Умница для авантюриста
Глава 1
Неожиданности в день рождения
Рени
Я иду по залитому солнцем Лидли и кланяюсь знакомым.
День как день, хоть для меня он кое-что значит. На улице весна, и я улыбаюсь. Всё одинаково, ничего не изменилось, кроме одной-единственной цифры.
– Эренифация! – радостно кричит мальчишка-газетчик Тео. – Свежий номер «Лидли Таймс» для вашего батюшки! – и протягивает газету, вкусно пахнущую типографской краской.
– Моё почтение, мисс Эренифация, – вежливо кланяется, прикладывая пальцы к фуражке, полицейский Эдди Монтифер и совсем непочтительно шарит глазами по довольно скромному лифу моего платья.
– Превращу в крысу! – рычу я, но Эдди только ослепительно улыбается в ответ, подмигивая зелёным глазом.
С Эдди мы росли вместе и года два посещали начальную школу при райнелютской церкви. С ним и с близнецами Идволдсонами мы строили замки из песка, играли в прятки на развалинах старой крепости, воровали яблоки у старика Шмейсона и таскали у матушки Георгии бутерброды с паштетом и огурцами, которые она готовила в огромных количествах, чтобы раздавать нищим, переселенцам и немощным старикам.
Мы в этот контингент не вписывались, но матушка сердце имела большое и мягкое, как подушка с гусиным пухом, поэтому в хлебе насущном нам не отказывала.
С той поры утекло не так-то много времени, но мы успели вырасти. Я так и осталась папиной дочкой, что ковыряется в железяках и сутками пропадает либо в лаборатории, либо в подземном гараже; Эдди превратился в строгого блюстителя порядка, а близнецы Идволдсоны – Бенни и Денни – вымахали под два метра ростом, окончили университет и свалили в столицу, где им обломилось наследство от пятиюродного дядюшки.
Немножко обидно: Эдди не помнит, какой сегодня день. Друг называется. Но напоминать ему – глупо и не нужно. Пусть так, что уж теперь.
Эренифация – это я. Только в папину гениальную голову могла прийти мысль назвать меня в честь прабабки, которая умерла задолго до моего рождения.
– Вам, как всегда, мяса и зелени, мисс Эренифация? – меланхолично спрашивает бакалейщик Петерфайн, повязывая белоснежный хрустящий фартук вокруг своего необъятного живота, и я, вздыхая, сдерживаю слёзы: так хочется, чтобы хоть кто-то, хоть изредка называл меня тёпло и коротко – Рени. Но привычки – они как короста: пристают надолго, если не навсегда.
Улыбаясь толстяку Петерфайну, добавляю к покупкам свежий хлеб с поджаристой корочкой, бутыль молока, специи, молодой картофель и баночку густого сливового джема. Сегодня можно шикануть: как-никак мне исполнилось двадцать два года.
Я возвращаюсь привычным путём. Та же мостовая. Те же лица. Обычный день. Ничего примечательного. Кроме цифры, что прибавилась к моему возрасту. Увеличилась. Приклеилась ещё на год.
По меркам Лидли, я старая дева. Здесь девушек с младых ногтей готовят к замужеству. Учат шить, вышивать, вести хозяйство, знать толк в кулинарии и управлении домом.
Каждая уважающая себя мисс умеет выбирать занавески и постельное бельё, строить глазки и флиртовать, обмахиваться веером и падать в обмороки. Желательно, когда поблизости приятный во всех отношениях и свободный от брачных уз джентльмен.
Это умеют делать все благопристойные мисс. Все, кроме меня.
Поговаривают, в столичных университетах девушки начали учиться наравне с мужчинами. У нас, конечно, не глушь, Лидли довольно большой город, и Лидльский университет тоже в наличии, но до столичной прогрессивности здесь ой как далеко.
Грех жаловаться: отец дал мне неслыханное по своей дерзости образование. Конечно, высшую школу я не заканчивала, зато частные уроки давали мне лучшие учителя города и преподаватели университета.
А всё потому, что отец мой – профессор и изобретатель, учёный и гений. Как все гении он немножко не от мира сего. «С приветом», как говаривает наша домоправительница – дородная и неунывающая миссис Герда Фредкин. Есть у неё эта черта – говорить, что думает. Слишком прямолинейная, но зато честная до блеска, порядочная до миллиметра.
– Уволю! – рычит родитель в порыве ярости, когда миссис Фредкин переходит видимую только ему черту.
– Да пожалуйста, профессор Пайн, пожалуйста! – в сердцах ответствует Герда и возмущённо фыркает, отчего трясутся, как смородиновое желе, пылающие щёки, пухлый животик и важно оттопыренная задняя часть. – Только где вы ещё найдёте дурочку, что терпит ваши бесконечные выходки, бардак и провальные эксперименты!
Тут она, конечно, права. Папа не образец вежливости и не знаток хороших манер. И насчёт экспериментов миссис Фредкин тоже не лжёт ни единой буквой. Честь ей и хвала: не моргнув глазом, она не раз испытывала изобретённые папой приборы. Часто, как вы понимаете, это заканчивалось плачевно.
Их громогласные баталии носят ритуальный характер. Без них наш дом всё равно что Лидли без университета или часовой башни, что стоит на главной площади города.
Герда заменила мне мать, которой я лишилась на пятый день своего существования. Родильная горячка унесла её в мир иной, а я осталась с отцом.
Надо знать папу: он беспомощен в быту. А тут похороны и плачущий младенец. И если бы не Герда, кто знает, как бы он справился. Ведь он весь в своих идеях и проектах, изобретениях и науке. Удивительно, как отец вообще женился.
Он никогда не рассказывал о маме. Долго мне казалось, что папа и не помнит о ней.
– Такие люди никогда не делают ничего напоказ, – однажды сказала миссис Фредкин. – Слишком глубоко внутри то, о чём бы ты хотела услышать, и, наверное, не перестаёт болеть. Не мучай его вопросами, девочка. Он не делает вид, что не слышит тебя. Твой отец просто отгораживается, чтобы не впадать в отчаяние.
Я не очень верила доброй домоправительнице. Думала, так она оправдывает душевную чёрствость и неумение любить. Но однажды изменила своё мнение, когда увидела, как отец держит в руках мамину фотографию.
Он гладил пальцами стекло, вглядывался в пожелтевший снимок, а в глазах стояли слёзы. Я не знала его таким – ранимым и страдающим.
Больше я никогда не задавала вопросов о маме.
Но сегодня особенный день, и я могу о ней вспоминать с теплотой и любовью. Двадцать два года назад она подарила мне жизнь.
В доме вкусно пахнет выпечкой. Это Герда расстаралась: печёт именинный пирог. Я сгружаю купленные продукты на кухне и робко предлагаю свою помощь. Но миссис Фредкин в притворном ужасе машет руками и выгоняет меня прочь.
В общем, она права: повар из меня так себе. А тут ещё и законный повод избежать трудовой повинности, поэтому я с облегчением выдыхаю, переодеваюсь в рабочую одежду и тихонько ухожу из дома.
Я спешу к гаражу, где хранится моё главное сокровище, моё собственное детище, коим я безмерно горжусь. Сегодня настоящий праздник: буквально вчера закончила сборку. Подарок самой себе – это нереально здорово!
Дверь гаража приоткрыта, и я чувствую, как неприятно сосёт под ложечкой. Перед глазами вихрем проносятся картинки: моё изобретение украли, оно досталось чужаку…
Крадусь внутрь как вор. Сердце клокочет в горле и мешает дышать. Нашариваю рукой выключатель. Щёлк – и пространство наполняется голубоватым светом.
Моё детище стоит на месте, и я перевожу дух. Как оказалось, рано радовалась: рядом с моим ЖМОТом в вальяжной позе раскинулся другой экземпляр. Сомневаюсь, что такой же ценный, но спит он сладко. Так спят только дети и люди с очень чистой совестью. Его не разбудил даже яркий свет.
Внутри бушуют возмущение и праведный гнев.
– Эй, мистер! Или как вас там? – похлопываю я мужчину по плечу. – Вы ничего не попутали часом? Это частная территория! Как вы вообще сюда попали?!
Он открывает глаза. Моргает сонно. Улыбается лучезарно. А затем, втягивая в себя жадно воздух, произносит то, от чего у меня отнимается дар речи:
– Вкусная. Какой замечательный запах.
Гесс
Я спал, и мне ничего не снилось. Ни хорошее, ни плохое. Преображение, регенерация – это всегда усталость, которую в состоянии вылечить только глубокий сон.
В такие моменты я умею отключаться. Нет смысла терзаться, если ничего не изменить. Вместо сокровищницы рода я попал в другой мир. И теперь придётся с этим как-то разбираться.
Всё началось с дурацкого спора. Как всегда. И вроде всё сложилось, как надо, но пошло не так, как задумывалось.
Вначале появилось радужное сияние, и я обрадовался: получилось!
Разноцветная спираль засасывала мучительно долго, но я ещё не понимал, что это значит.
А потом резко пришла темнота.
Боль. Беспамятство. Вспышка. Короткий бред.
Я резко открыл глаза и ничего не увидел. Слишком темно. Напрягся и уловил очертания грязной подворотни. Это не сокровищница первородных. Отнюдь. И даже не привычный мир – я понял это по запаху: на Зеоссе так не воняет.
Поднял голову, сел со стоном и огляделся. Посмотрел на руки, уловил радужные всполохи. Вывихнутое плечо стреляло болью так, что темнело в глазах. Сломанная нога болела. По шее тёк противный ручеёк.
Шаракан[1], вот это влип. Понимал лишь одно: срочно нужно заняться собой, иначе начнётся регенерация, и тогда придётся терпеть ещё большую боль. Перво-наперво, охнув, вправил плечо. Затем, на ощупь, постанывая и ругаясь сквозь зубы, вправил и сложил кость. Стянул пальцами края рассечённой кожи на голове. Перед глазами плыло. Сотрясение. Нужно немного потерпеть.
Просто сидел и смотрел на ладони. Кожа слегка светилась, отдавая перламутром. Под рубахой пискнуло и зашевелилось нечто. Хорошо, что у меня крепкие нервы. Достал из-за пазухи зверька, что трясся мелкой дрожью. Мерцатель[2]. Как он концы не откинул – удивительно. Я погладил круглые уши.
– Терпи, друг, – пробормотал вполголоса. – Я рад, что не один, но как тебя угораздило отправиться вместе со мной?
Естественно, я не ждал ответа.
Уловил движение. Насторожился. Кто-то шёл ко мне, загребая нестойкими ногами. Пьяный. Видимо, этот запах везде одинаков.
Пьяница попался из разряда любопытных – не смог пройти мимо. Заговорил, залепетал, подходя ближе. Язык заплетался, речь нечёткая. Набрался прилично. Я не понимал ни слова из его тарабарщины.
Пришлось напрягаться, ловить интонацию, вычленять слова. Вряд ли у пьянчужки большой словарный запас, но пока сойдёт и это.
Одинокий прохожий качался, пытаясь всмотреться. Наклонился ниже, не веря глазам, и упал, хватаясь руками за мою одежду.
Я брезгливо скривился. Затем понял, что падение не результат удивления или чрезмерных возлияний, а хорошо продуманный ход: пьяница самозабвенно шарил по моим карманам. Смотрел прямо в глаза, а руки жили своей жизнью.
Я усмехнулся. Оскалился, показывая белоснежные, идеальные резцы. Глупый гайдан[3]. Сам напросился. Я обхватил его голову руками с двух сторон, мягко и нежно впиваясь пальцами в кожу. Пьяница впал в ступор. Глаза остекленели. Хорошо.
Я прикрыл веки. Выудил из податливого мозга всё, что можно: образы, воспоминания, слова, знания, эмоции. Выжал досуха. Не так уж и глуп этот жалкий воришка. Всего лишь опустившийся тип – бывший учитель и писарь.
Я подгрёб у него немного больше, чем рассчитывал, но этого не хватило. Поколебавшись, вонзил зубы и втянул в себя горячую кровь. На мгновение зашумело в ушах.
Совсем чуть-чуть. И ещё глоток. Хватит.
Остановился. Провёл пальцами по ранкам и аккуратно уложил тело на каменную мостовую.
Встал, осторожно вытянул из-за пазухи мерцателя и посадил его на землю. Не спеша разделся догола и преобразился – принял человеческий облик. Снял с пьяницы одежду и надел на себя. Вещи оказались почти чистыми, аккуратными. Скромный покрой, никаких излишеств. Чувствуется заботливая женская рука. Скорее мать, чем жена. На первое время сойдёт.
Зверёк нырнул за жилет и пискнул.
– Не до тебя сейчас, дружище, – буркнул, тщательно складывая свои вещи. – Терпи. Разберёмся и выкарабкаемся.
Распрямился и, пошатываясь, пошёл по тёмной улице, понимая, что нужно где-то спрятаться и отдохнуть, чтобы прийти в себя, пережить преображение и регенерацию.
Вскоре нашёл то, что нужно. Не дом, а какое-то подсобное помещение. Открыть тяжёлые двери не составило труда. Темно. Пахло металлом и чем-то едким, но приятным, как на мой вкус.
Здесь я и упал, пристраиваясь поудобнее на холодном полу. Уснул с мыслью, что из сегодня я выжал всё, что мог. А остальное – завтра. Спал я сладко и спокойно. Как всегда. Другая реальность – не повод сходить с ума и нервничать.
Глава 2
Подарок
Гесс
Вначале пришёл запах – удивительный и сильный, до головокружения. Кто-то тряс меня, но просыпаться не хотелось: сны с такими ароматами сладостны и приятны. Но мозг включился – глаза открылись.
Я видел нечётко, будто кто-то пошутил и на глаза набросил дымку: всё плыло, смягчаясь в неживом холодном свете.
Карие глаза – сердитые, как две осы. Голос требовательный и звонкий. Выговаривает что-то. Возмутительно: девушки себя так не ведут! Тем более, такие молоденькие. Таких надо сразу ставить на место.
– Вкусная. Какой замечательный запах, – вместо суровой отповеди. М-да. Но зато она замолчала. Захлопала ресницами. Сдула прядь, упавшую на глаза. Совершенно бесстыдный жест!
А затем мои пальцы прикоснулись к её волосам. Наверное, я не совсем проснулся, иначе никогда не позволил бы себе подобную вольность.
– Золотоволосая. Удивительно.
И это опять я? Видимо, чужой мир неправильно действует на мыслительный процесс и на конечности: не слушаются и творят, что хотят.
Её опять прорвало:
– Что вы себе позволяете? Я вызову полицию! И хватит разлёживаться на моём полу!
В этом она была права. Я поднялся. Сел. За пазухой пискнул мерцатель. Девица ещё что-то кричала и пыталась пугать. Стреляла в меня словами со скоростью света. Потом наткнулась взглядом на зверушку и наконец-то умолкла.
Мерцатель может приворожить кого захочет. Очаровательная мордочка, круглые уши, забавные глазки. Но главное – радужная шкурка: мягкая, переливающаяся, яркая. Сразу хочется потискать мерзавца и в умилении причитать всякие глупости.
– Кролик? Радужный? – и уже горят азартом глаза, и забыт чужой мужчина в помещении. – Вы позволите?
Она ловко выхватила мерцателя – я даже моргнуть не успел. Ладно. Успел. И мог бы воспрепятствовать, но подумал: а почему бы и нет, раз ей так хочется? Чем «кролик» не повод для знакомства?
– Надо же, – бормотала девица, деловито ощупывая мерцательский мех. – Потрясающее животное, потрясающая краска. Ведь вы его чем-то выкрасили, признайтесь!
Я только хлопал глазами, соображая, что ответить. Лгать я не мог: кровочмаки не лгут. Но недоговаривать никто не запрещает.
– Видите ли, мисс…
– Рени Пайн, – машинально представилась девушка.
– Видите ли, мисс Пайн, я прибыл издалека. У наших э-э-э… кроликов – это натуральная шкурка. Кстати, он голоден. Не найдётся ли у вас горшка с землёй?
Она засуетилась, не выпуская, однако, мерцателя из рук. Одно удовольствие за ней наблюдать: ладная, приятная, аппетитная в нужных местах. И эти волосы, о, эти золотые волосы! Светлый жёлтый мёд. Жидкий благородный металл чистого оттенка – никаких примесей, рыжих искр, красноватых бликов. Только бледно-жёлтый отсвет – блестящий, шелковистый, живой.
Девушка выбивала из меня дух. Мне даже не приходилось специально задерживать дыхание, чтобы не вдыхать её запах, от которого сносило мозги напрочь.
А затем мисс Рени замерла, выпрямилась и, наставив на меня хорошенький пальчик, сверкнула глазами:
– Вы! Кто вы такой и как сюда попали?
Я вздохнул. Кажется, она повторяется. А я, было, подумал, что мы уже утрясли этот вопрос и перешли на другую стадию общения. Увы, я ошибался.
Рени
Он был отвратителен – наглец, разлёгшийся на полу в моём гараже. Воплощение всех недостатков, что я так не любила в мужчинах, начиная от внешности, заканчивая развязными манерами.
Высокий, опасно поджарый. Не хлипкий тонкий деликатный юноша, а худой жилистый хищник с мрачным взором, что разглядывает тебя из-под опущенных ресниц.
Может, потому я так ощетинилась и пошла в нападение. Здесь моя территория и моя вотчина, поэтому не место подобным хлыщам!
Мужланище хмурило брови, словно не совсем понимало, что я ему выговариваю. Да оно, наверное, совершенно не поняло, о чём я толковала!
Взять хотя бы заявление, что я вкусно пахну – бесстыдное, возмутительно наглое! Я даже поперхнулась и растерялась. Вспотела и сдула влажные локоны с глаз.
И тут чудовище протянуло ко мне руку и пальцами пощупало мои волосы, словно тысячедолларовую купюру.
– Золотоволосая. Удивительно.
И голос у него, как у жирного соседского котяры – низкий и довольный, словно он сливок обожрался.
Как я не перешла на ультразвук – не знаю. Но, кажется, кричала и противно подвизгивала на поворотах, как отцовский мобиль.
Потом он чуть не купил меня радужным кроликом, но я вовремя опомнилась. Рени Пайн никогда не была тупоголовой дурочкой, что бы ни сочиняли женоненавистники про крохотный мозг блондинок! Пришла пора разобраться с хамом и наглецом и вышвырнуть его вон.
– Вы! Кто вы такой и как сюда попали? – процедила ледяным голосом и посмотрела на мужчину строго и с нескрываемым презрением.
Он вздохнул, помедлил, развёл руками, словно извиняясь.
– Меня зовут Айгесстидэйзамирз, и я, как уже говорил, прибыл издалека.
Вначале я поперхнулась. Затем прыснула, невольно зажав рот рукой, а потом расхохоталась, не в силах сдерживаться. Упала на винтовой стул, прижимая радужного кролика к груди. Зверёк пошевелил ушами и заурчал, как кот, тычась мягким носом в распахнутый ворот рубашки.
Мужчина нахмурил брови и посмотрел на меня непонимающе, изучая, как экзотическое животное.
– Что показалось вам смешным, мисс Рени?
Я попыталась отдышаться, но новый приступ хохота накрыл меня с головой. Я смеялась до слёз. Сдувала волосы с глаз и опять смеялась.
Незнакомец явно недоумевал и начинал сердиться. Я видела, как жёстко он сжал губы, как на подбородке обозначилась ямочка, а на щеках заходили ходуном желваки.
– Имя, – задыхаясь, прохрипела, пытаясь всё же придушить неприличный смех. – Я думала, только у меня отвратительное имя. Оказывается, я ошиблась. Ай… как вы сказали?
– Айгесстидэйзамирз, – повторил этот несносный тип совершенно серьёзно. – Что в нём отвратительного? И что не так с вашим именем, Рени?
– Мисс Рени или мисс Пайн, – педантично поправила я мужчину. – Да о подобное имя язык сломать можно. Как пришло в голову вашим родителям назвать собственное чадо таким… зубодробительным сочетанием?
– Обычное имя для нашего рода, – невозмутимо ответил странный незнакомец. – Не забывайте: я не здешний. А Рени звучит очень красиво, на мой вкус.
Я вздохнула. Конечно, можно не признаваться, но если он задержится в Лидли, всё равно узнает. Пусть уж лучше от меня.
– Эренифация Пайн. Так зовут меня полностью, – ещё один вздох. – Всегда мечтала, чтобы меня звали кратко – Рени, но не вышло.
Он оживился, сверкнул белозубой улыбкой – ослепительной, как молния. Я вдруг почувствовала, что нечем дышать. Спокойнее, Рени, спокойнее. Помни: ты терпеть не можешь подобных субчиков! Опасных, как ягуары, абсолютно хищных и беспринципных!
– Хотите, я буду звать вас Рени? И, если вам удобнее, зовите меня просто Гесс.
Вот! Именно так попадаются в ловушку наивные девицы! Знаю, понимаю, но, тем не менее, глотнула наживку, пошла за этой улыбкой, как крыса за дудочкой крысолова. Наверное, он меня загипнотизировал. А новый знакомец тем временем продолжал плести паучью сеть вокруг несчастной мушки – меня то есть.
– Видите ли, мисс Рени… Я оказался в очень сложной ситуации. Далеко от дома, без денег и друзей. С… кроликом на руках, который, кстати, голоден. Именно поэтому я заночевал в вашем эээ… помещении.
– Гараже, – машинально поправила я и пригляделась к хищнику внимательнее. – И как же вы попали сюда?
– Через дверь, – не моргнув глазом, сообщил доверительно этот подозрительный субъект мужского пола.
Я вскипела словно паровой котёл. Как меня на части не разорвало, не пойму. Почувствовала, что краснею. В такие моменты я заливалась пунцовым цветом от макушки до пят: горели щёки, уши, шея и все остальные выдающиеся части тела по списку.
Нежная кожа, доставшаяся по наследству, пылала факелом. Не важно: сердилась ли я, стыдилась ли – предательский румянец превращал меня в боевое знамя великих предков.
– Ну да, – съязвила, не удержавшись, – а дверь вам святой Антониус распахнул, дабы преклонили вы колени и голову, найдя ночлег именно в этой обители!
– Зачем же Антониус? Сам открыл, сам вошёл. Наиболее подходящее помещение, что нашлось неподалёку от того места, где я очутился.
Его хладнокровием без усилий можно железо резать. Это возмутило меня ещё больше. Я открывала и закрывала рот, как бессловесная рыба. Кажется, и звук издавала такой же, шлёпающий: «па-па, па-па».
– Мисс Пайн, я не собирался ничего красть. Обманывать вас мне тоже ни к чему. Если хотите, можете проверить мои карманы и убедиться: я не взял ничего. Да мне бы подобное в голову не пришло.
Он смотрел проникновенно. Абсолютно открытое доброжелательное лицо. Шулер – не меньше. Но я почему-то успокоилась. Фыркнула неприлично. Что он мог украсть? Разводной ключ или гайки с болтами? Самая великая ценность стоит неприкосновенной. И вряд ли он понимает, что мог бы неплохо заработать, если бы украл мой ЖМОТ. Да что там заработать – прославиться, если он не простой воришка.
– Мой э-э-э… кролик голоден. Я просил вас об одолжении: нужен горшок с землёй.
Звучало, как мягкий приказ. Радужный зайчик у груди пискнул, и я, как распоследняя дура, отправилась на поиски указанного предмета. Странный тип по имени Гесс Тидэй пошёл за мной вслед.
В общем, с флорой я дружила не очень, если честно. В доме водилась пара-тройка гераней, но занималась ими исключительно миссис Фредкин. Она цветы приволокла в дом, она и ухаживала. Я же изредка совала нос в пышное соцветие, чтобы полюбоваться. Ни разу лейку в руки не взяла.
– К сожалению, вряд ли смогу предложить горшок. Но, может, сгодится вазон? – спросила, ни на что не надеясь.
Два вазона стояли на входе, охраняя двери в дом. Ими тоже занималась домоправительница, но на них у неё не хватало то ли времени, то ли внимания, поэтому периодически появлялись, а потом исчезали цветы. Вот, кстати, совсем недавно радовали глаз петунии, а сейчас снова одна земля чернеет.
Кролик радостно хрюкнул. У странного типа потеплели глаза – тёмные, как густое вино столетней выдержки. Он прищёлкнул пальцами и удовлетворённо изрёк:
– Как раз то, что нужно. Вы чудо, мисс Рени.
Сомнительный комплимент в его устах звучал вполне искренне, но я не собиралась поддаваться неестественному очарованию, что так и пёрло от жилистой фигуры хищника.
Мистер Тидэй похлопал себя по карманам и извлёк пару радужных бусин. Неужели всё-таки вор?! Сомнения снова накинулись на меня стаей изголодавшихся псов.
Кролик у груди заволновался, захлопал ушами и издал хриплый подвывающий звук.
Мужчина немного помедлил.
– Мисс Рени. Я бы хотел, чтобы вы не удивлялись. Там, откуда я прибыл, на подобные вещи внимания не обращают, но здесь, возможно, они будут выглядеть несколько необычными.
Я пожала плечами, стараясь не показать, что он меня заинтриговал. От его взгляда кружилась голова. Как-то мне это не нравилось.
– Зато приукрасите вход в дом замечательнейшим растением, которого нет ни у кого в этом городе.
Улыбка у него мальчишеская. Так часто улыбались братья Идволдсоны, пока были детьми. Мистер Тидэй тем временем закопал голыми руками по бусине прямо в вазоны.
Кролик заурчал и начал выводить совершенно непристойную песнь, подтявкивая и подвывая. Тут же с радостью отозвались соседские собаки. А потом у меня глаза на лоб полезли: из земли проклюнулись и потянулись вверх два голубовато-белых деревца.
Росли как на дрожжах, вытягивались, растопыривали в стороны веточки, что завивались стружкою.
– Ай! – радужный зайка рванул из рук с силой, что абсолютно не угадывалась в небольшом тельце. Задними лапами он прочертил глубокие и болезненные царапины на руках.
Выступила кровь. Голова закружилась сильнее.
– Я помогу вам, – этот несносный тип очень близко. Бесцеремонно хватает меня за запястья. Цепко, но бережно. Рассматривает царапины на свет. Внимательно, как учёный на пороге открытия. Качает головой, а затем прикасается губами вначале к одной руке, затем к другой.
Быстро. Я ничего сделать не смогла. Ни выдернуть руки, ни отшатнуться. В голове – бесконечная карусель. Я, в общем-то, достаточно смелая. Способна и мобиль водить, и на крышу, если надо, залезть. Многим местным клушам не снились подвиги, что порой совершала «эта возмутительная мисс Пайн». Я и лягушку в руки возьму, да. И папину лабораторию взорву – без проблем.
Был во мне только один-единственный изъян: я не переносила вида крови и ничего не могла с этим поделать.
– Что вы делаете? – эхом в ушах мой слабый голос.
– Останавливаю кровь, – дробится на осколки спокойный голос наглеца.
Возле вазонов радужный кролик стоит на задних лапах, а в передние ему падают стебли и завитушки с диковинного растения.
– Отличный день рождения, – бормочу я, проваливаясь в темноту.
– День рождения? – в голосе мистера Гесса хищное оживление. – Тогда я ваш подарок, – торжественно заявляет возмутительный наглец. И это были последние слова, которые услышала я, прежде чем окончательно упасть в обморок.
Местные матроны аплодировали бы стоя: неудачница и старая дева мисс Эренифация Пайн свалилась в руки очаровательному и привлекательному молодому человеку брачного возраста, как перезревшая груша.
Глава 3
Праздничный обед
Гесс
Она пахла одуряюще. До головокружения. До темноты в глазах. Нет, даже не сама кровь – это бы я понял. От неё шла волна, способная сбить с ног.
Не духи, не мыло, не запах тела, нет.
Нос улавливал вкус её энергии, золотистой ауры – мощной, как небесный свод.
Мисс Рени, бойкая и живая, боялась крови. Я подхватил её, увидев, что девушка готова уйти за грань сознания. Не удержавшись, прижался губами к каплям крови. Хорошо, что она отключилась. Провёл языком по ранкам, сдержавшись, чтобы не застонать. Но я стонал – беззвучно, внутри, наслаждаясь, как последний дурак.
– Что ты натворил, мерзавец? – тихо выругался на мерцателя. Тот и ухом не повёл, только стрельнул хитрым взглядом, продолжая хрумкать бело-голубые ветки мимей.
Кажется, я злился. Новый мир ломал мои устои и психику. Кто, спрашивается, дёргал меня за язык? Только в бреду я мог сказать, что являюсь для кого-то подарком. Для моих родителей – возможно. Но не для чужой иномирной девушки.
Она мне даже не нравилась. Забавная – не более. Слишком живая и неправильная. Хорошие девушки не носят брюки и не разговаривают дерзко с незнакомыми мужчинами. Она ни разу не опустила глаза. Возмутительно вызывающее поведение!
Видимо, в этом мире не умеют воспитывать скромных порядочных девиц. Но меня это ничуть не волновало. Нужно разделаться поскорее с мисс Пайн и заняться более насущными делами: подумать, как вернуться назад.
А пока я подхватил Рени на руки и, вздохнув, открыл входную дверь.
– Есть кто дома? – спросил громко, не пытаясь пройти дальше прихожей. Смотрел по сторонам, с интересом разглядывая внутреннее убранство. В голове у пьяницы, что встретился мне ночью, подобные интерьеры не водились. Да и не могли – куда ему.
Мисс Рени удобно вписывалась в мои объятья – с ней не хотелось расставаться. Может, из-за запаха, а может, меня на какой-то миг ввело в транс биение её сердца – быстрое и отчётливое.
Пока я оглядывался и прислушивался, пропустил момент, когда понял, что нахожусь в помещении уже не один.
Она неслась, как ураган. Как разъярённый дракон, у которого забрали и обидели птенца. Кажется, и клич она издала боевой, собравшись атаковать.
– Ре-ни-и-и! – взревело басом создание и на последнем звуке.перескочило на две октавы выше. Визг заложил уши, и если бы не хорошая реакция, валяться бы мне, сметённым стихийным бедствием.
– С ней всё в порядке, миссис. Всего лишь упала в обморок от вида крови.
Женщина стояла передо мной, грозная, запыхавшаяся, с румянцем на щеках. Пухлая и миловидная, в возрасте, но не старая. Она вся состояла из ямочек и складочек: на щёчках, подбородке, локотках. Маленькие пальчики, аккуратный нос-пуговка, шикарные губы сердечком. Глаза только злые и подозрительные.
Она не доставала мне и до плеча, но формами обладала округлыми: вместе с телом от праведного гнева колыхались многослойные юбки, отчего казалась эта драконица лодкой, что покачивается на морских волнах.
– Миссис Герда Фредкин, – представилась с помпой дама и указала пухлым перстом на диванчик, что стоял неподалёку. – Положите мисс Эренифацию сюда и, будьте добры, объяснить, что случилось.
Объяснять ничего не пришлось: как только голова девушки коснулась подушечки, она затрепетала ресницами и пришла в себя. Посмотрела в потолок и тут же села, приложив руку ко лбу.
– Всё в порядке, Герда. Я… случайно поранилась. Ты же знаешь, что потом случается… иногда. Сегодня как раз тот самый случай. Мистер Гесс Тидэй был так любезен, что помог мне. А то б я разбилась, наверное.
Миссис Фредкин неодобрительно поджала губы, смерила меня с ног до головы пронзительным взглядом. Прошлась внимательно по всей одежде, не пропуская ни одной детали. М-да. Выглядел я, наверное, не очень в костюме пьяницы.
– Выпьете чаю, мистер Тидэй? – неожиданно предложила дама.
Я поперхнулся от неожиданности, не зная, как правильно ответить, чтобы никого не обидеть.
– Выпьет, – распорядилась за меня мисс Рени. – А заодно и поест. У него сейчас не лучшие времена. Правда, мистер Гесс?
Я промычал что-то нечленораздельное, раздумывая, как выкрутиться из дурацкой ситуации, а потом все мысли у меня выбило напрочь: мисс Рени внимательно рассматривала свои запястья, где красовались еле заметные розовые царапины, совершенно не напоминающие кровавые глубокие борозды, что подарил ей вырвавшийся к любимым мимеям мерцатель. Шаракан.
Рени
Запястья щипало – это первое, что я ощутила, очнувшись. Наверное, Герда обработала их спиртом.
Я стыдилась своей слабости. Достаточно устойчивая к стрессам, закалённая в боях с батюшкой-профессором, я могла запросто поднять тяжёлую деталь или бесстрастно зажечь фитиль при химическом опыте, но стоило мне поранить палец, чувствовала тошноту и головокружение.
В обмороки падала редко, но метко. Как сейчас, например. Позорище на мою голову. И именно перед этим… этим проходимцем!
К его чести, он вёл себя тактично: не хамил, не оспаривал мои слова. Совершенно незачем тревожить миссис Фредкин рассказами, откуда взялся странный мистер Гесс. Ей и без того хватает хлопот и потрясений.
Как ни крути – он помог мне, и надо быть вежливой, отплатить ему добром. Самое меньшее, что пришло в голову – накормить. Судя по всему, он и впрямь в непростой ситуации оказался.
В нём было что-то неправильное: слишком аккуратные, идеальные движения, словно он вовсе без костей; твёрдый, чересчур прямой взгляд, которому хотелось верить; красивые руки с породистыми кистями и длинными пальцами – помесь аристократизма и мужской грубой силы.
В груди срабатывала воющая сирена: опасность! Бросай всё – и беги в надёжный подвал, теряя тапки! Но я оставалась на месте, как зачарованный кролик, которому непременно хотелось, чтобы сильные пальцы ласково прошлись по мягкой шкурке.
Слишком темноглазый, слишком иностранный, несмотря на правильную речь. Может, как раз дело в том самом «слишком» – выпирало со всех сторон и никак не хотело заходить в привычные пазлы моих мозговых шестерёнок.
Весь его внешний облик никак не вязался с очень скромной одеждой. Будто наследного принца в лохмотья нарядили. Хорошо. С лохмотьями я погорячилась: вполне себе нормально он выглядел. Аккуратный сюртук, тёмные брюки, атласный жилет в тон. Белая рубашка знавала лучшие времена, но нельзя сказать, что мистер Тидэй выглядел нищим. Скорее человеком, которому приходится экономить. Но на скромного клерка или трудягу он не тянул никак. И это настораживало.
Мне бы выпроводить его подобру-поздорову, дверь входную закрыть и вздохнуть с облегчением, но хорошее воспитание и элементарное чувство сострадания к бедственному положению (ну, а вдруг?!) не позволили повести себя хоть и правильно, но возмутительно.
Миссис Фредкин мерила мистера Тидэя орлиным взором. У неё не глаза, а прожигающие насквозь лучи, при желании достающие и до печёнки, и до селезёнки, и до голого скелета.
Я так и видела, как она составляет таблицу достоинств и недостатков нашего странного гостя. С неё станется озвучить свой вердикт. Но, к моему удивлению, Герда самым светским голосом предложила выпить чаю. Невероятное везение! Я тут же подсуетилась и распорядилась об обеде.
Всё правильно: накормить – и с лёгкой душой выставить. И тут я наконец глянула на свои многострадальные руки. Запястья немилосердно чесались, смотреть я побаивалась, памятуя о страшных царапинах, но, переборов себя, замерла. Моргнула. Опять посмотрела. Вместо рваных красных борозд остались только тоненькие розовые шрамики.
Не веря, потрогала запястья пальцами. В голове стало пусто-пусто. Ударь – и звон пойдёт, как от гонга – баммм!
Я подняла глаза на несносного мистера Гесса. Кажется, он растерялся. Замер столбом. Смотрел мне в глаза и молчал. Ла-а-адно. Молчим, значит. В гляделки играем. Если бы не миссис Фредкин, просто так он бы не отделался. Но при подозрительной домоправительнице скандалить мне не хотелось напрочь.
Дело в том, что Герда нередко покрывала мои небольшие проделки перед батюшкой с одним-единственным условием: я веду себя прилично, как подобает молодой девушке, не влезаю в авантюры, не завожу сомнительных знакомств, не тяну в дом бездомную живность.
В общем, положа руку на сердце, не все пункты нашего соглашения я выполняла свято, но всё же пыталась быть максимально честной.
Посудите сами: если сейчас я начну скандалить и выяснять, куда делись царапины, по ходу разбирательства выяснится, что мистер Гесс: а) незаконно проник в наш гараж; б) прикасался губами к моим рукам; в) беспрепятственно проник в дом, и я ни словом не заикнулась о его, мягко говоря, странном поведении и обращении со мной.
Получается, я нарушила чуть ли не все заповеди миссис Фредкин, и больше мне нет доверия, а потерять расположение нашей строгой, но справедливой домоправительницы не хотелось.
– Мы ещё поговорим об этом! – прошипела я сквозь зубы, потрясая собственными запястьями, как сыщик – уликами.
– Как вам будет угодно, мисс Пайн, – проворковал бархатным котярой этот несносный тип и вежливо склонил голову.
Миссис Фредкин обернулась на звук и подозрительно окинула нас долгим взглядом. Слишком долгим и пристальным. У меня зачесалось между лопаток. Интересно: что у благочестивой женщины в голове? Высказываться она не спешила. Очередная странность: обычно домоправительница особой сдержанностью на язык не страдала.
– Присаживайтесь, мистер Тидэй, – чопорно предложила миссис Фредкин, колыхнувшись всем телом. – Я угощу вас самым лучшим чаем, пока мисс Эренифация переоденется к обеду.
О, да! Она просверлила во мне несколько дыр, давая понять, как возмущена моим внешним видом и полным отсутствием желания выглядеть прилично, как и подобает скромной девушке.
Я почувствовала, как вспыхнула, но возражать не посмела. Я и забыла, что выгляжу эээ… несколько экстравагантно в брюках и удобной блузке. Собственно, я шла в гараж, к своему любимому детищу, и не собиралась знакомиться с молодым человеком, а тем более – приводить его в отчий дом.
Пришлось молча глотнуть обиду и тихо ретироваться, дабы не усугублять и так пошатнувшуюся репутацию.
Герда приготовила праздничное платье. Ну, конечно. Зелёное, как молодая трава, с атласными вставками, кружевами и перламутровыми пуговками на лифе и рукавах.
Я натягивала его со стоном, путаясь в пышной юбке и пытаясь повыше подтянуть вырез. Не сказать, что он выглядел вызывающе, но всё же частично приоткрывал грудь. Тщетное занятие: два мягких холмика всё равно угадывались, и спасти положение могла разве что плотная шаль, которую в такую погоду надевать было бы странно.
Я прошлась расчёской по тугим локонам. Тщательно расчесала тяжёлые пряди, что тут же весело подскочили, как живые. Кудри, знаете ли, и украшение, и мучение одновременно. Аккуратно приподняла и сколола волосы по бокам и решила, что выгляжу достаточно прилично для обеда со странным мистером Гессом.
Пока я боролась с нарядом, нежданный гость и домоправительница нашли общий язык и мило ворковали в столовой.
Миссис Фредкин окинула меня одобрительным взглядом, и я перевела дух. На самом деле, я побаивалась, что она брякнет что-нибудь эдакое при постороннем. Она любила критиковать мою внешность и манеры. Сегодня явно был мой день: Герда не стала придираться и вгонять меня в краску.
– Ваш батюшка, мисс Пайн, прислал записку, чтобы его не ждали. Как всегда, он на своей волне и, видимо, забыл, какой сегодня день.
Грусть клюнула в сердце, но я натянула улыбку, стараясь не показывать, что огорчилась. Не первый и не последний раз отец забывает о семейных праздниках. У него всегда находятся дела поважнее. Точнее, он увлекается настолько, что не может думать ни о чём другом. Всё остальное вылетает напрочь из его гениальной головы.
– У мисс Эренифации сегодня день рождения, – зачем-то объяснила Герда мистеру Гессу, когда мы чинно уселись за стол. Я тут же вспомнила его наглые слова о подарке.
Он, наверное, подумал о том же. Наши глаза встретились, и я вдруг поняла, что плыву, как лодка в бурном море. И крутит меня, как щепку, и вертит во все стороны. Глаза у него – тёплые и ласковые, а улыбка – тонкая, многообещающая, как будто знает этот возмутитель спокойствия что-то такое, о чём я пока не догадываюсь, но обязательно узнаю, дай только ему шанс рот открыть.
Я ущипнула себя за руку под столом, выпрямилась, демонстрируя идеальную осанку, и холодно улыбнулась в ответ. Кивок королевы нижайшему подданному. У мистера Гесса сразу лицо окаменело, словно он уксуса глотнул. Так-то лучше.
Пока мы обменивались молчаливыми любезностями, миссис Фредкин накрыла стол, прочитала молитву, зорко следя, правильно ли сложены руки и достаточно ли почтительно склонены наши головы. Мы вели себя послушно, как дети в церковноприходской школе.
Он меня злил. Безупречный. Исподволь закралось сомнение: а такой ли он иностранец, как расписывал? Как есть прохвост! Говорит гладко, без акцента, ведёт себя, ни на йоту не нарушая правил этикета. Откуда такая идеальная точность во всём? Ювелирная, я бы сказала.
К еде мистер Гесс почти не притронулся. Вежливо ковырялся в тарелке, словно давшая обет вечной диеты склонная к полноте дева.
– Для мужчины вашего роста и комплекции вы слишком скромны в еде, – не удержалась от сурового замечания миссис Фредкин. Так его! Я чуть не подпрыгнула на стуле от радости. Сейчас она задаст перцу этому снобу!
– Я мало ем, – не дрогнув, ответствовал мистер Гесс и доверительно улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами. – Из-за особенностей пищеварения приходится ограничивать себя, вы уж простите.
Домоправительница поджала губки, покачала головой, но, видимо, наш гость умел располагать к себе своей искренней манерой вести беседу. Это ж надо… особенности пищеварения у него. С ходу такое и не придумаешь. Видимо, хочет показать, что он не настолько низко пал, чтобы принимать милостыню в виде тарелки супа. Го-о-ордый!
– Смею надеяться, вы всё же попробуете именинный пирог – воздушный, во рту тает! – миссис Фредкин знает толк в соблазнах. Пусть теперь попробует уклониться! Такие оскорбления смывают только кровью!
Он снова смотрит мне в глаза, вопросительно наклонив голову и хмуря брови, как будто слышит всё, о чём я веду внутренние монологи. От абсурдности подобной мысли я чуть не хихикнула, но вовремя сдержалась, сделав вид, что закашлялась.
Зато поймала полный негодования взгляд домоправительницы. О, да. Неподобающее поведение за столом. Культурные девушки не кашляют, а уж тем более не позволяют себе смеяться. Пришлось опустить глаза и натянуть маску безмятежности. Я сама святость и непогрешимые пункты этикета.
Герда вплыла в столовую, как кит, неся на вытянутых руках блюдо с праздничным пирогом. Я с ужасом смотрела, как колеблется пламя свечей.
– Ровно двадцать две! – торжественно объявила домоправительница, и я обречённо закатила глаза. Главное – подчеркнуть мой безнадежный возраст. Не то чтобы я стеснялась, но как бы не хотела, чтобы без конца подчёркивали, что я уже одной ногой стою возле кресла со спицами. Это всё равно что написать крупными буквами «старая дева» и прилепить бумагу на лоб.
– Вы такая молоденькая, мисс Пайн, – поспешил успокоить меня наш гость. Очень искренне у него получалось. Я скривилась и пробормотала благодарности. Очень благородно с его стороны, но я как бы не нуждалась ни в утешении, ни в поддержке. Подумаешь!
Я повыше задрала подбородок и тихонько сдула с глаз упрямую кудряшку. Очень тихо сдула, но Герда успела уловить мой прокол и наградить суровым взглядом.
– Загадай желание, девочка моя, и задуй свечи, – миссис Фредкин – сама доброта в день моего рождения. Не стала отчитывать за нарушение этикета.
Мне стало совестно. Она ведь для меня старалась, и все её замечания – это не из вредности, а только из желания сделать меня лучше. Точно так же она относилась бы к своей дочери, будь она у неё.
Я улыбнулась Герде и, согретая теплом её глаз, набрала побольше воздуха в лёгкие. Я загадала… не знаю, что втемяшилось мне в голову вдруг, но пока задувала свечи на именинном пироге, я пожелала себе яркой и неспокойной жизни, приключений и путешествий. А ещё, чтобы рядом обязательно был тот, кто поймёт меня и полюбит такой, какая я есть. Со всеми моими причудами и мозгами.
А когда я открыла глаза, он опять смотрел на меня, этот странный-странный мистер Гесс. Смотрел, словно изучая неизвестный трактат на иностранном языке.
Глава 4
Тихий праздник и расплата
Гесс
Было в этом доме что-то неправильное, не поддающееся логике.
Во-первых, неканоническая мисс Пайн – в этом мире женщины не носили брюки, не отирались в гаражах и не заводили сомнительных знакомств.
Это хорошо, что на её пути попался я – честный и порядочный кровочмак, а так бы она уже собрала полный комплект неприятностей на свою золотоволосую головушку.
Во-вторых, вместо матери или компаньонки – приходящая домработница или домоправительница, как её называла мысленно Рени.
В-третьих, слишком тихо и пустынно в день рождения. Где же гости, друзья, родные? Почему родной отец не пришёл на праздничный обед? Загадка. Мой бы ни за что не забыл о собственном ребёнке и уж никогда не позволил бы себе пропустить семейное торжество.
Странности на странностях. Впрочем, чего я ожидал от другого, неизвестного мне мира?
Почему-то было жаль золотоволосую мисс Пайн. Противоречивые чувства вызывала у меня девушка. Смесь раздражения, гипнотической тяги, отторжения и – неожиданно – жалости.
Живая, сумбурная, нелогичная. Резковатые жесты, открытая мимика. В ней не хватало породы и, наверное, воспитания. Чего только стоили постоянные одёргивания и красноречивые взгляды, призывающие к благопристойности, со стороны пусть и очень близкой, но всё же прислуги.
Порядочные девушки себя так не ведут. Ни здесь, ни в нашем мире. Ни тебе прелестной осанки, ни скромно потупленных глаз, ни размеренной правильной речи. То есть она держалась в рамках, но с натяжкой: постоянно нечто пыталось вырваться из устоявшихся правил.
Так бурные реки ломают плотины. Так снега сходят по весне с гор. Мисс Пайн походила на стихийное бедствие, неуправляемый поток энергии, всплеск неожиданной силы. Может, именно поэтому у неё такой восхитительный запах. Но даже это достоинство в моих глазах не умаляло скопище её недостатков.
Её так легко читать. Открытые книги дают меньше информации, чем эта девушка. Пластично податливая, фонтанирующая. Так и хочется подставить губы под её живой источник и пить.
Я почувствовал её грусть, когда миссис Фредкин сказала, что мистер Пайн не придёт на обед. Захотелось утешить. Провести рукой по золотистым локонам. Сделать хоть что-то, чтобы вызвать улыбку.
День рождения. А я назвался подарком.
Айгесстидэйзамирз на Зеоссе не сделал бы ничего подобного. Этот мир неправильно влиял на меня. Впрочем, как и мисс Рени Пайн.
Она тоже помнила мои слова, и от этого стало вдруг тепло в груди. Правда, длилось это недолго: Рени не желала очаровываться и дала отпор. Видимо, вспомнила о нормах приличия и окатила холодом.
Я не пытался на неё влиять. Ну, разве что чуть-чуть, совсем немного. Капельку. Невинная игра, что могла возникнуть и сама по себе, без моих способностей воздействовать на слабых и податливых людей. Не так просто отказаться от привычек. Да я и не собирался.
Подобное поведение с моей стороны – забава, а не ложь, хоть наставник и говорил: грань тонка, но кровочмаку не выжить, если не привораживать потенциальную жертву.
Подчинение будоражит, подталкивает силу и пробуждает древние инстинкты. Сопротивление забавно: голову поднимает азарт.
Девушка недоумевала, почему я не ем, но вопросы в этом доме задавала домоправительница. Пришлось отделаться общей фразой об особенностях пищеварения. Нет прямого ответа, но нет и лжи.
Оскорбления смывают кровью? Хм, что она хотела этим сказать?..
Торт с двадцатью двумя свечами.
– Вы такая молоденькая, мисс Пайн, – сорвалось с губ невольно. Искреннее восхищение с моей стороны. Может, как раз в этом и всё дело? В её молодости?
Но, задувая свечи, она сумела удивить. Кто, скажите на милость, из порядочных девушек загадывает жизнь, полную приключений? Не мужа и детишек, не спокойствие, а путешествия! Впрочем, некто размытый в её девичьих фантазиях промелькнул. Какой-то дурак, потакающий ей во всём и поддерживающий её безумства. Хм, весьма оригинально, смею заметить. Нелогичная, абсолютно непредсказуемая мисс Пайн.
Я смотрел на неё в замешательстве, пытаясь понять нестройность её мыслей и чувств. Передо мной разверзалась пропасть. Опасная, бездонная, но привлекающая магнетическим светом. А ещё запахом. А ещё… Шаракан!
– А сколько вам лет, мистер Гесс? – поинтересовалась неожиданно домоправительница.
– Сто двадцать восемь, – ответил, не моргнув глазом. Произнёс слова чётко, понимая, что не могу солгать. Я ведь не девушка, чтобы возмущаться вопросами о возрасте.
– Двадцать восемь? – переспросила миссис Фредкин, и я промолчал под её пристальным взглядом. Если люди додумывают за тебя или начинают фантазировать, кто я такой, чтобы разубеждать их в заблуждениях? – Прекрасный возраст для молодого человека. Расцвет жизненных сил. Время принятия серьёзных решений.
Я слушал, как она штампует слова, будто делая оттиски в золоте, и понимал: миссис Фредкин пытается донести до меня какую-то важную мысль. Об этом говорили её поза, немигающий, как у змеи, взгляд, сложенные в розочку губки.
Полноте, – хотелось возразить, – какой такой возраст? Да я ещё почти птенец, чтобы принимать серьёзные решения. Один спор, забросивший меня сюда, чего стоил. Как сказал бы мой строгий, но справедливый родитель – очередная выходка недозрелого псёнка, вечно ищущего приключения на свою голову.
Но вслух я ничего не произнёс, спорить не стал, внимал её наставлениям, почтительно опустив глаза.
– Попробуйте пирог, мистер Гесс, – сладострастно колыхнулась в мою сторону всем телом домоправительница и положила на тарелку огромный кусок. Умопомрачительный запах. Я почувствовал головокружение.
– Сладкое? – уточнил я, уже не нуждаясь в ответе. И пока миссис Фредкин счастливо заявляла, что вкуснее её пирогов могут быть только её пироги, я положил первый кусок в рот.
Взрыв эмоций. Обострение чувств. Животная жажда.
Я прикрыл глаза и почти застонал вслух. Из-под ресниц поймал абсолютно счастливый взгляд женщины. Кажется, за один миг я снискал благосклонность и почёт строгой миссис Фредкин.
Я съел всё, а потом ещё, пытаясь игнорировать заворожённый взгляд мисс Пайн и купаясь в искреннем удовольствии домоправительницы. О, да! Сладкое, приправленное восторгом, – лучшее, что со мной случилось здесь. Если не считать, конечно, запах Рени.
Доедая третий кусок, я понял, что пора и честь знать. Подпитка получилась мощная. Надеюсь, этого хватит надолго. Нужно раскланяться и уйти. Побродить. Подумать. Составить план, как жить дальше и как найти портал в мой мир.
Я знал: нет смысла искать здесь, в месте, куда меня выбросило. Помнил смутно из объяснений наставника, что когда-то, очень давно, переходы из мира в мир осуществлялись нередко. Но то было время прародителей-драконов, и древние знания утверждали: при перемещении происходит деформация пространства, искажения, поэтому точка перехода и точка входа не совпадали.
Это походило на блуждание в лабиринте, только молниеносное. Теперь мне предстояло всего ничего: обнаружить лабиринт, выбрать правильный путь и, пройдя все повороты, тупики, ловушки, найти вход.
Шаракан. Знал бы, чем закончится дурацкий спор, никогда бы не повёлся на подначивания Бейбурмирмигмарда. Он друг мне, конечно, но наши постоянные споры нередко заканчивались какими-то катастрофами и катаклизмами.
Отец не раз говорил, что надо взрослеть, но мне не хотелось прислушиваться. Я молод, и когда, как не сейчас, познать риск и азарт. Но, кажется, мы с другом перегнули палку. Не уверен, что остепенюсь и стану скучным и порядочным, но больше никаких дурацких споров. Точка. Дай только, Старбог, отсюда выбраться.
Я вежливо раскланялся, произнёс какие-то нужные, но пустые слова, и начал стратегический отход к двери.
– Я провожу вас, мистер Гесс.
Голос у Рени звонкий, но не писклявый, как у девочки, а с переливчатыми нотами, шёлковыми блестящими искрами. У неё удивительно привлекательный смех, но больше я его никогда не услышу.
– Не стоит, мисс Пайн.
– Проводи, проводи, дорогая моя, – одобрительно кивает миссис Фредкин, и я понимаю, что лучше не спорить.
Мы выходим на крыльцо. Вижу, как у Рени очаровательно вспыхивает радостью лицо при виде круглоухого радужного мерцателя. Пугливый мерзавец прекрасно освоился в чужом мире. Да и что ему, лишь бы росли мимеи, которыми он без конца набивает брюхо.
– Как зовут вашего кролика?
Пожимаю плечами. Ни одному здравомыслящему кровочмаку не придёт в голову давать имена своим тэмам. Не принято. Это всё равно что дать имя чаше с кровью.
– Тогда я назову его Бит, если вы позволите.
Стоп. Не позволю. Зачем? Но я опоздал.
– Бит! – счастливо кричит Рени мерцателю и дарит ослепительную улыбку. Трусливая тварь растопыривает уши, дёргает носиком и начинает влажно урчать. Шаракан! Мой тэм – предатель! Кому рассказать – не поверят.
Она протягивает к нему руки, и мерцатель трётся о девичьи ладони, как пёсоглав, оставляя радужные разводы. Тут же вздрагивают и начинают позванивать мимеи. Кудрявые усики растения хватают девушку да пальцы, жадно слизывая следы, оставленные Битом, шаракан его забери!
Я снова ошибся, когда думал, что у Рени привлекательный смех. Чистый. Радостный. Насыщенный до предела. Внутри меня разливается волнами дрожь – от макушки до ног, и я не знаю, как прекратить эту вибрацию, что сделать, чтобы успокоиться.
Неожиданно она замолкает, и я перевожу дух.
– А теперь, – строгим голосом заявляет Рени, – вы объясните мне вот это! – и демонстративно потрясает тонкими запястьями.
Ну да. Кто сказал, что будет легко?
Рени
– Что вас удивляет? – спрашивает этот мерзавец ровным покойницким голосом.
Чувствую, как начинает закипать мой личный чайник. Краснею волной и ловлю его взгляд на декольте. Ну да, там сейчас выпирает, и холмики тоже порозовели. От его взгляда становится ещё жарче, я теряюсь и злюсь. Хочется ударить этого беспардонного и беспринципного хищника по голове. Сумочкой. Нет, доской. А ещё лучше – гаечным ключом приложить, чтобы наверняка.
Вероятно, что-то зверское он прочитал в моём милом лице, перестал пялиться на грудь и преданно посмотрел в глаза, словно готов был выполнить любую мою прихоть.
– Раны сами по себе в такой короткий срок не заживают. Даже если это просто царапины, – цежу я слова сквозь зубы, как вишнёвое варенье с косточками. Пытаюсь сдержаться, чтобы не визжать или не сказать что-нибудь неприличное. Давненько не попадались мне люди, которые раздражали бы ну прям всем.
– А, это… – по глазам вижу, как нехотя он отвечает. Сейчас начнёт лгать – держу пари на новое изобретение батюшки. – Вы невнимательны, мисс Пайн. Я говорил вам, что прибыл издалека, и есть вещи, которым не стоит удивляться: здесь они непонятны и необъяснимы, зато закономерны и логичны на моей родине.
Выкрутился. Вот как. Он и впрямь говорил что-то подобное, когда сажал свои разноцветные бусины в вазоны и на моих глазах за минуту выросли два кудрявых миленьких кустика.
– Вы касались меня губами! – пошла я в атаку, не желая признавать поражение.
– Прошу прощения, мисс Пайн. В следующий раз оставлю ваши царапины в неприкосновенности. Я думал, вы оцените мой добрый жест.
– Надеюсь, следующего раза не будет!
– Я тоже на это надеюсь.
Он не выказывал нетерпения или неуважения. Отвечал максимально вежливо, но от этого раздражал ещё больше. Хотелось спорить и перечить до бесконечности и не дать ему поставить точку в разговоре, поэтому я лихорадочно думала, чем бы уязвить непробиваемого мистера Гесса, но у него были свои виды на наше тесное общение.
– Не смею больше надоедать вам, мисс Пайн. Вы позволите забрать из вашего гаража мои личные вещи?
Вот как. Он к тому же ещё и трус. Сбегать с поля боя – последнее дело. Но, к сожалению, я не чувствую себя победительницей, а потому понимаю: он выиграл и не видит смысла больше спорить.
– Будьте так любезны, – тут же перехожу я на холодные оттенки и стараюсь держать спину прямо, а голову – царственно. Не так уж это и сложно. Пусть не думает о себе Бог весть что.
Мистер Тидэй и не думает. Он вежливо кланяется и направляется прямиком к гаражу. Я тенью следую за ним. Не могу же я допустить, чтобы он там находился без меня. Кто его знает, что у него на уме.
Мужчина уверенно проследовал к месту, где ночевал, и поднял с пола свёрток, вероятно, с одеждой, которая служила ему подушкой. По сторонам он не оглядывался. Поймав мой взгляд, лучезарно улыбнулся.
– Будем прощаться? Было приятно познакомиться, мисс Рени.
– И куда же вы пойдёте? – невольно вырывается у меня. Я прикусываю язык, злясь за несдержанность и любопытство.
Мистер Гесс легко пожимает плечами.
– Какая разница? Думаю, не пропаду. Приятно, что вы беспокоитесь, но, право, это лишнее. Пока у меня есть руки и голова, я не пропаду ни в одном мире.
Он вышел на улицу и сощурился, ловя лицом солнечные лучи. Хищный профиль. Тёмная прядь упала на высокий лоб. В уголках жестких губ притаилась улыбка. Постоял, покачиваясь с носка на пятку, и повернул к крыльцу.
– Эй, друг, пора в путь, – обратился странный мистер Тидэй к моему Биту. Кролик дёрнул круглыми ушами, мягким носиком, встал на задние лапки и прижал передние к груди. Умилительная поза. Кажется, кому-то не нравилась мысль об уходе. – Я понимаю, что тебе здесь нравится, но я ухожу. Обещаю: без еды не останешься.
Бит издал ворчливый звук и спрятался за бело-голубым деревцем.
– Предатель, – пожурил его мистер Гесс, правда, больше с грустью, чем с возмущением, и сделал шаг вперёд.
– Вот что, – спешу вмешаться я. – Зачем вам мучить животное? Ему здесь хорошо, сами видите, у него есть еда, я позабочусь о Бите, пока вы устроитесь. А потом, когда у вас всё утрясётся, вы сможете забрать его. Зачем лишние сложности?
Мистер Гесс смотрит на меня не отрываясь, будто размышляя, нужно ли так поступать.
– Не знаю, стоит ли, – наконец вздыхает он и снова серьёзно смотрит мне в глаза. – Вы должны понимать, что рано или поздно я всё равно заберу…Бита, и, наверное, будет неправильным оставить его здесь хоть на время. Вы привяжетесь, не захотите с ним расставаться. Но Бит не то, что я могу подарить или бросить. Я бы сделал это, если б мог, поверьте.
Я беспечно передёргиваю плечами, понимая, что он прав, и сжимаюсь внутри, потому что очень хочу, чтобы кролик остался у меня. Милый и забавный. Отец никогда не позволял завести животных. Ни кошки, ни собаки. Вряд ли он заметит кролика, тем более, что в дом я не собиралась его тащить.
– Пусть так. Я понимаю. И отдам Бита по первому вашему требованию. А пока зачем его тащить в неизвестность?
– Ну, хорошо, – нехотя соглашается мужчина, и Бит радостно пищит из-за куста, словно понимая, что никуда не нужно уходить. Будь я более романтичная или легковерная, подумала бы, что радужный кролик понимает всё, о чём мы говорим.
– Тебе повезло… Бит, – сурово вычитывает мистер Тидэй, сверкая глазами на бело-голубой кустик, где затаился круглоухий милашка. – Но помни: ты здесь не навсегда.
Какой же он странный. С кроликом разговаривает. Я улыбалась от уха до уха, пытаясь не рассмеяться. Хищный мистер Гесс беседует с маленьким животным – это забавный цирк. Может, ему посоветовать устроиться в приезжую труппу клоуном? Хотя какой из него лицедей с такими-то внешними данными. Дрессировщик – не меньше.
А затем я сделала то, что не приснится и в дурном сне, – очередную глупость. Видимо, мозги в присутствии Гесса у меня отключались напрочь.
– Вы любите риск, мистер Тидэй? – брякнула ни с того ни с сего, и сразу прикусила язык, но ноздри у мужчины затрепетали. Он прошил меня острым взглядом.
– Что у вас на уме, Рени? – опасно и вкрадчиво звучал его голос. И это возмутительное нарушение правил приличий: он назвал меня просто по имени, но я не стала его поправлять.
– Вы обещали мне подарок.
Не обещал, а заявил, что он и есть тот самый подарок, но на этом тоже не стоило сейчас зацикливаться. Мистер Гесс вопросительно приподнял бровь и не стал спорить.
– Пойдёмте, – решительно заявила я и уверенным шагом направилась к гаражу, чтобы не передумать, и давая возможность отказаться ему. Но мужчина шёл следом.
Я подошла к своему детищу и нежно погладила блестящий хромированный бок.
– Это ЖМОТ, – пояснила зачем-то, не в силах скрыть гордость в голосе.
Мистер Гесс хмыкнул. Глаза его светились весельем.
– Какое ласковое имя. В вашем неповторимом стиле. Только вам могло прийти в голову груду металла назвать подобным образом. Интересно, чем обделил вас сей агрегат?
Я поджала губы, хотела обидеться или отчитать негодяя за неуважение, но решила потерпеть его снисходительный скепсис.
– ЖМОТ – это железный механический открытый транспорт, а не то, что вы подумали. Я создала его сама. Собрала вот этими руками, – помахала ладошками прямо перед заносчивым носом. – Он – моя гордость, и я хочу испытать его. Именно сегодня. Я сделаю это всё равно. С вами или без вас.
Мистер Тидэй сверкнул глазами из-под опущенных век. Что-то в его лице изменилось. Черты стали чётче, красивые губы приоткрылись.
– Интересно, – выдохнул он, – очень интересно. И кто я такой, чтобы отказываться от острых ощущений, особенно, если их предлагает такая красивая девушка, как вы? Я согласен.
Я чуть в ладоши не захлопала. Не знаю почему, но не хотелось в этот день быть одной. Всегда мечтала разделить триумф хоть с кем-нибудь. Возможно, этим «кем-нибудь» стал бы Эдди Монтифер, но он бездарно упустил шанс получить дозу риска.
– Тогда подождите! Мне надо переодеться. Я быстро!
И опрометью выскочила из гаража.
Глава 5
Размолвка с другом и ветер в лицо
Гесс
Я смотрел ей вслед и не мог оторвать взгляд. Какое-то колдовство. Не мог отказать ей. Хотелось бесконечно пить её запах и, кажется, это становилось зависимостью. А прошло не так уж и много времени. Всего несколько часов, если судить по здешним меркам.
Я назвал её красивой и не покривил душой: кровочмаки никогда не лгут. У неё горели глаза, пылали щёки, а лицо… вдохновенное, живое, яркое. Словно наконец-то вырвалась она из душных оков навязанных правил непонятных приличий, что сдавливали её изнутри и не давали раскрыться.
Пальцы зудели – хотелось притронуться к золотистым локонам, убрать упавшую прядь с глаз и ощутить шелковистую тяжесть – я помнил очень чётко утреннее прикосновение. Оно жило во мне, цвело ярко, как незнакомый цветок.
Мозг упрямо приказывал убраться, отстраниться, успокоиться и заняться более важными делами: устройством в этом мире и поиском портала. А тело не слушалось. Инстинкты не подчинялись. Чувства обострялись до звона, до дрожи, хотя на это никак не мог пожаловаться ни один кровочмак на Зеоссе.
Наверное, я менялся, подстраивался под этот мир, вбирал из него нечто новое и неизвестное, а мисс Пайн вплелась, вписалась в незнакомые ощущения. Я воздействовал на неё. Совсем немного, чтобы приглушить её тревожные мысли о заживших мгновенно царапинах, о выросших внезапно кустиках мимеи. Сглаживал всё, что вызывало у неё сомнения и растерянность, во что она не могла поверить.
Ей незачем знать о другом мире. Лишняя информация ни к чему. Пусть лучше будет непонятная легковерность необъяснимым явлениям. Возможно, когда я уйду, она забудет обо всём с той же лёгкостью, с какой поддавалась моему незримому внушению. На какой-то миг стало грустно.
Я очнулся, заслышав её торопливые шаги. Наверное, если бы постарался, то мог слышать её дыхание даже там, в доме. Мог слышать её голос и шорох одежды. Ощущать её нетерпение и радостное возбуждение. Кажется, я пожалел, что задумался и не попытался напрячься. А так мне достались лишь лёгкая, почти летящая поступь и отличный здоровый румянец.
Рени запыхалась, дышала шумно. Я замер, разглядывая её рот. Приоткрытые розовые губы – чувственные, полные, красивой формы. Не идеальные – вон, маленький шрамик на нижней губе, почти в левом уголке, но в этом – особая привлекательность.
Строгая блузка застёгнута от горла до талии рядом мелких круглых пуговок-горошинок. Ладные брючки мягко облегают бёдра и прячут за широкими штанинами стройные ноги. Маленькие ступни надёжно спрятаны в тяжёлых ботинках с широкими устойчивыми каблуками. Шнуровка доходит до середины икры и завязана аккуратными бантиками.
У Рени красивые руки. Я уже любовался тонкими запястьями, когда лечил царапины, а сейчас с удовольствием оглядываю ровные пальцы с овальными ногтями, срезанными под корень. Женщины в этом мире предпочитают отращивать коготки – это я выудил из воспоминаний пьяницы, но Рени никак не вписывается в образы местных дам. Слишком другая, будто не отсюда.
У неё и руки в шрамах – белёсых чёрточках, и я хмурюсь, пытаясь понять, почему. Кто-то заставляет такую нежную девушку тяжело работать?
– Вы готовы? – спрашивает нетерпеливо, прерывая мои размышления и созерцание.
– Знать бы ещё к чему, – бормочу под нос, вглядываясь в тёплые карие глаза с золотыми искрами.
– К приключению, конечно же! – радостно заявляет она, стремительно передвигаясь по помещению. – Ловите! – бросает в меня каким-то предметом.
Я плотоядно улыбаюсь. Наверное, она хотела застать меня врасплох. Наслаждаюсь её приподнятыми бровями. Я её впечатлил отличной реакцией. Детские игрушки. Смешно. Позабавила. Кручу в руках предмет, пытаясь понять, что за штука.
– Это шлем, – терпеливо поясняет Рени. – Надевается на голову. Вот так.
Она держит в руках похожую штуку. Её волосы заплетены в аккуратную косу, что покоится на плече тугим золотым канатом. Уверенным движением Рени натягивает шлем, завязывает завязки. Ей идёт, но выглядит она странно.
– Ну, же. Не бойтесь, – подбадривает меня девушка, и я тихо хмыкаю, чтобы не рассмеяться. Кожаная штука на голове вряд ли способна меня напугать. Разве что удивить. Слегка.
Надеваю, чётко копируя действия Рени. Она удовлетворённо кивает и приближает руки к моему лицу. На миг перестаю дышать. Вообще-то кровочмаки могут долго обходиться без воздуха, но сейчас иной случай. Она ведёт себя неправильно. Скромные девушки не позволяют подобные вольности, но от этого мир становится острым, как край плотного бумажного листа.
Её пальцы прикасаются к шлему уверенно. Щёлк – и верхняя часть лица плотно закрыта странными круглыми очками – массивными, с прозрачными стёклами. Хочется немедленно содрать сие счастие с себя, но она подобную штуку опускает и на своём шлеме и превращается в смешного головастика с огромными стеклянными глазами. Я, наверное, выгляжу так же, но возмущаться не смею, боясь попасть впросак: чужой мир, неизвестные правила и явления. Лучше молчать и посмотреть, что из этого получится. А снять эту штуку я всегда успею.
Рени натягивает на плечи кожаную куртку и деловито щёлкает заклёпками. Маленькие руки прячет в толстых перчатках, доходящих ей до локтя, а затем подходит к металлическому чудовищу на двух колёсах. Наклоняется и, поднатужившись, выводит его из гаража. Я иду за нею вслед, как приклеенный. Смотрю, как она перекидывает ногу и садится сверху.
– Садитесь за мной, – командует уверенно, и её деловитость раздражает. Я не успеваю ничего сделать – на дорожке появляется высокая фигура, что направляется к нам широким уверенным шагом. Мужчина. Зеленоглазый красавчик-брюнет. Широкоплечий, хорошо скроенный. В руках у него – огромный букет цветов.
– Рени!
Стискиваю челюсти до звона в ушах. Вот как. Не мисс Рени, не мисс Пайн, а Рени. Это ещё кто такой?
Рени
В дом я прокралась как вор-воришка, мчалась на цыпочках, чтобы бдительная миссис Фредкин не поймала с поличным. Не хотелось объясняться и отвечать на расспросы. А что они будут, я не сомневалась: слишком хорошо знала Герду и её умение исподволь выпытывать секреты и тайны.
К слову, миссис Фредкин не сплетница. У неё рот на надёжном, как стены городской тюрьмы, замке. От домоправительницы не услышишь осуждения соседей или последние новости. Что знала – хранила в себе, как религиозный фанатик – божественную святыню. Точно так же оберегала она спокойствие нашего не очень благочестивого семейства.
Но у Герды была слабость: умение держать язык за зубами сочеталось в ней с любопытством. Я уверена: она знала всё, что творилось в близлежащих окрестностях. А ещё она мастерски выуживала сведения из меня. За много лет я так и не научилась сопротивляться её напору и прозорливости. Поэтому сейчас таилась в коридорах и прижималась к стенам, чтобы не попасться ей на глаза.
Переодевалась быстро, как могла. На парадном зелёном платье порвала шнуровку, но особо не огорчилась: не первый и не последний раз. Все эти новомодные штучки не для меня.
Удобные повседневные платья без всяких пышных юбок и оборок, с рядом пуговиц спереди – то, что надо. А ещё лучше – блузы и брюки, но в таком виде я рисковала бродить только по поместью или вот как сейчас: куртка, шлем и очки скроют лицо и фигуру, а скорость моего ЖМОТа не даст рассмотреть, кто это мчится по городу в неприличном для юной девушки виде.
Не такая уж я и юная теперь. Но что вздыхать об этом.
Мистер Гесс никуда не ушёл, и я перевела дух. Боялась, что не дождётся и улизнёт, но нет, не в его стиле, я так подозреваю, отказываться от брошенного вызова. Ещё бы с такими маскулинными данными.
Он оглядывает меня не таясь. Немного неловко под его пристальным взглядом, но во мне нет ничего, что он не видел. Достаю шлем и с наслаждением швыряю его в мужчину. Самое время проверить, на что он способен.
Хищная улыбка, отличная реакция, гибкое тело, которым хочется любоваться. Я готова восхититься, но не позволяю себе поддаться его первобытному обаянию. Ещё чего, обойдётся. Но где-то внутри тоненько вибрирует свирель удовольствия.
Я помогаю ему натянуть защитные очки, надеваю куртку, перчатки, и мы наконец-то выходим из гаража. Я вывожу ЖМОТ, наслаждаясь металлическим холодом под руками, ловлю лицом лучи солнца. Мистер Тидэй идёт следом.
И всё бы хорошо, ещё немного – и ветер засвистит в ушах.
– Садитесь за мной! – приказываю мистеру Гессу, и тут все планы, как пепел из камина, летят в трубу.
– Рени! – кричит Эдди Монтифер и победно размахивает огромным букетом цветов. Явился не запылился, друг сердечный! Вспомнил о моём Дне рождения и даже снизошёл, чтобы имя моё сократить. Только я не собиралась млеть и падать к его ногам, прощая, как и в детстве, «невинные шалости». В этот раз Эдди заигрался.
Он очаровательно улыбается – и на щеках у него появляются ямочки, от которых слабонервные девицы падают в обморок. Есть от чего, поверьте. Эдди высок, статен, подтянут, к тому же при погонах. У него твёрдый подбородок и пронзительно-зелёные глаза. Брови, нос, губы указывают на хорошую породу. Но вот эти ямочки на щеках и улыбка способны размягчить мозги женской половине в возрасте от пяти до ста лет. Он забыл лишь об одном: у меня за годы нашей дружбы иммунитет выработался против его магнетизма.
– Дай угадаю! – жизнерадостно скалюсь ему в ответ. – Ты воспользовался служебным положением и обнёс клумбу возле церкви? Нет? Тогда в цветочном магазине сегодня распродажа? Мистер Шульциман вынужден поскорее сбыть цветы, что завянут уже завтра, и ты решил поддержать жуликоватого, но славного старикана!
– Рени, – на миг может показаться, что Эдди смущён. Вон, даже румянец на щеках выступил. Кто этому поверит – тот распоследний наивный простак. Такого манипулятора ещё поискать нужно, – только не говори, что ты обиделась.
Ха! Он думает, если вытаскивал жука из моих волос в начальной школе и помогал через забор перебираться с ворованными яблоками за пазухой, когда мы удирали от разъярённого мистера Шмейсона, то я по умолчанию обязана ему всё прощать?! Ну уж нет!
– Извини, Эдди, но мы спешим, – терпеливо пояснила я и покосилась на застывшего на месте мистера Гесса. Интересно, что его так поразило в офицере полиции Эдди Монтифере? Погоны? Военная выправка? Или букет в руке, что жалко висел, как поникшее собачье ухо?
– Значит, обиделась, – притворно вздохнул друг детства, не желая понимать, что на этот раз всё серьёзно.
– Запомни раз и навсегда, – выпалила я, наставив указательный палец Эдди в грудь, – есть вещи, о которых не забывают! Есть вещи, над которыми не глумятся и не пытаются свести к шуткам! Детьми мы были беспечнее и беззаботнее, но ты всегда помнил о моём дне рождении.
На миг Эдди теряет насмешливую снисходительность. На лице – тень раскаяния, но мне не хочется его жалеть и прощать. Не сейчас, когда я завелась, как пламенный мотор.
– Ну, Рени, ну, что ты… – мямлит мужчина, теряя горделивую осанку. Сейчас он напоминает долговязую бестолочь перед всевидящим оком отца-настоятеля Эразмиуса, что по совместительству наставлял нас на путь истинный и вдалбливал знания в детские строптивые головы.
– Я двадцать два года Рени, но некоторые предпочитают об этом не помнить!
Эдди умеет держать удар и преображается за секунду. Гордо вздёрнутый породистый подбородок. Молния зелёных глаз. Заносчивый прищур. Расправленные могучие плечи.
– Эренифация, вы несносны и плохо воспитаны. Не умеете прощать и…
– Превращу в крысу! – рычу я в ярости и делаю то, что должна была сделать сразу – завожу ЖМОТ. Мой конь яростно рычит, заглушая голос Эдди. – Гесс, вы со мной?
Второй раз повторять не нужно: мужчина молниеносно мягким движением садится позади меня и бросает офицеру полиции в лицо:
– Оскорбления смывают кровью, – скалится хищно, и я не совсем уверена, что он шутит сейчас. Эдди замирает от неожиданности. Я газую. А дальше… Бесплатное кино в замедленных кадрах.
Мы трогаемся с места. Гесс гибко наклоняется к Монтиферу. У этого человека что, нет костей?.. Вырывает букет из рук и с силой опускает веник Эдди на голову.
А затем мы мчимся вперёд. Скорость и ветер в лицо. Рёв мотора. Я наклоняюсь к рулю и прибавляю газ. А сумасшедший за моей спиной раскидывает руки в стороны. Я даже боюсь думать, какая сталь у него вместо мышц: мне кажется, удержаться в седле невозможно, если не держаться, но он сидит, как влитый, словно кентавр, продолжение моего драгоценного детища.
Через какое-то время его горячие ладони ложатся мне на талию. Я чувствую его тепло даже через куртку. Первое побуждение – возразить. У него есть за что держаться – есть специальная ручка, но этому мужчине, кажется, всё равно. Он всегда поступает по-своему.
А потом становится хорошо. Как будто это правильно – нестись на большой скорости, ловить ветер в лицо и чувствовать большие сильные руки, что не вцепились в тебя от страха, а уверенно поддерживают, рождают ощущение некоей правильности, надёжности и желание доверять.
Мы выехали за черту города. Я знала, куда ехать. Прочь от суеты и шума, фальши и лжи, деланных улыбок и нудных правил.
Зелёный луг пахнет травами и полевыми цветами. Я чувствую эту сочность на языке, захлёбываясь, глотаю воздух, напоённый чистотой и спокойствием.
Блеснула лента реки. Здесь она спокойнее и у̀же. Закладываю вираж и останавливаюсь. Мужчина встаёт первым, срывает шлем с головы, ерошит тёмные волосы и падает в траву. Вид у него блаженный, словно он хлебнул лишку вина.
Я могу его понять. Наверное, выгляжу также. Снимаю шлем и присаживаюсь рядом. Поправляю волосы и смотрю на реку. Какое-то время молчим, заворожённые природой. Гудят пчёлы, слышен всплеск – наверное, рыба бьёт хвостом где-то там, в переменчивых водах Мельты.
– Почему «превращу в крысу»? – спрашивает вдруг мистер Гесс, и я вздрагиваю. Удивительный мужчина: из всех невероятных вопросов он выбирает самый неожиданный.
Я пожимаю плечами, продолжая пялиться на реку.
– Мы с Эдди росли вместе. Наверное, он и близнецы Идволдсоны – единственные мои друзья. Я слишком часто говорю фразу про крысу, чтобы придавать ей значение.
Мистер Гесс срывает травинку, рассматривает с видом юного ботаника колосок, а затем пробует стебелёк на вкус. Он похож на первооткрывателя, которому всё ново и интересно.
– И всё же?
Я вздохнула. Дался ему Монтифер и моя крыса.
– Нам было, наверное, лет по восемь, когда я, осмелившись, наконец-то упрекнула отца за данное мне имя. Эренифация – так звали мою прабабку. Я не могла её знать, а в душе папы она оставила неизгладимый след. Он сказал, что мир не знал лучшей бабушки.
Он вырос в её доме, когда не стало его родителей. Уверял, что более доброго человека не найти, хоть обойди весь свет. Смеясь, вспомнил, что бабуля Эри – так он ласково её называл – слыла оригиналкой и не вписывалась в местное общество вечно надутых клуш и матрон.
– Кого-то это мне напоминает, – пробормотал мужчина, но я предпочла не поддаваться на провокации и сделала вид, что не услышала его слова.
– Папа вспоминал, что Эри называла себя доброй волшебницей. Утверждала, что в ней живёт дар далёких предков и, шутя, просила отца, если у него родится девочка, чтобы непременно назвал дочь в её честь. Насколько я поняла, она вдалбливала эту мысль ему исподволь долгие годы, и когда я появилась на свет, то сразу же обрела сомнительное наследство – имя прабабки Эри.
Хищник почему-то оживился, словно я не скучную семейную историю рассказала, а поведала шедевральную легенду. Он сел и подался вперёд, жадно ловя каждое слово.
– И как связана крыса с этим рассказом? – вкрадчиво поинтересовался. Надо же: глаза горят, черты заострились, словно он почуял дичь в кустах. Жаль, поохотиться ему не суждено.
– Историю наследства слышал и Эдди. Наверное, без его поддержки, я бы никогда не решилась допрашивать отца. Эдди тогда знатно повеселился. Сказал, что бабка вместе с именем передала мне волшебный дар, и теперь я могу творить чудеса, поднимать из могил мёртвых, оживлять покойников, метать громы и молнии, превращать воду в вино. И тогда, разозлившись, я впервые выкрикнула: «Превращу в крысу!».
Как вы понимаете, ничего подобного делать я не умею, а эта фраза стала некоей привычкой. Когда Эдди меня достаёт, я обещаю превратить его в грызуна. Он привык. Я привыкла. Детская игра – не более. Но когда я произношу эти слова, как бы подаю сигнал, что Эдди зарывается, а я сержусь.
– Надо же, – о, мой Бог! Он улыбался. Причём это была не снисходительная улыбка или усмешка, а чистой воды удовольствие, словно только что он единолично слопал торт миссис Фредкин. – А вы никогда не задумывались, что в этом может быть правда?
Я моргнула.
– В чём? В том, что прабабка обладала какими-то там способностями? Или в том, что я унаследовала от неё не только имя?
– И то и другое.
Я рассмеялась. Расслабилась. Наверное, это неприлично, но я позволила себе лечь в траву – так приятно слушать, как шепчет луг, принюхиваться к запаху медвяных цветов.
– Жаль, вы не знаете моего отца. Он – прагматик до мозга костей. Рационалист и ярый материалист. Папа не верит в высшие силы, стойко переносит походы в церковь, и хоть я никогда не слышала, чтобы он хаял бога, мне кажется, он в него никогда не верил. Более приземлённого человека не найти.
Только наука, только материя – вот его девиз. Это его бог и убеждения. И ничто не сможет поколебать его уверенности. На каждое «чудо» он запросто найдёт объяснение с точки зрения физики и прочих наук. А если решения не находится, папа утверждает, что наука просто ещё не дошла до подобного уровня развития, но в будущем – он уверен – разгадают все загадки и тайны мироздания.
Знаете, что удивительно? Он верил в необычность бабули Эри. Когда я спросила, а что же за дар достался ей? Папа ответить не смог. То ли забыл, то ли не знал никогда, но это ничего не изменило в его воспоминаниях. Мой суровый гениальный отец верил в уникальность женщины, что воспитала его. Может, это не такое уж большое отступление от собственных правил. Для него она и впрямь идеальная и немножечко волшебница.
– Согласен, – мистер Гесс прихлопнул себя по коленям и, кажется, потерял интерес к моей волшебной прабабке. – Мне нравится ваша река. Я хочу её покорить.
И пока я пыталась ответить, найти слова, чтобы отговорить, этот несносный мужчина поднялся и отправился к берегу.
Гесс
Я смотрел ей вслед и не мог оторвать взгляд. Какое-то колдовство. Не мог отказать ей. Хотелось бесконечно пить её запах и, кажется, это становилось зависимостью. А прошло не так уж и много времени. Всего несколько часов, если судить по здешним меркам.
Я назвал её красивой и не покривил душой: кровочмаки никогда не лгут. У неё горели глаза, пылали щёки, а лицо… вдохновенное, живое, яркое. Словно наконец-то вырвалась она из душных оков навязанных правил непонятных приличий, что сдавливали её изнутри и мешали раскрыться.
Пальцы зудели – хотелось притронуться к золотистым локонам, убрать упавшую прядь с глаз и ощутить шелковистую тяжесть – я помнил очень чётко утреннее прикосновение. Оно жило во мне, цвело ярко, как незнакомый цветок.
Мозг упрямо приказывал убраться, отстраниться, успокоиться и заняться более важными делами: устройством в этом мире и поиском портала. А тело не слушалось. Инстинкты не подчинялись. Чувства обострялись до звона, до дрожи, хотя на это никак не мог пожаловаться ни один кровочмак на Зеоссе.
Наверное, я менялся, подстраивался под этот мир, вбирал из него нечто новое и неизвестное, а мисс Пайн вплелась, вписалась в незнакомые ощущения. Я воздействовал на неё. Совсем немного, чтобы приглушить её тревожные мысли о заживших мгновенно царапинах, о выросших внезапно кустиках мимеи. Сглаживал всё, что вызывало у неё сомнения и растерянность, во что она не могла поверить.
Ей незачем знать о другом мире. Лишняя информация ни к чему. Пусть лучше будет непонятная легковерность необъяснимым явлениям. Возможно, когда я уйду, она забудет обо всём с той же лёгкостью, с какой поддавалась моему незримому внушению. На мгновение стало грустно.
Я очнулся, уловив её торопливые шаги. Наверное, если бы постарался, то мог ловить её дыхание даже там, в доме. Мог слышать её голос и шорох одежды. Ощущать её нетерпение и радостное возбуждение. Кажется, я пожалел, что задумался и не попытался напрячься. А так мне достались лишь лёгкая, почти летящая поступь и отличный здоровый румянец.
Рени запыхалась, дышала шумно. Я замер, разглядывая её рот. Приоткрытые розовые губы – чувственные, полные, красивой формы. Не идеальные – вон, маленький шрамик на нижней губе, почти в левом уголке, но в этом – особая привлекательность.
Строгая блузка застёгнута от горла до талии рядом мелких круглых пуговок-горошинок. Ладные брючки мягко облегают бёдра и прячут за свободными штанинами стройные ноги. Маленькие ступни надёжно спрятаны в тяжёлых ботинках с широкими устойчивыми каблуками. Шнуровка доходит до середины икры и завязана аккуратными бантиками.
У Рени красивые руки. Я уже любовался тонкими запястьями, когда лечил царапины, а сейчас с удовольствием оглядываю ровные пальцы с овальными ногтями, срезанными под корень. Женщины в этом мире предпочитают отращивать коготки – это я выудил из воспоминаний пьяницы, но Рени никак не вписывается в образы местных дам. Слишком другая, будто не отсюда.
У неё и руки в шрамах – белёсых чёрточках, и я хмурюсь, пытаясь понять, почему. Кто-то заставляет такую нежную девушку тяжело работать?
– Вы готовы? – спрашивает нетерпеливо, прерывая мои размышления и созерцание.
– Знать бы ещё к чему, – бормочу под нос, вглядываясь в тёплые карие глаза с золотыми искрами.
– К приключению, конечно же! – радостно заявляет она, стремительно передвигаясь по помещению. – Ловите! – бросает в меня каким-то предметом.
Я плотоядно улыбаюсь. Наверное, она хотела застать меня врасплох. Наслаждаюсь её приподнятыми бровями. Я её впечатлил отличной реакцией. Детские игрушки. Смешно. Позабавила. Кручу в руках предмет, пытаясь понять, что за штука.
– Это шлем, – терпеливо поясняет Рени. – Надевается на голову. Вот так.
Она держит в руках похожую штуку. Её волосы заплетены в аккуратную косу, что покоится на плече тугим золотым канатом. Уверенным движением Рени натягивает шлем, завязывает завязки. Ей идёт, но выглядит она странно.
– Ну, же. Не бойтесь, – подбадривает меня девушка, и я тихо хмыкаю, чтобы не рассмеяться. Кожаная штука на голове вряд ли способна меня напугать. Разве что удивить. Слегка.
Надеваю, чётко копируя действия Рени. Она удовлетворённо кивает и приближает руки к моему лицу. На миг перестаю дышать. Вообще-то кровочмаки могут долго обходиться без воздуха, но сейчас иной случай. Она ведёт себя неправильно. Скромные девушки не позволяют подобные вольности, но от этого мир становится острым, как край плотного бумажного листа.
Её пальцы прикасаются к шлему уверенно. Щёлк – и верхняя часть лица плотно закрыта странными круглыми очками – массивными, с прозрачными стёклами. Хочется немедленно содрать сие счастие с себя, но она подобную штуку опускает и на своём шлеме и превращается в смешного головастика с огромными стеклянными глазами. Я, наверное, выгляжу так же, но возмущаться не смею, боясь попасть впросак: чужой мир, неизвестные правила и явления. Лучше промолчать и посмотреть, что из этого получится. А снять эту штуку я всегда успею.
Рени натягивает на плечи кожаную куртку и деловито щёлкает заклёпками. Маленькие руки прячет в толстых перчатках, доходящих ей до локтя, а затем подходит к металлическому чудовищу на двух колёсах. Наклоняется и, поднатужившись, выводит его из гаража. Я иду за нею вслед, как приклеенный. Смотрю, как она перекидывает ногу и садится сверху.
– Садитесь за мной, – командует уверенно, и её деловитость раздражает. Я не успеваю ничего сделать – на дорожке появляется высокая фигура, что идёт к нам широким уверенным шагом. Мужчина. Зеленоглазый красавчик-брюнет. Широкоплечий, хорошо скроенный. В руках у него – огромный букет цветов.
– Рени!
Стискиваю челюсти до звона в ушах. Вот как. Не мисс Рени, не мисс Пайн, а Рени. Это ещё кто такой?
Рени
В дом я прокралась как вор-воришка, мчалась на цыпочках, чтобы бдительная миссис Фредкин не поймала с поличным. Не хотелось объясняться и отвечать на расспросы. А что они будут, я не сомневалась: слишком хорошо знала Герду и её умение исподволь выпытывать секреты и тайны.
К слову, миссис Фредкин не сплетница. У неё рот на надёжном, как стены городской тюрьмы, замке. От домоправительницы не услышишь осуждения соседей или последние новости. Что знала – хранила в себе, как религиозный фанатик – божественную святыню. Точно так же оберегала она спокойствие нашего не очень благочестивого семейства.
Но у Герды была слабость: умение держать язык за зубами сочеталось в ней с любопытством. Я уверена: она знала всё, что творилось в близлежащих окрестностях. А ещё она мастерски выуживала сведения из меня. За много лет я так и не научилась сопротивляться её напору и прозорливости. Поэтому сейчас таилась в коридорах и прижималась к стенам, чтобы не попасться ей на глаза.
Переодевалась быстро, как могла. На парадном зелёном платье порвала шнуровку, но особо не огорчилась: не первый и не последний раз. Все эти новомодные штучки не для меня.
Удобные повседневные платья без всяких пышных юбок и оборок, с рядом пуговиц спереди – то, что надо. А ещё лучше – блузы и брюки, но в таком виде я рисковала бродить только по поместью или вот как сейчас: куртка, шлем и очки скроют лицо и фигуру, а скорость моего ЖМОТа не даст рассмотреть, кто это мчится по городу в неприличном для юной девушки виде.
Не такая уж я и юная теперь. Но что вздыхать об этом.
Мистер Гесс никуда не ушёл, и я перевела дух. Боялась, что не дождётся и улизнёт, но нет, не в его стиле, я так подозреваю, отказываться от брошенного вызова. Ещё бы с такими маскулинными данными.
Он оглядывает меня не таясь. Немного неловко под его пристальным взглядом, но во мне нет ничего, что он не видел. Достаю шлем и с наслаждением швыряю его в мужчину. Самое время проверить, на что он способен.
Хищная улыбка, отличная реакция, гибкое тело, которым хочется любоваться. Я готова восхититься, но не позволяю себе поддаться его первобытному обаянию. Ещё чего, обойдётся. Но где-то внутри тоненько вибрирует нотка удовольствия.
Я помогаю ему натянуть защитные очки, надеваю куртку, перчатки, и мы наконец-то выходим из гаража. Я вывожу ЖМОТ, наслаждаясь металлическим холодом под руками, ловлю лицом лучи солнца. Мистер Тидэй идёт следом.
И всё бы хорошо, ещё немного – и ветер засвистит в ушах.
– Садитесь за мной! – приказываю мистеру Гессу, и тут все планы, как пепел из камина, летят в трубу.
– Рени! – кричит Эдди Монтифер и победно размахивает огромным букетом цветов. Явился не запылился, друг сердечный! Вспомнил о моём Дне рождения и даже снизошёл, чтобы имя моё сократить. Только я не собиралась млеть и падать к его ногам, прощая, как и в детстве, «невинные шалости». В этот раз Эдди заигрался.
Он очаровательно улыбается – и на щеках у него появляются ямочки, от которых слабонервные девицы падают в обморок. Есть от чего, поверьте. Эдди высок, статен, подтянут, к тому же при погонах. У него твёрдый подбородок и пронзительно-зелёные глаза. Брови, нос, губы указывают на хорошую породу. Но вот эти ямочки на щеках и улыбка способны размягчить мозги женской половине в возрасте от пяти до ста лет. Он забыл лишь об одном: у меня за годы нашей дружбы иммунитет выработался против его магнетизма.
– Дай угадаю! – жизнерадостно скалюсь ему в ответ. – Ты воспользовался служебным положением и обнёс клумбу возле церкви? Нет? Тогда в цветочном магазине сегодня распродажа? Мистер Шульциман вынужден поскорее сбыть цветы, что завянут уже завтра, и ты решил поддержать жуликоватого, но славного старикана!
– Рени, – на миг может показаться, что Эдди смущён. Вон, даже румянец на щеках выступил. Кто этому поверит – тот распоследний наивный простак. Такого манипулятора ещё поискать нужно, – только не говори, что ты обиделась.
Ха! Он думает, если вытаскивал жука из моих волос в начальной школе и помогал через забор перебираться с ворованными яблоками за пазухой, когда мы удирали от разъярённого мистера Шмейсона, то я по умолчанию обязана ему всё прощать?! Ну уж нет!
– Извини, Эдди, но мы спешим, – терпеливо поясняю я и кошусь на застывшего на месте мистера Гесса. Интересно, что его так поразило в офицере полиции Эдди Монтифере? Погоны? Военная выправка? Или букет в руке, что жалко висел, как поникшее собачье ухо?
– Значит, обиделась, – притворно вздыхает друг детства, не желая понимать, что на этот раз всё серьёзно.
– Запомни раз и навсегда, – выпаливаю я, наставив указательный палец Эдди в грудь, – есть вещи, о которых не забывают! Есть вещи, над которыми не глумятся и не пытаются свести к шуткам! Детьми мы были беспечнее и беззаботнее, но ты всегда помнил о моём дне рождении.
На миг Эдди теряет насмешливую снисходительность. На лице – тень раскаяния, но мне не хочется его жалеть и прощать. Не сейчас, когда я завелась, как пламенный мотор.
– Ну, Рени, ну, что ты… – мямлит мужчина, теряя горделивую осанку. Сейчас он напоминает долговязую бестолочь перед всевидящим оком отца-настоятеля Эразмиуса, что по совместительству наставлял нас на путь истинный и вдалбливал знания в детские строптивые головы.
– Я двадцать два года Рени, но некоторые предпочитают об этом не помнить!
Эдди умеет держать удар и преображается за секунду. Гордо вздёрнутый породистый подбородок. Молния зелёных глаз. Заносчивый прищур. Расправленные могучие плечи.
– Эренифация, вы несносны и плохо воспитаны. Не умеете прощать и…
– Превращу в крысу! – рычу я в ярости и делаю то, что должна была сделать сразу – завожу ЖМОТ. Мой конь яростно рычит, заглушая голос Эдди. – Гесс, вы со мной?
Второй раз повторять не нужно: мужчина молниеносно мягким движением садится позади меня и бросает офицеру полиции в лицо:
– Оскорбления смывают кровью, – скалится хищно, и я не совсем уверена, что он шутит сейчас. Эдди замирает от неожиданности. Я газую. А дальше… Бесплатное кино в замедленных кадрах.
Мы трогаемся с места. Гесс гибко наклоняется к Монтиферу. У этого человека что, нет костей?.. Вырывает букет из рук и любовно опускает веник Эдди на голову.
А затем мы мчимся вперёд. Скорость и ветер в лицо. Рёв мотора. Я наклоняюсь к рулю и прибавляю газ. А сумасшедший за моей спиной раскидывает руки в стороны. Я даже боюсь думать, какая сталь у него вместо мышц: мне кажется, удержаться в седле невозможно, если не держаться, но он сидит, как влитый, словно кентавр, продолжение моего драгоценного детища.
Через какое-то время его горячие ладони ложатся мне на талию. Я чувствую его тепло даже через куртку. Первое побуждение – возразить. У него есть за что держаться – есть специальная ручка, но этому мужчине, кажется, всё равно. Он всегда поступает по-своему.
А потом становится хорошо. Как будто это правильно – нестись на бешеной скорости, ловить ветер в лицо и чувствовать большие сильные руки, что не вцепились в тебя от страха, а уверенно поддерживают, рождают ощущение некоей правильности, надёжности и желание доверять.
Мы пересекаем черту города. Я знаю, куда ехать. Прочь от суеты и шума, фальши и лжи, деланных улыбок и нудных правил.
Зелёный луг пахнет травами и полевыми цветами. Я чувствую эту сочность на языке, захлёбываясь, глотаю воздух, напоённый чистотой и спокойствием.
Блеснула лента реки. Здесь она спокойнее и у̀же. Закладываю вираж и останавливаюсь. Мужчина встаёт первым, срывает шлем с головы, ерошит тёмные волосы и падает в траву. Вид у него блаженный, словно он хлебнул лишку вина.
Я могу его понять. Наверное, выгляжу также. Снимаю шлем и присаживаюсь рядом. Поправляю волосы и смотрю на реку. Какое-то время молчим, заворожённые природой. Гудят пчёлы, слышен всплеск – наверное, рыба бьёт хвостом где-то там, в переменчивых водах Мельты.
– Почему «превращу в крысу»? – спрашивает вдруг мистер Гесс, и я вздрагиваю. Удивительный мужчина: из всех невероятных вопросов он выбирает самый неожиданный.
Я пожимаю плечами, продолжая пялиться на реку.
– Мы с Эдди росли вместе. Наверное, он и близнецы Идволдсоны – единственные мои друзья. Я слишком часто говорю фразу про крысу, чтобы придавать ей значение.
Мистер Гесс срывает травинку, рассматривает с видом юного ботаника колосок, а затем пробует стебелёк на вкус. Он похож на первооткрывателя, которому всё ново и интересно.
– И всё же?
Я вздыхаю. Дался ему Монтифер и моя крыса.
– Нам было, наверное, лет по восемь, когда я, осмелившись, наконец-то упрекнула отца за данное мне имя. Эренифация – так звали мою прабабку. Я не могла её знать, а в душе папы она оставила неизгладимый след. Он сказал, что мир не знал лучшей бабушки.
Он вырос в её доме, когда не стало его родителей. Уверял, что более доброго человека не найти, хоть обойди весь свет. Смеясь, вспомнил, что бабуля Эри – так он ласково её называл – слыла оригиналкой и не вписывалась в местное общество вечно надутых клуш и матрон.
– Кого-то это мне напоминает, – бормочет мужчина, но я предпочитаю не поддаваться на провокации и делаю вид, что не слышу его слова.
– Папа вспоминал, что Эри называла себя доброй волшебницей. Утверждала, что в ней живёт дар далёких предков и, шутя, просила отца, если у него родится девочка, непременно назвал дочь в её честь. Насколько я поняла, она вдалбливала эту мысль ему исподволь долгие годы, и когда я появилась на свет, то сразу же обрела сомнительное наследство – имя прабабки Эри.
Хищник почему-то оживляется, словно я не скучную семейную историю рассказала, а поведала шедевральную легенду. Он сел и подался вперёд, жадно ловя каждое слово.
– И как связана крыса с этим рассказом? – интересуется вкрадчиво. Надо же: глаза горят, черты заострились, словно он почуял дичь в кустах. Жаль, поохотиться ему не суждено.
– Историю наследства слышал и Эдди. Наверное, без его поддержки, я бы никогда не решилась допрашивать отца. Эдди тогда знатно повеселился. Сказал, что бабка вместе с именем передала мне волшебный дар, и теперь я могу творить чудеса, поднимать из могил мёртвых, оживлять покойников, метать громы и молнии, превращать воду в вино. И тогда, разозлившись, я впервые выкрикнула: «Превращу в крысу!».
Как вы понимаете, ничего подобного делать я не умею, а эта фраза стала некоей привычкой. Когда Эдди меня достаёт, я обещаю превратить его в грызуна. Он привык. Я привыкла. Детская игра – не более. Но когда я произношу эти слова, как бы подаю сигнал, что Эдди зарывается, а я сержусь.
– Надо же, – о, мой Бог! Он улыбается. Причём это не снисходительная улыбка или усмешка, а чистой воды удовольствие, словно только что он единолично слопал торт миссис Фредкин. – А вы никогда не задумывались, что в этом может быть правда?
Я моргнула.
– В чём? В том, что прабабка обладала какими-то там способностями? Или в том, что я унаследовала от неё не только имя?
– И то и другое.
Я смеюсь. Расслабляюсь. Наверное, это неприлично, но я позволяю себе лечь в траву – так приятно слушать, как шепчет луг, принюхиваться к запаху медвяных цветов.
– Жаль, вы не знаете моего отца. Он – прагматик до мозга костей. Рационалист и ярый материалист. Папа не верит в высшие силы, стойко переносит походы в церковь, и хоть я ни разу не слышала, чтобы он хаял бога, мне кажется, он в него никогда не верил. Более приземлённого человека не найти.
Только наука, только материя – вот его девиз. Это его бог и убеждения. И ничто не сможет поколебать его уверенности. На каждое «чудо» он запросто найдёт объяснение с точки зрения физики и прочих наук. А если решения не находится, папа утверждает, что наука просто ещё не дошла до подобного уровня развития, но в будущем – он уверен – разгадают все загадки и тайны мироздания.
Знаете, что удивительно? Он верил в необычность бабули Эри. Когда я спросила, а что же за дар достался ей? Папа ответить не смог. То ли забыл, то ли не знал никогда, но это ничего не изменило в его воспоминаниях. Мой суровый гениальный отец верил в уникальность женщины, что воспитала его. Может, это не такое уж большое отступление от собственных правил. Для него она и впрямь идеальная и немножечко волшебница.
– Согласен, – мистер Гесс хлопает себя по коленям и, кажется, теряет интерес к моей волшебной прабабке. – Мне нравится ваша река. Я хочу её покорить.
И пока я пытаюсь ответить, найти слова, чтобы отговорить, этот несносный мужчина поднимается и отправляется к берегу.
Глава 6
Спасение утопающего
Гесс
Удивительно: я мог передвигаться быстрее этого железного, резко пахнущего монстра на двух колёсах, но получил удовольствие – сумасшедшее и – уверен – запретное.
Она вроде говорила, что создала его сама? Необыкновенная девушка.
Я ехал, раскинув руки, и ловил ветер. Жутко мешали шлем и очки, но снимать на ходу ненужные вещи не хотел. В следующий раз просто не надену.
Гкхм… в следующий раз? Я, наверное, окончательно сошёл с ума. Но в любом случае, нам придётся возвращаться обратно.
Мы покинули город и очутились где-то там, на сохранившемся островке природы. Луг и травы, запах цветов, и река ворочает тяжёлыми водами в отдалении.
Из головы не выходил незадачливый ухажёр Рени. Так и подмывало расспросить, что за самодовольный осло припёрся с букетом цветов. Вместо этого задал другой, терзающий меня вопрос. Она обещала превратить красавчика в крысу. Не удивлюсь, если умеет.
Всё оказалось гораздо скучнее. В этом мире если и есть магия, в неё не верят. Странный мир, к которому придётся приспосабливаться.
Вода притягивала. Манила. Я решил не сопротивляться.
– Мне нравится ваша река. Хочу её покорить.
Наверное, не стоило смущать девушку, но меня раздражала чужая одежда и собственное тело в ней. Когда ещё представится такая возможность?
Я спустился к берегу. Вряд ли с того места, где мы лежали, хорошо просматривается местность. Не учёл только одного: Рени увязалась за мной. Не сразу. Я почувствовал её присутствие, когда полностью разделся и собрался войти в реку.
Придушенный писк. Испуганная мышь в предсмертной агонии. Ну да, вряд ли благопристойная девушка видела обнажённого мужчину. Пришлось поспешить.
Вода оказалась ледяной. Бытует мнение, что кровочмаки не чувствуют холода, жары, не способны ощущать ничего, кроме голода, имя которому – жажда. На самом деле всё не так, но наш род предпочитает не развеивать байки, что сочиняют и рассказывают по ночам люди. Пусть страшатся и рисуют в головах своих ужасные картины. Так проще ими манипулировать.
– Гесс! Что вы творите! Здесь очень глубоко и слишком быстрое течение! – Рени разволновалась не на шутку, бегала по берегу, как пугливая джеленья[4]. Она забыла добавить «мистер», и мне это понравилось. В её устах часть моего родового имени звучала по-особенному.
Течение здесь действительно бурное. Но что для кровочмака холод, глубина и стремительный бег воды? Детские игрушки. Нужно лишь приспособиться. Я чувствовал себя прекрасно. Не знаю, почему захотелось пошутить? Этот ненормальный мир действовал на меня странно.
Я нырнул и погружался всё глубже и глубже. Ничего интересного на дне реки. Рыжеватая вода, тонкие водоросли местами ковром, проплешины песка, мягкий ил. Рыб, наверное, я распугал. А может, в этом месте их нет.
Я увлёкся, разглядывая чужую реку. Забылся. Очнулся, только почувствовав неладное. Ближе к берегу вода стала мутной и что-то подозрительно белое маячило впереди.
Ситуация, когда говорят, что сердце встало.
Шаракан. Эта ненормальная сиганула в реку вслед за мной.
Рени тонула. Ей хватило ума снять ботинки, но одежду – нет. Она ещё барахталась, но куда ей бороться со стремительным течением – оно побеждало.
Думать было некогда. В этом облике мне не хватало скорости. Кажется, она и так уже нахлебалась ледяной воды, поэтому низшая ипостась – то, что нужно.
Раз – и я превращаюсь в мелкое, уродливое лохматое создание. Два – оказываюсь рядом с девушкой. Три – выношу её на берег. Три мига – три секунды. Хорошо, что она ничего не видит: лишние вопросы сейчас ни к чему, потому что нельзя ни лгать, ни говорить правды.
Все эти смены ипостаси жрут много энергии, но как-то я не был готов начать своё пребывание в другом мире со смерти девушки.
Развожу ей в стороны руки, ритмично нажимаю ладонями на грудь. Вдыхаю воздух в рот. Замечательный способ коснуться её губ! Но в тот момент не до трепетных дум, тем более, я не её восторженный воздыхатель.
Ещё три энергичных нажатия – и фонтанчик воды вырывается наружу. Девушка кашляет. Открывает глаза.
– Вы голый, – какие ещё слова она могла сказать, вернувшись с полпути до Небесного Тракта?
Рени
Только полный кретин с ватой вместо мозгов мог, раздевшись догола, полезть в стремительные воды Мельты. Голый! Вот абсолютно! В чём мать родила! Вопиющее бескультурие! При девушке! Но какое тело, Господи, какое тело…
Кажется, я немного засмотрелась. Ну, так. Совсем чуть-чуть. Одним глазиком. Да какое там – во все глаза пялилась, рот раскрыв. Когда сообразила и зубами клацнула, прикусила язык. Видать, высунув, как собака, свесила до земли. И уши развесила, ослица ушастая! И пискнула, кажется, как та самая крыса, о которой мы вели высокоинтеллектуальные беседы недавно на лугу.
А ему хоть бы хны – шёл, поигрывая мускулами. Поджарый, тонкий в талии, с вот такенными плечами – здесь можно руки пошире расставить. Так мой батюшка делает, рассказывая, какую рыбу он упустил, когда раз в год выбирается на рыбалку.
Папа и рыбалка – это та ещё история, достойная отдельной главы. Скажу лишь, что это единственное его увлечение, кроме науки. Единственный отдых, который он признаёт. Но улова мы отродясь не видели. Для отца, наверное, важнее сам процесс, чем результат, но рассказывать о несовершённых подвигах – святое дело, поощряемое церковью и государством.
В общем, вернёмся к нашим баранам, хищникам то есть. Беспардонный мистер Гесс, не слушая мои вопли о ледяной воде и быстром течении, о коварстве Мельты именно в этом месте, вошёл в воду, как гладиатор на арену. Ни звука, ни крика, только рёв восторженной толпы за спиной. Мой придушенный писк то есть.
Плавал он отлично. А я бегала по берегу, как взволнованная дева, что ждёт в шторм, когда любимый рыбак в утлой лодчонке вернётся домой. Всё было отлично до того момента, как мужчина нырнул.
Я вдруг поняла, что сжатые в кулаки пальцы занемели. Не помню, кажется, я считала секунды, а может, – удары собственного сердца, что набирало ход, как паровоз.
Не знаю, на каком десятке сбилась. Вспоминать не стала – начала расшнуровывать ботинки. Не понять, что мною руководило: плаваю я так себе. И даже если бы родилась русалкой, вряд ли смогла бы найти и вытащить на берег бездыханное тело мистера Гесса. Но в такие мгновения логика вместе с мозгами отключаются, а из ушей наружу лезут сплошные эмоции.
Я девушка приличная, поэтому раздеваться не стала, что и привело, собственно, к ошибке. Одежда мешала плыть, брюки отяжелели и потянули вниз. Но кроме этих неприятностей были ещё два важнейших фактора, с которыми трудно спорить – течение и холодная вода.
Меня сносило в сторону. Я шла на дно, пытаясь барахтаться. Бесполезно – всё равно что выбраться из закрытого сундука. Хотя там шансов и преимуществ больше: есть воздух и возможность задействовать подручные средства.
Последнее, что помню – лохматый шар. Шерсть мягко колышется в воде – красиво. Наверное, точно так плавно и медленно шевелились мои волосы, обласканные Мельтой. А затем невероятно горячие ладони. Откуда? Додумать мысль уже было не суждено.
Очнулась на берегу. Небо голубое. И лицо Гесса. Хищное, с резкими чертами. Тёмные мокрые волосы торчат во все стороны, как шерсть у собаки. Прядь падает на глаза. На груди – капли воды.
На такой торс можно смотреть не отрываясь. Иногда так поступает Монтифер, когда ныряет взглядом в вырез моего лифа. Делает он это не из-за моих прелестей, а из желания позлить, но пауза в долгом томном взоре достойна пера великих поэтов.
– Вы голый, – твёрдо говорю я, чтобы оторваться от созерцания его мышц. Это вместо извинений и благодарности. И тон обвинительно-суровый, как у постной матушки Агнессы – вечного кошмара всех учеников начальной школы при райнелютской церкви.
У него смягчаются черты – удивительное преображение. Мистер Тидэй становится почти милым. Тёмные глаза лучатся светом. Красивые губы приоткрываются, но вместо ответа летит в меня смех – довольный и по-мужски глубокий.
Великолепные зубы, смею заметить, – так бы и любовалась, как делает это местный цирюльник – мистер Сойтер, когда любовно заглядывает в рот пациентам.
– Вы бесподобны, Рени! – искренне, но без восхищения. Весело скорее. Он забавляется. – Закройте глаза, пожалуйста, я оденусь.
Угу. Можно подумать, это возможно: течением нас отнесло достаточно далеко от того места, где он разбрасывал свои вещи. Не хотелось его огорчать, но он и так вскоре всё понял. Завораживающее зрелище – наблюдать, как он запускает длинные пальцы в шевелюру. Растерян, но сколько грации, какие движения, как играют мускулы под смуглой кожей!
– Я подожду вас здесь, – говорю, поднимаясь с мокрого песка, и отворачиваюсь. Сажусь спиной к реке. Обхватываю себя руками – мокрая одежда облепила тело, майский ветер холодный, хоть и солнце светит вовсю.
Волосы висят сосульками. В них – песок. Я, наверное, сейчас сама похожа на крысу – дрожащую и несчастную. Грандиозный апофеоз – финальная сцена моего дня рождения. Зрители бешено аплодируют стоя, отбивая ладони и срывая голос, скандируют «Браво!».
Лучше бы я сидела дома и пила чай миссис Фредкин, глотала слёзы и куталась в клетчатый плед, грея руки у камина. Хотела приключений? Получила их сполна.
Осталось только заболеть и тихо истаять в белой кровати. В одиночестве, ибо миссис Фредкин не считается, а батюшка обязательно забудет обо мне, в очередной раз увлёкшись каким-нибудь важнейшим проектом или изобретением.
Гесс вернулся подозрительно быстро. А может, рисуя сцены собственной смерти и отчаянно жалея себя, я увлеклась и потерялась во времени.
– Раздевайтесь, Рени, – приказал мне этот субъект, – и я задохнулась от возмущения. Ещё чего! Я приличная девушка, а не какая-то там непонятно кто! – Раздевайтесь, Рени! – в его голосе почти угроза. Он стоит босиком, в одних штанах, держит в руках остатки своей одежды и мои ботинки. – Наденете мою рубашку, она сухая, Или хотите заболеть и умереть всем назло?
Я подозрительно на него уставилась. Он что, мысли мои читает? По лицу его ничего не прочесть, увы. К тому же мистер Гесс отвернулся, и я поспешила, отбивая барабанную дробь зубами, стянуть мокрые вещи.
Рубашка нагрелась на солнце. После мокрого и ледяного она показалась мне восхитительно уютной. И ботинки кстати пришлись. Хоть какое-то тепло. Герда всегда говорила, что тёплые ноги – залог долголетия и здоровья.
Я распустила косу, отжала волосы и попыталась вытрясти из них песок. Напрасный труд. Может, позже, когда подсохнут. Локоны превращались в спирали и завивались в кудряшки – скоро я стану похожей на овцу. У меня нет с собой расчёски, поэтому выгляжу, небось, как огородное чучело.
Упав на дно собственных переживаний, я абсолютно забыла о несносном мужчине. Откуда он только свалился на мою голову? Ничуть не стесняясь, он подошёл к моим мокрым вещам, сгрёб их, деловито отжал и разложил на прибрежном песке.
Я пискнула. Не подозревала, что умею издавать подобные звуки. Хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться в кустах, забежать на край света и никогда не возвращаться.
Он. Отжимал. Мои. Вещи! Только мускулы ходили под смуглой кожей. Я пылала, как факел. Жар опалил щёки и пополз по телу вниз. Лицо я спрятала в ладони и сжалась. Хотелось умереть. Теперь от стыда.
– Рени, перестаньте убиваться. Нам ещё назад надо добраться, а в мокрых вещах, как вы понимаете, это невозможно.
Ему хорошо говорить. Да застань нас кто в таком виде, моя репутация была бы безвозвратно погублена, а он, между прочим, пошёл бы под венец с девушкой, которую знал всего несколько часов. Рени – каков прохвост! Ну да, теперь я не мисс Пайн и даже не мисс Рени. Так низко я ещё никогда не падала!
Пока я занималась самоедством, этот странный тип продолжал возиться с моей одеждой. Вот что он к ней пристал, а? Всё равно ведь не высохнет, хоть ритуальный танец вокруг станцуй.
Но мужчина на меня внимания не обращал. Водил ладонями над разложенными, как мясо на витрине в лавке мистера Петерфайна, вещами, словно утюгом орудовал.
Наверное, я впечатлительная – от брюк, блузы, лёгкого корсета и носков повалил пар. Я моргнула. Пар никуда не делся. Что за фокусы? А может, иллюзии?
Я видела, как мужчина побледнел и покачнулся. Как выступили капли пота на лбу и висках. В какой-то миг испугалась: если он сейчас упадёт, что мне делать? И с чего бы ему падать – такому большому и сильному?
Мистер Гесс вытер пот ладонями, посмотрел на меня и улыбнулся. Я глазела на него, как загнанный в угол щенок.
– Не бойтесь, Рени. Не пугайтесь. Вы же помните: я не отсюда. Там у нас многое по-другому. Вы же не очень удивились, когда из земли почти сразу выросло деревце? Здесь то же самое.
Он говорил, обволакивал словами, а я сидела, не в силах оторвать от него взгляд. Не знаю, в какой миг он оказался близко. Слишком близко. Опасно близко.
Я моргнула. Мистер Гесс положил на колени сухие горячие вещи. Помедлил. Покрутил головой, будто принюхиваясь к воздуху. Красивые ноздри дрогнули. Мужчина почти отклонился, а затем, передумав, сократил расстояние и прижал свои губы к моим. Поцеловал.
Не знаю, что это было. Колдовство. Наваждение. Только я не отпрянула, а затихла, чувствуя его дыхание. У него горячие губы. Лёгкое касание, будто он пробует меня на вкус или спрашивает – можно ли?
Я молчала. Не шевелилась. Сердце грохотало в груди, толкалось в барабанные перепонки. Щекотно внутри и хочется закрыть глаза. Стыдно или страшно? Наверное, и то, и другое.
Его губы дрогнули, раскрылись, накрыли мои, закружили мягко, засасывающее, будто вели в незнакомом мне танце. Хотелось подчиниться. Сдаться.
Не хватало воздуха, а он пил и пил его, пока у меня не потемнело в глазах. И тогда мужчина отстранился. Дышала я, наверное, как взмыленная лошадь.
Мистер Гесс провёл большим пальцем по моей нижней губе и, тряхнув головой, отвернулся. Не встал, не ушёл прочь. Сидел рядом, опёршись локтём в согнутое колено. Смотрел вдаль. А я не могла прийти в себя.
Безотчётно трогала свои губы. Дурной сон – вот что это такое! И… это мой самый первый поцелуй. Самый-самый. Старую деву мисс Рени Пайн поцеловали. Да как! Такой поцелуй можно помнить всю жизнь и не жалеть ни о чём.
– Одевайтесь, Рени, – глухо сказал мужчина, поднялся и ушёл – скрылся из виду. Вероятно, чтобы меня не смущать. Хотя куда уж больше.
Полуголая, в совершенно возмутительно-безобразном виде я целовалась с почти незнакомым мужчиной, и мне это нравилось. Никогда, никогда мне не быть приличной благовоспитанной девушкой!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге