещё раз, или два, или много раз она делала передышку, и наконец упёрлась в твёрдый камень, который обойти не получалось. Голос шёл из-за него.

– Вы кто? Фамилия? – снова раздалось из-за камня.

– А ты кто?

Ей показалось, что она уже слышала когда-то этот голос. Недавно.

– Мастер, – ответили из тьмы, – фирма «Мараморчик».

– Шевелиться можешь?

Раздались стоны – как ей показалось, не боли, а натуги. Мастер фирмы «Мараморчик» пытался обкопать себя, повернуться в завале, как и она только что. Потом к стонам примешались шорохи. У него что-то получалось.

– Не… могу… – донеслось задыхающееся, – ноги…

– Инструмент есть?

– У… рабочих…

– Ремень есть? Ты пряжкой.

Опять зашуршало, потом оба отдыхали, потом зацокало металлом по камню. Мастер откапывался. А Марина не только отдыхала, но и думала. Зачем бы это мастеру какого-то там «Мараморчика» её фамилия. Да и вообще – разве люди спрашивают фамилию. Спрашивают – как зовут. Могут спросить «ты кто», или как-нибудь так. Нет, не мастер там, за камнем. А тогда – что ему здесь надо, что он знает?

Про колодец, про рельсы и про «рухнуло, когда резали» Марина выслушала молча. Знать бы – сколько она проползла, прорыла. Рухнуло на большом протяжении сразу – разве так бывает? Если, например, у сварщиков рванёт – это ж в каком-то одном месте. Там и обвалится. Она сначала его не слышала, а по земле далеко слышно. Значит, была на порядочном расстоянии. Почему рухнул весь коридор? Заминирован был? Может, конечно. У военморов чего только не может быть. Но тогда сверху должен оказаться мелкий щебень, и можно выкопаться наверх. Ура! Если это правда.

– Ты наверх рыть можешь?

– Не… пробовал…

– Я рою наверх и в сторону… тебя. Ты меня слышишь? Не голос, а … ?

– Ага…

– Рой сюда же.

Теперь надо было ползти вверх. Не прямо вперёд, а на откос. Марина прорылась совсем немного, когда сверху обнаружилась каменная крышка. Она ощупывала её так и сяк. В ней были трещины, но отодвинуть или обогнуть ни один кусок камня не удавалось.

Снизу между тем нарастали звуки работы. Неведомый собрат по несчастью копал. Приближался к Марине. Посыпалась под животом земля. И ткнулось живое. Некоторое время он вытягивался к ней, вытаскивал ноги из-под давившего спуда. Она старалась дать ему место. Стиснутые землёй, они обмяли вокруг себя пещерку, где можно было лежать рядом, вытянув тело, как рыли, наклонно вверх. У незнакомца был даже фонарик! И он даже зажёгся, ослепив Марину так, что из глаз брызнули слёзы, а сердце зачастило. Видимо, у него тоже. Сколько-то времени оба приходили в себя, потом она спросила:

– Мастер, а звать-то тебя как?

– Михаил.

– Меня Рина, – решила она не говорить правды, но и не врать.

Потом вдвоём пытались по очереди пошевелить камни, сомкнувшиеся над ними. Трещины в своде попадались – могла пролезть рука. Но не голова и тем более не всё тело. У Марины в глазах то и дело начинали мелькать цветные точки, чёрточки – тогда она замирала, кое-как переводила дух. Обойти, обкопать сбоку эти глыбы камня – видимо, бетона – не удавалось. Только вниз, и тогда – в сторону колодца, про который говорил Михаил. Если там не засыпало. И если хватит сил. А до колодца, по его словам, полтора километра.

Там ведь должен быть снег, вдруг вспомнила Марина. Снег – это вода…

Но от миражей жажды её отвлек телефонный звонок. Самый настоящий телефонный звонок. Мастер, услышав его, тоже вздрогнул. Не чудится, перевела она дух. А мобильник, понтовая штучка новых русских, в конторе у начальства тоже бывает. Лёжа стиснутым в земляной норе не так-то легко ответить на звонок – но Михаил извернулся, дотянулся до кармана, залез туда, поднёс трубку к уху. И Марина в скрежете и шарканье помех отчётливо разобрала начало разговора – «говорит полковник…», а дальше – «временно исполняющий», «следственной группы» и «почему нет на месте». Телефон звонит – значит, сюда можно дозвониться, значит, близко свет и воздух. Это хорошо. И что сообразила вовремя: мастер – липовый, тоже хорошо. А телефон продолжал:

– …расследование смерти генерал-майора Шилова, с тебя объяснительная.

Михаил отвечал односложно – «да», «понял», «есть». Когда прозвучал отбой, Марина спросила:

– Что – прогул поставил, полковник-то?

Михаил молчал.

– А пистолет есть?

– Тебе… зачем? – почти прошептал изнеможённо.

– Я нащупала. Там, выше. Там вроде угол. Потолок был. И там есть трещина. Если вынуть патроны и взорвать, а? Шире ведь разойдётся. Может, тогда… наверх… – медленно, по слову, насколько позволял пересохший рот, объяснила Марина.

– Пионерская… эта… «Зарница»… «Друзья пограничников», – пробормотал Михаил. Но завозился, потащил что-то с бока на живот. По Марининым рукам шаркнуло кожаное. Или дерматиновое. Снова зажёгся фонарик, снова они оба переждали, пока глаза смогут видеть. Михаил вытащил патроны из обоймы, кроме одного, досланного в ствол. Вынул из кармана и запасные. Стал вытряхивать порох. Чем поджечь, из чего сделать фитиль – сообразил сам: зажигалка, носовой платок. Повозились вдвоём, и в конце концов взрыв прогремел. Когда трещина в бетоне снова осветилась фонариком, оба увидели: она стала шире, рядом появились другие. Можно было вынимать, отбрасывать назад, расталкивать маленькие обломки, расширять ход вперёд и вверх. Но работа заглохла, упёршись опять в сужение трещины. Казавшегося монолитным бетона, оббитого неровно, но в выломанный проём не пролезла бы даже голова. И всё же там, где дрожал луч фонарика, Марина разглядела – или ей почудилось, что разглядела – пустоту, помещение, не засыпанное землёй.

После очередного отдыха, всё так же медленно цедя по слову, по слогу даже, она спросила:

– А если пистолет – песком… землёй, чтоб взорвался? Рассказ в школе проходили. Там пацан пушку… фашистскую. Песку в дуло, и взрыв. А?

Последовала пауза, наполненная подвывающим пыхтеньем соседа. А потом он попытался её обнять. Было слышно – улыбается:

– Ты… сейчас эти, скауты. Вот. Круче пионеров. Зина Портнова… во!

Пальцы его – при свете фонарика было видно, какие они сбитые, окровавленные, покрытые засохшей коркой грязи – уже набивали ствол пистолета землёй. Марина достала свой носовой платок, зубами разорвала его на полоски. Руки почти не держали – они были ещё хуже, чем у соседа. Привязали получившуюся полоску ткани к спусковому крючку, заклинили пистолет в трещине бетона. Отползли назад, сколько позволяла нора и длина тряпки. Михаил скомандовал зажмуриться и дёрнул.

По глазам, по ушам шваркнуло тугой оранжевой пружиной, словно лопнула сама земля, державшая их в плену. Стегануло по лицу вихрем песка. Кое-как отплевались, отфыркались. Товарищ по несчастью снова зажёг фонарик. Трещина стала шире! Уж его-то голова должна была пролезть. Если Марине не врал её монтажный, «микросхемный» глазомер. Она даже выдавила что-то вроде:

– Ыра-а-а!

И Михаил полез. Таки ура – он просунул голову и руку, потом еле слышно донеслось сдавленное:

– Подпихни!

Она стала толкать в ноги. Ухватив его лодыжки как рукоятки носилок на субботнике. Потом он, так же еле слышно, выдавил «придержи», и она то пихала, то придерживала, не давала ему сверзиться в какой-то, видимо, провал. Наконец он почти крикнул «бросай!», даже эхо отдалось где-то там, впереди, потом шорох, ноги быстро заскользили вперёд, и осталась только тьма. Из которой донёсся негромкий мягкий звук падения.

Но, видно, упал Михаил удачно. В проломе бетона снова задрожал отсвет фонарика, послышались звуки движения – наверно, он вставал. А потом:

– Я дотуда не достаю! Ты можешь?

Марина поползла и выглянула в щель. Оказалось, она смотрит с высоты чуть больше своего роста. Из отверстия, пробитого под самым потолком тоннеля, в глухом его торце. Насколько ей было видно, тоннель упирался в абсолютно гладкую бетонную стену, и вот сверху этой-то стены она и озирала его. Липовый мастер стоял внизу, среди рухнувших при взрыве обломков. В руках его было то, что осталось от пистолета, и фонарик. Попыталась протиснуться – но никак. Стащила с себя куртку, сбросила вниз. Никак. Михаил помогал, тянул за руки, и наконец, им вдвоём удалось протащить её в тоннель. Он подставил коленку, и она рухнула вниз головой, руками и макушкой ему в бедро.

Облегчение было несказанное. Дышать. Просто дышать. Никогда не думала Марина, что это так здорово. Даже насыщенный запахами земли, бетона и чего-то ещё искусственного воздух тоннеля казался сладким, и главное – его можно было поглощать без ограничений, ничто не давило грудь, не стискивало рёбра, не мешало во рту. Марина дышала. И видела, что Михаил тоже дышит, привалившись к ней, приобняв её. Ладно уж. Густав далеко. Впрочем, почему? Ведь она как раз его и ищет, и как раз здесь он может быть… не здесь буквально, но где-то в этих ходах… если удастся отвязаться от этого типа с пистолетом. Хорошо, что пистолет больше уже не выстрелит. И ствол оторвало, и патронов – тю-тю.

– А что за «Мараморчик»? – спросила она наконец.

– Металлолом.

– Ловил их, что ль? Нелегалы?

– Не, – мотнул головой Михаил. – Ты местная? Этот ход знаешь?

Он встал с пола, помог подняться Марине, и они пошли по тоннелю. Она поймала себя на том, что не мёрзнет. Хотя куртки на ней нет. Под землёй – говорили опытные лазуны по таким местам – всегда плюс шесть. Вот и фиг. Здесь теплее. А ещё есть ветерок, и попахивает почти как у регулировщиков, рядом с родным монтажным цехом. Или как от телевизора, если снимают крышку. И самое странное – проволока. Над полом, сантиметрах в тридцати, шла проволока, ни на чём не укреплённая. Выходила она из-под торцовой стены тоннеля, полого поднималась над полом, а потом – всё время параллельно, даже не провисая.

– Местная, ну, так всех ходов всё равно не знаю.

– А куда шла?

– Решила спрямить на шоссе, а там провалилось. В лесу. Старое тут всё, с дореволюции… Это вот по мараморской части? – указала она на проволоку.

Она старалась болтать беззаботно. Вдруг этот, с пистолетом, проговорится о чём-нибудь интересном. Хотя шевелить языком было непросто. Ход был совершенно сух, так же сух ветерок, дувший откуда-то оттуда, куда они шли. Больше идти было некуда. И на её вопрос спутник не ответил.

– А время сколько? Мои встали, – продолжала она попытки разговорить его.

– А-а… Тоже.

В отличие от механических Марининых, часы её попутчика были с цифровым индикатором. И показывали «2000».

– Это ж год. А как так?

Он опять отмолчался. В воздухе висело лишь сдвоенное топанье – громкое, умноженное эхом, волной гуляющим туда-сюда. Шли они явно больше часу. Или часы. Марина утратила ощущение времени, донимала только жажда, усталость и боль в сбитых, стёртых пальцах. И когда перед ней встала глухая бетонная стена, перегородившая весь коридор – она не смогла ни удивиться, ни испугаться, ни ощутить отчаяние. Тело просто выключилось – осело на пол в забытьи сродни обморочному. А спутник её, не сумев привести даму в чувство сразу, сел рядом и почти тотчас заклевал носом, а потом и вовсе отрубился.

Шилова нашли возле сейфа. Открытого. Скорченное, нелепо вывернувшееся тело генерал-майора лежало на полу – смерть сделала его маленьким, болтающимся в мундире – а дверца сейфа была открыта, и ключ вставлен в замочную скважину.

Экспертиза, которую пришлось ждать целые сутки – настолько непривычна оказалась причина смерти – ответила: электротравма. Полковник Бабаев, зам Шилова и по штатной должности в отделе, и по особой следственной группе, читал и перечитывал акт – все эти входы-выходы тока, полные петли, электрометки, ячеистость эпидермиса… Гвозди в подмётках. Да, Шилов носил сапоги, подбитые гвоздями, именно они были на нём и вчера. Несчастный случай? Да кто ж поверит. Третья смерть за три дня. Два лаборанта и вот теперь – генерал, начальник особой следственной группы. Непосредственно в здании. И откуда? Сейф оказался под током – полно, граждане. Не бывает. Значит, автоматически, смерть криминальная. И злоумышленник, что самое тяжёлое, свой. А кто, кроме своих. На Литейном-то. Что же ему надо было в сейфе? И, хотя бы приблизительно, круг подозреваемых?

Полковник громко выматерился и закурил. Начал было составлять вопросы, плюнул и потребовал эксперта.

Эксперт, некто Ланцмахер, унылый, желтолицый и желтозубый, насквозь протравленный медициной субъект, неспешно пояснял:

– Вот электрометки, видите, на правой кисти, в области тыльной стороны ладони, ближе к запястью, – он перелистнул акт, и глазам полковника предстала фотография, – следов металлизации нет, что говорит о том, что контакт был с предметом крупным, который под действием тока не расплавился, это даёт предположительную величину тока в несколько ампер, не более, и напряжения…

– Крупным, крупным, это был сейф. Короче, бздин Ланцмахер.

Именно так Бабаев сокращал новомодное «господин» – очень уж не любил.

– Металлизация отсутствует, но есть следы внедрения вещества, похожего на органический краситель…

– Дверца сейфа была крашеная, и болвану ясно. Не ум-меем стопорить вовремя, бздин Ланцбл-ляхер. Выводы?

– Изложены в акте, – и эксперт обиженно замолчал.

Выгнав Ланцмахера, полковник продолжал перечитывать акт. Наконец ему бросилось в глаза: «…краситель различных расцветок, а именно, красной, жёлтой, зелёной…». Красной! Жёлтой! Не сейф, а попугай. Сейфы красят в серо-стальной. Велел вернуть эксперта и потребовал дополнительного исследования. Что за краситель. Состав, фирма-производитель и прочее.

– Ключ от кабинета мне! И печать для опечатывания. Да, и двух лаборантов!

Кабинет Шилова был опечатан, но Бабаев решительно сорвал полоску бумаги и погрузился в недра сейфа. Ничего лишнего генерал там не держал. Служебный пистолет и патроны – ясно, папки с бумагами – понятно… кстати, пропали какие-нибудь документы, числившиеся за генералом официально? Или нет? Если бы да – очень бы ограничился круг возможных злоумышленников. Бутылка «Наполеона». Ещё какое-то спиртное. Стопки. Термос. А вот это – конфеты, что ли, или жевательная резинка?

– Вещдоки, – сказали из-за спины, – инвентарный общий на все десять…

– Тебя не спрашивали! – Подумал и добавил: – И по какому делу?

– Номер… Ну, взрыв мегатонна…

– Изъять. Пусть хранятся, где всё.

И крашеного-то, цветного – ничего нет. Разве что термос. Взял в руки. Корпус металлический, в красно-синюю клетку – мог бы и под ток попасть, притронулся к чему-нибудь случайно, но в акте упоминаются жёлто-зелёные краски. Не то.

Из-за спины опять сказали:

– Рапорт, та-щ полковник.

– По установленной форме.

Установленная форма предполагала подачу в кабинете, в приёмное время. За спиной хмыкнули, но в приёмное время Бабаев обнаружил у себя в кабинете майора Осокина.

– Рапорт, та-щ полковник, – повторил тот, глядя вниз.

– Не знаешь, чего тебе попка настряпал, перечитываешь? – гыгыкнул полковник. Взял рапорт, отпустил. Прочитал. На трёх страницах излагалась версия причастности капитана Амелина к гибели генерал-майора Шилова, и, возможно, техников-лаборантов Крючковой и Молибожко. Мотив: связь со свидетельницей по делу о взрыве, возможной подозреваемой Нореш, что побудило Амелина, сотрудника особой следственной группы, изобретать версии, обеляющие её, а когда чрезмерно длительная проверка явно искусственных версий вызвала законное неудовольствие генерал-майора Шилова, начальника особой следственной группы – перейти к устранению как лаборантов, видевших и хранивших развенчивающие Амелина улики, так и самого Шилова.

Одолев это предложение – велик же ты и могуч, родной язык, без полбанки никак! – Бабаев уже не вчитывался в аргументацию. Выхватил ещё приписочку внизу: просьбу не присваивать регистрационный номер до получения первых результатов. И вызвал Осокина.

– Зачем затеял? – потряс листками рапорта. – Была б тебе звездулька и так. По окончании дела или вскоре.

– Не поверите. Именно дело довести. Домой хочу, у дочки каникулы кончаются.

– Ну, и доведи. Он тебе, что ль, мешал?

– Нужны все материалы, а они у него, а он уже два дня как исчез.

– Ты… Шуточки, мл-ля… Т-ты серьёзно?!

– Прикажите вскрыть его кабинет. И обратите внимание, вас прошу, а не собственную безопасность.

– Т-ты… Чекист к-комсомольского призыва… – словно подавился Бабаев репликой подчинённого. – Ты, майор, хоть знаешь, как и чем Шилова…

– Естественно, не знаю.

– Током. Понял?

– Чего ж не понять. На курсах изучал. Наши это умели уже четверть века назад.

Осокин по-прежнему не поднимал глаз на временно исполняющего обязанности – и правильно делал. Если бы поднял – тот с несомненностью прочёл бы в этих глазах: проявил инициативу милейший коллега, занялся непонятными версиями – вот и вышло по поговорке: инициатива наказуема исполнением. Вплоть до высшей меры – ведь тут всякий себя сам наказывает, нет на решение свободного российского гражданина вето. Хоть бы и президентского. Принял решение милейший коллега – принял на себя и все последствия. Но временно исполняющему незачем знать весь ход мыслей, приведших майора Осокина к рутинному, безынициативному – следовательно, ненаказуемому решению, поэтому пусть глаза читают и перечитывают отлично знакомые строчки рапорта…

Постепенно осознавая, что это не чёрный юмор, что всё серьёзно, как давно уже не бывало, Бабаев принял обычные в таких случаях меры. Дома Амелина нет. Что закономерно: Шилов не отпускал, особая группа – режим работы тоже особый, усиленный. Из имеющих такие полномочия никто никуда его не посылал, командировок не выписывал, машину он не брал. А вот оружие – амелинский сейф тоже вскрыли – отсутствует. И запасные патроны взяты. Серьёзно. Ну что ж, можно ещё… Набрал Амелина по служебной мобиле. Смотри ты – ответил. Но слышно было плохо, разговор вышел странный. Капитан как будто задыхался и отвечал односложно. Или молчал. Нарушение дисциплины, неуважение к субординации. Или… действительно в бега ударился? Вот плюха-то окажется. Тогда Осокин великий ум и герой. Произведут через чин, сразу в полковники, да и сам Бабаев утвердится не только в шиловском кресле, но и в шиловских погонах. Новый поворот дела обретал всё более привычные контуры.

Часть

III

. Ищут то, чего нет

Крыса не прочтёт чистую страницу

– Прошу пройдите за мной.

Спецовка, сварочный козырёк и ниспадавшая на плечи материя, похожая с виду на крокодилову кожу – эти детали облика посредника Густав уже знал. Как знал и о неумении говорящей железки передавать в речи знаки препинания. Но сейчас железка была сама предупредительность.

– Где заказчики-то твои? – буркнул Густав.

– В помещение выделенное специально вам пройдите за мной пожалуйста, – бубнил посредник, идя по коридору. Даже голос стал медоточив – будто переключили тембр.

Помещение оказалось больше всего похоже на квартирку в доме гостиничного типа – бывал Густав в таких. Герметичная дверь с неизбежным высоченным порогом. Крохотный закуток за ней. Ровно для размещения трёх других дверей. Одна простая, негерметичная – открыл, убедился: обычный встроенный шкаф. Только пуст, как брюхо безработного. Другая со стрелкой и листом – уже видел такую, туалет-умывалка-душ. Третья – в комнату. Скорее даже, не комнату, а спальный отсек, немногим больше шкафа. Кровать, стол, жёсткий стул, по виду деревянный. Окна нет. Освещение предусматривалось лишь электрическое.

Только сейчас сообразил, что окон на этой «базе тридцать-шестьдесят» вообще не видел. Возмутиться попробовать?

– Чё – не могли посла пофешенебельней поселить, с окошком? И тут подземелье?

– Помещение выделено специально вам прошу сообщать о всех надобностях.

– Вот чё, – начал Густав с необязательных фраз, стараясь выиграть время, – ты молодец, конечно, служишь, исполняешь, но хозяевам, заказчикам этим своим, передай: так послов не селят. Требую помещение получше. Попросторнее, окно чтоб было, шторы, спальное место покомфортабельнее, свет чтоб регулировался, или настольный светильник. Что это за нора? И компьютер нужен с выходом в вашу внутреннюю сеть, чтобы я мог узнать, прочитать, чего ещё не знаю. Например, кто такие заказчики. Да много чего! А пока давай ключи и моё имущество. Одежду – мне вот переодеться пришлось, а где моя? Вернуть немедленно. Со всем, что было в карманах. Уяснил? Когда сделаешь?

– Вы обеспечен согласно расчёта для биогенный человек, – посредник повернулся и вышел. Дверь поехала. Густав подсунул рукав болтающейся хламиды от Тунки. Но второй раз номер не прошёл – посредник был начеку, резко повернулся и оттолкнул – Густав даже не понял, как и чем. Отлетел на шаг, удар спиной о стену, дверь – чмок. Наглухо.

Вот тебе и посол. Закупоренная бочка с огурцами, и на ней написано «посол Советского Союза» – стебались лет десяток назад. Огурцов ещё только не хватало. Бывший фрезеровщик оглядывал своё узилище, соображая, как заставить дверь сработать. Расчёт для биогенного человека. Значит, еда должна быть предусмотрена. Принесут или поведут в столовую, вот тогда и образуется что-нибудь. Ещё хорошо бы знать, который час. Или хоть – сколько времени прошло от… Остановился на полумысли, попробовал поэкспериментировать с краном. Если заставить его капать… Жаль, нету никакой банки. Заткнуть раковину и не дать ей уйти в стену, заклинить. Попробовал – клочком материи, оторвал от подола. Раковина заклинилась, но перестала течь вода из крана. Ага. У них везде какие-нибудь датчики. А датчики – это провода, электричество, контакты, вот о чём стоит подумать.

Ни кровать, ни стол ничего подходящего по части контактов не содержали. Как и из каких деталей собраны, не понять. Шурупы, винты, гайки и прочее – отсутствовало начисто. Стул… Деревянный на вид и на ощупь, но, похоже, склеен. Склеен… а вода есть – если клей обычный столярный или наподобие ПВА, то это может быть мысль. Но дело долгое, а париться здесь, когда там Марина с Санькой голодные, не резон. Марина… Санька… железка… В голове пронёсся бессвязный вихрь, кулаки сжались сами собой. Рыкнул зло, по-зверски, разжал. Как здесь устроено освещение? Залез на стол, но тут чмокнула входная дверь. Спрыгнул, поспешно влез в туфли. Вышел в прихожую – дверь как раз заканчивала открываться, за ней был столик на колёсах, а на нём две тарелки, кружка, вилка и нож.

И всё? – пронеслось в голове. Шагнул к столику. Нет, только хотел шагнуть – что-то мягкое упёрлось в грудь и оттолкнуло. Столик совершил сложное движение: снизу выдвинулась ещё одна ножка, наклонно, уткнулась в пол за порогом, две ножки с колёсами поджались – перешагнули порог, вернулись в исходное. Стол-робот! Ну да, бывают же кары-автоматы. А под ним прошмыгнуть или через него перепрыгнуть? Взял тарелки и понёс в комнату. Салат и второе типа отбивной. Вернулся. Столик на месте. Снёс кружку – на месте. Третий подход. Как на физкультуре учили прыгать через козла? Отскочил на шаг, подпрыгнул, упёршись в край столика, вскочил на него самыми кончиками пальцев ног – и очутился на полу, отброшенный тем же мягким, но непреодолимым препятствием.

Встать смог не сразу. Даже дышать начал не сразу. Столик ждал не шевелясь. Наконец удалось как-то совладать с телом. Поднялся, кряхтя, взял посуду. Тут же столик пришёл в движение. Густав положил на него вилку – замер. Взял вилку, положил клочок материи. Движение продолжилось. Ага, не видео. Либо весы, пьезодатчик, либо электрика, железяки что-то там замыкают. Поспешно схватил материю – столик перешагивал порог. Ну, попытка не пытка? Присел на корточки – втиснуться! Нет, мягко, а не пробиться. Дверь закрылась, Густав сел за свой стол и съел… обед? Ужин? Опять – не заметил, как всё исчезло. Чёрт бы их драл. Вот тебе и прошу сообщать о надобностях.

Но ведь теперь в руках его нож! Только подумал об этом – снова чмокнула входная дверь. Ага. Тот же столик, теперь – пустой. Сколько будет ждать? В каком темпе лопать – регламентировано или нет? Открыл дверь из прихожей в комнату и стал ждать. По ногам дуло. Носков Тунка не дал. Густав мёрз, но не сдавался. Закрыл дверь. Подождал ещё, потоптался – вдоль кровати всего два шага, дальше стол, но хоть что-то. Ноги согрелись. Снова открыл. Стоит. Ладно. Снёс всю посуду, кроме ножа. Стоит! Значит, не электрика, а именно что весы. Взял кружку и налил немного воды из-под крана – приблизительно по весу ножа. Столик отъехал, дверь чмокнула.

Следующие несколько часов Густав изучал уже опостылевшие стены на предмет того, как бы туда внедриться, вгрызться, отключить сигнализацию. Непонятное поле, отбрасывающее назад. Уставал, ложился, вставал снова. Когда ложился – гас свет. Оставались зеленовато-синие глазки-ночнички на всех дверях, примерно там, где у обычных дверей ручка. Подносить нож, стучать им по дверям, по стенам – ничего не давало. На металл сигнализация не реагировала. Не такая уж простота Заказчики. Внутренняя отделка помещения, похоже, была отштампована или выдута целиком. Ни щели, ни скважины. Ножу материал не поддавался, даже царапины оставить бывший фрезеровщик не смог. Наточить нож поострее было можно – нашёл на унитазе, сзади, неглазурованное место, настоящий точильный камень. И где спрятать – нычка нашлась: заклинил под сиденьем стула, там щель была, лезвие всовывалось между каркасом и сидушкой сантиметра на три. Значит, завтра… Лёг и заснул, едва вытянувшись на кровати.

Разбудила музыка. Не та, что он слышал уже здесь – в медкабине. Но тоже классная. Прямо-таки хотелось выскочить на природу, пробежаться и начать что-нибудь делать. Жаль, каморка – два на полтора шага свободного места. Вскочил и понял, что музицирует столик, стоя в проёме наружной двери. А заодно понял, что не выбился из ритма, что сейчас и по здешнему счёту утро: на столике стоял завтрак. Именно завтрак. Нечто вроде омлета, четырёхугольная на столовский манер порция, ломоть хлеба с квадратиком масла – такой бутерброд он уже едал здесь, и кружка кофе с молоком. Едва успел доесть – дверь снова открылась, и уже не один столик там стоял. Позади возвышался посредник.

– Прошу сообщать о всех надобностях.

– Было тебе сказано? – попёр Густав как на буфет. – Вещи! Компьютер! Помещение другое! – как взнесённый крутою, высокой волною, вспомнил шахтёров, стучавших касками в новостях, схватил тарелку от омлета – она была из нержавейки – и принялся колотить ею по столику: – Ве-щи! Ве-щи! Ком-пью-тер! Ком-пью-тер!

По столику побежали трещины. Густав удвоил усилия. Столик задёргался – похоже, в его управлялке было всё-таки заложено избегать повреждений. Некоторое время он не мог отступить назад – мешала фигура посредника. А тот как будто не понимал, что творится. Густав лупил как бешеный, и от столика отвалился кусок верхней обшивки. Запустил этим куском посреднику в сварочную харю. Тот отступил на шаг, и бедный полуразбитый столик смог покинуть поле сражения. Посредник – за ним. Дверь стала закрываться, и Густав сунул в щель тарелку. Дверь проигнорировала. Тарелку – лист нержавейки примерно полмиллиметра – сначала смяло, а потом в руках Густава осталась половинка её. По линии обрыва, не излома даже, а именно обрыва, было тонко, как фольга конфетной обёртки.

Посредник вернулся через полчасика, – взбунтовавшийся узник мог судить только по тому, что за это время отдохнул. Вернулся он снова со столиком, но другим. Какой-то встроенный прибор с дисплеем. Сверху смотанные в бухту кабели или шланги, оправленные в блестящий металл, как душ. Один оканчивается жутковато поблёскивающей иглой. И руки у посредника теперь были другие. Захваты, похожие на разводной ключ.

Теперь весь вопрос был в том, как запрограммирован посредник. Может ли он лазать, прыгать, будет ли ломать вещи или калечить человека. Густав метнулся в спальню, выдвинул стол к двери. Подпёр его кроватью, а между кроватью и стеной вколотил стул. Теперь на кровати или возле стола до него было не достать. Если не залезать на стол или под него. Посредник залезать никуда не стал. Он бубнил про основную проблему, целевую функцию существования базы, получение незаменимых экспериментальных данных и прочую заумь. Густав отругивался – вещи, компьютер, заказчиков давай! Пока не вспомнил, кто ещё говорил эти слова – основная проблема.

– Королёва давай! – азартно закричал бывший оборонпромовец, вспомнив. – Сергея Палыча! Главного конструктора! Или его зама! Давай!

И с новой силой заколотил по чему ни попадя половиной тарелки. Теперь он знал, кого хочет привлечь шумом. Орать и стучать – оказался нелёгкий труд, приходилось делать паузы на отдышаться. Посредник был тупая машинка, тупой и ещё тупее. Наконец Густав догадался брякнуть «только приказу главного подчиняюсь» – и до его транзисторных мозгов дошло. Уф. Долго лежал, задрав ноги на стол, в голове колотилось: посредник не идёт – значит, что они там говорили про обходы? Дотянуть время до обеда удалось. Приехал неповреждённый столик, привёз суп с галушками, компот и второе с каким-то густым рыжим соусом. То, что надо! Ставя на столик пустую посуду, Густав написал соусом на свободном месте: «SOS! Заперли. Бумагу! Объяснений!» Вряд ли посредник читает по-русски – ведь и говорит по-русски плохо, то-то и компьютеры здесь с квадратными иероглифами на клавишах вместо букв. Теперь только бы соус не смыли автоматы, до того, как увидит тот симпатяга повар…

Вопреки опасениям, ждать пришлось очень недолго. Столик возвратился, неся одну кружку с компотом. А ещё карандаш и блокнот, из которого вырвана была половина листков. На первом из оставшихся корявым, но понятным почерком значилось: «Стол не уйдёт пока там чево-чево лежит, он наш столовский, всё слышали, зачем задрался с посред., чо те надо, верни кружку и толкни» – именно так, с ошибками. Не наука – повар корябал. Густав положил на стол битую полтарелку, взял блокнот, карандаш и компот. Выхлебал единым духом. Написал: «в секторе двигателей и в бассейне у Тунки д.б.мои вещи, пришлите ВСЁ, также требую от Глав.констр., пусть надавит на посредников, кто им позволил меня запереть в конуру». Толкнуть, значит. Столик стоял – две ножки и опорный рычаг внутри густавовой «конуры», две в коридоре. Поставив кружку из-под компота, положив блокнот и забрав обратно полтарелку, Густав легонько толкнул столик в торец. Пошёл! Выполз из «конуры», и дверь захлопнулась.

Повар Леван не знал, кто такой Тунка. И только мельком слышал про бассейн. Про сектор двигателей слышал побольше. Поэтому он спросил у чернявого, моторного парня – точно знал, что тот сидит за столом этого самого сектора двигателей, часто дежурит добровольно, грех такому отказать в добавке или перекусить между едой:

– Э, бассейн у нас в каком секторе?

– Смотря какой бассейн. Эль мар, с морской водой – круговоротчики, а технологический каскад…

– Тунка гдэ работаэт.

– Загадками говоришь, пор дьябло! Тунка… Мексикано? Так там и есть, у них. У круговоротчиков. Ну, где моя горбушка?

– Погоди. В вашем секторе, двигателей, вэщи кто потерял?

– А-а, ты вон про что. Новый лаборант. Не потерял, хранятся.

– Он их требует, отняли, говорит. Вот что. Неси его вещи, всэ неси! И Тунке найди способ сказать, пусть несёт. И будет тэбе твоя горбушка!

Ворча и ругаясь по-испански, Альваро вернулся в сектор двигателей. Поддразниваемый товарищами – «нашёл себе перекантовку, все работают, а он тимуровец, комсомольское поручение, шефство над отстающим колхозом» – и прочее, тем не менее забежал в спальню. Вот место скандального новичка. Шкафчик. Куртка. Желтоватая такая. С подстёжкой, видимо, зимняя – наверху зима, Новедад – Новый год… Ещё одна, синяя, парусиновая. Шарф, шапка, ботинки. Всё отчищено – в медкабине побывало. Карманная мелочёвка – платок, часы, кошелёк, зажигалка, складной нож… А вот такого Альваро ещё не видал. Десятка два, наверное, конфет с весёлыми обёртками: тронешь рукой – цветное, отпустишь – белое.

Вообще-то этот новенький настоящий боец. Батальядор. Наверно, за это сюда и попал. Больше десяти лет новеньких не принимали. Что из вещей ему нужно сейчас? В записке сказано – всё. То есть его переводят из лаборантов куда-то ещё, наверно. Решение главного конструктора? После того, что произошло на новогоднем торжественном собрании. Они же вместе ушли.

Альваро положил в карманы жёлтой куртки все мелкие предметы, застегнул молнии, связал шнурки ботинок, пропустив через петлю-вешалку, потом свернул всё в один свёрток, в куртку. На выходе из спальни его остановил начальник сектора:

– У тебя что, время лишнее, товарищ Эррера? Праздник был вчера, декадное задание спросится своим чередом!

– Своим чередом и сдам. А товарищу Густаво помочь – асунто де онор, дело чести!

– Стоп-стоп, – Георгий Эрихович уже шёл рядом с Альваро, – это ты про новенького? Понимаю. Одну минуту… Ты можешь показать…

Вызвали начальника соседнего сектора – химиков. Меньше минуты хватило, чтобы понять: квадратики, похожие на конфеты – их совместная с сектором энергетики разработка, тот самый универсальный источник, из-за которого ершистый новичок схлестнулся с посредником.

– У него в момент разговора этого источника не было. Ты же знаешь. На него реагирует всё оборудование базы. И посредники, как абиогены, как один из предметов этого оборудования!

– Это… Пор дьябло!!!

Альваро выкрикнул это так громко, что все, кто был рядом, обернулись.

– Тогда я тем более обязан отдать!

– Стоп! – повысил голос и начхим. – Ты обязан исполнить долг перед проектом!

– А товарища Густаво бросили в камеру – и ничего, да? Чупа… Сосите лапу! Вот! – и Альваро ткнул куда-то вверх кукишем.

Послышались возгласы одобрения. Александр Александрович взревел реактивным:

– Д-донкихоты! Пр-рихлопнут проект ни за хр-рен!

Вокруг притихло, и негромкий молодой тенорок от кульмана сказал:

– Мы друг друга называем товарищами.

– Это ты п-потому, что у тебя ногти целы и зубы есть! – страшно ощерился начальник сектора. Железных зубов у него была чуть не половина. Собственно, о казанском, магаданском и прочем прошлом виднейших участников работ, начиная с самого Главного, знали все. Просто не вспоминали вслух. Ропот нарастал. Из него вырывались отдельные слова: «ЭсПэ и его вытащил», «и самого вытащили», «как в глаза посмотрю» – и наконец громкое, из разных углов:

– Просим приёма по личному вопросу!

Альваро в чертёжной уже не было. Снаряжал робота-разносчика вместе с Леваном. Не получалось. Тот отказывался везти свёрток вещей, даже если вместе со свёртком на столешницу ставили тарелку с хлебом – время обеда ещё не пришло, и Левану нечего было отправить новому лаборанту, кроме хлеба. Пищал, сигналил индикатором наборной панели, ниже столешницы, на раме. И Альваро понял:

– Мальдито! Универсаль… Источник!

– Если он донёс посредникам, твой источник…

– Только к главному, – кивнули друг другу, переглянувшись. Альваро быстро – руки так и мелькали – вытащил из куртки пакетики, похожие на конфеты. И столик-робот повёз вещи Густаву.

Тунку разыскали тоже быстро. Вещи того, кто последний проходил проверку на биосовместимость? Вот. Брюки, рубашка, бельё, носки. Снарядили второй столик. Куда пошли данные – Тунка не мог сказать ничего, кроме как «по стандъяртному каналу». Посредникам, а через них – Заказчикам. Ждали встречи с Главным конструктором.

Время, темп – это всё. Это Королёв хорошо понимал. С того момента, как аппарат связи с Заказчиками в его кабинете ответил на вызов, отсчёт пошёл на минуты. А возможно, на секунды. Любая могла решить судьбу проекта – двигателя и корабля, способного совершать межзвёздные перелёты, на основе универсального энергоисточника, созданного химиками Базы 30-60 по принципу извлечения из окружающей среды всех видов даровой энергии. И средств воздействия на ситуацию в его руках практически не было.

Посторонний на Базе – ЧП, какого не было больше десяти лет. Разборка универсального энергоисточника – до сих пор не делалось иначе, как в условиях опытного производства, тут же, на Базе. Иначе – аннигиляция, взрыв. Но наш, советский парень сумел без взрыва. Смог невозможное. Что само по себе давно уже не чудо, не цирковой аттракцион, а повторяющееся, серийное событие – потому на таких событиях и основаны целые отрасли промышленности. Сергей Павлович ставил себе в плюс то, что до какой-либо реакции посредников на постороннего успел отправить парня пройти проверку на биосовместимость одновременно с Заказчиками и с биосферой Земли. Дельфины-эксперты, обученные круговоротчиками – такое кодовое название было здесь, на Базе, у мексиканских товарищей, изучавших биосовместимость – выставили испытуемому все единицы, кроме одной. Нулевой индекс способности к слиянию с группой. У него самого в этой позиции тоже стоял нуль, чёткое преобладание лидерских качеств либо тяги к независимости. Но у него самого были ещё нули, два первых, нуль биосовместимости с Заказчиками и нуль жизнеспособности в отсутствие технических объектов. У этого парня там стояли единицы. Что подтверждало полезность его для Заказчиков именно по основной для них проблеме.

Уже несколько суток Заказчики не делают резких движений – значит, новичок для них интересен. Возможно, изучают его своими специфическими средствами. После экспертов-круговоротчиков парень в сектор двигателей не вернулся.

– Кстати, Георгий Эрих-ч, тебе большой бенц. Как ты допустил, чтобы кого-то зачислили в сектор без твоего прямого приказа?

– Никто его не зачислял. Не было приказа! Ничьего вообще, даже лично твоего, Сергей Палыч. Его сразу привлекли к работе, а раз работает – включили в список на довольствие. В рабочем порядке.

– А как мы допускаем, чтобы посредники распоряжались… Как в Казани, в шестнадцатом КБ – свечки, так и здесь эти, – подхватил Александр Александрович.

– Не знаю, как ты допускал! Я и тогда не допускал, и ни в чьём исполнении не считаю это терпимым! Объявляю устный выговор! Ты следующий, Сан-Саныч! Какой эксперимент с источником привёл к перемещению его за пределы Базы?

– Телепортация, – сухо до треска ответил Мееров.

– Безобр-рразно планируешь эксперимент! Причина и виновник установлены?

– Мало данных. Нужна точка обнаружения с точностью плюс-минус хотя бы сто метров.

– Ста-ррик Хотябыч! Если хочешь остаться начальником сектора – немедленно мне докладную, запросить эту цифру у лаборанта, находящегося сейчас в распоряжении посредников! Иначе – по шпалам отсюда марш, пока не хлопнули без некролога! Марш, сказал! Круговоротчики, тоже мотайте на ус. Кеель Кинич! С тебя тоже записка, лучше несколько, тебе нужен этот лаборант, для чего – придумай. Например – как носитель уникальной комбинации единиц по экспертной оценке. Работайте!

Два столика почти друг за дружкой привезли всю одежду и то, что было в карманах. С наслаждением Густав облачился в привычное. Трусы, майка, рубашка, носки и прочее. Часы, правда, не ходили. Показывали «2000» – и ша. Что ни нажимай. Деньги уцелели. Хоть и заметно было, что в бумажнике копались. Исчезла труха, остававшаяся обычно на пальцах, когда Густав открывал бумажник. Нож, платок и прочее были целы. Не было только плиток.

Переложил вещи в джинсовку. Вдруг удастся драпануть, когда куртки под рукой не будет. Обулся в ботинки. О, а вот и посредник. Уже без страховидного медстолика.

– Одно требование выполнили, напоминаю другие: компьютер и хорошую комнату, не под замком!

– Прошу пройти цель эксперимент.

– Какой?

– Прошу пройти цель эксперимент.

Вот же чёртова дубина запрограммированная!

– Распоряжение главного конструктора где? Сергея Палыча приказ?

– Главный конструктор требует где обнаружен универсальный источник.

– Чтоб я написал, веди к компьютеру!

– Языком сказать.

– В коробке с курятиной! Устраивает?

– Сказать словом языка, где обнаружен универсальный источник.

– Сказал уже.

Опять препирались до хрипоты. А точнее, до обеда. Но теперь Густав был начеку – подходить к «абиогенным» близко не стоило, казус с Николаем Несторовичем был свеж в памяти. Столик с обедом дразнился из коридора. Разбирать баррикаду из стола, кровати и табуретки Густав не решался. Столик укатился, унося остывший обед. Густав приуныл. Но немного погодя воспрянул духом: в проёме двери, позади посредника, обрисовалась могучая фигура Александра Александровича.

– Вон он как, оказывается! – загремел его бас. – Посредник, пропустите!

– Заблокировано до решения программист.

– Нам он нужен для успешного выполнения программы. Главный конструктор по его поводу, – желтовато-седые лохмы Александра Александровича качнулись в сторону Густава, – лично с Заказчиком связывался. Непосредственно. Только он знает… обладает информацией по обнаружению универсального энергоисточника, – Александр Александрович одними губами выругался.

– Если решение будет снятие блокировки то ваше распоряжение, – безжизненно проскрипел посредник.

– Слышишь? Эээ… Густав, так?

Густав кивнул.

– Чего не обедал? Голодовка?

– Требую главного конструктора, требую хорошее помещение, объяснений, свободу! – отозвался Густав.

– Ну, даёшь стране угля. Знал я одного, пять дней сухую держал. Потом насильно кормили… Бр-рось! Не тот случай! Ты ж как король на именинах сидишь. ЭсПэ предпринимает усилия…

– Сами сказали – я им нужен, так пугните: кончусь или просядет здоровье – хрена лысого им с меня!

– Есть кому пугать. У двигателистов та-а-кая буза идёт. Несторычу бойкот. За тебя. Я такого с Тавды не видывал. Гоша цыкнул там – мы всё-таки товарищи. От тебя что-нибудь передать?

– Несторычу – за то, что меня сдал? А где плитки-то, кстати?

– Это у тебя надо спрашивать. Сейчас не буду, – и показал глазами на посредника, стоявшего всё так же между ними, лицом к Густаву.

– Передайте – чёрт с ним. Пускай живёт. Всё равно ж пропали. Плитки-то. Поди, и премии ни фига не перепало, – почувствовал, как поехали губы в кривоватой усмешке.

– Ох, м-молодая гвардия, оттепельная… Передам. Так будешь обедать?

– Не буду, пока этот тут. Он сюда не того, – Густав нарочно коверкал речь, недоговаривал, стараясь быть непонятным для косноязычного, нерусского робота, – а я туда ни за какие коврижки. Он уж привозил медицину какую-то.

– А ты не дался, пока не выполнены твои условия? О-о, – и Александр Александрович засмеялся. – Им генетический материал нужен. Кажется, знаю, что будем делать. Посредник, слышите?

И действительно, Александру Александровичу удалось чего-то достичь. Посредник по его просьбе, точнее, команде, сам вызвал тележку с обедом. И даже дождался, пока беспокойный подопечный подзаправится. И Александр Александрович дождался. Ел Густав не спеша. Подумаешь, начальство ждёт. На что же и начальство, как не на то, чтоб расшивать проблемы. Потом вызвали ещё кого-то. Оказался опять мексиканец. Красно-коричневая смуглота, абсолютно прямые, иссиня-чёрные индейские волосы и такие же иссиня-чёрные орлиные глаза. Правда, одет по-европейски. Обрушил на посредника водопад мягких звуков, среди которых часто проскальзывало «атль», «аль», «ауа». Такого языка Густав на своём веку не слыхивал, хотя различал и английский, и немецкий, и финский. Вроде бы и узбекский, хотя, может, путал ещё с каким-то урюцким. Сколько ни вслушивался – ни словечка понятного! Наконец посредник сунул руку, похожую на головку разводного ключа, под «крокодиловую» накидку. Куда-то за пазуху. Раздался тихий, уже знакомый Густаву, свист местной сервомеханики. Заговорил похоже. Когда закончил, мексиканец сказал, глядя на Густава:

– Прошью проходьить. Я Пумаль, отделение круговорот.

Подумав несколько секунд, Густав решился. С немалым трудом вытащил стул, на совесть вколоченный между кроватью и стеной. Саму кровать и стол передвинуть после этого в исходное труда не составило. Взял вещи. Заначенный ножик оставил на столе – зачем он, когда есть свой складной, с несколькими лезвиями. И – вперёд, за Пумалем.

– Два днья санаторий, – сказал Пумаль, пока они шли по коридору, сопровождаемые неотступным посредником. Шли долго. Густав привык уже к дверям с бегущим по овальному контуру сине-лиловым мерцанием, к цилиндрическим лифтам, к кодовым замкам со странными пиктограммами. Пумаль молчал – за всё время пути сказал ещё:

– Извиньи, пльохо говори русски. Там, – показал вперёд, и Густав понял: там, куда они идут, наконец, что-то объяснится.

Попав в новое жильё, он вздохнул облегчённо. Наконец-то не медкабина и не конура-изолятор. Общежитие. Как в техникуме, только лучше. Шесть кроватей в нишах. На одной, видно, кто-то отдыхает – забрано ширмой, вроде как у родителей была кухонная занавеска из бамбука. Какая-то губастая морда нарисована, цветы, что ли, или эскимо. Где не занавешено, видно, что в ногах каждой кровати – шкаф со сдвижной дверью. Дальняя от входа стена занята полукруглым столом. Прямая сторона примыкает к стене, а в комнату обращена полукруглая. Стол большой, человека четыре поместится свободно. Свет как будто весь над ним – в комнате полусумрак. На полу, вдоль кроватей, ковёр. Или циновка. Плетёная. Из чего-то похожего на птичьи перья – ясно, синтетика, но стильно. У стола пол голый, плиточный. Табуретки-пуфики, мягкие и на колёсах, как давешний столик. И столики такие есть, два.

А компьютер! Да какой. Монитор плоский, явно не кинескоп, а чем хвалились японцы – можно, дескать, будет телевизор в трубку свернуть. На рычаге – поверни, как тебе удобно. Кабель куда-то в стену уходит. Видимо, системник тоже в нише. Клава на кабеле, таскай её по столу как угодно. И – лопни глаза! – вместо букв такие же квадратики, как там, в коридоре, на посту номер четыре.

Провожатый-мексиканец потыкал пальцем в вещи, показал на шкаф. Подождал, пока Густав управится, поманил рукой. Оказались в кабинете – поменьше, чем у главного конструктора, но тоже два стола, шкаф, телефон и комп. И ещё один мексиканец. Встал и протянул Густаву руку через стол:

– Кеель Кинич. Начальник отделения круговорота.

– Густав Васильевич. Нореш. Лаборант, – добавил, подумав.

– Новый лаборант сектора двигателей? – спросил мексиканец. Почти без акцента. Так, слегка.

Первый вопрос вылетел сам собой, незначащий – что за квадратики вместо букв. Знаки языка науатль… Во какие языки бывают. Язык майя, пояснил мексиканец, царство в Месоамерике. На длинных словах акцент у него прорывался. А зачем, продолжал он, было изобретать что-то новое, когда сохранились образы для 3D-печати этих изделий. Голова у бывшего фрезеровщика шла кругом, но тем важнее было не дать себя запутать. Кто, чёрт подери, сделал из него подопытную крысу?! Кинич с жаром ответил:

– Какой же вы крыса? Крыса никогда не сможет, что ждут от вас!

И посыпалось. Заказчики – тут он пел в унисон с давешним громобоем из сектора химиков – несмотря на всю свою власть над Космосом, на покорение пространства, тем не менее, жалки и несчастны. Пройти по земле, по обыкновенной почве, съесть початок молодого маиса, надеть одежду из хлопка, шерсти или шёлка – для них несёт страдания и болезнь, возможно, смерть. Из генома выпали участки, ответственные за совместимость с природной органикой. Причиной этого была телепортация.

Что такое маис – Густав не знал. Начальник отделения круговорота открыл картинку на компьютере. Оказалась кукуруза.

Борясь за здоровье и комфорт лиц с такими свойствами организма, продолжал Кинич, они переработали – именно так он и выразился – всю свою родную планету. Начисто истребив на ней биоту. И оказалось, что организм представителя данной цивилизации жить без биосферы может, а вот психика не выдерживает. Смерть от того, что на Земле называют тоской, самоиндуцированный уход из жизни путём отказа от питания или воздуха – обычное для Заказчиков явление.

– Питаются они искусственной органической массой, воспроизводство новых поколений только экстракорпоральное. И они не говорят: добровольный уход. Они знают, что это не по своей воле, а под тяжестью условий жизни, – уточнил Кинич.

Частично компенсировало страдания от невозможности соприкасаться с живой природой непрерывное путешествие, продолжал он. Отказ от оседлости, вечное кочевье в искусственных капсулах. Владея телепортацией, они побывали всюду в Метагалактике. Всюду, где нет жизни. Только там, где её нет, их собственные организмы в безопасности. Могут поддерживать гомеостаз. Биохимическое постоянство, подобие здоровья, пояснил мексиканец под непонимающим взглядом Густава. Но не здоровье, не самочувствие радости. (Так и сказал.) Неоднократно они пытались установить контакт с представителями самых разных цивилизаций, ведь их в Метагалактике немало, попросить о помощи. Было и непонимание, были и военные столкновения, были и отзывчивые партнёры – но даже искреннее желание помочь ещё не гарантия успешного решения проблемы. Никому помочь несчастным не удалось.

– И вот, по вашему, ленинградскому счёту времени, в девятьсот девятнадцатом году, а по нашему в Акбаль катун, Ушальтлака установил контакт с Заказчиками. Вначале посредством светового кода. Он передавал с храма Чааков в Циламе. Чааки – боги ветров, храм являлся метеостанцией и маяком. Передавал на малую искусственную планету, геостационарный спутник Земли, Заказчики телепортировали её сюда…

Густав слушал со всевозрастающим смятением. То же самое говорил Тунка! Про дельфиньего тренера – дрессировщиком назвать его было нельзя. Обучить дельфинов водить суда на канатах через зону экваториальных штилей! Не для циркового пуделя задачка. Ушальтлаке – язык сломаешь! – удалось научить их и с Заказчиками общаться. Помогло природное умение этих животных издавать и слышать ультразвуки, понимать двоичный и троичный код. Похожий, как пояснял Кинич, на код Морзе: точки, тире и паузы. Тогда вблизи Цилама и была построена первая на Земле База. Без индекса. Оказалось, что телепортация дельфинов не повреждает их геном. Мореходы Ушальтлаки стали бывать на орбитальной станции у Заказчиков. Стали лечить от тоски. Тогда же было выяснено, что некоторые люди могут общаться с Заказчиками, не причиняя тем вреда.

– Ушальтлака пожимал руку, обнимал их.

– Так он… телепортировался? А вы видели… А… ведь сейчас двадцатый век! – теряя власть над собой, сдавленно и бессвязно палил в белый свет Густав.

– Да, телепортировался, но у него не родились потом дети, он вскоре погиб. Был убит за то, что отдавал морских помощников, так называли дельфинов, в посторонние руки. Это на первый твой вопрос. Я Заказчиков не видел, мне дельфины не дали оценку «возможно». Таких, кто может, и не повредит им, у нас трое, это на второй…

– И Тунка?

Кинич кивнул и продолжал рассказ. Когда погиб Ушальтлака, Заказчики приняли решение телепортировать весь персонал Базы в режиме петли пространства-времени. Сам начальник круговоротчиков мало знал о принципах такого перемещения – смог лишь сказать, что при пересечении определённым образом искривлённых областей пространства с последующим возвращением удаётся оказаться в точке, соответствующей далёкого будущего. Собственное в смысле теории относительности, субъективное время при этом не тратится совсем. Или почти совсем.

– Цель петли – ускоренно преодолеть опасное время и выйти в безопасное.

Так он, Кеель Кинич, вместе с рукописями учителя и несколькими обученными дельфинами, оказался близ родного Цилама в тысяча девятьсот семьдесят третьем году.

– Они рассчитывали на тысячу земных лет.

Цилама не существовало. База была законсервирована, но вскрывать её не имело смысла, так как исчезло искусство судовождения с помощью дельфинов. Однако в развалинах Цилама Кинич встретил необычного человека.

– Он говорил на моём языке, и от него я услышал: Россия, Москва, спутник.

Полёт в космос без телепортации очень заинтересовал Заказчиков. Через этого человека, археолога из МГУ, Кинич вышел на Александра Александровича Меерова, старого сотрудника Королёва. И в семьдесят пятом тот дал согласие участвовать в строительстве космического корабля для них. Археолог навёл их ещё на одного своего коллегу:

– Это был ученик Чижевского, а Чижевский – ученик Фёдорова. Сохранились тетради. Там было описано, как восстановить человека. Генетический код.

Восстановить умершего человека по Фёдорову, продрало Густава по хребту, клоны, как в «Звёздных войнах». Кинцо класс, но тут-то живьём… Мееров поставил первым условием восстановление Сергея Павловича Королёва. С помощью робота-исследователя, строившегося для Луны, тайно получив доступ к его праху, высеяли несколько мумифицировавшихся клеток – и восстановили. Так же были восстановлены ещё несколько ближайших сотрудников главного конструктора. Георгия Эриховича, повествовал мексиканец, восстановили, когда в архиве в Москве нашли бумагу, на которой случайно оказались капли его крови, ведь он был похоронен в общей могиле. А с помощью петли времени собрали и живых, тех, кто дал согласие уйти на Базу навсегда и не воспроизводить потомства, начиная с момента ухода. Так ушёл и Александр Александрович – разыграв свою смерть.

– Видел кинохронику. Его оплакивали вашим обычаем. Без жертвы крови. Большая комната, люди рядами, красный стол и за ним говорят те, у кого золотые медали, – сказал Кинич, и Густав подавил улыбку – хорошо помнил советские торжественные собрания.

– А плитки-то? – выдохнул он самое главное, когда в голове улеглись ответы на множество животрепещущих недоумений.

Кинич ответил вопросительным взглядом. Пришлось и ему рассказать про три десятка непонятных штучек в фантиках. И как нашёл, и что было потом. Он перебил:

– А где точно? Как можно точнее!

И на свет явилась очень странная карта. Или план. Вроде бы план, строительный, такие бывший работник опытной промплощадки видел во всех её зданиях, заверенные росписью пожарника. Только такого огромного в жизни не видал. Коридоры, линии каких-то коммуникаций, комнаты, бассейн. Двое ворот. Но поверх всего виднелась нанесённая тонкими зелёными линиями другая картинка. Очень знакомая. План местности, малой родины Густава. Окраина посёлка, где находилось бывшее родное производство. Железка. Берег залива. Форт, морская учебка – никогда же, блин, не печатали таких карт, у них там секретность, а тут нате! Густав некоторое время стоял обалделый, а потом решительно ткнул пальцем в территорию станции, в то место, где стояла давешняя рефсекция:

– Вот здесь.

В руках собеседника появились линейка и транспортир.

– На поверхности земли? – переспросил, измеряя что-то на плане.

– Метр с лишним над ней. В вагоне.

Что-то посчитал на листке бумаги. Без цифр! Вместо цифр точки и горизонтальные штрихи! Если и оставались какие сомнения в его словах, то уж тут испарились последние.

– Прецессия больше расчётной. Я не такой математик, какой был Ушальтлака, и ваш язык не родной… Вихревые поля, какие появляются при поглощении универсальным источником даровой энергии и передаче её, взаимодействуют с магнитным полем Земли, поэтому искривляется траектория. На пять тысяч вар, по-вашему четыре километра с небольшим, оказалось двадцать одна вара поправки… около пятнадцати метров, а не десять, как по расчётам. И не меньше плюс семьдесят кин… одна единица… семьдесят градусов угол, а не шестьдесят. И универсальный источник телепортировался вовне.

– Так эти плитки…

Мощь плиток не охватывалась никаким воображением. Плитка с «лежачей восьмёркой» – лента Мёбиуса, вот как, оказывается, называлась фигура, символизирующая бесконечный круговорот – управляла остальными. Отвечала за перераспределение энергии, равномерное рассредоточение запаса всех её видов. А также за связь с Базой. Те ячейки универсального источника, что несли символ молнии, действительно, работали с электричеством. Могли служить зарядными устройствами, аккумуляторами, преобразовывать в электричество любые виды даровой энергии. Символ источника света отмечал элементы, преобразующие энергию света, а также рентгеновского и более жёстких излучений. С удовлетворением услышал Густав, что правильно понял смысл частично зачернённого прямоугольника – он означал количество заряда. А ушастая пиктограмма из трёх склеенных кружков, оказывается, изображала молекулу воды. Плитки с нею перенаправляли энергию воды. И могли перестроить её кристаллическую решётку.

– Не исключительно льда, жидкой тоже. И в пище, и в реке, и в живой клетке. Если внести источник или отдельно водяную ячейку, то пойдёт цепная реакция. Устранение дефектов. Усиление здоровья, физического и в области мышления.

– А раствориться может живое, если… – Густав замолк на полуфразе, и желая, и боясь дальнейшего. Последовало: да. Вдобавок живой организм, обработанный универсальным источником, и сам начинает придавать воде необычные свойства. Например, лечебные. Или просто очищать её.

– Да, и морозить. Кристаллы, как иголки, у них большая проникающая сила, когда они образуются – воздух вихрем, как на моей родине в бурю. Растворять живую ткань? Интересно. И последующее восстановление. А рост? Нет, это другое, это свойства света, искривление луча. Вначале тебя нужно было Заказчикам только как носителя генетического материала. Генетический тест на совместимость. Первую, экспертную ступень ты прошёл. Но вопросы, которые ты задаёшь – это следующая, чистая страница. Пойдёшь дальше?

Следующая ступень

Этот бронеавтомобиль здесь хорошо знали. Он был один в стране. Заказной лимузин, способный без напряга, удобно вмещать погрузневшую к концу карьеры особу бывшего свердловского прораба. Но сейчас из него выскочила, как чёртик из табакерки, шустрая спортивная фигурка исполняющего обязанности. Его, как автора известной на всю страну фразы «мочить террористов в сортире», интересовало, как идёт этот процесс.

Процесс шёл вовсю. Ковровые дорожки вычищены, форма выдана новая, всё накрахмалено и стоит коробом. В коридорах никого, все заняты. Приказ гласил – непрерывно печатать, а экспертам – непрерывно смотреть в приборы. Но этим исполняющий обязанности не интересовался. Он приехал по делу о мегатонне. Ему представили Бабаева. И даже дали Бабаеву слово для рапорта.

Рапорт, как и подобает рапорту, был немногословен и сводился к одному: виновники предположительно известны, это внешние силы, связанные с мировой террористической закулисой, капитан Амелин ведёт преследование. О Шилове и о том, что капитан Амелин подозревается в его убийстве, рапорт не говорил ни слова.

Магического слова «звание» не прозвучало. Зато прозвучало приблизительно – а почему у руководителя следственной группы, ведущей столь масштабное дело, звёзды не вполне масштабные. Годится, щёлкнуло в голове Бабаева, синонимы. Ответил на автомате – служу Отечеству с какими есть. Удостоился кивка референту и строчки в его рефератах.

А дальше исполняющий обязанности вопиющим образом нарушил протокол. Он потребовал показать ему – прямо-таки показать, пред взоры представить – вещественные доказательства, из которых явствовало бы насчёт закулисы.

Переглядываться или ещё каким-то образом выражать чувства и мысли было некогда. Протокол, не протокол… Это у них, у потенциального противника. Между своими какой протокол. Тем более что не бывало раньше ни исполняющего обязанности, ни избранного верховного, который бы именно в этом здании работал в прошлом. Блаженной памяти Юрий Владимирович был по службе сначала рыбинский, потом петрозаводский, а потом москвич. А нынешний – такой вот уникум. Да и вообще – хоть известный анекдот чётко определяет, что именно быстрее мысли, тем не менее исполнение приказа должно происходить ещё быстрее. Повели в лабораторию, куда успели перекочевать те самые плитки. И где давно находилось всё остальное.

Видно, помнил ещё исполняющий обязанности, как он исполнял совсем иные обязанности. Здесь, в этих стенах.

– А вот это что? Надеюсь, можно без нарушения интересов следствия?

Если бы кто-то опередил. Взял в руки сам и уже тогда вручил исполняющему обязанности. Да разве опередишь каратиста четвёртого дана. Почти беззвучно – только шорох одежды и приглушённый звук падения тяжёлого мягкого предмета – и всё.

Само собой, началась суета. Врач, нашатырный спирт, просто спирт, уколы. Прилетела скорая из Джанелидзе. И само собой, бесполезно. Так же, как Шилов, убит наповал.

Экстренное совещание руководства Большого Дома на Литейном пришло к решению ни в коем случае не выпускать наружу ни бита информации о случившемся. Персонал приехавшей скорой был задержан. Отдано распоряжение подготовить сообщение о коммунальной аварии – люди провалились в горячую воду. Само собой, лаборанты, врач, младший офицерский состав – кто видел происшествие. Под подобные же распоряжения. Автокатастрофа, авария лифта, внезапная сердечная смерть. А что касается исполняющего обязанности – именно на такой случай существуют подобранные по внешности и специально обученные сотрудники. Находящиеся в постоянной готовности на «Даче Запаса». В данном случае, правда, был известный риск – обучение данной группы сотрудников не было закончено, приступили в августе, с назначением исполняющего обязанности, нормативный срок полгода. Но неужели советский чекист, он же российский сотрудник органов, не сможет добрать нужное по месту. Известен порядок приведения в действие плана «Омут», разработанного в видах такой возможности. Кодовое слово «Омут» было передано по спецсвязи – и всё. В Москве никто ничего не должен был узнать.

Бронеавтомобиль с исполняющим обязанности выехал из ворот на Шпалерной – автоворота выходили туда. Исполняющий совершенно точно знал круг своих обязанностей: контакты с руководством Управления, публичное озвучивание полученных инструктивных материалов. Другие обязанности должны были исполняться другими исполняющими обязанности. Такими же, как он, с идеальной памятью и выносливостью, дисциплинированными, не склонными превышать полномочия. Например, интересоваться, кто, где и как исполняет эти самые другие. Такими же, как он. До последней бородавки.

Коршунов, к счастью для себя, находился в это время хоть и в Доме, но относительно далеко от места основных событий. Вскоре после того, как бронеавтомобиль пересёк линию автоворот, до него неведомым путём дошёл сигнал сродни строевой команде «вольно»: можно расслабить левую ногу. Выявить каналы, по которым подчинённые получают этот сигнал при отъезде руководства или иных проверяющих инстанций – это была отдельная разработка ещё семидесятых, чья-то диссертация, Коршунов узнал о ней на курсах повышения. До защиты тогда не дошло, кончилось пшиком, каналы передачи не дались в руки, но сам факт её был подтверждён с высокой доверительной вероятностью. Итак, он знал: Самые Верхние уехали, можно прекратить печатать «фырщемпыщ» – так называли между собой ту бессмыслицу, которую печатали и на пишмашинках, и на компьютерах, если отдан приказ работать не разгибаясь. Чтобы руководство слышало: личный состав напряжённо трудится. И позвонить по служебной мобиле Мише Амелину. В криминальные деяния которого он не верил. Просто – непорядок: несколько дней сотрудника нет на месте, руководство найти не может, он ведёт преследование. А должен быть порядок, и руководству надо помочь. Щадя его, руководства, самолюбие. То есть – чтобы оно не знало, что это не оно такое всепредусмотрительное.

Телефон вызывал до одури: пиип… пиип… пиип… Потом пошли другие звуки. Музыка. Мелодии Коршунов узнать не мог, как ни пытался. Она была сложна, прихотлива и не похожа ни на знакомые песни, ни на просто музыку. Оркестровую, или народную, или какую угодно известную ему. К ней примешивалось тяжёлое дыхание. И как будто мерный отсчёт ритма: тук… тук… или, скорее, так – шлёп… шлёп… И больше ничего. Трубку Амелин не брал. Странные звуки пробивались только как помехи.

По спине пробежали мурашки. А если его собственный телефон отключился, как только он набрал номер того, кто заподозрен в… Нет, тогда бы не было сигнала станции. Вот этого «пиии… пиии…». Или – а если не отключился, а переадресовался в те недра, о которых Коршунов имел определённое представление – сам сколько раз организовывал слежку и подслушку. Мурашки побежали гуще, но он успокоил сам себя: ведь он-то ничего предосудительного не сказал. Не дозвонился.

Шлёп… шлёп… – было капаньем воды. Музыкой звучавшим в ушах Амелина. Жить! Не загнуться! Ещё сколько-то продержаться! А там хватятся, а там… Что – там, он пока не мог придумать.

Капало далеко. Он один, без Марины, сходил по тоннелю в сторону завала – капало там. Из трещин в бетоне свода, возникших, очевидно, при взрыве. Получилось даже смочить губы, подставив ладонь. И даже в ссохшееся нутро что-то попало. Нирвана… Но на полу теперь было сыро. Стояли лужи, текли ручейки. Сидеть стало нельзя. Тонкий слой воды разлился уже во всю ширину коридора. Они оба напились этой воды, макая туда клочки носового платка, разорванного на полоски-верёвочки – дёрнуть спусковой крючок. Макали и сосали. Так удавалось собрать воду почище, без пыли и песка. Отойти, вернуться к завалу? Не хотелось уходить от гладкой стенки – почему-то казалось, что именно отсюда должна прийти подмога. Там, откуда пришли – уж точно никого живого, а здесь… Плита – не одно целое с остальной бетонировкой тоннеля, не монолит. Есть щель. Значит – сооружение. Постройка. Может быть, ворота. Один шанс на тысячу, на миллион, но хотелось в него верить. Аккумулятор в мобиле сел окончательно и бесповоротно, подать о себе весть нечего было и думать. Фонарик тоже садился, тускнел. Но идиотская надежда тлела.

Воды набралось по щиколотку, и Марина старалась встать на цыпочки, чтобы не залилось через молнию в сапоги. Однако её всё прибывало и прибывало. Медленно, по миллиметру, но ползло и ползло. Стали искать что-нибудь вроде кочки, хотя бы незаметного на глаз поднятия на полу – но нет, пол был гладким. Бродя от стенки к стенке, они только поднимали волну и промачивали ноги всё выше и выше. Сапоги промокли. У Амелина ботинки тоже наполнились ледяной водой. Уровень её подбирался к коленям. Марина надела куртку, но с мокрыми ногами всё равно было холодно – она уже мелко лязгала зубами.

Амелин попытался было двинуться назад, к трещине от взрыва. Поздно! Оказалось, что пол в ту сторону понижается. Слабо, но явственно. Отойдя шагов на двести от тупика, они погрузились по середину бёдер. Холод бил судорогами, чугунным обручем сковало дыхание – не лучше, чем лежать похороненным заживо под взорванной землёй. Он развернулся – идти обратно в тупик. Но тут по глазам ударил свет, а по ушам – крик Марины.

Бетонная плита, замыкавшая коридор, озарилась по краям зелёно-голубыми проблесками, бежавшими вдоль потолка, вдоль стен и уходившими в воду. Сквозь воду мигало тоже. Более голубым, почти без зелёного оттенка. Раздалось негромкое «ууу», напоминающее вой вентилятора в компьютере. Только мощнее, ниже. Он побежал, насколько можно было бежать выше колена в воде. Марина, шедшая за ним, сейчас оказалась впереди, и было видно, что она тоже старается прибавить ходу – и ей это даже лучше удаётся. Она подбежала к плите и заколотила по ней ладонями. Громко и мокро шлёпая, крича при этом «эй!», «откройте», «помогите».

Вой, похожий на вентиляторный, достигнув апогея, некоторое время продолжался на одной ноте, а потом завибрировал гибко, задрожал, словно посыпался. Вместо однообразия прорезалось разнообразие. Вот уже не вой, а мелодия. Прихотливая, – повторить её Амелин не смог бы. Но от неё разомкнуло дыхание. И по-другому засветилась дорожка огней. Стала лиловеть. Зелёное исчезло вовсе, теперь проносились фиолетовые сгустки, мигая в тяжёлом, давящем на глаза ритме, вызывающем желание зажмуриться и почему-то заткнуть уши. Марина уступила этому желанию. Прекратила звать на помощь. Резкий взмах руки – закрыла лицо сгибом локтя. Шатнулась и стала отступать. Михаилу пришлось тоже сдать назад: в ноги ударило такое мощное течение, что он еле устоял. И увидел: перед плитой уровень воды явно понижается. Мелодию вытеснил режущий уши, яростный скрежет, будто вдалеке старались во всю мочь, во весь электронный «дисторшн» сразу несколько рок-групп. В лицо ударил поток нагретого воздуха невероятной силы, перехватило дух, лёгкие словно надулись до состояния воздушного шара, почти до предела, за которым уже только разрыв. В глазах потемнело, но он ещё успел увидеть несколько сантиметров голого бетона пола возле самой стены тупика, ставшее жёлтым сияние бегущих огней – и ледяной водой захлестнуло память.

– На хрена я здесь сижу? Когда домой, блин?

Густав задавал этот вопрос пятый или шестой раз. Начиная с него каждое утро. Часы так и не пошли, поэтому утро определялось сигналом к завтраку. Мелодией местного будильника. Той, которую он слышал в медкабине.

– Вы там меж себя решите: посол или мосол? Чо играться-то в бирюльки?

И каждый раз отвечали одно и то же: подождём результатов генетического теста. Обычно начальник круговоротчиков, Кеель Кинич. Вместе с Густавом их в отделении теперь было пятеро живых, нуждающихся в завтраках, обедах и ужинах. Включая Тунку. Почему-то это давало облегчение. Как и то, что Густав таки не допустил до себя посредника с медтележкой. Упёрся: был, дескать, уже в вашей медкабине, все справки там, я вам не футбольный мяч – гонять меня от эксперта к эксперту. Прогнулся посредник-то! Можно с ними спорить, можно. Может, и сбежать можно.

То, что ели Кеель Кинич, Тунка и остальные, было непривычно. Состояло в основном из кукурузы и овощей, иногда с индюшатиной. Кукуруза восторга не вызывала, а без молочного было и вовсе скучно. Ну – на халяву и уксус сладок. Самым вкусным был напиток, похожий на кисловатую медовуху. Пробовал нарушить время завтрака или обеда. Оказалось практически бесполезно. Повар спросил:

– Так ты с кем обэдаэшь, э?

Велел подождать, выставил жидковатый суп. Второго не дал. Ладно. Чего скандалить по мелочам. Главное, как смыться. Исходил много километров коридоров, некоторые двери открывались просто при приближении, но не большинство. Видимо, сказывалось отсутствие универсального источника. Этих долбаных плиток. Значит, точно – они и открывали. Работало и правило, подмеченное в первый раз: если на терминале в коридоре построить маршрут в какую-нибудь точку, будут открываться двери на пути туда. Но не все маршруты строились. Без чёртова источника не всюду соглашался местный компьютер Густава пустить. Разик удалось пристроиться за спиной посредника и проделать с ним весь обход. Посредник даже слова не проронил. Он прошёл – и Густав за его спиной просочился – через некоторые двери, куда одному было не попасть, но там ничего полезного не оказалось. Такие же коридоры. Тоже двери. Разве что – удалось увидеть химлабораторию и испытательные стенды сектора энергетики. Впечатляло, конечно, размеры хотя бы. А приборов, приборов! Но Густав ничего в них не понимал. Усвоил только: секретность тут похлеще, чем в родном наукоёмком, секторы обособлены, без посредника не в свой не просочишься. А местные работники, похоже, и не шибко интересуются – знают, что надо особо ловчиться, да и то не вдруг получится – вот и не лезут. И у Королёва говорили – больше десяти лет никого новеньких… это что ж, столько лет под замком? Ничего себе. Тюряга, и только. Даже на прогулки не ходят, размяться на воздухе. Ради этого своего проекта.

Познакомиться с девушкой, которую давеча видел в столовой, удалось – то есть удалось узнать, что её зовут Вилена. И что она инженер-механик первой категории. Но не более. Разговорить её не удалось. И сесть с ней рядом не удалось. Не пустили. Внушительный дядька с тяжёлым подбородком сказал: у всех свои места, нечего, мол, вносить энтропию. Ну и словечко. Учёные-мочёные. Недотроги. Второй раз она просто не заговорила с ним – кивнула в ответ на здрасте, и всё. Ну, в её положении можно – вон сколько вокруг кавалеров. Опять же – не стал скандалить.

Куда интереснее были фильмы, снятые Заказчиками. Чисто видовые, ни одного Заказчика углядеть не вышло (а как Густав надеялся!), но извержение вулкана, снятое в непосредственной близи – это зрелище. Или падение метеорита в замедленной съёмке. Медленный сминающий удар, торжественно возносящаяся туча пыли, образование трещин в земной коре – с мельчайшими подробностями. Не в земной. Как называлась планета, не въехал. Номер с буквами какой-то. Этих… майя. После метеорита от неё осталось две трети. Огрызок неправильной формы. Даже то, что сполохи, взрывы, лава – всё это было в сине-зелёных оттенках, даже это не мешало понимать: ну и моща.

Но в это утро что-то случилось. После окончания завтрака Густав наметил себе добраться до здешней медчасти и глянуть самому: делают там анализ или сачкуют? Однако даже те двери, что открывались раньше, в этот раз не открылись. Кинич сказал:

– Опасность первой степени. Четвёртый монитор дал сигнал.

– А что стряслось?

– Автоматически сработали ворота.

– Милос-цэгэздарь Кеель Кинич! (Так говорил один научный деятель в разных ехидных случаях.) Пропустите меня туда, я и сам там вошёл, и уж я знаю, как там и что!

Морду лопатой. Только так. Вроде даже удалось стать повыше, как тогда на «Юноне». Мексиканец смутился… и открыл заблокированную дверь! Теперь по коридору, во все лопатки, но не бежать. На каком-то по счёту повороте понял, что спешил не зря: впереди торопился посредник. Пристроиться сзади. Вот и ниша, запертая на шестерни – посредник её открывает, что-то нажимает на клавишах, отсвечивает лиловым щиток, это он так соединение устанавливает. А у ворот-то! Лужа во весь коридор, и навзничь – Маринка! Страшная, землёй вся измазана, руки в ссадинах. И рядом какой-то незнакомый тип.

– Марина! Мариночка!

Какие-то, кажется, ещё глупости кричал. Дул в лицо, трепал по щёчке, поцеловал даже. Холодная, и ни звука. Выпрямился:

– Ты! В медкабину! Немедленно!

Смотрит сварочно-бесстрастно.

– Ты! Биогенный человек может погибнуть! Из-за тебя! Шевелись!

Какие ж слова-то длинные. И не врубается, скотина!

– Приказ главного конструктора немедленно спасти эту! – указал пальцем.

Зашевелился. Трубу открыл! Туда – Марину, потом типа. Ни секунды не раздумывая, Густав схватился за трубу – и сам туда. Кажется, надо было во что-то завернуться. Некогда, чёрт дери! Вокруг свистело, цепляло за одежду ощутимо сильными рывками, с треском, иногда обжигающе хлестало, царапало, наконец открылось окошко, и он враскачку, как из лодки на причал, выбрался вон. Ага. Посредник уже тут. Открывает. Что надо делать в медкабине, Густав помнил смутно. Кажется – раздеть пострадавших догола… Начал прыгающими пальцами снимать с Марины шмотки, и тут она открыла глаза:

– А… – и закашлялась. Он помог ей перевернуться. Она выплюнула воду. Посредник раздевал типа. Неловко – трещали швы и летели пуговицы.

– Это ли-по-вый мастер… Фэ-эс-бэ…

– Маринушка! Всё потом, главное, ты живая. А я чуток заработал… Отдыхай…

Уложил её на койку возле стены. Оказывается, имелась запасная. Над ней. Откидывалась, как в купе поезда. Типу она и досталась – посредник помог взмостить его туда. И накрыть обоих чем-то вроде колпаков из серой плотной материи. Наконец-то всё, уф.

– Будет жива?

– Через один земной сутки биогенные пробуждаются интервал один земной час.

В кабинете, где Густав уже бывал, сидело шестеро. Сам Королёв. Сан Саныч. Лицо блином, нос короткий – вспомнил: звать Георгий Эрихович. Мексиканец, круговоротчик Кинич. Давешний тип – стёртый совершенно, серенький, щуплый замухрыш. И Марина.

И ведь молчит Маринушка молчком. Ест глазами типа. Один раз на него, на Густава, зыркнула. Всё ещё злится? Или, может, не услышала, что он ей про деньги сказал. С ней – после этой… диспетчерской, что ли, как ещё назвать. А пока – сесть так, чтоб тип на него не пялился. Глаз у него ощупывающий, нехороший. ФСБ? А кто его знает. Тип слева от Сан Саныча – Густав сел справа.

– Два вопроса, – сказал Королёв. – Первый и главный. Положительный результат генетического теста. Вы, Густав Васильевич, биосовместимы с Заказчиками. Ваш биоматериал поступает в работу, ведёт её товарищ Кинич, вас передаю в его распоряжение.

– Из-звините, Сергей Палыч! – привскочил Густав. – Посредник, и тот всё про согласие да про подпись! А вы хлоп – и передаю. Вы меня спросили? Что за материал? Трудового договора я, между прочим, так и не увидел!

Шум, говор, хаос реплик. Из отдельных вылетавших брызг этого хаоса бывший оборонпромовец понял только, что биоматериал, живые клетки с его уникальным генетическим кодом, взятые у него в ходе работы медкабины, подошли пресловутым Заказчикам. Для решения их главной задачки. Восстановления не то совместимости их организмов с земной природой, не то какой-то дальней, чужой природы.

– Так чего? – повысил он голос, перебив самого Королёва. – Свободен? Фьють? За отбор пробы сколько с ваших Заказчиков? И, чур, ещё…

– Я вам слова не давал! – крепкий голос Королёва заполнил весь кабинет. – Я сказал, работать будете вместе с товарищем Киничем! Приказ о переводе из сектора двигателей в отделение…

– Ещё, я сказал, только вместе… – пытался продолжать Густав, указывая на Марину, но против главного конструктора гайка оказалась слабовата. Сергей Павлович сумел-таки заглушить даже закалённого шумом мехучастка Густава:

– …круговорота я подписал! Что значит – я сказал? Я вас спрашиваю! Кто вы такой, чтобы здесь якать? Я главный конструктор, и имеет значение только то, что я сказал! А вы тут вообще случайно, даже не десятая спица в колеснице, а полностью вредный, неорганизованный элемент! Хлопали таких без некролога! Либо вы замолчите, либо вас выведут вон, и марш по тоннелю в Москву, тогда второй вопрос! – закончил он, и Густав решил послушать второй вопрос. Королёв отпустил по его адресу ещё пару шпилек на крайне повышенных тонах – стёкла в книжном шкафу слышно позванивали – а потом объявил:

– Второй вопрос – универсальный источник. Докладчик Мееров!

Сан Саныч встал, сутулясь, и доложил, что эксперимент с телепортацией универсального источника энергии привёл к нерасчётным ошибкам перемещения. Дальше было как на бывшем родном производстве – научная сухомятка. Такие-то ошибки, такие-то поправки. В результате часть источника оказалась, типа, безвозвратно утрачена.

– Так уж безвозвратно? – прищурился Королёв.

И тут подала голос Марина:

– Нет. Вот он знает, где. Я его знаю, он из фээсбэ, Михаил Степаныч зовут.

Словно опыт со взрывом учинили в кабинете – все заговорили разом. Даже Королёв не пытался водворить тишину – похоже, он умел черпать сведения и из бессистемного ора, когда все перебивают всех. Уяснив, кто такой Амелин, что такое ФСБ, откуда Марина его знает, как они оказались тут вместе и какое отношение ко всему этому имеют плитки – то есть не плитки, не ириски примитивные и даже не хайтечные японские аккумы, а элементы универсального источника энергии – главный конструктор выпрямился и сказал, звучно припечатав ладонью по столу:

– Достаточно. Отсюда выводы.

И сформулировал их. Требовалось, чтобы Амелин точно, с погрешностью не более пятидесяти метров, указал на карте место, где находятся плитки.

– В многоэтажном здании? Погрешность по высоте, Георгий Эрихович?

– Не более пяти метров, – чётко ответили с места, – на порядок.

Воцарилась тишина, которую нарушил невыразительный голос Амелина:

– Это будет служебное преступление.

Сан Саныч и Марина засмеялись. У Сан Саныча между хохотом вылетало – «сексот-герой, штаны с дырой» и совсем уж непечатные украшения, а Марина, слегка покраснев, выпалила:

– Да ты ж сам в розыске. Не следак, а бывший следак! Нету службы, нету и…

– Это недоразумение! – перебил Амелин, чем вызвал залп хохота ещё громче и обидней – «а-а, все так говорят, всех сажали за неправильный переход улицы, а если мы тебя в оборот возьмём, как твои нас?» – и прочее. Амелин побледнел и спросил, что это за намёки. Те самые, ответили ему, но тут опять вмешалась Марина:

– Да они у него наверняка на работе. Литейный-то на плане точно есть!

Появилась карта Ленинграда и окрестностей. Именно Ленинграда, советская военная. Литейный проспект, разумеется, был виден прекрасно. Мост. Вот и то самое здание.

– А этаж помните, эээ… Марина…

– Сергеевна она, – буркнул Густав.

– Вроде третий. И можно просто Марина, – и улыбнулась, как она умела, худое, костистое лицо озарилось словно встающим солнцем. Заулыбались и инженеры.

– Исходные данные для расчёта есть, – подытожил Королёв. – Высоту потолков примем три с половиной, бывал ведь там, Георгий Эрихович? – и жёстко, уголком рта, усмехнулся. – Высота фундамента в балтийской системе… Лучшие расчётчики у тебя, ты и формируй задание! Техсовещание закрыто, – и поднялся с места. Люди стали вставать, выходить из кабинета. Сан Саныч приобнял Густава, порывавшегося что-то ещё сказать главному конструктору, и буквально вытащил его вон – сопротивляться при столь очевидной разнице весовых категорий было бесполезно.

– Вот кого надо посреднику сдать! – выпалил Густав, очутившись в коридоре.

– Чекиста… этого, гэбэшника, их опять переименовали – ну, ты понял, этого, да?

Густав кивнул.

– Тоже зуб на них имеешь?

– Заметьте, я не отказываюсь ничего делать, если по делу! – выпрямился Густав. – И разговаривать по-людски не отказываюсь. А этот только цедит – преступление… Чинуша. Как какая-нибудь штафирка-паспортистка. Расчёты считать не набиваюсь, я фрезеровщик, а до опыта дойдёт – если надо, так могу, только чтоб в заказ-наряд включили…

– Рвач ты, а не фрезеровщик. Моя деталь, в карман положу и в ракету не дам поставить. Взлетит она когда-нибудь?

Было и обидно, и смешно, но смех пересилил, сорвался с губ. Словно что-то отпустило внутри, и Густав вспомнил: Маринка! А Санька? Сан Саныч опередил: и накормят, и спать место найдут. Они шли по коридору, и бывший фрезеровщик всё больше горячился: Маринка, Санька, дочь четырёх лет там одна, совсем уроды, что ли, упёрлись в свою ракету, больше ничего не видите, ребёнка погубить из-за железяки готовы! Сан-Саныч всё более мрачнел, наконец, словно рёбра заскрежетали, понеслись хриплые взрыкиванья:

– Да что ты, прыщ на ровном месте? Один как перст, ни родни, никого? И в детсад она не ходит? Быть того не может! А раз так – не дадут пропасть. Люди ни за понюх табаку гибли, и какие люди! Чтоб ракету, железку эту, ты говоришь, в небо поднять. И всё это в тартарары ради одной соплявки? В каких условиях работали. Хоть ЭсПэ, хоть товарищ Лангемак – били их, мордовали, ЭсПэ отправили золото кайлом долбить – не согнулся, вернулся, нас собрал по зонам, дожал, что при жизни успел, а Георгия Эрих’ча так и забили насмерть, и вот это – под ноги малявке кинуть? Ну уж нет! Не можешь с собой сладить – работай, займись экспериментом, и всё забудется, а чем скорее у нас получится, тем скорее дочь увидишь. Жену уже увидел, цела, переведи дух. И работай!

Что было возразить? Мордовали, по зонам… Перестроечная чернуха. Неужели правда? Этот вот – сидел? Похоже. И Королёв? Паханы. Живут по своим понятиям, человека убить всё равно что комара. Тогда ясно, почему не выпускают. Зона здесь, выходит. Они все там преуспели, вот им зона и нравится, вот и залудили, чтоб всё как там. А простым мужикам, как он сам или Тунка – хрен без масла от них перепадёт. Ему, Густаву, на зоне ловить нечего, он не пахан и не отморозок…

Эксперимент требовал соответствующих поправок в расчётах. Точно определить направление на Большой Дом на Литейном. Отправили измерительную мишень. Ночью, чтоб не видел никто лишний. Рыбообразная серебристая ракета стартовала с Базы 30-60, зависла над Большим Домом, расположив крылья и хвост для лежания в дрейфе, ровно в километре высоты. Распустила элементы мишени – отражательные волокна. И с помощью мазера – для телепортации требовался именно мазер, волна, на которой велась телепортация кристаллического тела с тем, чтобы не задеть тела белковые, находилась в гигагерцовых частотах – было точно зафиксировано направление и измерено расстояние до неё. После чего мишень вернулась. С подробным видеоотчётом о полёте.

Увидев этот отчёт, Густав только головой покрутил:

– Пьяным нельзя показывать. Ну точно русалка! Хвост рыбий, крылья, отражатели – точно, космы. Грива. Набрался если кто – издали увидит и топиться полезет.

Амелину отчёт тоже дали посмотреть – как иначе убедить человека в том, что он не выдал никакую тайну. Только так. Смотри, дескать, у нас и помимо твоих тайн есть способ узнать нужные сведения. Может, тогда поймёшь, что не подставы ради тебя спрашивают. И что-нибудь действительно нужное и разумное скажешь.

– А руки… манипуляторы? Они у этого… снаряда… есть?

– У этого – нет, – ответили расчётчики сектора двигателей. – Есть такие снаряды, у которых есть.

– А такой снаряд, с манипуляторами… запускали недавно?

Выяснилось, что был самозапуск. Принятый посредниками за ложное срабатывание, потому и приведший просто к разборке ушедшего и вернувшегося снаряда. Нашёлся и видеоотчёт. Которого никто до Густава с Амелиным не смотрел вообще, не было статистики обращений. Амелин увидел грязненькую, торфянисто-бурую речку, хлипкий деревянный мостик. Манипуляторы прямо в воде обхватывают кого-то в куртке, юбке и сапогах, на вид – с ближайшего рынка китайского барахла. Похоже, девчонку-школьницу. Взлёт. Речка уходит вниз, мелькают чьи-то фигуры, потом тесовые и шиферные крыши, огороды, железная дорога, лес. Причаливание. Что-то вроде ангара. Снаряд раскрывается – да, девчонка-подросток. Появляются какие-то другие манипуляторы, гибкие, обвивают тело. Оно неподвижно. Но, похоже, это не обморок, а сон: лицо здорового цвета и не выражает страданий. Снаряд закрывается – и снова старт. Темнота, потом дорога, фонари, дома – видимо, уже вечер. Раскрытие створок. Тело падает вниз. Конец записи.

Пока Густав и Амелин изучали видео, энергетики настраивали мазер на телепортацию. В неудачном опыте – с неверно рассчитанными поправками на вращение Земли – луч мазера не нащупал объекта, перемещённого в нерасчётную точку. И объект не был возвращён. Сейчас луч направлялся в точку, определённую по карте. Шанс на успех опыта был.

Нечего и говорить, что Густав набился в зрители. Объяснил кому-то из энергетиков, что-де только он видел, какие плитки остались на поверхности.

– Тьфу, то есть элементы. С какой маркировкой.

– Да мы лучше тебя знаем, – смеялись энергетики, но не отказали шебутному новичку в участии.

Команда «всем отойти, опасно» – и пошла накачка мазера. Взвыл трансформатор. Засвистели преобразователи. Замигал индикатор уровня энергии. Дошёл до насыщения, до черты-марки. Стоп. Теперь горело оранжевым табло РАБОТА. На лице «лучше знавшего» энергетика выразилась предельная сосредоточенность, заострились скулы, пшеничные брови сошлись воедино. Разряд! Грохот сотряс своды зала – и эхом ответил сухой треск падения деревянного предмета. В зоне телепортации, огороженной щитами из спецстойкого стекла, лежали обломки какой-то мебели и листы бумаги.

Бабаев не входил в список подлежавших аннулированию, составленный сегодня днём в порядке реализации плана «Омут». Но в результате предпринятых мер рядом с ним практически никого не осталось на «принеси-подай». Пришлось самому. Было очень непривычно и порядком досадно, но приказ есть приказ. Приказ на выдачу вещдока инвентарный такой-то, дело такое-то, шапка обыкновенная, стандартная шапка. Где там, в этой чёртовой лаборатории, шкаф с вещдоками по делу о мегатонне… Хуже нет, как ковыряться в чужом хозяйстве. Коршунов терпеливо дожидался. Прибираясь перед концом рабочего дня, увидел на столе среди бумаг шапку приказа, перечитал – ага, выдать вещдок подателю сего. Напечатано безграмотно, слова повторяются по два раза – ну что это: «Выдать выдать…», или «инвентарный инвентарный номер», где голова была у девочки, которая стучала по клавишам. Он и забыл про утренний «фырщемпыщ», про то, что сам напечатал этот листик, изображая неутомимое усердие. На то и фырщемпыщ – набираешь, что попало, мимодумно. Потому и не обратил внимания на то, что набирал в стандартном вордовском шаблоне. Приказ на выдачу? Надо пойти и получить. А завтра сообразим, что с этим дальше делать.

Выматерившись особенно затейливо, Бабаев, наконец, высыпал на стол плитки. Те самые, неразрушимые аккумуляторы.

– Вот те твой инвентарный-суетарный, и пшёл. Как это называется, я завтра генерал, а тебя, капитана, обихаживаю. На те твой …док, и хоть в чай его суй!

Похоже было, что у стола подломилась ножка. Или сразу обе. Он грохнулся на пол торцом. Коршунова повалило рядом, словно сильнейшим порывом горячего ветра. Бабаева тоже – послышалось его короткое «йюй». Из глаз брызнули слёзы, резануло болью в ушах, мир утратил чёткость. Коршунов встал, опираясь об пол руками. Батюшки. Светопреставление. Всё в помещении перемешалось, занавески оторваны, с потолка и стен упало порядочно штукатурки. Торца стола не было. Просто отсутствовало полстола. Как отпилили. Или, скорее, оторвали, отгрызли прямо деревяшку. Всё, что на нём было, валялось кучей, а некоторые бумаги пожелтели, как опалённые. Рылся, рылся в них, прямо на полу, на пятне вырванного линолеума и побитого бетона перекрытия, перебирал по листку – все десять плиток исчезли. Были – и нету.

Коршунов с Бабаевым пристально посмотрели друг на друга. Потом Коршунов, как младший по званию, опустил глаза.

– Ну, и катись, – принял решение Бабаев, – раз уж у них там дошло до плана… – он замолчал, потому что произносить при Коршунове слова «план Омут» было нельзя. Не допущен. План, и ша, подчинённый должен с полуслова начальника понимать. В том числе и – что трепаться о случившемся без отдельного разрешения нельзя.

– До свидания, та-а-щ полковник, – щёлкнул каблуками, вытягиваясь, Коршунов.

Может, и правда, так лучше. В голове уже складывался рапорт – ещё один взрыв, как будто бы – объёмный, вакуумный, только игрушечный вследствие саморазряда неизвестных аккумуляторов, хватило на полстола, пятно линолеума и вещдоки.

– Тихо! Там вольт мульён с мульярдом! – закричал энергетик на Густава. Рука его уже вела по плавной дуге рукоятку типа джойстика – Густав прочёл: ЭЛЕКТРОДЫ РАЗРЯДА. В ограду из щитов спецстекла упали металлические змеи. Щелчки, свистки, наконец, щиты поднялись вверх.

– Ну, ищи.

Разбитый конторский стол. Лопнувшая папка. Листы бумаги… Густав собрал их, запихал кое-как в папку. Вот – среди листов. Десять ирисок этих чёртовых. Взял одну в руку. Пошло проявляться. Знак молнии.

Их же не десять было? Он точно помнил – некруглое число, ещё говорил торгашу на «Юноне» насчёт умножения. Одиннадцать? Промолчать не удалось. И энергетики, и Сан Саныч знали, сколько их должно быть. Одного не хватает. И те, что после медкабины отняли – одного не хватало. Даже дубина посредник что-то такое знал, выпытывал.

– А как вы хотели? – сказал Сан Саныч. – Обязательно собрать вместе. При диссипации универсального источника возникает нестабильность перетоков, расчёт показывает возможность режима с поэлементной аннигиляцией. На ней и должен работать двигатель.

– Гиляция-нигиляция… Гиль, в общем… – растерянно протянул Густав. Ничего не понял он из этого объяснения. Зато понял Амелин.

– Аннигиляция? Ну-ка, дайте, посчитаю, – и, когда вернулись в кабинет Сан Саныча, попросил карандаш и бумагу. Размеры плитки он помнил до миллиметра. Сорок один на двадцать девять на одиннадцать.

– Плотность можете сказать?

– Примерно три грамма на кубик, – пробасил Сан Саныч. – Или надо точнее?

– Примерно тринадцать кубиков… Тридцать девять грамм… – бормотал Амелин. – Эм-це-квадрат… это у нас три-пятьдесят три на десять в пятнадцатой? Поделить на четыре с чем там… четыре-восемнадцать грамм-джоуля… Ноль-восемьдесят-четыре мегатонны получается тротилового эквивалента! Н-да, молодцы эксперты. Точно оценили в мегатонну. Если бы я мог передать эти сведения наверх, то дело можно закрывать, а победителя не судят – глядишь, и с меня бы сняли подозрение в причастности к гибели товарища Шилова…

– Это ты… вы… про что? – выдохнул Густав.

– Александр Александрович! – не слушал его Амелин. – Среди моих вещей, часть которых так и не вернулась ко мне после медкабины, был мобильный телефон.

– Как же! Ага! Так они тебе и вернут!

– Устройство связи, носимая рация? – голос Меерова прозвучал оглушительно.

– Да.

– Мы его даже зарядили. Аккумулятор похуже на два порядка, чем наш универсальный, но…

Густав только головой вертел.

– Кстати, к завтрому закончится обсчёт эксперимента с телепортацией – доложу главному конструктору. Двух же элементов не хватает! Про один ты рассказал. Где второй?

– Случайно в речку выбросил, – нехотя сказал Густав.

– Погодите, – оживился Амелин, – речка-то Оя? В Гусятине? И мостик хлипкий такой, деревянный? До двадцать седьмого дело было?

А Маринка-то говорила! – пронеслось по извилинам, слышной, змеиной угрозой. Эфэсбэшник!

– Сан Саныч, Маринка пр-дупре… – язык заплёлся, Мееров страшно осклабился:

– Заткнись, – ровно, мощно и жутко. – Выкину кр-руговорротчикам на удобр-рения. Да, так, Михаил Степанович, повторите вопрос, если не затруднит. А ты, – теперь в глаза его было страшно смотреть, примерзали все печёнки к хребту, – чётко и полностью.

– Да хрен вам чётко и полностью! Затрахали, подкаблучили, писят лет поджилки трясутся? – в полный голос выкрикнул Густав. Теперь он понял, наконец, сам: невыносимо противно было, что этот никакой, безликий тип смеет хотя бы просто выговаривать дорогие имена его малой родины. Хотелось врезать, размазать его так, чтоб неповадно стало на всю оставшуюся жизнь. Амелин смотрел на него озадаченно. Как-то весь поменьшев, посерев, став каким-то облизанным. – И не сметь тр-рогать ни Ою, ни Гусятина! Да, здешний я, здешний, в третьем поколении, это моё, а не твоё, чернильная ты кр-рыса!

Сан Саныч надвинулся паровозом. Притиснул к двери, перед глазами вспыхнуло – и Густав очутился на полу, сверху крутился потолок, вдохнуть было невозможно, а под рёбрами просто разрывалось пополам от боли. Чуть не полчаса прошло, прежде чем он оказался в состоянии шевелиться. Перебор, конечно, это был перебор. Разошёлся в кабинете у начальства. Ну, и к лучшему – ведь теперь точно выгонят, если уж до рукоприкладства дошло. Ну его, это подземелье. Осталось найти Маринку.

Проискал до вечера. То есть до ужина. Потому что оказалось, что ещё и обед пробарнаулил. На ужин решил прийти с двигателистами – точно знал, что там есть девушка, Вилена. Может, Марину к ней подселили? Оказалось, рассчитал верно. Марина сидела на том самом месте за тем самым столом, где очутился он тридцать первого декабря. Ой, как давно!

– Маринка! Золото ты моё красное, микросхемное!

Обнял её прямо посреди столовой. Вокруг улыбались. Вилена фыркнула. Альваро подмигнул. Носатый хмыкнул: «Жан Маре, граф Монте-Кристо». Из раздаточного окошка послышалось:

– Мравалжамиер! Обоим по горбушке – натэ! – и высунулись руки, полные хлеба.

Сели, пристроились, народ потеснился. Зареяли шёпоты, но Густава и Марину интересовало только своё. Санька? У бабушки Лиды. Давно? С первого. И я там же. Триста почти рублей – здорово, надо будет им еды какой-нибудь потом занести, типа, купили и на вашу долю. Но ты и без единого рубля ты, мой и всё такое, навсегда, и если я когда чего сказала лишнего… А чего ты там? – мильтоны тобой интересовались, взрыв какой-то, не тыришь ли ты динамиту с конторы. Ага, я главный у нас по джихаду-газавату, да. Ну, так я так им и сказала, а они на Литейный…

– Что? Тебя на Литейный?

Доглотав какие-то дежурные макароны, вытащив Марину наружу и почти волоча её за руку по коридору, он продолжал:

– Завтра совещание, будут про это, что взорвалось. Универсальный источник называется. Твой этот, липовый, ты сказала – он уже допетрил. Надо, чтоб он своим просигналил. Что это не мы, а Королёв. Ну, по космосу контора.

– Это вот контора по космосу? А-а. Ну, тогда понятно. Тебя работать сюда взяли?

– Как взяли, так и выгонят. Начальник сектора в морду дал. Да ну их! Зоной разит.

– Я те чо говорю: у этого, следака, есть мобила…

– Ну.

– Ты дослушай! Пока мы сюда… ну, в общем, он ещё не знал, кто я… ему позвонили, и я подслушала – он сам под следствием, ему какого-то генерала Шилова шьют. Типа, объяснительную хотят. Чего этот генерал помер.

– А-а, вон это он о чём. Я тоже слыхал. Шилом шьют? Гы… Пауки в банке.

– И потом. Они ещё одно дело сюда лепят. В Ужове кого-то там в поссовете избили – это у них сопротивление властям. А били те, кто курятину ел какую-то особую.

– Ну да! Этот источник воду особо здоровой делает. Кто её пьёт... готовит на ней… ну, может, и курятину – тот особо здоровый. Тю! Он чего, следак-то, про рефсекцию ту?

– Дык.

– Ну да, в ней и надыбал! Источник-то. Порск, ваще! Я ж тоже эту куру жрал. У меня шрам на коленке сошёл. И с попом я… в общем, разобрался, когда он попёр. А эти ребята – с поссоветом. Вот и правильно. Ща мы разбираться со здешними порядками будем. А… где эта мобила? Надо, чтоб её к Королёву принесли. Ты ночуешь-то где? С Виленой?

– С ней. Не боись, платы натурой тут за ночлег не требуют. Ты всё равно молодец, – улыбнулась, и стало понятно, что шутит, – про Саньку сначала, а потом уж про…

Хохотнул и поддал её слегка большими пальцами под бока. Уф. Главное, цела, и дочь цела, и опять вместе. Теперь выбираться вместе. Прав оказался этот громобой. Не брошена девчонка посреди дороги, не продана цыганам – уже класс. Не пропадём.

– Один элемент аннигилировал? И результат? – Королёв наклонил свою круглую голову в сторону Амелина, казалось, что он ссутулился сильнее обычного.

– Взрыв, мегатонна тротилового эквивалента.

– А второй?

– Тоже израсходован. Найдена только оболочка.

– На что?

– На действия спасательного снаряда.

– Не понял. Кинич, по твоей части?

– Разрешите, Сергей Палыч, – перебил начальник сектора наземных служб. – Мы закладывали возможность телепортации рабочих ракет по сигналу извне базы. Разных ракет. Инструментальных, для прокладки ходов в твёрдой породе, для перемещения под водой, ракет ориентации, типа мишеней, и спасательных тоже. Передача сигнала как электромагнитным полем, так и через среды – водную, воздушную. Соответствующий эксперимент был запланирован после эксперимента по телепортации самого источника, но поскольку…

– Ясно. Состоялся как незапланированный. И результат?

– На видео.

Понукаемый Королёвым, который в азарте даже о стол пристукнул любимой закопчённой, приисковской ещё алюминиевой кружкой, рассказал в немногих словах о подъёме из реки утопающей школьницы.

– Замечательно! Что значит прямой эксперимент! Наговаривай отчёт, запущу при связи с Заказчиками. А элементы источника – когда восстановишь оба?

– Если уцелел управляющий, то быстро, примерно две декады.

– Считай, получил задание. Срок – декада. Следующий вопрос. Опять к вам… э-э… Михаил Степанович. Что за сообщение пришло на ваше устройство связи?

И положил на стол амелинскую служебную мобилу.

Со смятением капитан ФСБ увидел явно самодельный, перевязанный через равные промежутки нитками, жгут проводов со столь же явно самодельным разъёмом. Жгут шёл под стол. Амелин заглянул вниз – что-то вроде советского блока питания, видывал такие в лаборатории. Даже с какими-то шкальными приборами.

– Пора выключать, кстати, – прогудел один из здешних начальников, все звали его Сан Саныч. Выдернул разъём, и на дисплее мобилы проступило: ОМУТ – и цифры.

– Так что это значит?

– Не знаю.

На самом деле Амелин слышал краем уха, что это значит. По щекам прошёлся, побежал дальше по хребту холодок, спустился, забрался в коленки, и там стало пусто и ватно. Цифры означали переключение всего управления государством на его сослуживцев. Предусмотренное на случай внезапных или щекотливого свойства неприятностей с высшим должностным лицом.

– Докладывать об исполнении будете кому? – негромко прорычал Сан Саныч. Так мог бы рычать тигр в мирном расположении духа.

– Не уполномочен обсуждать, – на автомате ответил Михаил. И замолчал, но было поздно. Двое-трое одновременно взорвались: ага, знает! Посыпались издевательские предложения «отдать абиогенам на разборку поатомно» и прочее в этом духе. Королёв выпрямился, и шум стих.

– Хлопнуть бы тебя без некролога, свечка ты чахотошная! Раньше от ваших хоть та польза была, что без лишней бумаги можно было работать. Отчёт изделиями, пусками, безо всей этой гостовской ерундистики! А то на общих основаниях – один чертёж клапана поганого изменить шестеро задействовано, и обгоняй тут Америку! Ты зачем сюда пожаловал – дезорганизовывать работу? Расстраивать взаимодействие с Заказчиками? Прибыл, влился в наши ряды – приказываю быть полезным! Искал-искал вредителей – и сам до вредительства скатился! А ну, немедленно и чётко – что за омут?

Королёв видел, как сереет лицо сидящего перед ним шпендрика, как он всё больше вжимается в стул, скукоживается. Но молчит ведь! И всё наращивал звуковое давление. Видимо, пружина сжатия внутри шпендрика дошла до своего предела, потому что, совсем уже зеленея, тот ответил:

– Вы не имеете права прикасаться к служебному средству связи. А я вас имею право вплоть до…

Обвальный хохот накрыл кабинет. Не смеялся только главный конструктор – кивнул ещё одному инженеру, просившему слова подняв руку. И раздалось:

– А если на нашу опытную антенну? Вдруг ещё что поймаем?

После присоединения опытной антенны (два приборчика и ажурная решётка) и некоторого колдовства с её настройкой раздался ядовитый электронный звонок – и на дисплей посыпались ещё цифры. Иногда с буквами «сс», значение которых тут понимали. Амелин словно прирос к стулу, лишь однажды ещё раскрыл рот насчёт служебного преступления или служебной тайны. Его обрывали, слышались вопросы «что это значит» – и подобные. Слово вновь взял Сергей Павлович:

– Во-первых, это значит, что у нас времени ровно столько, сколько Заказчикам будет интересен товарищ Нореш. С которым сейчас работает товарищ Кинич. Кстати, с тебя следующим пунктом результат первой стадии, – живо обернулся к нему главный. – И вне зависимости от характера результата мы не можем допустить принятия Заказчиками решения о сворачивании проекта. Поэтому принимается встречное, упреждающее решение. Довести работу над двигателем до рабочего образца, невзирая на раскрытие тайны Базы, – голос главного стал ещё напористей. – При этом потребовать от Заказчиков соответствующей защиты Базы. С тебя, Кеель, ещё докладная о необходимости исследования на биосовместимость следующих двоих подопытных. В этих видах. А сейчас тебе слово!

– Клетки-пипетки там… – ворчал Густав, проверяя в последний раз карманы. Кошелёк, в нём три сотни с гаком, огрызок карандаша, нож, ложка от быстролапши, платки – в жёлтой куртке и в джинсовке, отвёртка, расчёска, зажигалка, блокнот от повара Левана, всякий случайный крепёж – и ведь всё хоть разок, да надобилось. – Это ж будет что? Студень под микроскопом? Когда ещё из него что-то вырастет! А если не вырастет? Ну, да, у вас ещё этот фээсбист, Марина тоже чего-ничего оставила. А какие, кстати, баллы ей дельфины выкатили? Нули-единички там? Не знаете? – Сан Саныч помотал лохматой грузной головой. – И даже если вырастет, срастётся с чем там ваши Заказчики подсадят, будет какой-нибудь там, это… гибридный организм без косточек, ну, и тэ дэ, и тэ пэ. Даже если! Это ж всё равно будут уже не они. Будут они плюс мы. Интересно, а они это понимают? И неужели согласны?

– Ну да, они плюс мы. А согласие – их дело, – пожал плечами Сан Саныч. – Баллы можно было бы спросить у Кееля. Остался бы и спросил. Марина, вы готовы?

Марина глянула в круглое зеркальце – правильно ли застегнулась молния куртки, не разойдётся ли – и опустила его в нагрудный кармашек. Густав скользнул взглядом по её рукам. Нормальные Маринины руки, хоть смотреть не страшно, не то что после лужи у ворот – ободранные, в крови и земле.

– Ага, – кивнула и она, – чего есть, того не замечаешь, а как нету, пропало – так и бросаются искать. Ищут-ищут по вселенной совместимость эту свою, а её дать, как в магазине, нате – не получится…

– Можно было бы и остаться, – сказал Густав, идя к пневмотрубе. Сан Саныч уже доставал из кармана серую материю, обеспечивающую плавность скольжения-полёта.

– Ну да, ищут всегда то, чего нет. Марина, вы первая – и ждёте там нас обоих.

Лючок закрылся – и тихий свист унёс Марину.

– Это как в техникуме у нас был один препод. Он говорил: а чего искать решение, если оно и так есть, вот нашёл бы кто, когда его нет… Ну, как в математике бывает – нету корня квадратного уравнения, типа, когда под радикалом минус. Я, кстати, только с его слов понял, что такое и зачем бывает – для самостоятельного решения. В школе трындели-трындели, но только он смог объяснить. Что если оно не своё, то потом не будешь знать, что с ним делать, ни к чему не присобачишь. Так и у этих. Мы им помочь не можем, ни я, ни вы, ни Сергей Палыч – только они сами…

Забрался в трубу, завернулся, свист, волосы дыбом. Лючок открылся. Густав вылез, обнял и поцеловал Марину. Ещё один свист. Из лючка показалась встрёпанная изжелта-седая шевелюра.

– Сюда, – показал Сан Саныч. – А что касается помочь… И они ведь нам не особо чем помогали. Технически, идеями – не помогали. Только организационно. Перебазирование из Мексики, эти вот помещения и их охрана. И отсутствие наших маразмов – план пятилетки, почин к юбилею, встречи комиссий, сдачи отчётов, графики отпусков, парторги-профорги, штатные расписания… А оборудование всё наше. Синтез источника наш. Экспериментальные стенды, сам двигатель и аппаратура для его испытаний, весь вспомогач – медкабина, столовка, двери и транспорт магнитно-подвесные… Выращивание биомассы – ещё мексиканские дела. Даже ЭВМ, хоть частично, там математики были от бога. Всё нашими головами и руками, от них ничего. Телепортация – их штучка, но человека нельзя, а для работы источника и движка она не нужна, это чистое «хочу всё знать». Вот оно-то, наверно, да и вообще человек – и есть самый-рассамый универсальный источник. Это Сергей Палыч им помогает, Заказчикам-то. Двигатель. Мы таки его достроим! И Кинич помогает. Дельфины и теплица…

Они остановились перед решёткой, за которой в рядок лежали на желобах стройные, обтекаемые металлические тела.

– Ваши – две слева. Запрограммированы высадить вас не очень далеко в лесу, вблизи дороги, и вернуться. И нечего трепаться – можно, не можно! – вдруг рассердился он, увидев, как резко Густав отворил решётчатую дверь.

– Можно бы и остаться, – повторил бывший оборонпромовец, – конторский график, два через пять, никаким таким шоколадом не намазан. Люди вахтуют, в море ходят, и так далее. А чего, мог бы. И Марина, ага? (Марина утвердительно хмыкнула.) Сергей Палыч – гений: дескать, граждане Заказчики, ещё такой опыт нужен, ещё сякой, в ваших интересах, дайте ещё время – а сам ракету эту свою новую, движок на аннигиляции… С таким боссом я бы работал. В том секторе, у механиков. Где движки. Я ж техник-механик. Но вот так, чтоб годами сидеть и неба не видеть – это нет. Он гений, он может. Или он того… кремнийорганический. Абиоген. Он может. А я нет. И Марину, и дочку даже спрашивать не буду. За что им такое? Заказчикам вашим понятно за что: позарились на эту телепортацию. А как в песенке поётся: если ты купишь мясо, с мясом ты купишь кости. Вот и выбрали. Если бы можно было работать у вас вахтами, с отпусками, за зарплату – я бы остался, у вас клёво.

– И двери ваши, и посредника, и что часы не ходят – перетерпели бы, – подхватила Марина.

– К примеру, запульнуть им такую идею: нужны ещё земные люди, для отбора, кто подойдёт по совместимости. Чтобы разные гены. Чтоб уродов не было. Мы, типа, будем выбирать среди населения, ну, там уж наворотить науки-то. И под это организовать вход.

– Хотя бы по разовым пропускам, – закончила Марина.

– А главное, чтоб они не хватились: удастся опыт – так это уже не мы, типа, а новая раса, караул, враги! – шутовски замахал руками Густав.

– Может, из этого Михаила выйдет переговорщик для умасливанья, – улыбнулась Марина. – Альваро сказал – богородицей молился, чтоб оставили. На него убийство шефа вешают.

Две серебристые лодки уже распахнули нутро, готовое принять пассажиров, но Густав и Марина не торопились, а Сан Саныч не подгонял. Слушал и обдумывал. Похоже было, что всерьёз, что ему тоже интересно.

– Когда ЭсПэ всех выставил, кроме нас с этим… свечкой… – он жутковато шевельнул уголком рта, – наутро-то признался шельмец, что за омут. Смена власти. На его коллег. Вы в другую страну идёте, товарищи, и похоже, уже не по первому разу другую. ЭсПэ полагает, что Заказчики оборону удержат, пока мы… И есть основания. Сколько раз успевали в последнюю минуту. До свидания, – взлетели седые пряди, взгляд из-под клочковатых бровей стал светло-пронзителен. – Надеюсь.

Лодки закрылись и стали ракетами с круглыми, как у шахматных пешек, головками. Мееров вошёл в кабину управления, толстая дверь чмокнула, запираясь герметично, и старт был дан. Одна за другой, с интервалом в минуту, ракеты разогнались по желобам и взлетели. Монитор в кабине управления показывал: тело, голова, разворачивающиеся крылья в заходящем зимнем солнце – вперёд, на юго-запад, на закат. Точка приземления пульсировала на карте призывным зелёно-голубым, до шоссейки – меньше километра. Оставалось дождаться возвращения.

Август 2020 – январь 2021

Содержание

Часть

I

. Чудеса из рефрижератора

Находка даётся в лихую минуту

Наития, исцеления и русалки

Где милиция – там трагедия

Русский бунт и русский террор

Часть

II

. Наперегонки

Следствие: застать врасплох

Беглец: от огнестрела – по подсказкам компьютера

Следствие: собрать головоломку

Альтернативное следствие: мороженая курица в роли жареного петуха

Следствие: простейшая версия утечки

Беглец: главный конструктор назначает посла

Оба следствия: встреча у полюса невезения

Часть

III

. Ищут то, чего нет

Крыса не прочтёт чистую страницу

Следующая ступень