Умирая, любим

1. Рыжие рассветы на бессмысленной кровати

Меня зовут Никита Макеев. Мне 20 лет. Я девственник. Я боюсь женщин.

-…

Комнату затопило рыжим светом, и я вполглаза взглянул на экран телефона под локтём.

2 августа. 7:58. Отвратительно. Мне осталось спать всего 2 минуты.

Обычно, когда встаёшь посреди ночи или даже утра, часы награждают тебя сладким осознанием того, что ещё не всё потеряно: дела пока что не выдёргивают тебя за уши из кровати и не заталкивают тебе в глотку чашку кофе, тщетно внушая тебе, что теперь-то ты точно бодрый и готов биться сонной головой об пыльное стекло автобуса.

Обычно ты просто продолжаешь спать.

Но в такие минуты, как 7:58, ты можешь лишь мучительно ворочаться и ворчать себе под нос, что не успеешь ты даже толком замкнуть глаза и вернуться в зыбкие пучины сна, как давно надоевшая тебе мелодия будильника обухом грохнется на твою голову.

-…

А ведь мне даже не надо никуда вставать. Я никуда не тороплюсь, день лежит передо мной покорной скатертью, и даже время протекает обособленно от меня. Где все те дни недели, месяца, даты, суровые понедельники и долгожданные субботы? Из-за этих рыжих тусклых штор я не могу даже различить рассвет от полудня или заката.

-…

Но я встаю просто так – просто, чтобы хоть немного оставаться человеком, чтобы хоть самую малость почувствовать себя частью суетливого муравейника, из которого жизнь меня незаметно вытолкнула.

Именно так. Когда-то я был обычным школьником, шарахался по душным коридорам и спал на уроках, утопая в совершенно тупой и ленивой безвольности под глянцевыми обложками пособий. Семье было тяжело – пришлось отказаться от всяческих попыток остаться на вышку.

Хотя, честно говоря, я и не рассчитывал, что смогу сдать ЕГЭ: тот факт, что одна неверная чёрточка, цифра или буква на бумаге может испортить мне всю жизнь… Я не был достаточно уверенным в своих силах человеком, чтобы пойти на такое.

Тем не менее, в колледже тягомотная волокита бесполезных будней только продолжилась и вылилась в такой же бессмысленный, лишённый даже всякого видимого итога выпуск.

-…

Будильник всё не трещал. Подушка уже толком не была мягкой: зудящее, отдающее металлом чувство тревоги из-за прикатывающего утра бесшумно грохотало на всю комнату.

-…

Прозвенел. Я выключил.

-…

На меня нахлынула всё та же тишина, спокойная и вязкая. Я просто лежал. И как-то совершенно незаметно, буднично и непримечательно мне в голову пришло осознание.

-Осенью я умру.

2. Нечто выгрызает в нашей горести все страхи

В электричке было тесно.

-…

За окном нелепым нагромождением тянулись однобокие заборчики и деревья. В вагоне не было совершенно никого, кроме меня. Табло жужжащим голосом объявляло очередную станцию, и я смиренно продавливался под его цифровой беспечностью.

В дороге делать было решительно нечего: все видео из ютуба уже были просмотрены по третьему разу, в тиктоке не попадалось ничего нормального, а игры в последнее время меня особо не привлекали. Раньше я упивался ими: мог сидеть сутками напролёт за монитором и без конца утопать в вымышленных мирах, но теперь…

Может быть я повзрослел, а может быть мир вокруг меня сам стал скучнее, но мало что теперь могло меня впечатлить.

-…

Вагон изнеможённо волочился со мной от самой Щербинки. Ездил туда, чтобы забрать мамины вещи. Бабушке становилось всё хуже, и мать собиралась навестить её, а для этого никак нельзя было обойтись без надлежащих приготовлений, умещающихся в пакетик с мою ладонь.

-…

Я возвращался в пустую квартиру. Компьютер включать не хотелось, шершавые узоры кровати уже давно отпечатались на моей сутулой спине, а на улице было душно и оттого по-знойному пакостно.

-…

Думал подрочить по приезде. Просто так, не от великого возбуждения или долгого несдержания. Этот грязный процесс уже давно потерял для меня какой-либо смысл, трепет и даже некую греховность. Подрочить, чтобы подрочить – я следовал этому принципу каждый день, словно выполнял какой-то ритуал, хотя ничего кроме уязвлённого одиночества и громоздкой скуки в этом и не проявлялось.

Да и что мне ещё делать, если я девственник?

-…

Железные копыта состава со скрипом проелозили через бетонные шпалы, и электричка выплюнула меня на родную станцию, с таким же сипловатым пофыркиванием уехав дальше.

По привычке спрыгнул с платформы, хоть и имел билет, прокосолапил по торчащим невпопад камням и перелез через бессмысленную стальную створку, промеж которой люди якобы должны были маневрировать, тем самым не толпясь. Благо, толп тут никогда и не было: одна разбитая обрюзгшей действительностью женщина, два обкатанных пылью алкаша, молодая студентка с лошадиной мордой да детишки, пригнавшие на постукивающих самокатах.

-…

Да, у меня нет девушки, никогда не было и, судя по всему, никогда и не будет.

-…

Проступил пяткой по бордюру, обогнул невпопад забрызганный граффити гаражик и направился домой.

-…

Ну и пусть.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

За столом с нами сидело нечто. Его острые когти отшкрябывали куски фарфора от моей тарелки, выдирали волосы с головы моей матери и беспардонно дёргали занавески. Но даже так этот беспардонный гость не был чем-то нежданным для этой кухни.

-…

Скорее даже все мы понимали, что рано или поздно он придёт. Его одутловатый силуэт то и дело мелькал на старых выцветших фотографиях, бесформенная шерсть клубами хороводила по квартире, а острые когти даже сейчас ощущались настолько знакомыми и привычными, словно мы родились с ними на горле.

-…

-Никита. Бабушке становится только хуже. Мне придётся уехать раньше, чем я предполагала.

Моя мама была тем самым единственным существом в этом повалившемся многоквартирном домишке, ради кого я ещё предпринимал попытки быть человеком. Она всегда улыбалась, была и строга ко мне, и иногда злилась, но ни разу за всю свою жизнь я не мог сказать, что она меня не любит.

Ласковая в деталях и совершенно честная во всех отношениях, она была до глубины души несчастна. Я вечно видел, как на её глазах ну вот-вот навернутся слёзы, но ничего не выходило: горевала она исподволь, тет-а-тет со своим собственным одиночеством, у которого наверняка были такие же печальные глаза.

Отец изменял ей всё то время, что я себя помню. Порой бил, порой забывал, может быть и любил, но определённо бросил. Бросил со мной, долгами и несколькими десятками лет изредка прожитой жизни.

Раньше она работала в банке, но козни отца и его любовницы привели к тому, что её уволили и повесили на неё долг за хищение денежных средств. Теперь она работала в какой-то клининговой компании – убирала квартиры от дебоша былых постояльцев.

-Никита, мне нужна твоя помощь.

-Что такое, мам?

-Ты же знаешь, что работа у меня сдельная, и вызовы появляются постоянно. Платят там нормально, даже хорошо, но являться надо постоянно, иначе штрафы, увольнение и прочее.

-Понимаю…

Нечто уселось к матери на колени. Я понимал, что оно теперь никогда не покинет ни её, ни меня.

Часы тикали как-то громковато, на экране телевизора в сумятице ворочались разноцветные пиксели, а приторный свет от лампы нелепо оседал пеплом на наши головы.

-Я поговорила со своей коллегой: она не против, чтобы ты меня подменил. Всё равно ты пока ничего не делаешь… Я понимаю, что ты хотел отдохнуть в августе… Прости меня, сынок.

Она выглядела разбито. Будучи такой уязвлённой, несущая такое количество проблем на своей осунувшейся спине, мама умудрялась заботиться обо мне.

-Не волнуйся, мам. Я заменю тебя. Мне особо и нечем заняться этим летом.

-А как же Кирилл, Валера, Рамир? Что даже погулять не с кем? Может быть с кем-то из колледжа остались контакты? С девочками, например?

Не было у меня никаких контактов. Телефон скорее служил мне чёрствым и посредственным способом досуга – не больше.

Нечто отчего-то скорчило такую извилистую гримасу, словно оно и не собиралось судить меня. Лжец.

Я знал, что мать разочарована в том, что у меня до сих пор нет девушки, что я очень давно не виделся со своими бывшими друзьями. Я знал, что нечто не сжалится надо мной, когда его когти отрастут достаточно далеко, чтобы вырвать моё сердце.

Но я не хотел огорчать маму, особенно тогда, когда от неё и не осталось толком ничего, кроме горечи и тональника.

-Конечно, встречусь, но на выходных. Не переживай.

-Спасибо тебе огромное, мой спаситель…

Мы уткнулись в тарелки и остались неподвижны, словно время и вовсе для нас остановилось. Тьма за окном скакала и по шторе, но я не обращал внимания на эти мелочи.

Нечто смотрело на меня с выпяченными вперёд зубами и стрекотало своими ногтями по прожжённой клеёнке.

Оно хотело, чтобы я плакал.

-…

Но я не хотел.

3. Знойное уныние, опустошённость рая

Безумное количество времени, 5 лет и 100 дней назад.

Чудная трель утреннего жаворонка разнеслась по сонной округе, и я распахнул свои глаза, тут же вскочив на ноги. Дуновение благоухающих цветов приятной патокой разливалось по травянистым лабиринтам этого чудного места, гроздьями рассыпаясь в причудливые узоры подлинного счастья.

-…

Я молчал, потому как мне совершенно некому было что-либо говорить. По всему телу извилистой дугой протекала могучая и такая яркая живость, что меня попросту переполняло рассеянным желанием жить. Хотелось объять необъятное, увидеть невиданное, услышать неслыханное и быть самым-самым!

-…

Весь день я провёл в Садах: моей великой радости не было равных. Снежные, усеянные шероховатыми каскадами снега горы преклонялись передо мной, суровыми скалистыми хребтами выстилая мне пологие тропы. Густые леса шелестели в ритме биения моего сердца и ласкали меня мягчайшими бархатными листочками, ласково проводя по извилистым тропам своего звонкого царства. Водянистые поймы и хлюпкие болота пробулькивали мне самые изящные слова приветствия и благосклонно раздвигали свои воды, пока я ступал босыми стопами по илистым коврам.

Птицы сопровождали каждый мой шаг задористым свистом, звери раздвигали тяжёлые ветви передо мной и покорно вглядывались в мой лик, и даже рыбы, косяками выгинаясь на покатистых гребнях волн, пытались выстроить мне радужную лестницу прямиком на небеса, но каждый раз потешно хлюпались обратно в своё лазурное пристанище.

Я был счастлив. Я был везде, и везде состояло из меня одного, и будто бы именно во мне плавали все эти чудные рыбы, по мне ходили диковинные звери, и по мне летали певучие птицы.

-…

Но потом рассвет обернулся полднем, а полдень принёс зной. Жара выжигала меня – всё становилось только ярче и ярче, и я невольно начал жмуриться. Из-за духоты и обжигающего солнца я больше не хотел гулять по горным тропам, не хотел ласкаться в объятиях журчащей воды и шастать меж тени раскидистых деревьев.

Я хотел остаться в теньке и переждать эту знойную катавасию, но мне было безумно страшно в темноте. Там не было ничего, что было бы мне близко. Там не было совершенно ничего, что я мог бы назвать родным.

Неожиданно я понял, что и Сад не был мной, и я не был Садом. Я был лишь собой – созданием, по имени Адам, и всё вокруг меня было обособленным нечто, что никогда бы не пошло со мной в темноту, какие бы песни мне не напевало утром.

-Боже! – я воскликнул в небеса, воздев руки, - Хоть вечность могу я покорять твой Сад, но в чём смысл мне в том, чтобы быть сильным, если мне не с кем разделить свою слабость? На что мне дана радость, если грусть моя из груди не выльется? Кого любить мне, если я только есть подобие твоё?!

Всё так же щебетали птицы, и Сад всё так же покорно ждал, пока я лужей растекусь в его туманных красотах.

-…

Но зной выпалил во мне желание растекаться.

4. Будни между нами трудно оттереть от грязи

На экране телефона 7:58.

-…

Даже не задаюсь вопросом, почему продолжаю лежать.

Как только ребёнок начинает ходить в детский сад, вся его жизнь омрачается вечным недосыпом. Школа, универ, работа, дети, семья, старость – дни превращаются в запутанную шараду, в которой ты никогда и не при каких условиях не спишь столько, сколько бы хотелось. Круги под глазами становятся неотъемлемой чертой не только твоей внешности, но и всех окружающих – настолько, что никто уже их толком не замечает.

Именно из-за этого люди спят оголтело, судорожно. Они голодной хваткой впиваются в каждую минуту долгожданного сна и чуть ли не боготворят его, словно это роскошь, а не наша естественная потребность.

Поэтому лежу и я.

Я не хочу спать, не хочу втупую впиваться лицом в подушку и отчаянно подтягивать к себе обрывки стирающихся сновидений.

Но лежу.

-…

Наконец-то будильник. Я медленно перекатываюсь в ванную, заползаю на кухню, в гостиную, башмаки, подъезд, улицу. Вот он и день – без хмурой слякоти осени и вспревшего зноя лета.

Шаркаю по асфальту, окружённый плеядой захарканных бордюров. Дерево под моим окном выглядит дохло: сутулая каланча едва держит свои обнищавшие веточки.

Вспоминаю, что скоро умру. Даже не знаю, почему. Я ничем не болею, никому не задолжал и вешаться не собираюсь.

Но с окончанием августа меня не станет. Просто так – как это обычно и бывает.

-…

Ушёл на работу.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Адрес я нашёл быстро. Геолокация, естественно, работает через раз из-за дронов, ориентироваться по всяким одинаковым магазинчикам невозможно, но меня всегда выручают кусты и деревья: в последнее время их на картах даже меньше, чем Пятёрочек и Магнитов.

Тем не менее, внутри меня ждал сюрприз, а именно мой коллега.

-… - молчал я по привычке.

-Ты от Тани?

Вся проблема была в том, что это был не мой коллега, а моя коллега. Пухлые губы, крашеные волосы, длинные ногти – типичный экспонат своей эпохи. Как и все женщины, она тут же одарила меня оценивающим взглядом, который медленно вытек в осуждение и даже некое отвращение.

То, что она так беспардонно называла мою мать по имени, не нравилось мне ещё сильнее. Она явно была моей ровесницей: по крайней мере, ей точно было от 16 до 30 – классический диапазон для любой девушки, которая измалёвывается либо под взрослую, либо под молодую.

-Ты мой коллега? – как назло слегка спёрло горло.

-Нет, это ты мой ассистент или же помощник… Ты убираться хотя бы умеешь?

Мой взгляд как бы невзначай оторвался от асфальта и коснулся ремешка её сумки, на котором одиноко торчал небольшой чёрно-розовый значок. Как я и думал, она была феминисткой, причём довольно ярой, раз так открыто это демонстрировала.

Смены обещали быть невыносимыми.

-Умею. Давай уже приступать.

Она выглядела зажато… По-злобному зажато. В её кармане явно лежала небольшая перцовка, которая готова была разукрасить моё лицо, если я начну к ней приставать во время работы.

Не сошедший за объект обожания, я теперь годился только в объект избегания и опасения. Пусть так. Хоть я и пользовался женским вниманием, но женским одобрением я не пользовался никогда.

-…

Квартира была затхлой и ещё немного кашляющей. Тут и там слонялись шаги и вздохи прежних постояльцев, пошатывались по полкам их запахи, и нависала под люстрой всеобщая неутомимая тоска, которую хозяева оставили догнивать в этой хрущёвке.

Отломанная плитка, под которой прятали заначку, скрипучие дверцы платяных шкафов, пыльные кольца промеж старых советских будильников, проржавевший унитаз под нависающей дверцей санузла.

-…

С девушкой не разговаривали. Она убиралась в одной комнате, а я в другой – изредка молча утягивали друг у друга средства и с предвзятой дотошностью вглядывались в уже проделанный другим труд.

Мне достался зал. Кровать топорщилась у центральной стены, вразнобой утыканной гвоздями, а тумбочка рядом кривилась к боку. Хозяин наверняка то и дело валялся в постели, со стуком закинув пятки на тумбу, почёсывал большой красный ковёр за спиной и смотрел телевизор.

Однако у платяного шкафа, едва касаясь антенны, стоял облезлый сиреневый горшок. Наверняка жена часто приходила поливать какой-нибудь фикус в нём, загораживала экран, и они громко кричали друг на друга.

Пластмассовый порог на балкон был избит в щепки: судя по всему, хозяин после ссор бросался курить, а хозяйка в свою очередь оставалась на кровати и смотрела на горшок, ногтями сдирая обои под большим ковром: на стене я обнаружил бесчисленное количество бетонных ссадин.

-…

На уборку выделялся не один день. Мы повозились до шести, сложили всё кто куда, и девушка наказала мне выметаться из квартиры: она хотела что-то там доделать, а я ей якобы нарочно мешал.

Не собирался спорить. Собрал вещи и покинул подъезд с чувством полного облегчения. Воздух был таким же гадким, и небо смотрело на меня такими же укуренными блеклыми глазами, но теперь, по крайней мере, я был один.

-Как приеду, сразу же подрочу.

Сказал я, и мнимая вседозволенность одиночества сжевала мой вечер без остатка.

5. Хотелось бы понять, но что-то никому не хочется

Второй день проконопатились так же, как и первый: совместный труд являл собой некое молчаливое противоборство, где каждый был обречён на провал в глазах другого. На этот раз девушка говорила чуть почаще, я даже узнал её имя – Настя. Довольно иронично.

Провонявшая злобой и недопониманием квартира становилась всё чище и чище, но запах этот никуда уходить не собирался, какими бы средствами мы тут всё не драили. Не думаю, что в этом был хоть какой-то смысл: с этой вонью свыклись уже все.

Всё-таки это квартира. Квартире попросту не суждено быть чем-то кроме рассадника неуютной злобы, будь тому причиной одиночество или его отсутствие.

-Никита, почему ты вообще здесь?

-В каком плане?

Её голос не был странным: тягучая женственность выгибала речь дугой и после отплёскивала покачивающей волной, которая на своих каскадах иногда выливалась в противный гнусавый писк. Что-то вроде: «НикИта, почемУ ты вообще здЕсь».

-Ты же половозрелый парень, - на слово «мужчина» она пока скупилась, - Почему твоя мать вообще ещё работает?

-Потому что может работать…

-В свои годы ты уже должен обеспечивать и себя, и свою маму.

-Мне всего двадцать.

-И что с того? Люди в двадцать уже миллионеры.

-Когда станешь миллионером, расскажешь.

Думаю, даже не стоит объяснять, что мне она не нравилась. Её крикливая, тыкающая пальцем полемика ничем не отличалась от той, которую я наблюдал повсеместно в интернете или… Только в интернете.

Сама, главное, она сама в свои годы ещё была не замужем и семью, судя по всему, не планировала. Ну и правильно: гораздо удобнее менять мужчин, как перчатки, вытягивать из них деньги на дорогие подарки, походы в кафе и рестораны, а потом уходить к тому, кто больше всех угодит запросам инстаграма.

Всё это мы проходили: Настя для меня была совершенно понятна и лишена каких-либо сюрпризов, так что я даже не пытался с ней особо контактировать.

-…

Драить полы было до боли скучно, но от этого время меня не замечало, посчитав меня и так уже достаточно занятым, чтобы ещё и тяготиться его медленным истязающим ходом. Лишённый всякого осознания действительности я превратился в половую тряпку. Намочи, протри, выжми, намочи, протри, выжми, намочи, протри, выжми. Я находил это довольно медитативным процессом, да и, в целом, чувствовать себя обезличенным нечто было приятно и успокаивающе.

На завтра осталось немного. Снова ушёл первым и направился домой.

-…

Придурковатая жажда одиночества гнала меня домой, как тягловую лошадь. Крючковатые деревья и люди смешивались для меня в единое желатиновое месиво, в котором я чёрной кляксой перекатывался через турникеты, бордюры и перила, ведомый одним лишь преступным желанием.

-…

Но в тот вечер что-то совсем не дрочилось.

6. Редкие слова всегда дороже одиночества

Безумное количество времени, 5 лет и 99 дней назад.

-…

-…

С этого всё и началось: с нашего молчания.

Я смотрел на неё, а она на меня, лишённая всяких слов.

-…

-…

Её волосы были чуть длиннее. Она вся была гладкой. Таз и грудь были чуть больше, чем у меня. Меж ног не было ничего.

Я ничего не понимал, и ничего не понимала она. Друг для друга мы были странным наваждением, ожившим отражением из зеркала, в существование которого было безумно тяжело поверить. Одно только её существование лишало меня исключительности, лишала меня моей личной богоподобности.

Мы смотрели бы так друг на друга ещё очень долго.

-Адам, - промолвил я шёпотом, боясь спугнуть её. Так я вёл себя всегда, когда общался со зверьми.

-Ева, - промолвила она гораздо громче, но совершенно не переходя на крик. Она сказала это идеально для меня, словно бы мы и не были больше зверьми, не были в их царстве.

Эта идея оглушила меня: теперь я не был среди рыб, не был среди птицы и не был среди зверей. Не было меня, были мы, а значит и кто-то был среди нас.

-Ева, - я боялся её трогать, но подозвал к себе, чтобы показать ей Сады. Она взглянула на мою широкую, волосатую ладонь с недоверием и лёгким страхом, но нога её сделала небольшой шажок и плавной походкой, свойственной лебедю, она последовала за мной.

Я показал ей всё. Ребристые каскады заснеженных гор ледяными оазисами проталкивали нас меж зубьев пурги. Раскидистые листочки дремлющих деревьев павлиньими хвостами опахивали нас, и тенью вытаптывали нам тропы густые кроны. Озёра разверзались в диковинные лабиринты, время от времени одаривая нас пузыристыми силуэтами проплывающих мимо рыб.

Как бы странно это не звучало, но всё это – все эти Сады вдруг совершенно потеряли для меня всякое значение. Мне было интересно лишь то, что думала Ева. Она ведь была практически мной! Она тоже могла ходить по Саду и тоже могла что-то о нём думать да ещё и говорить об этом мне! Ни один зверь, ни одна рыба, ни одна птица так не могла.

-Горы?

-Красиво. Страшно.

-Вода.

-Мокро. Чудно.

Я упивался её ответами: с каждым произнесённым словом и каждым полученным ответом я впадал в глубокую и неизмеримую радость. Порой я ликовал, что наше мнение совпадало, порой корчил изумлённую гримасу, когда Ева замечала что-то, что я ранее не видел, а пару раз я даже озлобился, когда она назвала палки глупостью – а я любил палки!

Совершенно неожиданно я осознал, что жить другим человеком было гораздо интереснее, чем жить самим собой. О себе не хотелось заботиться, себе не хотелось понравиться, мнение самого себя не интересовало, слова самого себя слушать не было никакого желания.

-Здесь красиво, - сказала Ева, и только в этот момент я действительно поверил, что здесь было красиво. Ведь не может же быть уродливым место, которое сразу два человека считают прекрасным!

Я был счастлив, и Ева вроде как тоже. Я не знал. Пока что она была лишь кривым моим отражением, забавной копией меня, которую я теперь ценил более оригинала.

-Адам… - в конце нашей прогулки, когда полдень начал зноем выжигать округу, Ева устало присела в тенёк и взглянула на меня своими голубыми глазами, - Хочу побыть не в Садах. Отдохнуть.

-Да…

Она тоже была осознанной. Она точно так же, как и я, хотела отдохнуть от ярких красок Сада, тоже хотела побыть в тишине и оторваться от вседозволяющей радости.

Скорее, мы оба понимали, что с вечной радостью приходил и вечный зной, вечная сдавливающая духота… Нужна была печаль, должно было что-то случиться…

-…

-…

Но разве может случиться что-то не то между двумя людьми, между двумя одинаковыми существами?

7. Крохотная тля наперекор большому обществу

Одиночество всегда умирало мне под руку, и я медленно сгнивал вместе с ним. Если бы кто-то спросил у меня, кто я такой, то я бы ответил просто и незамысловато: Никита.

-…

Однако одно имя – это было неправильно. Не сказал бы, что этого было мало – скорее этого было чересчур много. Имя – людской мост для связи с остальным миром, не более.

Для кого я был Никитой? Для мамы. Для людей, которые оформляли мой паспорт. Для будущей могильной плиты.

Но больше ни для кого. Для ровесников и прохожих я был не более чем студенистой тучкой, которая порой незаметно, порой показательно маячила у них перед глазами. Для самого себя я был лишь неразборчивой кляксой: сгустком непонятных чувств, скопищем нежеланных мыслей и свалкой непристойных страстей.

Именно поэтому я всегда существовал как бы не в себе, а где-то неподалёку: под мышкой, в коленке или может за ляжкой. Мне всегда казалось, что я и был одиночеством, безвольным одиночеством незнакомого мне человека, по имени Никита.

-…

Может именно из-за этого я и умирал. Имя было вечно – его произносили тут и там, его записывали туда и здесь, о нём вспоминали сейчас и потом. Никита был социальным продуктом – чугунной развалюхой, которую хоть и редко, но всё-таки изрядно подпитывали вонючим, десятки раз потасканным топливом.

Я же был самим собой и сам от себя и существовал. Даже такому глубокому чувству, такому отвратительному состоянию был обозначен судьбой конец. Так угасал и я.

-…

В дверь позвонили. Громкий стрекочущий звук пробудил меня из пространных рассуждений и проволок до самого порога.

Был полдень, а я ещё даже не завтракал. Живот болел от голода, но есть не хотелось. Со вчерашнего вечера вообще почему-то ничего не хотелось.

-Кто там?

У меня был глазок, но я не хотел в него вглядываться: мне всегда казалось, что кто-то может посмотреть в ответ.

-Это Настя.

Я отлип от двери и вернулся в свою комнату, трупом развалившись в постели. Надел наушники, решил что-нибудь включить, но все песни были какими-то постными и глупыми. Уснул под вопли звонка.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

-…

Вся комната была в рыжем. На этот раз реально был вечер, а за окном распоясывался пламенем закат. Я протёр глаза, зевнул и в то же мгновение оказался в подъезде.

На потёртой серой плитке лежал небольшой связанный пакетик, на которой была прилеплена наскоро написанная бумажка. Я провёл взглядом по проблёванным стенам дома и попятился через порог обратно в свою трясину.

Пакетик решил не разворачивать, а только глянуть записку.

«Позвоню Тане. Ты невыносим. В пакете деньги за квартиру и подарок от твоей мамы. Завтра на работу можешь не выходить – мне такие помощники не нужны».

-…

В пакете был конвертик с парочкой скромных купюр. Тяжёлым свёртком была какая-та посылка с Озона.

-…

Новые шторы. Оранжевого цвета.

-Ха…

Я хрипло просмеялся спросонья и поставил будильник на 7:58.

8. Так просто перепутать что-то чистое с разводами

Встал в 7:56. Обмануть подлую фортуну не получилось. Можно было бы не ставить будильников, в принципе, но тогда я бы наверняка впился бы телом в кровать и не проснулся вовсе. Пока что ещё дотягивался август – умирать было рановато.

Пропихнул в глотку пару бутербродов, дабы выглядеть чуть менее голодно. Люди почему-то считают сытость показателем дружелюбности и здравия – не сказал бы. Голод побуждает мыслить озлобленно, а набитое пузо побуждает не мыслить, в принципе.

-…

В любом случае, переплетения моих бесплодных рассуждений привели меня к негостеприимной улице, окатившей меня смрадом городского утра: недопитый алкоголь, мусор, просыревшие в лужах окурки и силуэты прошмыгивающих меж туч птиц.

К слову о них, один из голубей дохлой вмятиной тухлел на асфальте. Я не знаю почему, но мёртвые птицы преследовали меня всю жизнь. Ещё в детстве я то и дело натыкался взглядом на раздавленного воробья или синицу: их перья постоянно становятся грязными, мятыми и такими чуждыми, словно их воткнули в тельцо уже после смерти.

Дохлая птица противнее любой другой гадости, которую вы только можете встретить на пепельном асфальте. Мне кажется, что это из-за того, что они не принадлежат нашему миру. Всем нам было бы удобно, если бы голуби с воронами сдыхали где-то в облаках, а не у нас под ногами. Мы жадные и тщедушные создания – нам боязно делиться даже местом, где мы будем умирать.

-…

Сел на автобус и уехал.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

-Ну привет… Всё-таки приехал…

Настя смотрела искоса, то ли расстроенная, то ли удивлённая. Руки переминали уборочный инвентарь, как спицы, а кроссовки то и дело прошаркивали по бордюру от нечего делать.

Нас приставили к подъезду. Обычно мама с Настей убирали квартиру: вычищали оттуда пыль, грязь и разводы, оставшиеся после других разводов. То были заселённые многоквартирные дома – бетонные темницы, по которым плесенью расползлись чахлые шторы, свисающее лохмотьями бельё, гудящие телевизоры, загаженные спутниковые антенны, топорщащиеся друг на друга.

Но этот дом был особенным – тут уже никто толком и не жил. Сносить его не собирались – ничего ещё не потрескалось и не попадало. Заказчик хотел привести дом в божеский вид и хотя бы начать сдавать квартиры под съём. Жильё предназначалось больше для иммигрантов, так что о качестве никто особо не заботился.

Подкошенные ступени были измалёваны в нечто белое, а на стене гордо красовалась нижняя завитушка от бывшей тройки. Железную дверь вырвало с корнем, а окна битым стеклом пытались сбежать из этой бетонной клоаки сквозь продавленный газон.

-Я залезу на крышу, а ты пока почистишь ступени, - предложил я, всё слегка подёргиваясь в сторону небольшой выемки в стене, которая должна была послужить мне своеобразной опорой.

-Тебе наверх? – она напористо перекинула швабру из одной руки в другую, - Я тебе не доверяю. Останешься здесь.

-Мои мужские копыта не достойны засранного шифера? – сказал я грубо и колко, дабы задеть её женское раздутое самомнение. Не буду врать: мне было страшновато. Я отчаянно пытался не производить на неё впечатление, но сама она – её женская натура – побуждала меня этим заниматься.

То и дело в голове проскальзывала мысль о том, что я как-то не так держу руки, что мне не помешало бы выпрямить спину или надуть грудь, поднять что-нибудь тяжёлое или даже как-то пошутить, чтобы она точно не догадалась о размере моего члена. Однако во мне это чувство вызывало злость и отвращение.

Я был превыше этих животных позывов, да и спектакль этот не был и не мог быть ничем иным, как потехой для женского эго. Мужчина пытается показаться лучшим, мужчина лезет вон из себя, мужчина задаривает женщину подарками и вниманием, деньгами и лаской, лишь бы она могла снисходительно проквакать «дам» на его похотливые потуги.

-Судя по тому, что ты учудил вчера и чудишь, в принципе, мне страшно, как бы у тебя не было наклонностей… Сам понимаешь, каких. Подтягиваешься ты явно лучше меня, но я не собираюсь потом отчитываться перед твоей матерью, почему у тебя перелом или ещё что-то… - она посмотрела на тот самый выступ с явной немоготой и смиренным раздражением, - Придётся лезть.

-…

Ступени отшкрябывались с трудом. Казалось бы, тряпкой я визжал по бетону точно так же, как и раньше, но грязь словно была другой… Эта белая, раскиданная в горошек белизна… Она топорщилась так явно среди этой серой блеклости, и я так отчаянно её тёр.

-…Ха… Хаха…

Я тихо просмеялся себе под нос. Только сейчас я понял, что это не светлые пятна были помётом или пепельной известью, а блеклая серая масса, которую я принял за родную шелуху этого убитого подъезда. Всё это время я в упор не обращал внимания на грязь, посчитав её более естественной, чем чистоту.

Ну что за дурак.

-Хахах…

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Этим вечером дрочил с особенным остервенением.

9. Прелесть человека не кончается за нёбом

Безумное количество времени, 5 лет и 95 дней назад.

Постепенно мы начали всё сильнее отдаляться от Сада. Его красоты рано или поздно должны были превратиться в обыденность для нас обоих, и так и случилось. Мир поглотил нескончаемый зной.

-…

Я безумно хотел как можно больше разговаривать с Евой и узнавать её мнение, но мне становилось всё страшнее и страшнее с каждым днём. Я безумно боялся того, что мне наскучит и она.

Разговаривали мы вкрадучи, вынашивали вопросы по полдня, а потом выпаливали их ближе к полудню и перед сном. Бытие для меня превратилось в странное скитание по неприглядным и наскучившим нам краям, в которых я только и мог, что жить мыслью о предстоящем вопросе.

Процесс этот превращался в бережный и кропотливый ритуал: я обдумывал, что именно спросить, как лучше это спросить, как мне не скорчить не ту эмоцию, и как получить из Евы самый развёрнутый и интересный ответ.

Потому мы стали гораздо чётче в речи. Раньше нам хватало «хорошо», «плохо», «странно», «интересно», а теперь и десятка, и сотни самых разных заковыристых фраз не было достаточно, чтобы хотя бы описать то, что мы хотели друг из друга выудить и друг другу донести. Мы жадно впивались в каждое «и», в каждое «ещё», в каждое «включая»…

-Ева.

В один из вечеров мы, как всегда, сидели в нашей пещере, озаряемые лишь блеклым светом луны. Близилось время сна, а я глядел на её полуразмытый обнажённый силуэт замыленными, опечаленными глазами.

-Что такое, Адам?

-Ева… - у меня сводило дыхание, - Я не подготовил никакого вопроса.

-Почему? – в её голосе я слышал страх, тот страх, что испытывал я сам, - Неужели мы стали скучны друг другу?

-Вовсе нет, Ева… Я устал не от тебя, а от вопросов. Мы стали слишком зависимы от них. Мы ходим порознь и выдумываем их, чтобы потом сидеть в темноте.

-Мы сами избрали темноту, чтобы образы не мешали звучать нашим словам.

-Я понимаю. Но тебе не кажется, что вопросы стали для нас важнее нас же самих. Что мне не важна ты сама по себе, а тебе я сам по себе. Внимание, одобрение, согласие или несогласие – всё это лишь тешит наше удивление, радость, поощрение и уверенность… Но в этом мы забываем друг друга.

-Я понимаю, о чём ты говоришь… - она звучала тоскливо и горько, словно сама уже давно об этом думала, - Но я не понимаю, что нам делать. Слова – это всё, что у нас есть.

-Я предлагаю обойтись совсем без слов… Может быть, просто помолчать…

И мы замолкли и не разговаривали с друг другом на протяжении тридцати лун.

Всё стало совсем по-другому. Мы перестали обращать внимания на речь, предложения, фразы. Мы отдалились от того, что делало нас исключительными.

Неожиданно друг для друга мы нашли в наших телах много обвораживающих подробностей: осанку, изгибы талии и мускулов, длину волос, прыщи, волосы под мышкой и на подбородке, наши глубокие и осмысленные взгляды, выгинающиеся в такт эмоций губы.

От нас так странно и чарующе пахло! Ева была смесью алых и обязательно голубых цветов, в ней чувствовалась свежесть хвойных исполинов, но и беспечная терпкость речных кувшинок. Она тоже почуяла во мне что-то: склоны травянистых гор, бодрящий аромат только сваленного древа и свирепое пыхтение сопящего медведя.

Мы были такими мягкими: наши телеса порой были на ощупь, как пузырчатые бутоны роз, а порой под кожей выступала какая-нибудь кость, по твёрдости своей смахивающая на камень.

В этом ароматном, упругом, терпком, бежевом, сладком мире мы жили так чудно, что будто бы и невозможно было бы когда-то друг другу нам наскучить – до того много интересных тайн в нас хранилось.

Но растворилась в белизне рассвета тридцатая луна. И нет: мы даже не обговаривали, сколько продлится наше безмолвие. Всё случилось совершенно внезапно, но в то же время и плавно.

Мы сидели у бурлящих перил водопада и взирали в уплывающую сизь, которая в отражении воды была будто бы у нас на ладони.

Я взглянул на Еву – так, как это делал обычно, и она взглянула на меня. Такие же глаза, и мне вдруг стало так тепло на душе, что эти глаза, эта Ева перестала быть для меня новой, чего я по глупости так боялся, что мы оба промолвили вполголоса:

-Люблю тебя.

10. Умирая спящим, забери собой и грёзы

Хотелось бы описать моё рыжее утро, но до него ещё надо было доползти.

-…

Всегда боялся умереть во сне. Смерть случается всего один раз в жизни – совершенно глупо и бессовестно такое пропускать.

Так я себя успокаивал в минуты громоздкой полночи, которая нависала надо мной своей жирной пастью. Я очень редко просыпался посреди ночи, практически никогда. Но, если это всё-таки случалось, то оставшиеся несколько часов я ворочался, чувствовал тревогу и истерично включал и выключал телефон, желая то отвлечь себя, то скорее уснуть.

Не пойми меня неправильно: я не трус, мне не 5 лет, чтобы мочиться на и так вонючий матрас, и у меня нет никаких психических отклонений. Просто… Разве люди просыпаются ночью просто так?

-…

Мне всегда, казалось, что нет. Всё-таки если уж я вырвался из сна прямо на проезжую часть полночи, и вот меня, гудя, объезжают страхи и наваждения, тарахтя чем-то на кухне или в туалете, то не ради шутки.

Каждый раз я понимаю, что что-то вот-вот произойдёт. И, зная меня, что-то страшное. Всё ведь имеет значение, не так ли…

Всё… Имеет… Значение…

-…

Ужас резко уступил стыду. Я не хотел об этом рассказывать – таким обычно не делятся даже с самим собой, но…

Во время вчерашней совершенно вымученной и лишённой какого-либо смысла дрочки… Я почему-то вспомнил Настю.

-…

Неужели я животное… Та самая «тварь дрожащая», о которой кто-то там писал… Тварь, дрожащая в туалете, душе, на кровати, за стулом, додраживающая у женского окна, за женским столом и, наконец, под женским взором и острым каблуком.

Я не хочу быть частью этого мира… Мира без любви, мира, где не осталось уже места настоящим чувствам. Все думают лишь о себе: либо о внимании, либо о превосходстве. Кого-то недолюбили мамочка с папочкой, недоуважали в школе, недолайкали в инстаграме, и теперь он ищет себе богатого папика, заботливую милфу, рукоплещущую толпу и лепет из «умничек» и «любимочек». Другие же были любимы, но в их заботе никто не нуждался: такие ищут себе помладше, помягкотелей, поуязвимей – такие думают лишь одним местом и слепы к нуждам остальных.

Мне нет нужды входить в этот порочный круг. С моей самооценкой ни хорошо, ни плохо – её скорее нет и никогда не было. Но… Из всего великого множества отполированных на экране женщин…

Не просто так же я дрочил именно на неё?

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Глаза скользили сами.

-На самом деле, я рада, что ты умеешь убираться. В наше время, мне кажется, это большая редкость.

Мягкие ладони плотно обхватывали швабру, локотки были открыты из-за задёрнутых к уборке рукавов.

-Не то, чтобы люди не умеют убираться. Скорее, мужчины к этому не приучены. Нет, нет – ты послушай. Сейчас где ни взглянь, а подметают везде именно мигрантки, а не мигранты. Мне кажется, что даже если бы им на стройке платили меньше, они всё равно бы гордо ходили бы таскать кирпичи. Хотя, может так и происходит.

Настя то и дело нагибалась, и ткань синих джинсов растягивалась в области двух упругих полушарий. Штанины чуть задирались, и белым цветом отблескивала стройная голень с коротким белым носочком, на котором чуть ли не нарисован был какой-то розовый кролик.

-Студенты у себя в общаге не убираются, холостяки порядка не держат, а мужья что-то и подметут раз в месяц, только если женщина попросит. Ты думаешь, для кого пылесосы и, в особенности, роботы-пылесосы придумали? Для мужчин, холостяков и им подобных – не иначе. Как хренью какой-нибудь заняться, вроде Доты, так у них времени хоть отбавляй, а 15 минут подмести и шваброй пол протереть – ни в какую.

Нагибаться, куда-то лезть, вытирать лоб от пота приходилось настолько часто, что даже лиловая оверсайз футболка не справлялась с такими колыханиями, и я то и дело улавливал крохотный миг, когда мог показаться её живот или даже пупок.

-Не знаю, - ответил я злобно и отчуждённо, - Мы просто не считаем это чем-то важным. Пыль и грязь ведь тебя не убьют – можно и не убираться так часто. Это у вас – женщин – какая-та маниакальная потребность всё протереть и прочистить, даже когда и убирать-то толком нечего.

-Ну раз вас всё это не важно, то и живите в свинарнике.

-Заметь, его называют не боровником.

Я коварно улыбнулся, меж тем взглядом жадно прощупывая каждую складочку на её одежде, каждый сантиметр её кожи и каждый отблеск голубого цвета в её глазах.

Хотелось как можно быстрее закончить смену и рвануть домой, и я даже не понимал почему. Мозг яростно горланил о том, что мне было безумно неприятно от моей озабоченной внимательности, но тело… Тело тянуло подальше, чтобы во всех своих грязных, волосатых и вонючих красках выплеснуть то звериное и похотливое, что в нём накопилось.

Именно поэтому я оставался на месте, раздираемый идеей о бегстве и идеей о том, что бегство – это точно такое же потакание моим слюнявым инстинктам.

-В любом случае, разговор я этот затеяла, чтобы тебя похвалить. Всё-таки ты не наплевал на проблему своей матери и добросовестно занимаешься тем, от чего среднестатистический мужчина плевался бы желчью.

Меня просто тошнило, просто выворачивало всей желчью наизнанку от нахождения рядом с ней, от этого невыносимого противостояния с самим собой, так что я решил сделать так, чтобы она выгнала меня сама, как это и делала раньше.

-И что же такая среднестатистическая женщина, как ты, делает здесь?

Удар ниже пояса. Я и назвал её среднестатистической, то есть посредственностью, и задел за живое, а именно заработок. Уже не важно, что она скажет дальше, уже не важно, как и какими словами и злобными взглядами она обидится – всё. Я со спокойной совестью наконец-то уеду домой.

-Меня попытался изнасиловать мой отец, так что я пытаюсь жить одна, - выпалила она с самой печальной и озлобленной гримасой, которую я только видел.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Электричку проталкивало вперёд неловкими рывками.

Знаете, многие сравнивают поезда с железными махинами, гусеницами из стали и чем-то подобным. Но мне кажется, что по утрам и в глубокий вечер, плоти и крови в вагонах становится гораздо больше, чем шестерёнок и металлической облицовки.

Внутри жарко, будто ты купаешься в желчи, внутри воняет так, будто ты тухнешь в желудке, и вечно что-то тебя толкает, пропихивает, пинает.

По вечерам электричка превращается в полумёртвое месиво, которое мясистым мякишем долбится об рельсы, выхаркивая из себя кровянистых пассажиров.

-…

И я ехал внутри.

Смотрел на пол.

Чуть-чуть на потолок.

Снова на пол.

И только на пол.

Платформу узнал по плитке на полу. Дорогу – по сбитым бордюрам, взрытым канавам и рыхлым окуркам от дешёвых сигарет.

В квартире всё затянулось мраком. Выключатель, глядя в пол, найти не удалось, так что протолкнул себя до кровати и рухнул.

-…

В тот день я как-то даже и забыл о том, что половина меня – это обрюзгшее желание подрочить.

11. Громкие затишья телефонных разговоров

«You know,

You know

Where you are with.

You know

Where you are with.

Floor collapsing,

Floating,

Bouncing back,

And one day

I’m gonna grow…»

Продавил зелёный кружок на экране телефона, и слово «Мама» расползлось по всему экрану.

-Ало, - я долго не брал трубку, потому что даже не понимал, что мне кто-то звонит. Рыжий свет штор перестал быть просто светом и морковным бульоном растёкся по всей комнате, вклинившись иглами в мои обезображенные лёгкие.

-Привет, Никита, - её голос звучал как-то особенно мягко и ласково, что сразу вызвало во мне плохое предчувствие, - Ну как ты там?

-Всё хорошо, мам, - безбожно я врал, упиваясь её едва слышным дыханием, - Работаю. Кушаю нормально, дома убираюсь.

-Бедный мой, тяжело наверно ещё и в своей квартире убираться после работы.

-Ну ты же как-то убиралась, мам. Не волнуйся, я со всем справляюсь.

-Ну и слава богу.

-…

-…

Я слышал сквозь провода и электронные запонки смартфона, как по маминым локтям, коленям и, в особенности, затылку переклацывали хрустящие когти нечто.

Я уже совсем и забыл о нём: для такого тщедушного и посредственного меня нечто не удосужилось даже выползти из-под кровати.

-Бабушка при смерти, - промолвила она так тихо, словно за шум нечто было готово вырвать ей язык.

-Ужас, - сказал я с полным осознанием того, что ничего другого я и не ожидал. Бабушка хоть и была моей родственницей, но виделся я с ней крайне редко – может быть раз в два года или что-то вроде того.

-…

-…

К горлу подступил ком.

-…

-…

-Ох, Никит, совсем забыла. Ты же мне написал о том, чтобы созвониться по поводу Насти.

-Просто хотел узнать её номер.

-Зачем тебе? – при обычных обстоятельствах мама бы попыталась как-то сострить по поводу «невестки», но только не сейчас.

-Про новый адрес забыла сказать.

-Она девушка хорошая… - ей было тяжело разговаривать, и звонок уже явно мучительно тянулся к концу, - Сейчас скину…

-Спасибо, мам. Потом ещё как-нибудь созвонимся. Пока.

-Пока, сынуль.

Даже не услышал, как гудок оглушительно затараторил мне в уши. Две чёрные точки неотрывно взирали на зелёную переписку с редкими ссылками на чеки из сбербанка.

Пришёл номер. Скопировал. Нашёл аккаунт.

@nst_19

-…

«Привет

Это Никита

Прости за вчерашнее»

-…

Точки погасли, и я растворился дугой по стенам квартиры.

Такое же крамольное одиночество, но теперь у него как будто бы появилось сердце.

-…

Снова что-то забыл.

12. Так немного надо люду, чтоб добраться до порока

Безумное количество времени, 5 лет и 89 дней назад.

Мы любили друг друга, даже особо не понимая, что вообще значило такое лёгкое и текучее слово как «любовь». Да и как будто осознание чего-либо было бы совершенно лишним – наши чувства были превыше всяких слов или мыслей. Так ведь жили и все вокруг нас: рыбы, звери и птицы. Отсутствие разума совершенно не стесняло их размеренную и гармоничную жизнь, а служило её частью, неотъемлемым естественным шармом.

-…

-…

Мы любили и молчать и разговаривать. Минуты беседы для нас служили трепетным развлечением, в конце которого мы с каким-то сладким таинством погружались в абсолютное беззвучие, созданное лишь для нас двоих. Но и после длительных разлук и продолжительных раздумий всегда было приятно, волнительно и даже по-игривому забавно вернуться в ватную гущу наших дискуссий и рассуждений.

Мы жили в балансе: день сменял ночь, слова – тишину, встреча – разлуку, но…

-Адам.

Мы были всё в той же пещере. Она была для нас пристанищем, главным очагом наших девственных чувств и легкомысленных раздумий.

Говорила Ева. Её голос был похож на порхание бабочки или песню текучего водопада.

-Что такое, Ева?

-Я люблю тебя, Адам, но не кажется ли тебе, что любовь наша не вечна?

-Как не вечна?

-Не вечна, потому как мы её не понимаем. Ты любишь смотреть на зверей и птицы – я тоже люблю. Но видел ли ты их любовь? Она не постоянна. Падка до мелочей и инстинктов. Голодный медведь сгрызает медведицу. Скучающая птица покидает гнездо. Рыба тут же забывает о своём близком плавнике.

-Ты… Я… Понимаю…

-Если это просто чувство… То оно может просто так и исчезнуть… Чувства не вечны, Адам. Когда-то ты любил и Сад – просто так, без причины. Помнишь, чем это закончилось?

-Зноем.

-…

-Но что нам делать?

-Я знаю, что где-то здесь в Саду растёт Плод. Ни один зверь, ни одна птица, ни одна рыба не смеют его коснуться, потому как он открывает разум, а его у них нет.

-Но ведь Господь запретил и нам касаться Плода.

-Скажи, Адам, - она вдруг пронзила меня взглядом, - Что тебе дороже? Слова Господа или наша любовь?

-…

Мне было тяжело ответить. Господ создал меня. Создал Сад, создал Еву. Он был нашим отцом. Но…

Я не мог жить без Евы. Кончись любовь к ней, и что мне тогда оставалось делать? Томиться в вечных узах этого знойного места?

-…

Я сглотнул. Ногти впивались в ладони, а зубы трещали. Всё моё естество, всё моё нутро противилось этим словам, но моя душа была превыше моей плоти.

-Тебя, Ева… Я согласен.

Сказал. Я.

13. Если любишь красоту, умей сживаться и с уродством

Безумное количество времени, 5 лет и 87 дней назад.

Тяжко говорить. Не хочется. Всё вокруг… Я придумал слово.

-…

Мерзкое.

-Я ушёл, - говорю я и смотрю на неё.

Ухожу.

Небо серое.

Земля серая.

Деревья серые.

Трава серая.

Я серый.

Дышать тяжело и идти тоже.

-…

Мы съели запретный плод. Оба. Ничего сначала не поменялось. Мы просто вернулись в нашу пещеру и уснули в полной темноте.

Но проснулись мы уже не нами. И проснулись мы уже не в Саду. Мы проснулись ничем посреди ничего, хотя может быть даже наоборот: всем посреди всего.

-…

Всё то, что раньше я не замечал, всё то, что раньше мне казалось беспечным и простым, ярким и радостным, теперь же ощетинилось мерзкими, мерзкими, мерзкими красками. Земля стала камнями вгрызаться в мои босые стопы, ветви деревьев норовили ободрать своими когтями моё нагое тело, ветер ледяной тушей пронизывал моё нутро, и даже любимые мои звери, птицы и рыбы смотрели на меня, как на предателя. Некоторые из них просто отвернулись, попрятались, поразлетались и порасплылись, но многие наоборот будто бы только и ждали права нас убить.

Сам себе я показался странным. От меня начало вонять, грязь сама собой прилипала к телу, а волосы так и норовили забраться мне в глаза. Всё моё естество обрело некую тяжесть, беспокойство, тягомотность и ноющую слабость.

И, что самое страшное, всё это никогда меня и не покидало: всё это было со мной всегда, но только сейчас я стал это понимать.

-…

Я до сих пор любил Еву, но теперь… Словно бы пелена сорвалась с моих глаз, и каждая шероховатость, каждая нелепая деталь в её натуре бросалась мне в глаза, как голодный зверь. Её нерасторопная походка, слабое тельце, излишне длинные волосы, чересчур голая кожа, и…

-Я вернулся.

-Адам…

-Ты хочешь что-то мне сказать, Ева?

-Мир изменился. Всего за одну ночь.

-Таков мир разума. Плод тоже был один. Теперь мы видим всё то, что не видели раньше.

-А может быть этого и не было. Адам, что мы наделали?

Во мне воспылала уязвлённая злоба.

-Мы?! Это ты придумала, что нам надо съесть фрукт. Я тут не причём!

-Мы же вместе приняли это решение! Ты сам сорвал плод с дерева, ты добровольно его откусил!

-Потому что я люблю тебя и люблю до сих пор. Но это не значит, что ты теперь должна обвинять меня во всём.

-Я и не обвиняла тебя. Я сказал, что «мы» в этом виновны.

-Мы… Мы…

Я так и хотел выпалить «ТЫ!» ей прямо в лицо, но что-то в её глазах меня остановило. Да, я был зол, и даже наше родная пещера из тёмного уголка превратилось в сырое каменистое болото, но уродство мира пришло к красоте, а не вместо красоты. Я всё ещё восторгался её голубыми глазами, она была всё так же ласкова и мудра, и одно только её существование поражало меня до глубины души.

-Всё будет хорошо.

Она пронзила меня тревожным взглядом, говорящим «Глупость. Всё не может быть хорошо».

Но я отказывался в это верить.

14. Если любишь что-то – это лишь влюблённость в общий образ

Всё было хорошо.

-…

Встал в 8:00. Штора была отодвинута в сторону, и через белую занавеску на пол разливалось белое солнце.

-…

Даже и не знал, что у нас есть занавеска.

Запил пробуждение не разогретым кофе и вчерашними пельменями.

Умылся.

Двигалось легко, и на поворотах я чуть ли не врезался в дверные косяки.

Очень странное чувство, совершенно мне не знакомое. Во всём ощущалась беспечная приторная радость, которая был мне чужда, была мне непонятная и просто противна. С чего бы мне быть весёлым, с чего бы мне ликовать?

Всё ведь не просто так – я говорил уже об этом раннее: всё имеет какой-то смысл. Что же сейчас? Разве что-то произошло в моей жизни такого, что позволяет мне улыбкой размахивать налево и направо, так беспардонно парить над порогами комнат и просыпаться по звонку будильника?

Нет. Моя бабушка при смерти. Мама на грани того, чтобы окончательно раствориться в горечи будней, да я и сам скоро умру.

Но…

-…

Всё ведь не просто так…

-…

Я вспомнил о чём-то и уехал на работу.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

-…

-…

Мы работали, как делали это и всегда. Полы драились, стенки оттирались, а пыль соскабливалась в и так уже чёрную воду. Размышлять ни о чём не хотелось. Эта гадкая лёгкость напрочь вытравила из меня желание распыляться строками по своему больному сердцу.

Всё как-то было… Никак. Но в хорошем смысле этого слова. Я не терзался похотью, не был ведом ни страхом, ни сомнением – я просто был здесь и даже не старался найти в этом хоть какого-то удовольствия или смысла: это выходило само собой.

-Слушай, - Настя отчего-то тоже была гораздо живее, двигалась увереннее, и в глазах её чувствовалась совершенно новая для меня эмоция – даже не знаю, как это назвать… Отсутствие отчуждённости? – Вот мне очень интересно: вот как ты проводишь вообще вечера у себя там? Ты же из квартиры вроде как не вылезаешь совсем – что-то же тебя там держит?

Вряд ли она хотела услышать про вязкую прокрастинацию, бессмысленные попытки утонуть в пучине снов, часы за скачиванием и незамедлительным удалением игр и старую добрую мастурбацию. Я решил вспомнить что-нибудь, чем я занимался раньше, когда во мне ещё оставался какой-то запал.

-Да вот «Игру престолов» смотрел… Сериал.

-Серьёзно? – в её глазах вдруг появился маленький огонёк, - Вот вроде все о нём налево и направо трубили, а никого ещё не встречала, кто реально бы смотрел. Ты прям весь глянул?

-Да, - на лице невольно появилась улыбка, - А ты кого на Железном Троне ожидала увидеть?

-Кого угодно, но точно не Брана, - мы просмеялись, - Скорее всего, Джона Сноу – он заслужил этого больше всех.

Что-то во мне всколыхнулось. Я даже и не подозревал до этого, насколько интересный был этот сериал, насколько замечательный персонаж был Джон Сноу, но…

-…

Улыбка резко сползла с моего лица, как только пресновато-тупое, совершенно очевидное осознание проникло мне в голову.

-Или он просто самый привлекательный из претендентов?

15. Если любишь не любить, то всё равно к тебе вернётся

8:59.

-…

Вот оно. Рыжеватый тусклый свет сжевал мою комнату целиком, запечатав меня в тёмной смолистой темнице. Тёмные пузыри уходящей ночи беспомощно долбились в дверь, но всепожирающая атмосфера этой комнаты, которая будто бы существовала вне всякого времени, всасывала в себя их истощённое уныние.

-…

Встал даже в более отвратительное время, чем когда-либо. Минута до будильника: в такой суровый час ты не то, что не успеваешь уснуть, а даже не успеваешь осознать, что проснулся. Голова выходит из долгой спячки, расправляет свои плечи, собираясь добровольно выволочь потное тело с постели, как утро оплеухой всаживает по затылку, припоминая, что он – будильник – наш извечный, горячо ненавидимый и любимый надзиратель.

-…

Пятками сползаю к ковру, перетекаю к краешку раковины, и вот уже чья-та рука втаранивает щётку мне меж дёсен. Хочется остановить её, но разве это я решил, что зубы нужно почистить? Нет. Так что сдаюсь перед рукой, и она за шкирку швыряет меня на кухню.

Чувствую себя ничем, каким-то отмирающим рудиментом этого зловонного кирпичного гроба.

-…

Вот это я понимаю – настроение. Гадкое и безобразное, в волдырях и с гнойными нарывами… Но, по крайней мере, оно мне знакомо. Нас роднит многое, даже как будто слишком много.

-…

Ну теперь хотя бы готов к работе.

***

-…

Любите ли вы свой город?

-…

Я свой люблю.

Он точно такой же, как и я. Всё в нём блекло, пошарпанно, серо, тускло – всё усыпано домами, магазинами, складами, гаражами, но они будто бы уже давно сгнили. В них живут такие же прогнившие люди, растыканные, как споры плесени, по битым окнам хрущёвок. Забор ставят на обломки другого забора, а вывеску лепят поверх другой, потому что всем плевать на эти улицы, дороги, дома, город – всё суета и тлен для этих престарелых муравьишек.

По дорогам мечутся пыхтящими задницами битые лады, а небо даже в самые светлые дни выглядит понуро. Да что уж там говорить, мой город – даже не город с 2015 года, а просто микрорайон, как и я уже не человек, а печальная гримаса, по имени Никита.

-…

Шаркаю сквозь своего бетонного сородича, и вот я – чернильная тучка хмурого вторника – приплыла к омуту отчаяния и гру…

-Привет, Никита.

Вдох.

Она смотрит на меня своими голубыми глазами, на её ресницах я могу заметить блеск – внезапный и экстравагантный, но с первой ноты задающий безумную глубину её образу. Короткие волосы спадают острыми ручейками, отчего только сильнее выделяется тонкая шея и аккуратные плечики под футболкой. Поворачивается как-то всем телом, вдрызг, будто пытается хлестнуть меня своим обворожительным взглядом, своей искренней, едва скрытой улыбкой. А пальчики смотрят кто куда – тонкие, чуть кривоватые, но оттого выглядящие только изящнее и неприкосновеннее, как-то чувственнее и более таинственно. Слова мелодичным вихрем, с привычными высокими нарывами перетекают мне в мозг, ласкают игривым хвостом-призвуком мне по уху, а я стою и не понимаю, что мне делать. Мир вдруг белеет: зелёные каскады деревьев обретают форму и всё вокруг начинаем неожиданно шевелиться. Листья, ветки, птицы, насекомые, провода, облака – да я вижу даже, как воздух, как её мысли колышутся на ветру, и всё вдруг превращается не в клоаку, не в пузырь и не болото, а самый настоящий ручей, ярый, разбивающийся в радужные дребезги водопад, захлёстывающий меня своей свежей прохладой.

Выдох.

-Привет.

-Как у тебя дела?

-Нормально.

Я не понимаю, что проис… Не хочу понимать! Всё, я просто не хочу ничего понимать, не хочу даже обсуждать что-то или оценивать у себя в голове!

Я сам, одиночество! Сам!

-Нам осталось немного домыть. Думаю, что больше выдавать такие объекты не будут – что-нибудь попроще, надеюсь, вроде той квартиры.

-Если бы не было так жарко, ещё бы ладно. А так… Даже не представляю, каково это работать на подъезде осенью или особенно зимой.

-Я всегда себя успокаиваю тем, что раньше людям жилось и работалось ещё хуже – в условном средневековье.

-…

-…

-…

-…

-В Игре Престолов это, кстати, хорошо показано. Вчера вот решил пересмотреть пару моментов.

-Чтобы снова меня упрекнуть?

-Нет. Наоборот. Более свежим взглядом прошёлся по Джону Сноу и… Могу сказать, что он, и правда, заслужил больше всех.

-Ничего себе. Мистер Осуждалкин пересмотрел свой строгий взгляд на мой выбор? Хаха… А у тебя, к слову, какой любимый персонаж? Только чур женский.

-Маргарет Тирелл.

-Это же… Просто потому что у неё вырез на груди?

-Ну… Не сказал бы…

-Какой же ты говнюк, я тебе скажу, - засмеялась она.

-…

-…

-…

-…

-Может в маке поедим? – выпалил я.

-Во Вкусно и Точка? – спросила она с улыбкой, скрывающей удивление.

-Ну не в Европу же поедем, - нелепо я пошутил, и мы проработали до глубокого вечера, который кончился коротким перекусом и моей развалившейся улыбкой на нерасправленной кровати.

16. Если любишь, надо разобраться, что это такое

Безумное количество времени, 5 лет и 75 дней назад.

Постепенно мы начали привыкать к серости того мира, что ранее называли Садом. Ноги уже сами обступали колючие корни и вязкие трясины, руки научились отталкивать ветви и цепляться за камни, а глаза, уши и нос обвыклись с резкими, но неотъемлемыми мерзостями нашей жизни.

Стали жить потихоньку, угрюмо и одновременно приятно. Былая безмятежность и спокойствие не смогли никуда от нас убежать, но теперь к ним надо было относиться с бережностью и осторожностью, а не с той глуповатой беспечностью, что прежде.

-…

Большую часть времени проводили в пещере – нашем старом добром пристанище, внезапное уродство которого мы уже давно успели обвесить шкурами и редкими рисунками. Днём я выходил на охоту, а Ева собирала фрукты и ягоды.

Поначалу заниматься подобным было странно: всё-таки мохнатые, пернатые и даже чешуйчатые обитатели Сада давно успели стать неотъемлемой частью нас обоих, да и срывать что-либо с деревьев было кощунственно, но мы начали чувствовать голод – снедающую изнутри боль, которая так и стучала по животу, если ты ничего не ел.

Наверняка, это было Господне наказание за наше покушение на Запретный Плод. В моей шее и так с того дня образовался выпирающий ком – вечное напоминание о совершённом грехе. Но мы ведь всё это сделали ради нашей любви… Ради нашей любви…

-…

-…

Наши лица озарял свет луны. Мы давно уже спали – по крайней мере, должны были. В этом новом мире звуков я не мог больше так чётко слышать Еву, чувствовать её дыхание, запахи, любоваться бледной кожей и длинными волосами – всё это смешало в единую катавасию красоты и уродства, в котором ещё предстояло разобраться.

-…

-…

Но стал ли я понимать свою любовь?

Ведь ради этого, только ради этого я предал Господа, только ради этого покинул лоно Сада.

-…

-…

Скажем так: я перестал понимать что-либо вообще. Может быть даже не так: я неожиданно осознал, что не понимал вообще ничего, что всё вокруг меня было лишь иллюзией, наваждением и ложью.

Мои прежние чувства к красотам творения Его резко омрачились. В них не было более ни трепета, ни изящества, ни доброжелательности, ни даже любви – по крайней мере, ничего этого я развидеть не мог.

Поэтому я боялся и сейчас. Боялся того, что я никогда толком и не любил Еву. Ведь я был единственным Адамом, а она единственной Евой – будь на её месте совершенно другой человек, я бы повёл бы себя точно так же и точно так же сейчас бы горевал о принятом решении.

Так была ли в этом хоть какая-та её или моя заслуга? Не была ли это просто прихоть судьбы, не предоставившей мне никакого выбора?

Да и где, в чём и как мне было искать эту любовь? Да что вообще такое любовь?! Что заставляет меня, держит меня, ограничивает меня, вынуждает меня?!

-…

-…

Коснулся её спины. Дрожит. Ночью холодно. Снял свою шкуру и накрыл её мягкие плечи.

Дурак я. Или не дурак. Да и как понять, кто дурак, а кто нет?

-…

Загадка.

17. Пакостные мысли. Мрачна занавесь над сердцем

Утро как утро.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

С Настей встретились на работе. День был солнечным, не лишённым прохлады и прямо-таки по-перистому облачным. Привычное задирание головы приобрело совершенно новое, приятное ощущение: синева была вся прямо-таки изукрашена ванильной пудрой.

-Как у тебя дела? – о работе не то что не думалось, а даже не замечалось. Тряпки и мётлы двигались как-то сами по себе. Сегодня были в квартире, и оттого общаться даже было как-то волнительнее и приятнее – всё-таки мы были только вдвоём, и нас больше не стесняла свобода улицы.

-Да вроде ничего. В августе как будто бы по-другому быть и не может, - сегодня её голос был особенно расслабленным, лишённым этих писклявых взрывов, - Все разъехались кто куда, уже и не соберёшься толком ни с кем. Скучно.

-Ничего себе. Я думал, это только я такой оставленный всеми на обочине лета.

-«На обочине лета»? Красиво сказал. А так, думаю, и правда, таких, как мы, мало. Все в отпусках, на дачах, Мальдивах – где угодно, но только не в нашем городе. Справедливости ради, тут и делать-то особо нечего.

-Как мне кажется, это «что делать» появляется как раз тогда, когда есть с кем. Мы с друзьями, помню, просто по дороге ходили, светили фонариком во все стороны и пугались из-за фигни всякой. Ну, детям лишь бы выдумать что-то: любой куст у нас монстром становился, Слэндерменом, мишкой Фредди – что на телефоне, короче, увидели, то и там выглядывали.

-Мы в туки-туки вечно играли. Иногда в стоп-землю. Проблема только была в компании. Не то чтобы её собрать было тяжело: просто так много всегда совершенно разных людей собиралось, что у каждого были свои какие-то правила. «Одна нога не пара – другая не гитара», «Я за стареньких», «Один, десять – говна не весит», «Кто говно сказал, тот водой стал», «Кто по городу не ходит, тот четыре кона водит», - она неожиданно посмеялась, - Ужас, столько времени прошло, а до сих пор всё это помню. Вот всегда так – нет бы что-нибудь полезное в голову вбить, а она таким занята.

-Да уж… - мне тяжело было признать, что я тоже знал абсолютно все эти детские присказки. Не уж то у нас было абсолютно одинаковое детство. Так ведь быть не может!

Я представил её маленькой: наверняка ещё не крашеные волосы, такие же мягкие щёчки, более округлённые черты лица, наивный, добрый взгляд и гораздо меньше косметики и украшений. И в итоге остаётся самый заурядный ребёнок, отличающийся от того же меня разве что длиной волос и тем, какой цвет под его вещи выбирают родители.

Но что-то же… Что-то же сделало так, что она ЖЕНЩИНА, а я МУЖЧИНА. Что-то же обременило нас этими ярлыками, превратило нас в то, чем мы являемся, в то, чем мы пытаемся являться.

-Детство всегда вспоминать… Приятно, но в то же время и тоскливо. Те времена не вернёшь. Не подумай, что я какая-та пессимистка, Никита, но… Ну вот многие говорят: в детстве было хорошо, в юности будет хорошо, в зрелости… Ну, что типо у каждого возраста свои прелести. Я вот, если честно, не вижу ничего этого. Просто не вижу.

-У каждого возраста свои гадости, - заключил я своим привычным циничным тоном, - В детстве просто замечаешь их меньше.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

От этих слов мне стало до того жалко, боязно, стыдно и гадостливо за самого себя, что весь вечер я проблевал у себя в ванной.

18. Тяжёлые минуты. Неподъёмные моменты

12 августа. Пришёл на работу. Никого не было.

-…

Сегодня у нас был выходной. График всё-таки гибкий, как балерина или… Не знаю, кто ещё может быть гибким. Одно знаю точно: сегодня без отдраиваний полов, без пенистой кашицы под руками, без комков грязи и пыли, без Насти…

-…

Стоял перед подъездом давно наскучившего панельного здания, ладонями уткнувшись в карманы так глубоко, что мог бы вывернуть самого себя наизнанку. Облака пузырькали в меня своими мутными зеньками, обдавая прохладой. Именно что прохладой – прохладой особого сорта: гнедущей и душной, наваливающейся на твои плечи и сдавливающей твои лёгкие.

Я и не понимал, что мне теперь делать. Возвращаться домой – в этот омут безнадёжного уныния и омховевшего одиночества – было глупо и нецелесообразно. В то же время и город – мой любимый город – был для меня не более, чем клыкастой клоакой, готовой сжевать меня без остатка и трухой выплюнуть обратно в квартиру.

-…

Насти не было. Не было Насти.

Мне было больно и неудобно это признавать, но без неё я метался, как раненый зверь, как обезумевший вепрь или олень.

Что же мне было делать? 12 августа только началось, на часах всего лишь 8:35, я даже встал на полчаса пораньше, чтобы добраться сюда побыстрее но совсем забыл – напрочь забыл о том, что сегодня мы и не работаем толком.

-…

Точно!

-…

Я достал телефон, судорожно провёл пальцем по графическому рисунку, но пальцы до того дрожали, что все попытки у меня вышли неудачными, и экран присудил меня к минуте воздержания от этого дела.

Я начал метаться ещё сильнее, пятками разукрасил все бордюры вокруг да около, пообламывал ветки деревьев, посдирал листья с кустов, пораздавливал жучков и прочую живность, поплевался в этом чахлое прохладное небо, и вот – телефон снова можно пытаться штурмовать!

Хватаюсь руками так, словно медвежатник и замок взламываю. Вниз вправо, влево, вверх, вправо, вот тут надо не ошибиться, чуть ниже влево и наотмашь вправо. Готово!

Пальцы срываются с тормозов, начинают открывать, искать, листать, строчить неистово.

Вот она – профиль уже давно изучен во всех деталях и подробностях – пишу ей заветное «Привет. Давай погуляем». Чуть восклицательный знак не впаиваю промеж кипяточных букв.

-…

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

12 августа. 16:43. Бордюры избиты в пыль.

-…

Настя не в сети.

19. Злоба колесом. В крови истёртые колени

Безумное количество времени, 5 лет и 63 дня назад.

Евы нет.

-…

Хожу по рытвинным оврагам,

И ветер дует мне, крича,

Что я не понял чьих-то правил,

Что я всё сделал сгоряча.

Что не любовь всё это – сказка,

Что ныне труп – моя душа,

Что я предатель и обманщик

Своей натуры и Творца.

А я не знаю, где же правда,

Ведь я не ведал и вранья.

Я лишь бреду сквозь злую чащу:

Куда-то делась вновь ОНА.

-…

Евы нет.

-…

Кусты мне в кровь сдирают ляжки,

Во рту усталость, затхлость дня,

А я иду. Плестись обратно

Мне не даёт моя душа.

Любовь! ЕЁ меня проказы

Толкают в сумрачную даль.

И с каждым шагом, каждым шагом,

Я проклинаю вслух себя.

-Зачем, зачем я помыкаю

Той гнусной мысли, что я раб.

Найди мне то, подай, отстань-ка:

Пока не нужен, не мешай!

Да Я нас вытащил из Рая,

И заарканил в этот ад,

Но почему лишь я страдаю,

А плачет только лишь она.

Евы нет.

-…

И каждый день мне нет отрады,

Лишён людского я тепла.

Мне от неё немного мало,

Всего лишь горсточку ума.

Она мне вечно что-то скажет:

«Мы мало видимся, Адам»,

Но разве соберёшь запасы,

Ленясь от ночи до утра?!

«Адам, мне больно птичек жалко,

Давай сегодня есть с куста,

Мы люди всё же, а не твари,

Чтоб вечно слабых пожирать».

Но мне противна эта гадость,

Не люба мне эта трава.

Я человек и сам решаю!

И слабый сам же виноват!

-…

А Евы… Есть!

Вдруг сердце перехватило. Встал как вкопанный, и даже мысли уже не лезут совершенно, не текут ручьём. Страшно и боязно, и в груди так больно чешется, что разорвать её хочется.

Она лежит на земле, руки в стороны раскинуты, а из темечка, прямо из лица её нежного и прекрасного течёт тонкая струйка крови. Тело всё в синяках, а ладонь так сгибается до сих пор, словно она нащупала в пальцах своих бледных нить жизни собственной и ухватиться за неё пытается.

Я бросился к ней, на руки поднял и тихонько прижал к груди, боясь, что сломаю в собственных объятиях. Ладонью струйку закрыл и побежал в пещеру с таким тяжёлым, таким роковым и ледяным страхом в груди, что описывать жутко.

-…

Ева здесь. Ева со мной. Евы не может не быть.

-…

-Адам…

Я несусь, стопы сдираю до мяса, но даже не замечаю этого. Она едва ещё что-то говорит своими посиневшими губами.

-Ева…

-Я хотела поохотиться… Мы же оба люди. Не можешь охотиться только ты…

-Глупая!

Закричал я и сквозь слёзы превратился в бегущее сожаление.

20. Молча наблюдаю. Никакое изуверство

17:23

От телефона осталось 13% заряда. Всё это время боялся, что она вдруг что-то напишет, а у меня выключен экран.

Ведомый страхом, волнением, скукой и горячим, прямо-таки кипяточным чувством, раздирающим мои лёгкие, я покинул расколоченные бордюры и сжимающимся зигзагом пронёсся сквозь потрескавшиеся душные улочки, лучами-ленточками посшибав умиротворённую волокиту дня. Незримые рёбра моего дохлого города проталкивали меня вперёд, не забывая при этом подбадривать меня своим хрипом.

Я был на месте. Неприглядный серый дворик: трубы торчат, обломясь; мехом меж стен кошки крадутся, а балконы избиты горшками и развешены пантолонами.

Здесь мы будем работать завтра. Я знаю, что Настя всегда приезжает на место заранее: это не обязательство, но полезно узнать, какого рода на объекте загрязнения, какие чистящие средства лучше всего взять, и нет ли там чего-то из ряда вон выходящего, по типу крыс, обвалившегося потолка или храпящего бомжа.

Меня она каждый раз предупреждает где-то в 17:40 - 17:50 (я несколько раз проверил по переписке), так что либо она уже внутри, либо скоро будет: и так и сяк, а я её встречу.

Почему же я её жду? Ну точно не из-за того, что моё тело, сердце, душа – да как угодно можно назвать это полужидкое, полугазообразное нечто, бурлящее у меня в организме – отчего-то щемится, тухлеет, чахнет без неё. Нет, надо что-то придумать…

Может быть, я увидел, что она не отвечает, и поэтому решил сам глянуть объект? Но зачем я тогда стою у подъезда? Точно, я курю. Блин, но я же не курящий, и сигарет у меня толком нет. Может быть просто не знаю кода от домофона и жду, когда кто-нибудь дверь откроет? Ну да, так и есть. Как раз у всех кончается рабочий день: сейчас в эту дверь будут ломиться только так. Надо только…

-…

Приехала машина. Остановилась у урны. Слегка наехала на бордюр. Ветви задел, упала пара ягод терна. Пыхнул, словно губами шлёпнул.

Вышла она. Быстро, яростно. Волосы заколкой. Лицо уверенное, шея выгибается. Но я вижу, что пальчики то тоненькие. Дрожат.

Выскакивает вслед. Высокий, щетинистый, покачивающийся. Глаза врастопырку, ноги враскорячку. Улыбка наизнанку – вниз лезет, хотя явно вверх тянется.

Впивается дочери в запястье. Другой лапой за талию берёт. Головой спадающей что-то ворочит, сказать хочет, а может зубами в шею впиться.

Она выбивается. Пальчики всё сильнее дрожат: в руки переходит, в кожу.

-…

Я смотрю. Я смотрю. Я смотрю.

-…

Он так дёргает, что у самого локоть в машину уходит. Глазёнки впаливаются, закатываются в ямочку, и не разглядеть уже ничего. Она отстраняется, пару шагов делает, как зайчик встрепеняется.

А он глядит молча. Ожившей глыбой с провисшими веками смотрит. Сам может что-то и понимает, а тело валуном по бордюру скрипит, зубы на неё таращатся, а руки – лентой.

-…

Я смотрю. Я смотрю. Я смотрю.

-…

Уехал.

Она сама не в себе, и себе не в ней самой. Озирается по сторонам, хотя ничего и не видит. Дрожит, хотя и тела-то толком не чувствует. Просто смотрит и не смотрит, не плачет и плачет, сокрушается и не сокрушается.

-…

-…

-Никита?

-Привет.

-…

-…

-Что ты здесь делаешь?

-…

-…

-…

-…

-Я… Не знаю… Что с тобой случилось…

-…

В её глазах сама смерть проносится, мироздание так легко рушится, словно карточный домик.

-Но у меня дома комната пустая есть.

-…

Буря. Шторм. Столько мыслей у неё в голове переталкивается, но потом всё затухает, всё замирает и становится ничем.

-Поехали, - говорит она, и мы оба умираем в глазах друг друга, дабы снова в них родиться.

21. Самое красивое рождается в уродстве

Встал без будильника ровно в 7:58. Медленно перелетел в ванную, умылся самой тонкой струйкой, сунул в рот пару комков хлеба, проверив, точно ли я оставил в холодильнике что-нибудь более-менее съестное, и выпорхнул из квартиры, бережно провернув ключ в щеколде.

Вышагнул из подъезда и со странным нелёгким, нетяжёлым чувством обернулся в сторону занавешенного окна, за которым спала она. Мне было просто интересно. С другой стороны всё тело пробирала некая гордость: гордость защитника, спасителя, храбреца и мужчины.

Но, во-первых, чувства эти были тщедушны и грязны. А во-вторых, я и не спас её.

-…

Я смотрел. Я лишь смотрел, пока она яростно боролась со своими проблемами.

Что было бы если бы она не вырвалась? Если бы он начал бить её или продолжил лапать? Теперь-то в голове кружилась целая вереница смелых, пьянящих мыслей о том, как я браво вмазываю костяшками по его провисшему подбородку и выкидываю вслед какую-нибудь пафосную фразу… Но я то понимал, что это было не так. Что я просто бы стоял. Просто бы смотрел.

-…

Оттого мне было ужасно стыдно за эту гордость, за это отсутствие тяжести и то, что я безнадёжно и неизбежно был радостным и довольным сложившейся ситуацией. Гадкое осознание. Моё эгоистичное нутро не даёт мне искренне посочувствовать горю и волнению Насти – я весь дрожу от удовольствия, ликования и совершенно неожиданного сближения не без доли геройства.

Мне хотелось, чтобы осень наступила прямо сейчас, и я наконец-то умер. Чтобы я ушёл этим глуповатым щедрым мальчишкой в мир иной, унесся с собой эту гадкую и неприглядную радость.

-…

С такими мыслями уехал на объект.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Я даже не спрашивал её, пойдёт ли она на работу. Я точно знал, что нет. Вчера мы толком и не разговаривали: молча добрались на электричке до дома, я открыл дверь в мамину комнату, она закрылась, и больше мы и не виделись.

Однако этот подъезд теперь явно служил ей колыбелью ненужных и неприятных воспоминаний, так что я и не надеялся встретить её на месте.

-…

Я поднялся по лестнице подъезда, представляя, что же она сейчас делала у меня в квартире. До сих пор спала? Может быть мылась, завтракала или рассматривала мою комнату? Я прибрался на всякий случай: главное, чтобы не проверяла историю браузера.

Вставил ключ в нужную дверь и попытался провернуть, но замок отчего-то не поддавался. Я провернул ещё, ещё и ещё, но всё тщетно. И тут я понял, что дверь уже была открыта.

-Привет, - совершенно невозмутимым (хоть и явно не лишённым новой какой-то искры) взглядом меня встретила Настя, - Ты чего опаздываешь?

Я встал, как вкопанный, совершенно лишённый дара речи.

-Но ты же… Я думал…

-Я бы ни дня не работала, если бы по каждому поводу решала бы отлежаться, - её нос вздёрнулся горделиво величественно, но тут же понурел от нахлынувших на щёки красок, - Но спасибо тебе. Я, и правда, ближайшее время вряд ли смогу снимать жильё… Ситуация.

-Понимаю, - сказал я, ничего не понимая.

-Ну ладно… - она выдохнула как-то странно: чувствовалась ещё общая её напряжённость и усталость, но теперь она будто терпеливо шла на спад, словно струны боли потихоньку ослабевали под напором чего-то ещё более сильного и звонкого.

-…

Наверное, только теперь, смотря на её лучистые голубые глаза, на эти бездонные впадины горьких слёз, сверкающие ненасытным её желанием быть счастливой, я понял, что ЛЮБЛЮ её.

ЛЮБЛЮ.

22. Человека пополам размежевали и по полу

Безумное количество времени, 5 лет и 62 дня назад.

Жить стало проще.

Мы с Евой перестали носиться взад и вперёд, перестали задаваться ненужными вопросами и рыскать меж серых закоулков столь непонятного нами мира.

Всё началось с того же самого, что и всегда.

-Адам.

Разбитая и нежными волосами раскиданная, она лежала у меня на коленях, остекленелыми глазами пытаясь поймать мой лик.

-Я сам хотел тебе это сказать, Ева.

-Сам?..

-Да. Мы с тобой получили разум и слишком многое ему вверили. Мы полностью отдались ему. Когда-то мы с тобой отдались словам, потом чувству. Обретя нечто новое, мы забыли о том, что питало нас встарь.

-Но нельзя не думать.

-Но можно думать меньше, Ева. Можно не понимать друг друга всегда и во всём, а… Не знаю, воспринимать, как данность.

-Но как?

-Ты… Ты… Давай так: ты ДЕВА. ЖЕНЩИНА. Отныне ты не человек, ты она – женщина. Я тоже не человек – я МУЖЧИНА. МУЖ.

-Но зачем это? Разве не в том было наше счастье, что мы оба люди?

-То было наше счастье, ведь мы друг в друге находили общее. Но теперь же нас расстраивает, когда мы это общее друг в друге не находим. Оно губит нас, Ева. Мы оба человек, и оттого я жду от тебя быть мной, а ты от меня быть тобой. Но так не может быть. Потому я и не хочу, чтобы мы боле были людьми.

-То есть… Всё то, что нас различает, будет частью женщины и частью мужчины?

-Да. Тогда мы перестанем думать о том, что кто-то из нас плох. Перестанем пытаться стать кем-то другим и перестанем злиться друг на друга. И любовь: пускай мужчина всегда любит женщину, а женщина всегда любит мужчину.

-Но, Адам, - она плакала, даже не понимая отчего, - Как мы поймём, что есть часть женщины или мужчины, а что есть наш настоящий порок. Сколько нам надо воспринимать как часть этого, а что не как часть?

-Я не знаю, Ева. Должно быть, на то и дан нам разум, дабы мы это поняли. Уж лучше тратить мысли на это, чем на ненависть друг к другу, на склоки, разбирательства.

-Не знаю, Адам… Звучит не совсем разумно.

-Это так, но, Ева… Мы же с тобой наполовину состоим из идей, наполовину из чувств. Не думаешь ли ты, что тоже самое и с любовью: что не может частичка нас полуразумных не быть полуразумной сама по себе.

-Быть может… - она улыбнулась и уснула.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

После этого прошёл месяц. На охоту она больше не ходила, я больше по пустякам на неё не злился. Ссоры мелкие были, кто-то кому-то уступал, или даже оба уступали друг другу.

По крайней мере, всё стало понятнее. Удивительно, понятность мне принесло то, что было просто выдумано, что нельзя было понять, в принципе.

Я просто начал думать по-другому, и так же Ева.

Ноги наши истоптали Сад уже вдоль и поперёк и неожиданно обнаружили, что тропы вели и куда-то дальше, что не было границ нашей земле, что мы были вольны идти, куда пожелаем. Это было удивительно.

Господне наказание медленно входило нам в привычку: еды всегда хватало, шкуры защищали от холода, звери опасались показываться у нашей пещеры, и спали мы на мягких шкурах.

Решив воспринимать Еву, как женщину, мы начали по-другому относиться и к нашим телесам. Удивительно, но придя к разуму мы открыли новые границы нашего чувства: все эти выпуклости, изгибы, непохожести стали вдруг для нас чем-то сокровенным или даже красивым. Ключицы, спина, живот, лицо – это было общим нашим достоянием, но вот некоторые места были исключительно её или моими.

-…

Мы перестали быть человеком. Отныне и навеки веков род людской разделился на мужчин и женщин. По крайней мере, мы не боялись, что между ними когда-нибудь наступит раздор. В конце концов, мужчина всегда любит женщину, а женщина всегда любит мужчину.

23. Но людскому нужно ничего: всего лишь эта лёгкость

Лёгкость.

Я срываю цветок и тут же становлюсь его лепестками, его зелёной бархатной листвой взвинчиваюсь в небо, даже не в силах понять, что происходит. Облака уносят меня вдаль, и плечи мои пролетают такой неосязаемой дымкой, что я еле поспеваю за ними своими подогнутыми коленями.

Я, незримая и прозрачная, колеблюсь посреди звёзд, и луна медленно протягивает мне свою мраморную ладонь, собираясь закружить меня в своём медленном, невероятно медленном танце, в котором я больше и не я, а лишь отражение в воде, тень на звёздном небе, мерцание звезды, едва заметное из шуршащей заросли камышей, в которой тоже лежу я и только я.

Лёгкость.

Ветер продувает меня насквозь, протекает по моим жилам, становится частью меня: пальцы будто бы становятся невесомыми – они так небрежно вырисовывают желтоватую дугу на кромешно синем небосводе, что я изливаюсь самым мягким смехом, думая, как же смешно изрисовать свою душу так тщательно, чтобы полностью размалеваться по полотну полночи.

Лёгкость.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Проснулась.

-…

Тяжесть.

Мне не нравятся подушки в квартире у Никиты – они странные, большие и тяжёлые, словно их нагрузили щебнем, а не перьями. Концом одним они вечно свисают с кровати, упираются мне в ухо или норовят залезть в рот.

Я протяжно зеваю и осознаю, что надо бы сходить в туалет. Это лишь середина ночи – отвратное время, чтобы проснуться. За несколько минут до утра у тебя хотя бы не стоит цели сохранить силы или скорее вернуться в постель, чтобы не прервать мнимый поток «отдыха». Сейчас же мне нужно пронести в себе эту жирную сонливость и не растерять её на порогах ванной, а то не высплюсь.

-…

Смотрю на себя в зеркало. Никогда не нравилось собственное лицо. На мне всё ещё осталась эта нелепая детская припухловатость, губы слишком маленькие, брови кривые, веки как-то так провисают, что на них образуется вторая складка.

Крашусь по-разному, но редко что помогает. Консилер уже стал мне второй кожей, из-под которой всё равно проступают прыщи; крема и кондиционеры из видимого эффекта производят только ужасную щипящую боль в глазах, если попадут.

Но косметика ладно – это поправимо. Но вот тело… Когда я в школе в первый раз заметила, что мальчики пялятся на мою тогда только налившуюся грудь, я приняла стеснительное и обиженное решение ходить всегда сутуло, чтобы она так сильно не выпирала. Вылилось это в то, что теперь я походила на неприглядную и страшную корову: щёки, кривая осанка и ляжки, которые и ладонями толком не обхватишь.

-…

Сонливость растерялась за зеркалом. Я смотрел на себя изнурёнными голубыми глазами, в которых не было толком ничего, кроме туповатой грусти и растерянности.

-…

Я слабо понимала, что мне стоило делать дальше. Подруги предлагали мне найти себе богатого парня, может быть даже папика, кто-то на полном серьёзе говорил про вебкам и эскорт, но подруги эти очень быстро стали бывшими. Никому я не была нужна: окончила колледж да и всё. Дизайнер. Какое смешное и никому не сдавшееся слово. Даже не представляю, насколько же смешнее для всех звучит «дизайнерша»…

-…

Тяжело было не злиться.

Тем не менее, хоть кто-то относился ко мне нормально. Никита.

Странный, зажатый в себе парень и откровенный девственник. Ну, тут, как говорится, рыбак – рыбака…

-…

Однако даже так в нём была ещё эта… Не знаю… Осознанность, понимание… С самого начала у нас с ним совершенно не заладилось, но, по крайней мере, потом он перестал играть со мной в мужика или героя, в протестующего или противника… Может быть, из-за неуверенности в себе, а может и просто из-за ума, но он пресёк в себе всё то, что очень часто возникало в других мужчинах вокруг меня.

Все они никогда не хотели мне помочь. Все хотели мной обладать. Не обязательно даже в контексте отношений, а даже просто совета, внимания, увлечённости. Другие девушки мне были врагами в этом обладании: самый лучший непременно должен был достаться им, чтобы они, такие умные, возобладали над ним.

Мне не нравились эти пляски и игры, напыщенные маски и явные попытки меня добиться.

-…

Я проследовала к своей комнате. Коридор был маленьким, сжатым в небольшую полоску старого ковра. Моя дверь была здесь, а совсем рядом была прикрыта та, за которой спал Никита.

-…

Дурак.

-…

Я слегка коснулась белого, истёртого до гладкости дерева и едва провела по нему пальцами.

-…

Ладонь медленно скользила вправо, но никакой петли там не встретила: подушки пальцев, сдавливаясь, заскребли по шершавым обоям.

Судя по всему, эта дверь уже давно вросла в квартиру.

-…

Легла спать, надеясь вновь увидеть тот лёгкий сон.

24. Хорошая пещера – такая, где одиноко

8:03. Проспала. Будильник гудит мне под ухо, а вставать так не хочется, прямо-таки ломит всё тело согнуться в зыбкую кашицу и расплыться по кровати. Теперь уже подушка кажется мне мягким облачком, а матрас будто бы убаюкивает меня своей космической неосязаемостью.

Спать нельзя, но и вставать вот так вот резко и беспардонно тоже не комильфо. Я впиваюсь в подушку щекой и принимаю волевое решение поспать ещё ровно 15 секунд. Разве могут мне повредить эти 15 секунд? Нет. Зато как высплю-ю-юсь…

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь… Восемь… Девять… Де…

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

-Настя… - чья-та рука упирается мне в плечо и едва-едва пытается его растолкать. От этого незнакомца пахнет чем-то терпким и застоявшимся, словно сточной водой, но среди этой замховевшей трясины разносятся и приятные нотки чего-то свежего и приятного. Голова топорщится как-то криво, плечи узкие, лицо озабоченное, но тщательно озабоченность эту скрывающее.

-НИКИТА?! – я резко открываю глаза и вскакиваю с постели, отчего он в испуге пятится назад. Тут же в моей ладони появляется предательский телефон.

8:23. Осталось всего 7 минут до выхода!

Суета и стремительное набрасывание на все те множественные дела, что только подвернутся под руку, охватывают меня с головой, и вот уже и непонятно, где моя нога, где мои плечи, а где я сама.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Убираемся. В квартире одновременно душно и ужасно холодно. Как только вошли, дышать было совершенно нечем, так что решили ненадолго приоткрыть окна. Августовский ветер – вещь страшная: порой на улице даже душнее, чем в помещении, так что это толком и не помогло, да и начало отчего-то подмораживать.

В целом вся квартира довольно убитая и какая-та чудаковатая. Видно, что хозяева очень часто меняли планировку, но дошло всё до того, что стены торчат как-то невпопад, прямые углы не сильно то и прямые, порой замурованными за идиотскими выступами и полками оказываются целые каскады пыли и даже позабытые вещи…

-Настя… А ты не думала сегодня куда-нибудь сходить? – Никита зачем-то вечно делает паузу после моего имени, словно ему постоянно нужно удостовериться, точно ли я слушаю его или нет, - Я слышал, что там во Вкусно и Точка новый бургер какой-то вводят. Что-то там с перцем или подобной хренью.

-Я острое сильно не люблю, но сходить можно.

Уборка для меня вообще довольно щепетильная тема. Искренне, без всяких недомолвок или преувеличений я люблю убираться: в этом есть нечто успокаивающее и простое. Ладно мозг, но даже тело – моё неуклюжее и вечно мне мешающее тело – перестаёт меня тревожить и полностью сливается с процессом оттирания грязи и пыли. К тому же все мы отчасти перфекционисты, и оставлять за собой порядок и чистоту даже эстетически приятно.

Тем не менее, к моей любви к уборке крайне странное отношение со стороны остальных людей. В детстве я любила помогать бабушке или маме по наведению порядка дома, но…

-Слушай, Настя… Если тебе острое не нравится, то можно в Теремок сходить. Он рядом, там фудкорт огибаешь да и всё. Там блин какой-то новый, со сгущёнкой и орехами вроде как – сладкий.

-Да-да, можно и туда.

Ну так вот. В детстве для меня уборка была самым обычным и даже трепетным занятием – оно ассоциировалось с мамой или бабушкой: они рассказывали мне всякие истории или сказки, пока мы протирал всё тряпочкой. Я бегала под столом и прочищала те места, до которых никто из взрослых дотянуться не мог – это была моя личная гордость.

Но в школе, когда учитель спросил, кто из нас убрался бы в классе, все тут же начали кричать, что они не хотят, и я стеснительно опустила руку. Тогда я встретилась с суровой реальностью: убираться глупо, скучно, бесполезно, и дело это никому не нравится. Даже учителя вечно брызгали в нас слюнями, приговаривая одно и тоже: «Будете учиться на два – станете дворниками. Будете убираться и только убираться».

Когда я стала чуть постарше, эта нотка позора в уборке для меня соприкоснулась и с тем, как к этому относились мужчины. Теперь это была не проста работа для неудачников, а работа для неудачного пола, и каждый раз, когда тряпка оказывалась у меня в руках, в голове встревали эти бесконечные крикливые присказки ровесников, родственников, мужчин, подруг. «Станешь дворником. Только для уборки и годишься. Убираются чур девчонки. Я не рабыня, чтобы дома убираться.» Я безумно любила это занятие, но это раздирающее чувство каждый раз выводило меня из себя…

-Настя, я пошёл тогда, - я даже и не заметила, как рабочий день закончился. Никита стоял в дверях весь какой-то понурый и отвлечённый своими переживаниями.

-Ты один поедешь?

Взгляд его опустел, и он посмотрел на меня как-то странно, отчуждённо что ли… Видимо, что-то у него случилось.

-Да… Один…

И уехал.

Хм…

Я что-то сделала не так?

-…

Хм…

-…

Господи, я забыла про то, что он пригласил меня в Мак или… Куда-то короче пригласил. Господи, что за день такой – всё забываю.

Я стремглав понеслась в подъезд и, выбежав, опёрлась на перила, высматривая в щелях его чернявую макушку. Заметила. Слава богу, он не успел уйти.

-Никита!

-Настя?

Он взглянул на меня ошарашенно, с таким неподдельным и сбивающим с ног удивлением, словно я не из квартиры, а из комы только что вышла.

-Ты чего мне не напомнил про прогулку? Не хочешь гулять что ли?

-Не напомнил? Так я думал, что… Что ты просто…

-Если не хочешь, я останусь тогда – доуберусь.

-Да нет, нет – я хочу! Как я не хочу, если сам позвал? – его недоумению не было предела, но вместе с тем я даже отсюда видела его приплюснутую под макушкой улыбку.

-Жди меня тогда! – сказала я и уже спокойно решила переодеться и закрыть квартиру. Хватит мне на сегодня всей этой спешки.

Проверила ключи, чистящие средства, телефон, паспорт. Вроде бы всё на месте.

Вышла в подъезд и неожиданно поняла, что стало как-то легко и просто. Что в этой квартире, рядом с ним, мне было отчего-то просторно и хорошо, даже не так… Я чувствовала себя полностью одинокой – отстранённой и сокрытой от людских взглядов. Я чувствовала себя в маленьком детском шалашике, где я могу развалиться на бабушкином ковре и вслух рассуждать о несправедливости мира, о своём прошлом, о своих привычках.

Но почему? Всё из-за того, что он просто-напросто не строил кого-то из себя и не строил кого-то из меня? Наверное… В конце концов, он прекрасно понимает, кто я такая. Неприязнь его, взгляды по моим значкам и волосам я заметила ещё в первый день нашего знакомства. Да и мне ясно, кто он.

Мы отщепенцы. Раненные этим миром или нет, но точно ему чуждые. Может поэтому не по его правилам поступает со мной Никита?

Может.

-Ты ещё не убежал?

-Нет. Жду тебя.

-Иду.

А может и нет.

25. Каменная глыба в нежно-кипенных узорах

Безумное количество времени, 5 лет и 27 дней назад.

Яркие лучи рассвета озаряли стены пещеры нежным мраморным шёлком и становились его второй более ласковой и уютной кожей.

Адам, как всегда, отправился на охоту, тихо и с каким-то непомерным чувством долга, словно занятие это для него стало самым настоящим ритуалом, а он – его верным последователем.

Для меня, в целом, он не всегда был понятен. В его острых, полных какой-то резкости и могучей глубины глазах я замечала великое множество самых разных эмоций, которые мне были не ведомы. Прежде всего он ужасно боялся.

И боялся он не шума грозы, не зубастых хищников, не тёмных сводов пещеры, а чего-то большего: своей уязвимости, слабости, неспособности меня защитить, да даже своего же собственного этого страха. На любые мои сожаления он отвечал суровым «всё в порядке» или весёлым «да ничего страшного». Любую работу, труд, лишение, препятствие он взваливал на свои плечи, несмотря ни на что и иногда даже брезговал моей помощью и здравым рассудком, лишь бы только намучиться и потом этим доказать себе, что он силён, что он вынослив и что он не боится.

Не буду врать: я любила его за это. За ним я чувствовала себя, как за большим каменным валуном, как за сводами этой пещеры – скорее даже пещера эта была мне безопасным местом, исключительно благодаря нему. Но эта вот гордость, эта восторженная страсть к собственным претерпеваниям вызывала у меня горькие опасения, потому как часто какие-то принципы Адам ставил превыше собственной жизни. Отчего-то была в нём врождённая готовность умереть, не желание, а именно что предварительное смирение с этой идеей. Каждый день он повторял мне эту жуткую фразу «ну раз надо, так надо», и мне было не по себе, ведь я прекрасно понимала: про гибель свою он думает так же.

-…

В любви он был стабилен. Никаких сюрпризов, таинственности, шарма и чего-то нового: всё для него было единым плоским пластом, на котором так же безукоризненно ровно должна была плестись наша жизнь. Но я не понимала этого: отчего я должна уподобиться камню, которых в пещере было множество? Отчего нельзя было каждый день творить другим, украшать его новыми оттенками.

Но лень встречала меня в его глазах. Чаще всего он сдавался под моим напором, но я прекрасно чувствовала неискренность в его движениях, словах, дыхании. Как жирный тигр в золотом поле, Адам избрал себе сухое, загрубевшее лежбище и не желал его менять, как бы затрухлевало изголовье его травянистой постели. Таков был Адам. Но я его любила.

-…

Но чувствовалось мне, что чего-то нам точно не хватало. Как будто бы ещё не всю любовь нам довелось познать.

Может.

-Привет, Адам.

-Привет, любимая.

А может и нет.

26. В ручке от подъезда умещается Такое

Сидим по разные стороны стола. Подносы жмутся к друг другу выпуклыми пластмассовыми бочками, а я всё пытаюсь найти неведомый мне баланс соли на сантиметр блина.

Вокруг возятся люди – стоя, сидя, в шаге или на бегу. Всех их отличает то, что их на самом деле тут и нет: они уже дома, спят, у любовницы или может даже на работе. Мысли их убежали вперёд на месяц, если не на два, а сейчас ботинками по полам шаркают лишь их смутные планы двухмесячной давности.

-На удивление здесь вкусно. Правда, просить столько за блин, да я и сама могу его приготовить далеко не за 400 рублей.

-Тут уж пенять только на инфляцию. Не одними блинами недоволен человек, - Никита улыбнулся от остроумности своей фразы. Я вглядываюсь в его мутные, как пыльное стекло, голубые глаза и пытаюсь понять, где он сейчас? Насколько он далеко убежал?

Теремок. Зачем я только привёл её в Теремок, когда вокруг столько разных эстетичных и хотя бы более менее подходящих для неё кафе и прочей лабуды? Спешил. Всё из-за того, что спешил. Настя до того была погружена на работе в свои какие-то рассуждения, что я сам говрил урывисто, нападисто, так что и не мудрено, что вышло что вышло.

Люди вокруг всё носятся. Наверняка в августе только и думают уже о предстоящей осени. Детям в школу собираться, студентам на пары, кому-то в армию, кому-то на работу. Удивительно об этом говорить, но мне повезло в этом смысле. Они отчаянно трепещут в ожидании будущего, в то время как я спокойно пребываю в настоящем.

-…

Всё потому что не будет у меня никакого сентября, и октября не будет. Ведь я умру.

-Никита, а как ты всё-таки оказался таким сильно свободным летом? – она ведёт себя непринуждённо и с необычной лёгкостью, такой какую я не замечал ещё ни разу. Меня это слегка обескураживает: её замкнутость становится мне только более таинственной и непонятной от этой простой и абсурдной раскрепощённости.

-Ну… Я закончил колледж на автомеханика и должен был идти в армию. Меня ещё давно осматривали и приписали, что «годен», так что я и не надеялся откосить. Думал, что ладно уж – отслужу годик. А после экзаменов пришёл, у меня нашли плоскостопие, того врача бывшего обматерили постфактум. «Таких мудаков!» - говорит: «Таких мудаков да ещё и в нашем военкоме я давно не видал! Таких под трибунал, по законам военного времени! Высечь и жопой к верху подвесить»… - она заливисто высмеялась себе в кулак, отчего я невольно расплылся в придурковатой улыбке, - Ну вот так вот, в общем, я и остался без работы и без службы. Подумал, что ладно уж – устрою себе импровизированные каникулы, а после лета уж решать буду, что делать.

Я не могу сказать, что именно, но я ощущала в Никите нечто такое, что он недоговаривал. Скорее даже за его плечами от меня прятались две какие-то навязчивые мысли, которые то и дело дёргали его за руки, сводили ноги, заставляли отводить взгляд в сторону или что-то подобное.

Тем не менее, он сидел прямо и не волновался так, как раньше. В целом, я прекрасно осознавала то, что чувствовал он себя примерно так же комфортно в моём окружении, как и я. Не было в нём этой прибитой робости и пугливой злобы, которую я обнаружила по началу.

-…

-…

В сердце что-то съёжилось. У него тоже – по глазам вижу. Закончили есть и поехали домой.

⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪⚪

Вагон укачало до такой степени, что он не выдержал и высадил нас на станцию. Было уже темно, и только одинокие водопады охрового проточного света разливались на сиреневых складках асфальта. Мы спрыгнули с платформы, проскакали по каменным выступам обтёсанных шпал и двинулись дальше.

Деревья были неподвижны, но воздух раскачивался и прямо-таки шелестел чем-то там сверху: может быть облака проминались под его напором, может звёзды тёрлись ворсистыми краешками друг об друга в сумеречной упаковке ночи.

Светофор кончился как-то сам: от красного медленно вылился в зелёный и канатом проволок нас через дорогу. Оставалось всего ничего: пара-тройка сотен метров, лес и вот он – двухэтажный кирпичный дом.

Окошки смотрят на нас так тоскливо, словно домашний щенок, скучающий по хозяину. Кирпичные морщинки потрёпанных стен вздымаются и провисают, словно кирпич-гигант тихо сопит этой августовской ночью. Мы стоим у подъезда, смотрим оба на эту дверную ручку и поглядываем друг на друга искоса, потаённо – не решаемся обогнать друг друга. И вот оба одновременно хватаемся за ручку.

Дверь как таковая, ручка как таковая, эта ночь как таковая и даже весь этот дом как таковой просто перестают быть чьими-либо, перестают дрожать и сковываться квадратами – всё вдруг становится единым, необъятным пространством чего-то доселе неизвестного, наполовину родного и наполовину незнакомого.

-Давай встречаться, ­- ­п­­роизносим мы в унисон, даже не понимая смысла этих слов.

27. Отражения подскажут, что мы также нездоровы

Проснулся. Даже как-то забылось, что мы с Настей встречаемся. Свет опалял меня.

-…

Одновременно жутко и трепетно. Жутко, когда тебе больно, но ты не чувствуешь эту боль. Когда смотришь на рану, а она не жжётся, не щипит её бурлящая кровь.

Жутко. Потому как так быть не должно.

Трепетно. Потому как я хочу, чтобы так было.

-…

Проснулся второй раз, может быть даже уже третий, а первый раз я просто забыл. Вокруг комната, стены меня опоясали, словно змеи. А мне почему-то и не тесно.

Прошёл в ванную, и зеркало приковало меня к себе. Рука сама не двигается, и щётка сама не берётся. Как-то боязно до них дотрагиваться – мало ли кисть оторвёт, сжуёт её накипь канализационной воды. В итоге перебарываю зеркало: паста размазывается по моим дёснам и смывается без остатка, оставив после себя зудящую свежесть.

-…

Вот эта свежесть меня и пугает. Мята. Чувствуешь себя замечально, но стоит выпить воды или вдохнуть полную грудь воздуха, как горло сводит от холода. И вкусы все меняются – даже и не поймёшь уже, где мята есть, а где её нет.

-…

Мы позавтракаем с Настей. Будем стесняться, краснеть, нелепо пытаться как-то проявить наши отношения в лишних прикосновениях или фразочках… Я уверен, что проведу день в радости и усну с улыбкой на лице, позабыв обо всех моих горечах и брюзжащем сомнении.

Именно поэтому я сейчас стою перед зеркалом. Пытаюсь не забыть моё унылое и тоскливое отражение. Я всё ещё я. Мой мозг помутнеет, как только я выйду из этой двери: я буду счастлив, буду резвиться улыбкой и прыгать ушами, упиваясь блаженными мечтами о семейной жизни, поцелуях и сексе.

Как только я выйду, я забуду, какой одутловатой тоской я являюсь и как я не раз уже портил чужие судьбы. А мне не стоит этого забывать, потому как напоминать будет некому.

-…

Открыл дверь.

-Доброе утро, Никита, - Настя всё ещё была сонная. Она мила потянулась руками вверх и встала на носочки, так смешно скривив губки, что я невольно улыбнулся.

-Доброе утро… - я взглянул на неё своими ласковыми ямками и успел лишь понять то, что она перед зеркалом видела то же самое. Сразу после этого я беспощадно был поглощен моей любовью.

28. Трудно быть живым, когда ты настоящий - дохлый

Хоть мы и были счастливы, нечто настолько неумолимо и кровожадно пригинало наши крылья беспечной влюблённости, что они походили на костлявый растрёпанный плащ. Плащ из мёртвых птиц, я полагаю.

-...

А может быть я и был всегда мёртвой птицей - тушей, которую давно раздавили и забыли отшкрябать от асфальта.

Иначе я не мог объяснить себе, почему я упорно не мог вспорхнуть - разве что крылья мои были вмяты.

-Никита, - она склонилась мне на плечо, задумчиво уставившись в окно электрички. О чём она думает? Вид усталый, губы сжаты, брови чуть подопущены - наверняка жалеет о том, что вообще пошла на такой шаг, что позволила мне истоптать в грязи прихожую её сердца. Наверняка. - Может посмотрим что-нибудь дома?

-Я в комп хотел поиграть.

Тыкаюсь клювом и срыгиваю перья. Все дни до этого я и прикоснуться не мог к играм, а теперь вот оно как - слова лезут из меня студенистым потоком, даже не утруждая себя такими словами, как рассудок и адекватность.

Но я не могу: одни и те же мысли, одни и те же мысли.

Не нравится компьютер, как и всем остальным девушкам. Вечно демонизируют игры, словно каждый, кто садится за стул, автоматически прирастает носом к монитору и неотрывно сливается с единым потоком деградации. Смешно! Посади любую женщину за условную доту, и она даже за 100 часов не разберётся, что и где - слишком глупо, они говорят.

И что за фильм? Снова что-то про зверей, какой-нибудь "Хатико" или прочая лабуда. Отчего девушки до такой отчаянной степени сентиментальны к животным. Покажи им фильмы о реальных людях, об их трагедиях и переживаниях, и они уснут или полезут листать свой инстаграм или вайлдберис, а стоит появиться щеночку - каждый писк его оплакивается.

-Ну ты же не весь вечер будешь играть. 2 часа найди под фильм.

-А ты во сколько ляжешь спать?

-В 10, как обычно.

-А я к часу только, наверно.

-К часу? Ты сумасшедший? Ты вообще знал, что спать меньше 8 часов вредно для здоровья. Рак развивается, ещё всякие болезни, иммунитет ослабляется.

-Да какое мне дело до рака? Да и господи: 7 часов сна - это уже вполне приемлемо. Я же не 3 часа сплю. У меня есть знакомые, которые именно так и живут.

-Твоим знакомым от жизни ничего, кроме этих компьютеров, и не надо. А тебе ради какой-то игрульки зачем здоровье гробить?

-Да не усну я так рано. Не привык.

-А привычку надо вырабатывать.

-Я сова. Хорошо?

-Сова, а ведёшь себя, как баран. Моё мнение вообще что ли для тебя ничего не значит? Ну хоть бы раз просто бы согласился со мной, а не спорил. Тебе так тяжело уснуть на час пораньше?

-Так в этом и весь смысл спора - найти истину. Я же спорю не для того, чтобы обидеть тебя.

-Ты споришь, потому что изначально считаешь себя умным, а меня тупой - вот почему.

Ну вот опять. И вроде подёргиваешь так слегка перьями... А не получается.

-...

-...

-Какой фильм хоть? - слегка её приобнимаю, чувствуя лёгкое, но недостаточное сопротивление.

-Не знаю, - она поддаётся, но кривит губы.

-Может "Голый пистолет"? Смотрела?

-Нет. О чём он?

-Ты не смотрела?! Капец. Да это, считай, самый смешной фильм, в принципе. Там такие ситуации...

Начинаю судорожно накатывать словами, и она умилительно смеётся.

Иногда и мёртвая птица может показаться прикорнувшей птахой.

Послесловие от автора

Ну вот и окончание первой части. Не думаю, что хоть кто-то досюда дочитал.

Вторая часть обязательно выйдет, но точные сроки я вам назвать не могу. Если вы достаточно поддержите меня в комментариях или проявите хоть какой-то актив, то быть может это подтолкнёт меня к продолжению, но не будем обманываться: никто это не прочитает и никто ничего не напишет.

Исходя из этого, все свои книги без исключения я пишу исключительно для одного себя и пока что я могу заключить, что для второй части такого романа я ещё слишком тупой и неумелый.

В любом случае, буду ждать вашей реакции. Всем удачи!