Улица Венеалме

Глава 1. Новый день встаёт над миром

Занавеска хлопала, легкими взмахами полупрозрачной ладони прощаясь с тёплым солнечным утром.

– Гели, я больше не могу, – сказала Аяна.

Она легла ничком на пол, прямо на коврик перед большой кроватью с балдахином, под светлый потолок, расписанный нежными цветами.

Это было невыносимо. Невыносимо. Это было ещё хуже, чем идти к Конде, не зная, жив ли он. Тогда это обжигало душу, и Аяна останавливала себя, но сейчас это бушевало ещё и по всему телу. Он был жив, и он нашёлся, но уехал снова, и это терзало.

Невыносимо.

– Аяна, да что с тобой такое?

Аяна лежала и плакала прямо в пыльный ковёр, ощущая, как его жесткая шерсть натирает ей лоб и нос, и Гелиэр наконец не выдержала и позвонила в колокольчик.

– Вот, – послышалось через какое-то время от двери.

– На, выпей, – сказала Гелиэр, приседая на корточки рядом с Аяной.

Аяна приподнялась на одной руке. Каприфоль, густая, коричневая, мерзко сладковатая, пахучая, скользнула по языку.

– Что с тобой?

Стакан легко стукнул по доскам пола, Аяна перевернулась на спину и уставилась в потолок.

– Мои друзья уехали. Они отвлекали меня от мыслей. Теперь все эти мысли снова наедине со мной, и мне тяжело.

– Может, я тебя отвлеку?

– Меня ничто не отвлекает, Гели. Ни книги, ни шитьё камзола, ни эти, – она махнула на вышивку рукой, – создания.

Гелиэр уселась рядом и обхватила колени.

– Я тоже не могу отвлечься. Я постоянно думаю... Думаю...

Аяна схватила её за запястья.

– Нам надо остановиться, – сказала она, укладывая Гелиэр рядом с собой на ковёр. – Нам надо остановиться, иначе мы сойдём с ума.

– Это теперь всегда будет так? – жалобно спросила Гелиэр, разглядывая штукатурку и оправляя фиолетово-синий подол домашнего платья.

– Осталось всего два дня. Два дня. Ты выйдешь замуж, Гели. Мы пережили это ожидание, и ничего не случилось. Даже твой отец не стал уезжать в эйнот. Всё так гладко, что я прямо диву даюсь. Нас ни разу не заметили в бухте, и Анвер, который приехал с голубыми волосами под плащом и оставил лужи голубой воды в купальне, не вызвал вопросов.

– Так чего же ты так волнуешься?

Снова на один этаж с Айлери, в дом, где всем распоряжается жуткий кир Орман. без Конды, без возможности уехать к Кимату вечером или поговорить с Чамэ или Анкэ.

Аяна отчаянно моргала, лёжа на ковре и глядя в потолок, светлый, ровный, высокий, ощущая лежащую рядом Гелиэр, слушая её дыхание и вдыхая запах её сияющих гладких волос, распущенных, трижды за утро очень, очень тщательно расчёсанных.

Конда, где же ты? Где легкокрылый "Эйдемас", густо увешанный парусами, чем-то похожий на узкую, вёрткую улочку Ордалла, окрылённую неимоверным множеством парящих на ветру простыней на верёвках, натянутых между домами?

– Может, я причешу тебя?

– Только не это! Пожалуйста! – прошептала Гелиэр, умоляюще сводя брови. – Только не опять!

Берега души омывали волны тревоги, каждая выше и холоднее предыдущей. Конда не вернулся. Что если режущий волны копэ "Эйдемас" слишком круто поймал ветер, и тот окунул его гирлянды парусов в волны холодного моря, рассыпая с палубы бочки, развевая по ветру канаты, гремя раскручивающейся с ворота цепью якоря?

Аяна вскочила.

Балясины, бокастые, светлые, ударами участившегося сердца провожали её вниз по лестнице, повторяясь над светлыми ступенями, белея, как костяшки беспокойно стиснутых кулаков.

– Это четвёртый стакан каприфоли, – сказала Саорин задумчиво. – Что ты собираешься с ними делать?

– С кем? – отрешённо промямлила Аяна и допила последние капли омерзительно вонючего тёмно-коричневого настоя.

– С котами, которые придут по твою душу, как только ты въедешь в кварталы города.

– Не знаю. Дома я тискала Шоша и успокаивалась.

– С таким количеством каприфоли ты успокоишься ещё раньше, чем выйдешь из дому.

Они замолчали, глядя наверх, в окно, за которым Лерт усердно наполнял водой маленький неглубокий прудик.

– Теперь можно поселить там пару красногорлых лягушек, – сказала Саорин, подпирая щёку ладонью. – Они, во всяком случае, не такие требовательные, как мирабилии.

Аяна уронила голову на стол.

– Ну чего ты, Аяна? – жалобно повернулась к ней Саорин. – Не кисни, как забытое молоко, а то и я закисну!

Аяна упёрлась лбом в столешницу. Она не кисла. Она тихо горела.

– Ты что... Куда? – изумилась Саорин, глядя, как Аяна заливает горсть измельчённой каприфоли стаканом кипятка.

– Хочу ничего не чувствовать, – сказала Аяна твёрдо. – Как поддельная девушка из витрины.

– Смотри, осторожнее. А то завтра будешь, как снулая рыба. А тебе нужно будет отмыть до блеска свою кирью, – улыбнулась Саорин.

Ташта весело преступал по мостовой, потом поднялся в рысь. Аяна отрешённо сидела на нём, почёсывая поддельную бороду, в новом тускло-красном камзоле.

– Сегодня будут занятия? – спросил Бертеле, шатая языком нижний клык, готовый выпасть. – Ого! Анвер, что с тобой? Ты пил? У тебя глаза мутные.

– Нет, – сказала Аяна. – Это каприфоль. Приходи, да. Сегодня будем писать под начитку.

– Не-е-ет...

– Да, дружище. Да.

Она шла к лавке Иллиры, медленно плывя среди своих неторопливых мыслей, растворённых или взвешенных в настое каприфоли, который занимал всё внутреннее пространство и Анвера, и Аяны.

– …. Новый день встаёт над миром, – бубнила она, шагая туда-сюда по кухне и поглядывая на то, как Кимат пытается заткнуть щель в стене скомканной бумажкой. – Новый день...

Скрип грифелей по листам бумаги прекратился.

– Сдавайте. Все подписали?

– Лаудар не закончил! – завопил кто-то.

– Лаудар, на чём ты остановился? – подняла глаза Аяна.

– Всё, всё, – хмуро пробурчал Лаудар. – Орсеме, за своими делами следи.

Иллира, подняв бровь, смотрела, как вихрастые, кудрявые, стриженые и длинноволосые головы исчезают в двери в лавку.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Аяна, внимательно глядя ей в лицо.

– Всю ночь прихватывало, – покачала головой Иллира. – Всё без толку пока.

– Как бы нам так устроить, чтобы ты и за мной сразу послала. - Аяна подошла поближе и взяла её за руки. - Иллира, хочешь, я освобожу тебе комнату? Не придётся ходить по лестнице.

– Нет. Точно нет, и не надо снова спрашивать. Мне не настолько тяжело. Ох...

Она схватилась за поясницу и сморщилась.

– Нет, нет, – подняла она ладонь, успокаивая Аяну. – Просто в ногу отдаётся. Как твоя мама выдержала столько детей?

– У неё ноги болят. – Аяна села за стол, ухватила Кимата на колени и перебирала листы. – И три зуба испортились совсем. И голова болит на погоду. Моя сестра вообще к концу срока еле передвигалась. Я как-то прижалась к её животу, так Ленар меня оттуда так пнул, что аж в ушах зазвенело. У тебя всё готово? Точно? Может, ещё раз проверим? Пелёнки...

– Ты меня раздражаешь. Уйди с глаз моих, – пробурчала Иллира. – Быстро.

– А меня ничто не раздражает... – задумчиво сказала Аяна, чувствуя, как безбрежное море каприфоли качает её на своих золотистых волнах.

– У-у-у! – прошипела Иллира.

Аяна с восторженным Киматом под мышкой опасливо выскользнула из-за стола, шмыгнула в комнату и прилегла на кровать. Надо закончить проверку...

Ишке свернулся прямо на разбросанных листах, и Аяна, открыв глаза, спросонья не сразу сообразила, почему от него по покрывалу расползаются строчки букв.

– Ах ты балбесина! – тихо воскликнула она, глядя на тёмную макушку Кимата, который так и заснул рядом с ней.

Ишке потянулся, хрустя бумагой. Аяна тихонько вытаскивала из-под него слегка помятые листы, а он прищурил зелёный глаз, устраиваясь поудобнее.

– Ладно. - Она зевнула и посмотрела на светлеющее небо. – Спите уж. Нет покоя в моей постели.

Глава 2. Не все цветы одинаково полезны

Гелиэр беспокойно ходила по комнате в нижнем платье. Аяна, монотонно продёргивая иголку с зелёной нитью туда-сюда через холст, следила за кирьей взглядом.

– А что если...

– Нет, – отрезала Аяна. – Ты не споткнёшься. Успокойся, а то я снова начну тебя причёсывать.

– Пожалуйста, только не это! – простонала Гелиэр. – А что если я обольюсь вином?

– Я могу попытаться устроить, чтобы он не поил тебя вином.

– Нет-нет, – забеспокоилась Гелиэр. – Аяна, а как...

– Нет, – отрезала Аяна. – Успокойся. Я не буду больше ничего рассказывать тебе, потому что у тебя в голове и так слишком много мыслей.

– У нас заканчивается каприфоль, – сказала Саорин, заглядывая в дверь. – Хватит ещё стакана на два.

– Уителл не заказывал больше?

– Илойте выбрал все запасы в ближайших лавках, – хихикнула Саорин. – Аяна, может, сама наберёшь?

– Через пару недель можно будет. У вас собирают всё растение, а у нас сушат корни. Они пока не набрали силу.

– Там купальня готова, – крикнула снизу Видана. – Слышишь, Рин?

– Слышу, – отозвалась Саорин. – Луси всё принесла?

– Пора нам тебя отмыть, – сказала Аяна. Пойдём.

Купальня, прогретая, влажная, чуть не задушила запахом цветочных лепестков.

– Ох, – только и выдохнула Аяна, присев под тяжестью этого запаха, как испуганная лошадь. – Что за...

– Тебе не нравится? – удивилась Гелиэр. – Это же цветы. Говорят, полезно для спокойствия души.

– Не все цветы одинаково полезны, – поморщилась Аяна, вспоминая нежный цветочный аромат от широких, ниспадающих красивыми складками рукавов роскошного, искусно пошитого халата господина Тави, гнилого подонка, из-за которого Конда лишних пять месяцев мучился от безумия в одиночестве. – Я не очень люблю такие сладкие запахи.

– Я тоже не очень. Мне нравится аромат каприфоли и той... полыни, из которой ты плела ошейник своему бродячему коту.

– Так может, ты у нас котик, а, Гели? Эй, стой, ты и моешься в сорочке? – вытаращила глаза Аяна. – Ты куда? Снимай!

Гелиэр оторопела.

– Но... Ты... Как... Это неприлично! – покраснела она. – Я же... увижу... всё!

Аяна с размаху хлопнула себя ладонью по лицу.

– Ты хочешь сказать, что всё это время, всю свою жизнь ты не разу не раздевалась, когда моешься?!

– Это... Аяна, а ты что, моешься... Голой?!

Они смотрели друг на друга с ужасом в глазах, потом Гелиэр опустила взгляд.

– Так нельзя. Это неприлично.

Аяна вспомнила, как бухта нежила её в тёплых волнах под серым небом, а море омывало обнажённую кожу и качало, как мамина рука в колыбели.

– Гелиэр, если бы это было неприлично, люди бы рождались одетыми. Раздевайся и бери мочалку. Чтоб не было пятна на имени его...

– А?

– Вспоминаю одну пьесу Харвилла. Мы с сёстрами мылись вместе без сорочек. Если хочешь, я намылю тебя и отмою тебе спину, и сама даже сорочку снимать не буду ради приличий, но тебе придётся раздеться. Что это за мытьё?! Чем больше я тут живу, тем меньше понимаю. Хватит. Я гватре.

Она натирала до скрипа смуглую кожу Гелиэр, ладонью перекладывая образовавшуюся пену ей на волосы, пока кирья не стала похожа на гору, за вершину которой зацепилось огромное облако.

– Задери руки.

– Я слышала от одной кирьи, что на юге девушки выдирают с корнем волоски в подмышках, – сказала Гелиэр.

– Это же жутко больно, – поморщилась Аяна, отмывая шею кирьи до красноты и блеска. – Ужас.

– Да. Мне и вот эти два волоска между бровей больно выщипывать, а там...

– Фу. Ладно, это их дело. Всё, остальное отмывай сама. Высунь ногу наружу, я как следует пройдусь мочалкой.

Аяна оттирала жесткой мочалкой стопы Гелиэр, внутренне содрогаясь от заживших мозолей на нежной коже.

– Я надеюсь, туфли ты наденешь старые? – спросила она, поднимая голову.

Гелиэр расширила глаза, и Аяна тоже.

– Нет, Гели! Пожалей себя! – схватилась она за волосы, забыв о мочалке. – Вот чёрт... Ой, кирья, прости! – воскликнула она, хватаясь за голову второй рукой.

– Ты и похлеще ругалась во сне, – сказала Гелиэр, опуская глаза. – Я даже кое-что записала себе в дневник.

– Я ругалась во сне? – ужаснулась Аяна.

– Да. Как-то раз, когда ты в очередной раз пришла вся вымотанная и заснула прямо за вышивкой. Ты громко ругала какого-то Раталла.

Аяна покраснела.

– Прости. Прости, пожалуйста. Погоди, в каком смысле записала в дневник?

– Ну, тайный дневник. Описание каждого дня. Ты не ведёшь? Перед сном не записываешь, что случилось за день?

– Нет, – пожала плечами Аяна. – Только не выдавай меня киру Алману, хорошо?

– Конечно, – рассмеялась Гелиэр. – Я что, глупая? Если бы не ты, я могла бы...

– Перестань, Гели.

– Я отмыла всё, что могла. Можешь тоже помыться. Будем обе сиять. Всё равно ты намочила голову.

– Ты не против?

– Нет. Я пока смою пену. Только не смотри, мне неловко.

Аяна скинула сорочку и соскользнула в купель, полную пены и лепестков, и с удовольствием оттёрла кожу, будто снимая слой тревог и волнений.

– Я все равно не понимаю, – сказала она, отжимая мокрые волосы, когда смыла пену оставшейся тёплой водой. – Неприлично смотреть на собственное тело, но при этом совершенно в порядке вещей, что тебя, одетую в прилипшую сорочку, моет другой человек?

– Не человек, а капойо или ками, – сказала Гели и тут же зажала рот рукой: – Ой...

Аяна задумчиво пожевала нижнюю губу и накинула нижнее платье.

– Я не обижаюсь, – сказала она наконец. – Я просто пытаюсь понять. Ладно. Мы готовы идти?

Они прошли по крытой галерее в дом и поднялись по лестнице мимо балясин, размечавших такты какой-то неслышимой мелодии, которой вторили каблуки их туфелек, отстукивая сложный ритм перемешавшихся шагов.

Аяна сидела и расчёсывала мокрые волосы, и тёмное пятно от воды на подоле расширялось.

– Я иногда завидую тебе. Тебе даже волосы расчёсывать не надо после мытья. Они как будто не путаются. У меня после каждого мытья вот такая длинная мочалка, – пожаловалась она, двумя пальцами приподнимая часть мокрых прядей.

– Зато мягкие. И причёски держатся. Не то что у меня, – вздохнула Гелиэр, встряхивая перекинутыми через спинку кресла тёмными прядями, отчего по комнате полетели холодные мелкие брызги. – Ой, прости. Я как Кортас. Он очень любил после пробежки под дождём отряхнуться в холле. Саорин чуть не плакала, отмывая стены. Он обожал пробежаться где-нибудь по глине, а потом по всем полам были его следы.

Аяна замерла, воспоминание взволновало её. Следы глины с её босых ног на полу двора арем Дэна, когда Верделл прибежал и сказал: "Кира завалило брёвнами". Конда, беспомощный, которого несли на створке двери. "Вы несёте меня, как покойника". Он сказал, что вернётся к свадьбе. Свадьба завтра. Завтра свадьба Гелиэр, завтра ей придётся переехать в тот страшный дом, а его всё нет.

Аяна вскочила, оставив застрявший гребень в волосах. Нестерпимо хотелось увидеть его, коснуться. А что если ей всё это приснилось, привиделось? Его возвращение, то, как он привёз её на Венеалме? Нет, нет. Гели выходит замуж благодаря ему. Он пролил свою кровь и отдал свою свободу, чтобы это стало возможным. Он вошёл в комнату, и с кулака капала кровь, а она стояла в остром солнечном луче и злилась на него, тратя драгоценные мгновения, когда могла бы просто быть рядом с ним или обнимать его, сгорая дотла и возрождаясь снова.

Аяна зарычала, сжала кулаки и вцепилась в волосы, напугав Гелиэр - та вскочила из-за столика, роняя щётку.

– Аяна... Аяна! – воскликнула она, пятясь за кровать. – Аяна, что с тобой?!

– Всё хорошо, – сказала Аяна, пытаясь отдышаться. – Я просто... немного переживаю. Давай-ка примерим твоё завтрашнее платье.

Алая, цвета нерушимой кровной клятвы седа скользнула из чехла на кровать, и Аяна опять застыла в каком-то неописуемо восторженном ужасе. Гелиэр повернулась спиной. Аяна распустила шнуровку её домашнего платья.

– Ты ведь уже видела его, – улыбнулась Гелиэр.

– Этот цвет завораживает. Мы красили свадебные ленты в такой цвет в долине, но седа такого цвета выглядит просто... неприлично красиво.

Тёмные волосы Гелиэр взметнулись над шнуровкой платья.

– Что с обувью?

Гелиэр пальчиком указала на красные туфельки, видневшиеся из-под кровати.

– Нет, Гели, нет. Они убьют твои ноги. Они даже на вид неудобные.

– Мне нужно будет пройти в них до повозки, а потом по лестнице. Дальше я сменю их.

– Погоди-ка.

Аяна решительно шагнула и, не раздумывая, сунула ноги в красные туфельки.

– Ты... Ты же их...

– Ничего не случится за один раз. – Корча свирепые гримасы, Аяна натягивала туфельки на пятку. – О. Вот.

Она села на кровать, вытянув ноги в красных атласных туфельках и глядя, как ступни постепенно сравниваются цветом с обувью.

Гелиэр ошарашенно смотрела на неё. Аяна встала и коряво прошлась по комнате туда и обратно, и бритвенно острая трава лейпона показалась бы облаками оурана по сравнению с этой прогулкой.

– Вот. Попробуй сейчас.

Кровожадные туфельки не желали покидать ноги, но в конце концов сдались. Лицо Гелиэр озарилось восхищением.

– Аяна! Они больше не давят!

– Вот теперь я буду спокойна за тебя. Нет, Гели, – распахнула она глаза, отвечая на внезапно вспыхнувший в глазах кирьи вопрос. – Я не буду разнашивать всю твою обувь. Слушай, у тебя же такая маленькая ножка! Почему твои туфли такие неудобные? Я всё детство бегала босиком или в мягких сапогах, понятное дело, что моя нога растопталась, но твоя?!

– Их такими делают нарочно. Просто узкая нога изящнее. Как узкая талия, – пожала плечами Гелиэр. – Портниха в эйноте, которая подгоняла платья, рассказывала, что и мужчинам делают специальные накладки на плечи, чтобы они казались шире.

Конда стоял в темноте, и она отряхивала ладонью капли воды с его плеч. Та куртка, которую она шила ему на зиму, была велика в плечах на несколько пальцев даже плечистому Алгару. В глазах помутилось, Аяна зажмурилась, схватилась за талию и зашагала по комнате, морщась от боли, потому что кровь начала возвращаться в освобождённые из алого плена ступни.

– Я рада, что тут со мной только ты, – сказала вдруг Гелиэр, заправляя волосы за ухо. – Обычно, говорят, все эти приготовления – огромная суматоха, все куда-то бегут, суетятся, что-то поправляют... Готовят сундуки...

– Сундуки? – вскинулась Аяна, хватаясь за спасительное дело и еле сдерживаясь, чтобы не замахать руками перед собой, отгоняя видения. – Мне нравится эта мысль!

– Нет... – застонала Гелиэр. – Не надо! Я потом пришлю за вещами! Мы же уже собрали то, что потребуется на первое время!

– Ты хочешь, чтобы я просто сидела тут и ждала завтрашнего дня? – отчаянно спросила Аяна.

– А что, так нельзя? – с не меньшим отчаянием спросила Гелиэр.

Аяна остановилась. Нет, в самом деле, что с ней такое? У её кирьи, у её подруги завтра свадьба, а она... О чём она вообще думает?

– Слушай, а что за повозка завтра будет?

– В которой меня повезут?

– Да.

– Свадебная. Их берут напрокат. Ну, говорят, у крейта своя. Неудивительно.

– О нём столько разных слухов ходит.

– Да. Говорят, он страшный очень, от него волосы дыбом поднимаются.

– Кто говорит?

– Люди... Кто его видел. Советники, их жёны, те, кого приглашают во дворец. Наверное.

– А крейт вообще существует?

– Аяна, ну ты даёшь. Конечно. Кто же страной управляет, по-твоему?

Аяна села на кровать и задумалась.

– У нас есть старейшина деревни. Мы его выбрали сами, на кругу совета, потому что его знают вообще все, без исключения. Он постоянно ездит и решает разные вопросы. Или поручает тем, кто может решить их лучше всего. Его видят то тут, то там. Я прекрасно понимаю, что наша деревня и ваш Арнай несоизмеримы, но кто-нибудь вообще видел этого Алту без "наверное"?

Гелиэр удивлённо подняла на Аяну лучистые голубые глаза.

– Я не знаю. Думаешь, он как один из твоих зверей? Просто...

– Олицетворение. Нет. Просто интересно.

– Высокие кирио посещают приёмы во дворце. Кир Орман точно посещает с женой, кирой Анеит. Поэтому у неё тут, в доме Пай, комнаты...

– Понятно. А ты теперь, получается, тоже из высокого рода... ты будешь Атар Гелиэр. Жена Атар Мирата. Красиво звучит. Очень благородно. А почему Эрке не считается высоким родом?

– Там была какая-то история... Прадед натворил каких-то дел. Я не знаю. Могу узнать у отца. Он об этом не любит говорить.

– Не надо. Неважно.

Аяна катала на языке имя мамы. Олем Лали. Это звучало ласково. Как круглая галька, обкатанная морем или рекой, влажная, сияющая на солнце, которую ты подобрал летним тёплым днём, гуляя с другом, и держишь в пальцах, рассматривая. Это имя было как песня, как колыбельная. Как лучи солнца на полном, нежном плече Нэни по утрам, которые гладили её кожу, просунув длинные светлые пальцы сквозь рейки ставней.

Она вздохнула и в который раз проговорила про себя другое имя, клацающее, отскакивающее, как кинутые Киматом на мощёный двор плоские камешки. укоризненно грозившее ей пальцем. Пай Аяна. Ай-яй-яй, говорило ей оно. Как тебе не стыдно? Какая же ты Пай? Притворщица.

Она не принадлежала роду Пай, но она принадлежала Конде, а он – ей, что бы это здесь ни значило. Они пили из одного стакана на свадьбе, пусть и чужой, и сказали друг другу слова союза, скрепив их её кровью, а тут это значило как раз гораздо больше, чем дома, в долине. Он грозил ей пальцем, но не укоряя, а дразня, и часто задумчиво постукивал соседним пальцем по столам, наличникам дверей, листам бумаги, своей переносице, неизменно смущая, будто она подглядывала за каким-то его внутренним ритмом, случайно открывшимся ей, хотя обычно её не смущало даже то, как он ел, сидя на её кровати и не обращая внимания на то, что штаны валяются где-то в другом конце комнаты.

Аяна застонала и рухнула на кровать.

– Невыносимо! – Она чуть не кричала. – За что мне это!

Она съёжилась на кровати, подтянув колени к животу. К чёрту дом Пай, к чёрту этого клятого Ормана. Ей был нужен только Конда, но он был в море, а Кимат и Аяна остались тут, на берегу, и Иллира со дня на день должна была родить, а ещё не было новостей о Верделле, и Гелиэр выходила замуж...

Она старательно, усердно рыдала в подушку, пытаясь выплакать всё скопившееся на душе, но облегчения всё не было, и она ощущала лишь слабый запах волос Гелиэр на наволочке и зияющую пустоту за спиной.

– Это последний, – прошептала Гелиэр, протягивая стакан каприфоли. – Больше нет. Не знаю, что бы будем делать завтра...

– Ты будешь переходить в род Атар, а я буду оплакивать, – всхлипнула Аяна.

Каприфоль пахла разбитыми надеждами Ишке и всех котов, вместе взятых.

– Меня?

– Всё. Я буду оплакивать всё.

Гелиэр неожиданно забралась на кровать с другой стороны, подобралась к Аяне и вдруг погладила её маленькой золотистой ладошкой по голове. Аяна недоуменно подняла на неё мокрые глаза.

– Мне помогло тогда.

– Спасибо, Гели.

Аяна повернулась на бок, и Гелиэр гладила её влажные волосы.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала она.– Аяна, всё точно будет хорошо. Я в этом уверена.

Глава 3. Вот теперь это похоже на свадьбу

– Лаудар! Орсеме! Прекратить!

– Эйстре Аяна, он первый начал...

– Ты врёшь, и лейпон будет тебе наказанием! – крикнул Орсеме.

Аяна подняла кулаки и стукнула по столу так, что вся кухня вздрогнула.

– Прекратить! Я сказала!

Угрюмые, горящие жаждой справедливости взгляды притихших мальчишек повернулись к ней.

– Бартос, у твоей сестры много ошибок. Я не могу учить её заочно. Пусть приходит сюда, с матерью или без. Это очень плохо.

– Я передам, эйстре... Но...

– Бертеле, поздравляю. Ни одной ошибки. На следующей неделе проверяешь других. Сэмилл, чуть лучше. Фракос, Дукелл, вы молодцы, но нужно сделать работу над ошибками. Но вы молодцы. Остальные – хорошо, с учётом того, сколько вы занимаетесь. Бартос, не забудь про сестру.

Она смотрела, как разношёрстная компания выходит через лавку, и вздыхала.

– Сэмилл, Бертеле, подождите. Я не знаю, буду... будем ли мы с братом тут на следующей неделе. Вы ответственные парни. Поручаю вам тех, кто пришёл позже. Ваш труд будет достойно вознаграждён. Лепёшки на ваш выбор после занятия. Черилл, я оставлю деньги...

– Кир Конда оставил.

– Даже так? Хорошо. Вы поняли меня? Всё, что вы знаете. Я оставлю вам листы с указаниями. Буквы до "К", слоги с пропевами. С вас два занятия. Правда, думаю, у вас все передерутся, – сказала Аяна, отворачиваясь к столешнице. – Вам ни за что не остановить драку.

– Спорим, у нас не будет ни одной драки? – задиристо выставил подбородок Бертеле, щупая языком дырку от зуба. – На что спорим?

– Пять медяков каждому, если занятия пройдут без драк, – повернулась к ним Аяна, хитро прищурившись. – Но я сомневаюсь...

– Твоё слово, – сказал Сэмилл. – Хоть ты и женщина...

– Мы договорились, что я эйстре, как и мой брат, – подняла бровь Аяна. – У эйстре, как и у гватре, нет пола. Забыл, что вы сам говорили?

– Прости, эйстре...

– Вот когда превзойдёшь меня во владении словом, тогда и будешь дерзить.

Бертеле и Сэмилл кивнули вежливо, хоть и угрюмо, и удалились вслед за остальными.

– Кимо, Кимате, ареме даре, – негромко пела Аяна, наслаждаясь ощущением вымытых до скрипа волос, которые рассыпались по спине, и пытаясь не обращать внимания на щёлок, жгущий трещинки на руках. – Тендо дарене, олма антаде!

Кимат бегал по двору вокруг лохани. Ишке сидел на коричневых перилах лестницы и щурил зелёные глаза, будто присматривал за всеми.

– Аяна! – крикнула Иллира со второго этажа. – Подойди ненадолго!

Аяна ополоснула руки из ковшика и взлетела наверх по лесенке.

– Это оно? – спросила Иллира.

Аяна грызла губу, глядя на лежащее на кровати нижнее платье.

– Да. В ближайшее время начнётся.

– Ближайшее?

– Сола говорила, это случается за несколько дней. От одного до пяти.

– Пяти? – возмутилась Иллира. – Я лопну! Это дитя отбило мне даже те места, о существовании которых я не подозревала!

– Вообще тут не всё, – сказала Аяна, вытирая руки об передник. – Следи, хорошо? Будет ещё.

– А ты принимала роды сама? – жалобно спросила Иллира. – Может, мне и гватре не нужен?

– Я бы сказала, что тебе нужна повитуха, но у вас тут такого нет. Я помогала только при простых... Не смогу помочь, если что-то пойдёт не так. Но у тебя всё пойдёт так, – быстро добавила Аяна. – Просто, знаешь... на всякий случай. Для уверенности лучше позвать ещё кого-то.

– Мне страшно, – вдруг сказала Иллира, обнимая живот.

– Мне тоже было страшно. А куда теперь денешься? Так же тоже ходить невозможно. И обратно уже не... не рассосётся, как Сола говорила.

– Ты что такое говоришь! – шлёпнула её Иллира по плечу. – Аяна!

– Я шучу. Давай, я постираю.

– Спасибо. Спасибо. Я полежу, хорошо?

– Пусть Черилл сходит к родителям Кидемты и предупредит, что она может задержаться или остаться.

– Они уже знают. Её мать даже приходила. За это не переживай.

Аяна развешивала бельё, цепляя за грубую верёвку ранками на пальцах, и вздрагивала.

– Кимо, Кимате, – напевала она беспокойно, глядя, как Кимат развозит варёную крупу с кусочками мяса в подливке по большой коричневой тарелке. – Кушай, мой большой мальчик.

Она сидела над кроваткой, поглаживая его волосы, и любовалась на густые тёмные ресницы, пухлые губы, маленькие прямые брови, слегка взлетающие к вискам, как крылья ночной хищной птицы, на его светло-коричневую нежную кожу, и вдыхала запах его кожи, целуя вялые сонные тёплые ладошки.

– Ишке! – Кот прыгнул ей за спину и топтался там, укладываясь. – Балбесина! Отдай покрывало!

Какой-то неуловимый миг Аяна ждала, что он напряжённо вскочит и тёмной тенью скользнёт между звезд, перелетая через перила в арку, словно в какой-то другой, внешний мир, но тут же поспешно смахнула эту мысль ресницами, зажмуриваясь.

Конда обещал, и он придёт. Он верен своей клятве, и он придёт, не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Она ждала два года, неужели сложно подождать три недели? Конда вернется и свалится на неё, стягивая рубашку, с площадки у окна, и накроет её губы своими, и руки будут горячими и тяжёлыми на её теле...

Она сжалась в комок, будто пыталась свернуться вокруг разгорающегося пожара, не давая огню дышать, но добилась лишь того, что у неё самой сбилось дыхание.

Завтра у Гелиэр свадьба. Её кирью проводят к порогу и отвезут в другой род, которому она будет принадлежать. Аяне нужно быть рядом, потому что она подруга Гели, а ещё капойо, связанная договором... Нет. Просто подруга. Иллире в любой момент теперь может потребоваться помощь, а ещё мальчишки, которым нужно будет дать задания для тех, кто присоединился позже.

В голове зазвенело. В этой звенящей пустоте больше не было её, Аяны, дочери олем Лали. Была эйстре, мать, капойо, подруга, помощница и иногда даже гватре Аяна.

Она развернулась к окну и обняла Ишке, и тот не стал отпихивать её лапами. Его гладкая коричневая шерсть была тёплой. Аяна подтянула своего кота поближе к носу, закрыла глаза и вдыхала тёплый слабый звериный запах, смешавшийся с запахом полыни ошейника и трав, лежавших под её простынёй.

Утро принесло неожиданную прохладу. Ишке спал в ногах. Аяна осторожно вытянула их из-под покрывала, пытаясь не разбудить.

– Как ты? – спросила она, на ходу ухватив горячую лепёшку из печи, на что Кидемта укоризненно погрозила ей пальцем, а Садор сделал гневное лицо.

Иллира покачала головой и развела руками.

– Глухо. Ничего. Даже как-то дышать стало легче.

– Это хорошо. Отдыхай, ладно? – Аяна перекидывала лепёшку из руки в руку. – А-а-а, горячо!

– Да. Поезжай. Надо подготовить твою кирью.

– Иллира, а как оно вообще происходит?

– Что именно? – развернулась Иллира к ней, недоуменно морщась. – Я думала, тут-то ты всё знаешь, в том числе и на собственном опыте.

Кидемта прыснула в рукав, пряча лицо, а Садор слегка смутился.

– Я про саму... сам обычай.

– Ну, я помню что-то, но это всё давно видела. Где-то к полудню её в дом везут, и вся семья провожает до порога. Нанимают музыкантов, которые сопровождают повозку. В том доме встречают родители мужа и он сам. Он её через порог переносит и отводит в комнату, осмотреться, и потом подтверждает, что она его жена. Она сидит в комнате, постится, конечно, а род празднует появление нового члена семьи. Аяна, ты опять смотришь на меня так!

– Прости... Прости.

– Она как новорождённая в роду, понимаешь? Никто не выносит младенца показывать родне.

– У нас вся семья приходит посмотреть, и соседи тоже. И все тискают. Младенца, я имею в виду!

– У вас вообще там особый случай. А если заразят чем? А?

– Тут ты права, конечно.

– В общем, они празднуют, а потом он со стола забирает всё самое вкусное, что ему понравилось, и несёт на подносе ей, это означает, что он будет делить с ней все радости жизни. И вино. Они кормят друг друга с рук и пьют из одного стакана, или не пьют, если он против. А наутро он выносит красную ленточку... Или не выносит, и тогда это беда. Там и другое смотрят...

– Эти моменты она не упоминала. Понятно. А откуда он её берёт? Ленточку?

– На талии завязывают, перед передачей. Это делает мать, но придётся тебе.

Аяна шла к конюшне Перулла и жевала лепёшку.

– На, золотой мой. – Она оторвала край без начинки и протянула гнедому. – Я с тобой тоже всеми радостями жизни буду делиться. Ты мой красавец, мой хороший.

Ташта тянулся ласкаться. Она почесала его между ушей и поцеловала в бархатный нос с торчащими во все стороны длинными жёсткими усами.

Сад жужжал обычной жизнью, большие мухи с полосками, изображавшие пчёл, зависали в воздухе, чтобы вдруг резко сдвинуться и зависнуть на несколько ладоней дальше от прежнего места. Из травы вылетали мелкие прозрачные комарики, а дорожка шуршала камнями под синими туфлями, и прохлада скользила по плечам, как халат с танцующими журавлями.

Гелиэр сидела у зеркала, вцепившись в свой столик, и сосредоточенно тревожилась.

– А что если... – обернулась она к Аяне.

– Нет, – сказала Аяна и захлопнула дверь. – Гели, почему твои родственники не приехали? Мне рассказали, что вся семья провожает до порога.

– Нас ведь мало осталось, – грустно сказала Гелиэр. – Дядя, он глава рода, его жена и один сын. И мы с отцом. Тут много где так. Роды вырождаются. Дядя в разъездах, наверное, не успел приехать.

– Ну, в роду Атар вроде ничего так народу, – бодро сказала Аяна. – Когда будешь выдавать замуж и женить своих детей, будет повеселее.

Гелиэр кивнула и слегка смутилась.

– Ладно. Мы вчера до скрипа отмыли тебя, сегодня будем наряжать. Знаешь, у меня идея. Сиди тут.

Балясины ритмично мелькали, как столовые приборы на чистой отутюженной скатерти, разложенные и выровненные по реечке к началу званого ужина.

– Видана, Саорин, Луси! Ланта, где Луси?

– В кладовку пошла за щёткой для бутылок.

Аяна радостно метнулась в кладовку и распахнула дверь.

– О... Простите...

Всклокоченный Лерт заметался, пытаясь прикрыть собой Луси, но Аяна замахала руками.

– Тихо, тихо! Успокойся! Клянусь молчать! Гватре не болтает!

Она прикрыла за собой дверь, хихикая, и вернулась на кухню.

– Нашла её? – спросила Видана.

– Да. Она там... Ищет. Ладно. Видана, Бетилла свободна? Саорин, пойдёмте! Только вымойте руки.

Гелиэр сидела на постели с печальными глазами, Саорин с Аяной расчёсывали её волосы с двух сторон. Видана тянула заунывную песню, в которой многократно повторялись слова о печали и грусти, о расставании и тоске, и Бетилла плакала, подпевая.

– Вот теперь это похоже на свадьбу, – одобрительно кивнула Саорин с мокрыми глазами. – Только прекрати этот неуместный смех! Это неприлично! И переоденься в лучшее!

– Я не могу, – жалобно стонала Аяна, терзая шнуровку лучшего платья. – Я думала, что смогу, но это, наверное, от беспокойства.

– Ладно. Всё равно никто не увидит. В повозке можно уже и посмеяться.

– Хорошо, – со слезами на глазах хихикала Аяна. – Простите. Видите, почему я вас позвала? Я не справляюсь сама.

В дверь постучали, и Аяна бросила щётку на кровать, подбежала и высунулась наружу.

– Там прислали необходимое от Атар, – сказала Луси. – Спасибо, Аяна.

– Не за что. Что прислали?

– Ну, вуаль и прочее. Я могу принести?

– Конечно.

Аяна вернулась в комнату и села за столик.

– Там принесли какие-то предметы. Вуаль и ещё что-то.

Гелиэр порывисто встала.

– Пора. Надо собираться.

– Свадьбу полностью оплачивает Атар, – шепнула Саорин. – Платье, туфли, вуаль, украшения.

– А где лента? Её они тоже присылают?

– Непорочности? Нет, это с нашей стороны. А, я не принесла. Сейчас.

Гелиэр стояла в одной сорочке, то розовея, то бледнея.

– Кирья, ты просто красавица, – ворковала Саорин, роняя слёзы. – Когда-нибудь, может, и у меня наступит такой счастливый день!

– Наступит, – всхлипнула Видана. – Кирья, счастья тебе.

Аяна стояла и смотрела на красную ленту в своих ладонях, потом подняла глаза на Гелиэр.

– Ты меня упаковываешь, как подарок, – сказала та, и на глазах показались слёзы. – Я постараюсь быть счастлива, Аяна. Саорин, Видана, спасибо вам!

Аяна подошла к ней и опоясала лентой.

– Тут какие-то особые узлы? – спросила она. – Или...

– Просто скользящий. В старые времена, говорят, надо было её рвать, – сказала Бетилла.

– Но он же руки порежет.

– Наверное, поэтому и отказались от обычая, – подмигнула Видана.

Аяна завязала скользящий узел и кончиками пальцев разгладила края ленты.

– Спасибо, – одними губами прошептала Гелиэр.

Аяна вздохнула, глядя ей в лицо, потом шагнула ещё ближе и обняла, прижимая её лицо к своему плечу.

– Я так счастлива за тебя! – сказала она и наконец совершенно честно расплакалась.

Глава 4. Между мирами

Кирья Эрке Гелиэр сидела на кровати в своей комнате, упакованная в алое платье, расшитое золотом, и алые туфельки, а на запястьях сияли новые золотые браслеты.

– Погоди! Ты ей так голову проткнёшь! – шипела Бетилла. – Это не сюда!

– Зачем вообще эта вуаль? – шёпотом возмущалась Аяна. – Она не держится!

– Там музыка, вы слышите? – встревоженно повернула голову Саорин.

– Приехали, – сказала Гелиэр. – Всё.

– Несите покрывало! Аяна, отдай шпильки! Быстро!

– Да не суетись ты, они только у ворот!

Аяна метнулась наружу, в общую комнату, и успела увидеть, как в дом по лестнице заходят нарядные люди, а на дорожке останавливается повозка, похожая на красную птичью клетку вроде тех, в которых перевозили голубей, только сплошь расписанная золотой вязью арнайских букв.

– Они идут! – взволнованно влетела она обратно в комнату. – Их там человек восемь!

Гелиэр встала и показала рукой на кресло, на котором лежало большое белое расшитое покрывало.

– Только разверни его в повозке, чтобы не взопреть, – прошептала Аяна, заворачивая её. – Вот не начинай мне тут про терпение... Представь, если ты вспотеешь!

Гелиэр смотрела на неё через вуаль, закреплённую в причёске надо лбом, и черты лица лишь угадывались за нежной, но почти непрозрачной тканью, расшитой сверкающими золотистыми бусинами и золотой канителью.

– Хорошо, – прошептала она.

Дверь без стука открылась, и в комнату шагнул кир Эрке Алман, с лёгким смятением на лице и тяжёлым запахом хмельного.

– Кир Алман! – прошептала с укором Аяна, отпрыгивая к столику. – Вот!

Она молниеносно приложила палец к горлышку флакона духов, потом ткнула кира Эрке в шею:

– Всё... Всё.

Руки дрожали. Гелиэр стояла, тоже дрожа, под красной вуалью, придерживая белое расшитое покрывало. Отец встал справа от неё, а Аяна заняла место по левую руку.

Дверь открылась.

Мират стоял на пороге в белом костюме, таком белом, каким бывает лишь свежевыпавший снег ранним ярким утром в середине зимы. Он смотрел на Гелиэр не отрываясь, пытался вглядеться в её лицо сквозь вуаль. Аяна хотела было взять Гелиэр за руку, но кирья была закутана в покрывало.

Кир Эрке сделал шаг, увлекая Гелиэр вперёд, и Аяна тоже шагнула.

– Благословим союз родов Эрке и Атар, – сказал Мират, немного бледный, но бодрый и решительный. – Я пришёл, чтобы забрать дочь рода Эрке. Отдашь ли ты её в мой род, кир Эрке Алман?

Его голос звенел взволнованно, а частое дыхание выдавало крайнюю степень волнения, и Аяна запоздало пожалела, что не подсказала ему ничего про каприфоль.

– С благословениями и добрыми напутствиями передаю её в род Атар, – немного хрипло откликнулся Алман, благоухая розами, на которых случайно раздавили жука.

– Свидетельствуете ли о добровольной передаче? – повернулся Мират к стоявшим сзади.

– Свидетельствуем, – хором ответили те.

Аяне показалось, что Мират хотел шагнуть к Гелиэр, но одёрнул себя.

– Согласия и свидетельства получены, – сказал один из стоящих сзади. – Оставим род оплакать покинувшую их невесту.

– Оставим, – кивнул Мират, не сводя тревожных глаз с Гелиэр и будто боясь поверить в то, что всё происходит наяву.

Он шагнул за порог, слегка наступив на ногу одному из сопровождающих, а потом, судя по звукам, немного запнулся на лестнице.

– Капойо, что с тобой? – изумлённо повернулся к Аяне кир Эрке.

– Нет, только не снова, – прошептала Гелиэр. – Аяна, тебе надо плакать! Плакать! Рыдай! Перестань смеяться!

– Я не могу, – пробормотала Аяна, зажимая рот рукой. – Простите! Сейчас!

Саорин смотрела на неё, нахмурив брови, но неожиданно фыркнула, спешно отворачиваясь.

– И ты туда же! – воскликнула Видана. – Простите их, кир Эрке! Простите нас! Мы это от напряжения!

– Возьмите вечерком рума или вина из погреба, – сказал вдруг Алман, пару раз кашлянув в кулак. – И окорок. Погуляйте. Мы все заслужили. А теперь надо сопроводить кирью.

Он смятенно глянул на Аяну, и она кивнула, закусив губы.

Лестница вела их вниз, мимо статуй в нишах, мимо папоротников и больших вьюнов на опорах, прочь из дома Эрке, в пахнущую морем прохладу, в печальную музыку, которую на ходу наигрывали музыканты, стоя на дорожке у входа. Алман подвёл дочь к повозке, похожей на птичью клетку, и вдруг порывисто обнял.

– Будь счастлива, Гели, – пробормотал он. – Будь счастлива, милая...

Он посмотрел на Аяну и опустил глаза, потом дал Гелиэр руку и подсадил на подножку повозки.

Аяна повертела головой, пытаясь понять, куда же садиться ей, но тут увидела Арчелла, который выглядывал из-за ворот.

– Пс-с! Капойо!

– Я не очень подготовилась, – сказала она, усаживаясь в коляску рядом с ним. – Надо было побольше узнать заранее. Арчелл, когда твой кир вернётся?

Он отодвинул занавеску и смотрел, как повозка Гелиэр со скоростью медленно бредущего человека выезжает из двора Эрке.

– Я откуда знаю? – пожал плечами Арчелл. – На днях должен был. Капойо, я, конечно, благодарен тебе, что вы с братом не дёргали меня лишний раз, но ты ему скажи, что это не я отлынивал, а просто вы меня не звали.

– Хорошо.

– Где твои вещи?

– Мешок и сумка у входа на женскую половину. Снаружи.

– Ярвилл, там вещи капойо у входа в женскую половину, – передал Арчелл парню, сидевшему на облучке.

– Понял.

Он откинулся на спинку сиденья, зевнул и вздохнул.

– Эх! Красота! Отдохнул, отоспался! – цыкнул он зубом, потягиваясь, но увидел косой взгляд Аяны. – Ой. Прости. Забылся.

– Ничего. Давно просто тебя не видела.

Коляска слегка качнулась.

– В багажной сетке твои вещи, капойо, – сообщил Ярвилл снаружи.

– Ну, поехали тогда. Это надолго. Похороны и то короче. Пришёл гватре, осмотрел, на следующий день обмыли, завернули, отнесли в склеп и – фьюить! Полетела душа в оуран.

– А разве душа отлетает не сразу?

– А кто же её знает. Я ещё не помирал, не могу сказать. Может, и сразу. Да, наверное, сразу, – заинтересованно обернулся Арчелл к Аяне. – Хотя... как же врэки возвращаются?

– Вы там совсем рассудка лишились? – недовольно осведомился Ярвилл с облучка. – Тут новую киру в род везут, а вы врэков и покойников обсуждаете?

– Ярв, ты впервые свадьбу видишь, что ли? – возмутился Арчелл. – Они же теперь час будут брести по этой клятой дороге, оплакивая эту несчастную киру! Что ещё под такую музыку обсуждать, как не похороны?

– У нас свадьбу празднуют, – сказала Аяна. – Все танцуют и веселятся, а муж и жена исполняют песню. Друг другу или вместе. И так же танцуют со всеми. Едят, пьют мёд и веселятся.

Она вспомнила, как танцевала с Кондой, как он быстро запоминал движения впервые увиденного танца, его широкую улыбку, подпрыгивающие пряди волос и завязки белой рубашки, ладони, почти касавшиеся её ладоней, и весёлые глаза, когда он отпивал мёд из её кружки, а потом он посмотрел на неё, весело задрав бровь, и голова снова, как и тогда, закружилась.

– Эй, капойо! Тебя спрашиваю!

– А? – очнулась Аяна, мучительно сводя брови. – что?

– Ты же правила знаешь, спрашиваю?

– Про то, что от кирио прятаться? Знаю.

Арчелл нахмурился и почесал ладонь.

– Ты, капойо, не болтай ни с кем и ни о чём. Дом знатный, род именитый. Помалкивай, хорошо? Не в свои дела не лезь.

– Договорились. Ну, думаю, девушки мне всё объяснят.

– Да. Девушки у нас хорошие, – улыбнулся он. – Всё расскажут, всё покажут. Но за языком следи. Ни с кем, ни о чём. Глаза в пол и бочком из комнаты. Уши не топорщи, носом не води.

– Я поняла. Изображать бревно, – вздохнула Аяна, представляя ещё три недели в этом прекрасном большом доме.

Арчелл явно обиделся.

– Почему бревно?

– Ты мне запретил пользоваться языком, глазами, ушами и носом. Щупать, как я понимаю, там тоже нельзя.

– А что ты там щупать собралась? – подозрительно глянул на неё Арчелл. – А?

– Я же говорю. Буду бревном.

Процессия действительно напоминала похоронную. Музыканты наигрывали крайне заунывную мелодию на мендере и флейтах, добавляя надрывной арнайской тоски в происходящее.

– Почему она должна ехать там одна? – спросила наконец Аяна. – Почему её не может сопроводить кто-то из родни?

– Человек рождается один и умирает один. Она умерла для того рода, и идёт рождаться в новый, а этот путь в одиночку проходят. Род мужа дал ей плоть и кровь, а она как душа.

– Ты имеешь в виду её наряды?

– Да. В старину вообще всё до последней нитки и заколки, что надето на кирье в день свадьбы, должно было принадлежать её новому роду, и постилась она весь день перед свадьбой. Она переходила в новый род как чистая душа, которая после уединения и поста получила способность переместиться между мирами.

Музыка мало-помалу становилась чуть жизнерадостней. Аяна напряжённо сидела, волнуясь за Гелиэр, которая сидела одна в той повозке-клетке, что покачивалась впереди, в отдалении.

– Её подвезут к лестнице, там вся семья встречает. Кирио Оста, Орман, Анеит, Таилэр.

– Оста и Таилэр?

– Да. Родители кира Мирата. Поешь и ненадолго поднимешься к своей кире. То есть, пока кирье. Мират должен подтвердить брак.

Музыка стала тише, потом смолкла. Аяна выглянула за занавеску. Двуколка свернула с дороги направо, к боковым воротам в хозяйственной части.

– Айдерос, это капойо новой киры, – сообщил Арчелл катьонте в синем. – Капойо Аяна.

– Мне надо осмотреть вещи, – с сомнением сказал Айдерос. – Мало ли...

– Айдерос, ну ты-то хоть давай без этого, – поморщился Арчелл. – Она там жить будет, надо будет – ножом кухонным пырнёт.

– Пырнёт? – изумилась Аяна. – Кого? Зачем? Кому надо?

– Да у нас кирио немного... беспокоятся о своей безопасности, – вздохнул Айдерос. – Ладно. Ты прав насчёт ножа. У тебя точно никаких ядов и с собой? – повернулся он к Аяне.

– Точно, – покачала головой Аяна. – Зачем мне яды? Слушай, Айдерос, – вдруг вспомнила она. – Может, у вас осталась каприфоль? Кирья волнуется, а отвар ей помогает. Мы выбрали всё из лавок, а собирать самим пока рано.

– Не знаю, – пожал плечами Айдерос. – Спроси у девушек.

– Тебе нужна каприфоль? – спросил Арчелл, вынимая из двуколки мешок и сумку. – Что ж раньше не сказала? Я достану. Только киру не говори, слышишь? Надо было тебе меня пару раз позвать, пока его нет, а то он спросит же...

Аяна пожевала губу.

– Арчелл, мне нужна будет твоя помощь. Женщина, у которой я живу, должна со дня на день родить.

– Эта ваша Иллира.

– Да. Мне нужно будет присутствовать на родах. Я обещала ей, что буду рядом. Это может случиться и ночью, и мне нужно будет покинуть поместье. Можно как-то это устроить?

Арчелл почесал затылок.

– Ох, капойо, с тобой одна головная боль. Откуда ты взялась на мою голову? Вцепилась, как репей. Вот же заноза в... Ладно. Я подумаю. Но сразу говорю, не надейся особо ни на что. Если это ночью случится, ничего не обещаю. Как она сообщит?

Аяна очень вежливо улыбнулась ему и постаралась изобразить самое милое лицо, на которое хватило её умения притворяться.

– Тебе придётся ездить к ней каждые пару часов и спрашивать.

– Капойо, ты сдурела? – изумился Арчелл. – Что значит "ездить"? Что ты несёшь?

– А что ты предлагаешь?

Арчелл задумчиво хмыкнул.

– Сделаем так. Я сейчас тут закончу кое-какие свои дела, посмотрю, в какую комнату тебя поселят, и пойду договорюсь с твоим братом. Думаю, у него найдётся время приехать сюда на этом вашем... коне и сказать Айдеросу, а я уж придумаю что-то. Ты могла бы и сама его попросить, – упрекнул Арчелл.

– Анвер не сможет приехать, – вздохнула Аяна. – Он отлучился. Никто не знает, где он.

– Ну тогда найду кого-нибудь. Капойо, я не буду мотаться туда-сюда.

– Ладно. Мы можем посмотреть на... передачу?

– Из-за угла. И осторожно.

Глава 5. Что будет дальше?

Аяна шла по мощёной дорожке вдоль крыла с хозяйственными постройками, глядя на дом, на окна женской половины над головой. Интересно, Айлери будет встречать... Хотя, что это она. Айлери – Пай, она не имеет отношения к Атар. Она, наверное, в своих комнатах, вышивает, тоскливо слушая пение птиц.

Вот теперь хотелось плакать. Почему жизнь так повернулась? Она не хотела жить в четырёх комнатах, в шестнадцати углах, но готова была без оглядки пойти туда, потому что всего мира ей было мало без Конды, и готова была жить там в ожидании одной из шестнадцати ночей в год, потому что шестнадцать – больше, чем ничто. Но она бродила тут, снаружи, потерянная в этом большом и светлом, хоть и слегка пасмурном, мире, а там, в комнатах, сидела над вышивальным станком девушка, которой её Конда был противен, которая называла его страшным безумным стариком. Какой же он старик? Он гибкий, сильный, подвижный, как пляшущие языки пламени, и такой же горячий. Его улыбка сводит с ума, а его глаза – как необъятное звёздное небо над мачтами корабля, который летит, окрылённый, между мирами...

– Капойо, ты слышишь? Стой, куда пошла!

Она остановилась как вкопанная, чуть не шагнув за угол дома, и осторожно высунулась из-за него ровно в тот момент, когда Гелиэр, робко ступая на землю, качнув красной вуалью, высунула маленькую смуглую ладошку из-за белого покрывала и вложила её в большую светлую ладонь Мирата, а потом отпустила, и он стянул с плеча тонкое алое покрывало и в одно движение, взметнув расшитую ткань, укутал жену с головой, шагнул и легко подхватил на руки, не отводя взгляда от золотой канители на алой ткани над её лицом.

Аяна стиснула пальцами вырез корсажа. Маленькие красные туфельки в белой пене кружевных нижних юбок покачивались, плывя над ступеньками лестницы.

– Приветствуем Гелиэр в роду Атар, – донесся приглушённый расстоянием голос. – Добро пожаловать в род.

Мират шагнул внутрь, Аяна повернулась к Арчеллу. У того было странное выражение лица.

– Что? – удивилась она. – Что у тебя с лицом?

– Ничего. Свадьба же. Бери вещи, иди на женскую половину.

Аяна схватила мешок и побрела вдоль стены, жалея, что не увидит этот обычай целиком. Всё прошло как-то немного скомканно и печально, и, спускаясь на женскую половину катьонте, она подумала, что интересно было бы увидеть ещё и свадьбы Фадо, потому что пока ей ни один обычай не нравился больше, чем тот, что был в родной долине. Может, в Фадо красивее? Хотя и там выдают замуж, не спросив... Девушки, томные, как бутоны чиарэ, колыхающиеся над ледяной прохладой озёр... Лепестки тарио, летящие над улицами, будто окропляющие кровью серые камни мостовых...

Она остановилась, грызя губу. Сола спрашивала у девушек, нужна ли помощь или совет, а арем Дэн иногда приходил на занятия в учебном дворе и после оставался с парнями, чтобы они без смущения могли задать свои вопросы. Гелиэр не знает ничего, только её, Аяны, размытые фразы, но знает ли хоть что-то Мират? Не напугает ли он Гелиэр? Они знакомы без году неделя... Им не дадут времени, которое так необходимо, и с утра от него будут ждать красную ленту, зажатую в кулаке.

Аяна схватилась за переносицу, прислоняясь к деревянной панели над каменной кладкой. Почему здесь нет арем Дэна? Остаётся надеяться, что с Миратом хоть кто-то поговорил об этих вещах.

– Ты капойо?

Она очнулась и подняла взгляд на незнакомую женщину перед собой.

– Это Аяна, – пояснила Стилла, выходя из-за угла. – Дестрикта – одна из горничных. Нас тут много, сразу всех не выучишь. Вилмета показала мне, где твоя комната. Пойдём.

Дверь тихонько скрипнула, Аяна шагнула внутрь и подняла глаза на окно.

– Да, у тебя комната с окном, – сказала Стилла. – Повезло. А вечером будем пировать. Гости всё не съедят.

– Гости?

– Да. Салке приехали. Кир Исар, кира Атойо и их дети. В доме шумно будет. Но ненадолго. У всех свои дела, скоро разъедутся, и снова будет тихо.

– Но если там столько кирио наверху, как...

– Как мы там ходим? – рассмеялась Стилла. – С опаской, как-как. Если что, ныряй сразу на нашу лесенку.

– Поняла.

– У тебя есть синее? Переоденься. У нас синяя форма, – сказала Стилла, глядя, как Аяна развязывает мешок. Если нет – скажи, Юталла быстро подгонит из того, что у нас есть. А, вижу. Хорошо.

Синее платье скользнуло поверх нижнего, и Аяна затянула шнуровку и толкнула мешок под кровать.

– Ну всё, – кивнула Стилла. – Теперь до завтра можешь заниматься своими делами. Пойдёшь с нами отмечать?

– Как - всё? – подняла бровь Аяна. – Там у меня кирья одна сидит. Голодная. Она с утра трясётся и ничего не ела. Стилла, мне нужно пару стаканов каприфоли. Я пойду отнесу госпоже.

– Она должна поститься, – нахмурилась Стилла. – Аяна, так нельзя.

– Она сомлеет от страха и голода в душном платье, – так же нахмурилась Аяна. – Её бросили там одну, в незнакомой комнате, до самого вечера. Ты представляешь себе это? Где семья?

– Все уже в гостиной, – сказала Дестрикта, выглядывая из-за двери. – Стилла, она права. Кирью жалко. Она маленькая, как птичка. Хоть и поупитаннее некоторых, – добавила она, глядя на Аяну. – Тебя голодом морили, что ли?

– Нет. Просто забегалась по делам госпожи, – улыбнулась Аяна. – Забывала поесть. Соберёте для кирьи еды?

– Пойдём. Сама наберёшь, что ей там нравится.

Аяна поднималась по лесенке для катьонте с подносом в руках. Ступеньки еле слышно поскрипывали под толстым ворсом ковра, и она осторожно ступала на каждую, пытаясь расслышать, какую ноту та поёт, но мелодии не было, лишь набор разрозненных звуков.

– Какая из комнат? – шёпотом спросила она, когда Стилла вышла на сливовый ковёр.

– Вот, – показала та. – Поднимаешься – и налево. Рядом с комнатами киры Анеит.

Небольшие окошки пропускали свет, он размытыми пятнами ложился на стены. Аяна потянула на себя дверь и тихонько, оглядываясь, скользнула внутрь.

– Гелиэр! – позвала она, выглядывая кирью.

– Аяна! ты пришла! – Гелиэр выбежала к ней, на ходу надевая туфельки, из дальней комнаты, отделённой арочным проёмом. – Откуда ты тут?

– Я принесла тебе поесть, – сказала Аяна, ставя на столик поднос и оглядываясь. – Тут сыр, хлеб, молоко и немного фруктов. Чтобы ты не умерла с голоду до вечера.

Она шла, разглядывая бумажные красно-белые гирлянды, свисающие с потолка, и рукой провела по длинным шнуркам алой седы, которые занавешивали арку, ведущую в комнату с окном, где стояла кровать.

– Тут даже кровать завесили красной сеткой, – сказала Гелиэр, подняв вуаль одной рукой и не очень изящно жуя кусочки сыра,. – Аяна, спасибо тебе. Я захотела есть, как только села в повозку.

– Это от беспокойства.

– Как твой смех?

– Именно, – отозвалась Аяна из дальней комнаты. – О, у тебя балкон.

– Да. Тут у всех комнат балконы. Они выходят на эту сторону. Я посмотрела.

– А на мужской половине только два, – сказала Аяна, вспоминая вид с балкона Конды.

Гелиэр подошла к ней, шурша алым платьем.

– На мужской половине?

– Я обходила дом снаружи, – выкрутилась Аяна. – Там только два балкона.

– Мужчинам можно гулять, – вздохнула Гелиэр. – Зачем им балкон, если они могут просто выйти куда угодно.

Аяна плюхнулась на красное покрывало кровати, скидывая туфельки. Ковёр под ногами был очень мягким, и, к счастью, не красным.

– Тут же уберут это... Это всё? – спросила она, обводя рукой красное великолепие вокруг и пальцами ног трогая мягкий ворс. – Я чувствую себя так, будто меня проглотило большое морское чудище, как в одном из сказаний.

– Чудище? Кого проглотило? – спросила Гелиэр, допивая молоко.

– Одного юношу проглотило морское чудище и не выпускало, потому что юноша был нужен ему, чтобы выкидывать случайно проглоченные камни из желудка. Юноша мучился у него в животе долгие годы, питаясь той едой, что ело чудище. Тут всё выглядит так же, как я представляла себе утробу того чудища.

– Фу. А потом что?

– А потом он спел песню. Чудище в этот миг как раз проплывало мимо рыбацкой деревни, и эту песню услышала дочь рыбака. Она подманила чудище и кинула ему в пасть нож. Юноша воспользовался тем ножом и вышел наружу.

– Ужас.

– Это сказание, – пожала плечами Аяна. – Они разные бывают. Я могу рассказать тебе наши сказания о хитрых лисах, о влюблённых птичках пасси, которые не поделили хлебную крошку, о медведях... Правда, я видела их только в книгах.

– Расскажи, – попросила Гелиэр, присаживаясь рядом. – Аяна, я же не отягощу свою совесть тем, что побуду здесь с тобой и не буду поститься? Тут очень одиноко...

Аяна придвинулась к ней поближе и обняла за плечи. Гелиэр немного дрожала, вуаль над её лицом колебалась.

– Однажды маленький мальчик потерялся в лесу, – сказала она, поднимая вуаль, закрепляя её под одной из шпилек и заглядывая в голубые-голубые глаза в обрамлении чёрных густых ресниц. – Он пошёл туда без мамы, и ничего удивительного, что он заблудился...

Минуты текли, огибая гнутые ножки мебели, выложенные перламутровыми пластинами, пересчитывая полоски на дорогой узорчатой древесине, сплетаясь в мимолётные вихри времени над сучками, похожими на глаза, сливались, как капли сливаются в небольшую лужицу, и падали, разбиваясь, на пол, как падает вода со сползшей кожаной крыши недостроенного убежища в долине Рогатого духа, обдавая сидящих там оглушительно холодными брызгами. Сказания сплетались в причудливую сеть, отгораживая рассудок от яви, явь от сна, бытие от пустоты, и перемешивая всё в тягучей тишине, нарушаемой лишь тихими голосами.

– Ваши сказания странные.

– Все сказания странные.

– Аяна, сколько ещё мне тут ждать?

Аяна встала, разминая затёкшие ноги. Как Конда умудрялся так долго сидеть со скрещенными ногами? Удивительно.

Она выглянула в окно. Судя по солнцу, до заката было еще несколько часов.

– Новости не очень. Сейчас где-то половина пятого. Ты хочешь ещё есть?

Гелиэр наклонилась к её уху и шепнула, и Аяна встала.

– Там же ночной горшок. Я выйду вон туда, – улыбнулась она. – Точно не хочешь ничего?

– Нет. Аяна, я правда должна была сидеть тут одна все эти часы? Я не представляла, как это долго.

– Ты хотя бы не в темноте, и у тебя есть еда, – сказала Аяна, и тут же пожалела об этом, потому что внутри всё скрутило дикой, неукротимой болью. Гамте! В чём он провинился? За что его пытали голодом и одиночеством?!

– Позовёшь горничную?

Дестрикта ушла, подмигнув Аяне, и они с Гелиэр снова остались вдвоём.

– Слушай, тебе надо поговорить с Миратом об этом... Этом заключении. Если ты будешь тут постоянно сидеть, твоя кожа станет серой. Он не должен запрещать тебе гулять в парке крейта и у дома.

– Серой?

– Да. Сероватой, как лежалая бумага. Иногда бумага желтеет, а иногда становится такого серого цвета.

Аяна вспомнила, как Конда вышел с ней на крыльцо после долгого сидения в зимних комнатах, неловко управившись с костылями на лестнице, прислонился к двери и стоял так. Она трогала ладонями его щетину, а он возмутился, но глаза были тёплыми, как тёмный падевый мёд, и улыбались.

– Понятно. Я не хочу серую кожу. Я попрошу его.

Минуты капали, как вода из странных фонтанов в мозаичной стене парка у дома Пай Пулата, и оставались на полу, стекаясь в лужицы печали.

– Госпожа, разреши зайти!

– Входи, – заинтересованно выглянула Гелиэр в проём двери.

– Я Юталла, – сказала девушка, ставя на столик с подноса графин со стеклянной пробкой, кувшин с водой и стаканы. – Я твоя горничная, госпожа Гелиэр. Буду рада распоряжениям.

Аяна подошла на несколько шагов поближе к девушке, разглядывая её миловидное лицо и рыжеватые волосы, убранные в тугой пучок на затылке. Синее форменное платье ловко сидело на ней, а улыбка была доброжелательной.

– Я капойо Аяна. Юталла, что там внизу? Скоро кир придёт?

– Потерпи, – улыбнулась девушка. – Видишь, уже вино прислали. Я заберу поднос. Капойо, тебе придётся уйти. Сюда поднимется вся семья. Ты сможешь подсмотреть с лесенки или из гардеробной.

– Сейчас уйти? – Аяна отчаянно оглянулась на Гелиэр, которая начала немного дрожать.

– Нет. Чуть позже. Я предупрежу. Госпожа желает ещё что-то?

– Каприфоль, пожалуйста, – кивнула Аяна. – Стакан. Это не нарушит пост. Гели, хочешь чего-нибудь?

Гелиэр с ужасом покачала головой. Юталла вежливо присела и вышла.

– Гели, успокойся немного, – попросила Аяна, глядя, как кирья кружит по комнате, прикладывая руки к щекам. – Ты была такая тихая.

– Я... Я не понимала. Это было как будто не со мной. Аяна!..

Она ходила и ходила туда-сюда, покрываясь тревожными пылающими пятнами. Аяна стояла, сжав виски и заражаясь её волнением, потом сделала шаг, второй, но усилием воли остановила свои непослушные ноги. Опять ходить по комнате... Нет.

– Так, – решительно сказала она. – Гели, остановись. Всё хорошо, всё хорошо, слышишь?

– Не хорошо. У меня... у меня опять это! – воскликнула Гелиэр, трясущимися руками показывая на шею.

Она склонилась к зеркалу у столика и выпрямилась, закрывая ладонями шею.

– Он зайдёт и подумает, что я больна, и скажет, что не хочет жениться! – воскликнула она. – Он откажется!

– Он не откажется, – твёрдо сказала Аяна, подошла к двери и забрала стакан каприфоли у Юталлы. – Юталла, там скоро?

Юталла покачала головой.

– Пока нет. Кирио отмечают, они пьют вино. Ещё полчасика потерпите.

– Слышишь? Гели, слышишь? Пей каприфоль и успокаивайся. - Она закрыла дверь и протянула Гелиэр стакан. – Ещё полчаса. У тебя есть время. Пятна пройдут, придёт Мират и скажет, что женится, и всё будет хорошо.

– А что дальше? – прошептала Гелиэр, поднимая глаза на Аяну. – Что будет дальше?

Аяна тоже задрожала. Она смотрела в глаза Гелиэр, окунаясь в голубой ужас непонимания, плещущийся там, и стояла, замерев, а пальцы начинали леденеть. Она могла бы рассказать многое, но... но не могла.

Глава 6. Четыре преступления

– Так, – сказала Аяна, резко разворачиваясь к графину. – Сейчас.

Она схватила один из стаканов. Им всё равно не потребуется столько посуды. Мират войдёт в своём ослепительно белом костюме, как вихрь морозного воздуха из двери, открытой наружу, в зимний вечер, поставит поднос на вон тот столик и скажет какие-то слова, которые будут неважны, потому что он будет смотреть только на Гелиэр и видеть лишь её. А потом дверь за ним закроется, он шагнёт к кирье, протягивая руки, и осторожно коснётся её, будто боясь потревожить видение, ставшее явью.

Аяна резко плеснула в стакан вина и в один глоток выпила его. Руки продолжали дрожать; она нагнулась поставить стакан под столик. Пусть его найдут завтра, когда всем будет не до этого.

– Гели, тебе не нужно бояться, – сказала она, зажмурившись и вспоминая, как Конда обхватывал горячими пальцами её запястья, бережно и осторожно. – Это не страшно. Ты...

– Капойо, мне надо поговорить с тобой. А ну, иди сюда.

Горячие пальцы сомкнулись на её запястье, и ахнувшая Гелиэр осталась по другую сторону двери.

Он стиснул её, почти раздавив, обволакивая своим лишающим рассудка запахом, разжигая пламя, что она пыталась только что погасить, запустил пальцы в волосы, и один из гребней выпал в густой сливовый ворс ковра.

– Конда... откуда ты...

Он схватил её за руку. Аяна в последний момент, мало что соображая, метнулась подхватить гребень, а потом поспешила за Кондой по мягкому ковру, мимо росписи стен, мимо общей комнаты, в двери мужской половины, и не видела ничего, кроме его тёмного затылка и смуглых пальцев, сомкнутых на её руке.

– Нас же...

– Тише, – сказал он, разворачивая её и прижимая спиной к закрывшейся двери. – Все внизу. Они празднуют. Я не могу больше. Я сгораю. Иди ко мне.

– Там... – прошептала она, но Конда не дал ей договорить.

– Ты давно вернулся? – прошептала она, ёрзая на жёстком ковре. – Я так ждала тебя.

– Только что. Тебе неудобно?

– Тут жёстко.

– Пойдём. - Он поднялся и протянул ей руку.

Аяна встала, оправляя сорочку, и шагнула, но он вдруг легко подхватил её на руки и понёс от двери. Она замерла от восторга и рассмеялась. Конда широко улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Это как на качелях, – сказала она. – Всё внутри замирает от радости.

Он опустил её на кровать и лёг рядом.

– У меня там кирья... одна.

– Она не долго будет одна, – улыбнулся Конда, протягивая к ней руку. – Сними это. Это лишнее.

Аяна села и посмотрела на него серьёзно.

– Конда, Гелиэр ничего не знает... ничего. Я только сказала ей, чтобы она не спешила. Но Мират... Я помню, как он пинал стену и бил мебель. Я боюсь, что он поторопится и может напугать её. Он сейчас придёт к ней... Она даже моется в одежде. Она стесняется всего и очень боится. С ним кто-то говорил? Кто-то сказал ему? Что он вообще знает? Я имею в виду, не по намёкам и размытым словам. Ваши девушки считают, что мужчина должен терзать... Он тоже так думает?

Конда тоже сел и нахмурился.

– Не подумал об этом. Ты права. Он вряд ли будет груб, но... Сомневаюсь, что он так уж хорошо осведомлён в этих делах.

Он резко встал, потом нагнулся и поцеловал её.

– Капойо, ты пила при госпоже. Ты пила её свадебное вино, и, что самое ужасное, опять делала это без меня. Ты нарушила нормы морали, – сказал он, загибая длинные пальцы, – заветы добра и заветы совести. Я сейчас вернусь и накажу тебя. Трижды. Полежи и хорошенько подумай над тем, что тебя ждёт, а я схожу вниз, пока Мират не поднялся к твоей кирье и не натворил дел.

Аяна спустила ноги с кровати и стиснула челюсти, глядя, как он удаляется от неё... опять. Он шагал к двери, подбирая по дороге одежду, и она не выдержала.

– А ну стой, – воскликнула она, кидаясь за ним. – Стамэ!

Он замер и обернулся.

– Ты обещал приехать до свадьбы, – шептала она между поцелуями, кусая его шею. – И ты не приехал. Я мучилась и сгорала, а теперь ты тоже иди... и мучайся.

– За что? – простонал он, роняя штаны и хватая её за бедро. – Что мне надо было делать? Дуть в паруса, чтобы "Эйдемас" шёл быстрее?

– Хватит тискать меня! – Она с сожалением слегка оттолкнула его ладонью, под которой так быстро билось его сердце. – Ты должен мучиться, а не наслаждаться!

– Что же ты наделала, – сказал он, грустно одеваясь. – Ты оттолкнула мужа, в котором сама же воспламенила страсть. Это четвёртое твоё преступление. Ты будешь отвечать за все сразу или по очереди?

– М-м, а ты даёшь мне выбрать? – спросила Аяна, подбирая нижнее платье. – Я подумаю об этом.

Он накинул безрукавку и вышел, очень внимательно и хитро посмотрев на неё.

Аяна накинула нижнее платье. Закрыла глаза и несколько раз вдохнула и выдохнула, провела рукой по шее, в тех местах, которых только что касались его губы. Он вернулся. И он успеет поговорить с Миратом, а потом вернётся сюда. Гелиэр не испугается и не будет мучиться... вернее, не будет мучиться в том смысле, который может ей навредить.

Она взбила волосы, распутывая пряди, спутанные в порыве страсти руками Конды, подошла ближе к свету, подбирая по дороге гребни, разбросанные по ковру, поправила отдёрнутую занавеску и замерла.

За стеклом балконной двери напротив стояла Айлери, как её отражение, как призрак, глядящий из далёкого зеркала в ночь полнолуния Габо, когда девушки гадают на свечах, призывая духов показать им будущее. Она стояла там, глядя вниз, на лестницу, ведущую в сад, и два стекла и расстояние не давали рассмотреть больше.

Аяна поспешно попятилась в комнату и отошла за занавеску, выдохнула, подождала немного, осторожно схватила шершавое полотнище и потянула его по гладкому карнизу, закрывая окно, потом опасливо проверила, не осталось ли щёлки, через которую видно комнату.

Ковёр жестким ворсом встречал её ступни, пока она шагала туда-сюда, погружённая в размышления. Она была неосторожна. Поддалась страсти, ослепившей её, а это опасно. В этом доме опасно закрывать глаза, хоть Арчелл и говорил ей обратное. Надо быть осмотрительнее, внимательно следить за словами и присматриваться к тому, что происходит, иначе можно просмотреть приближающуюся беду.

Конда вошёл, широко улыбаясь, с подносом в одной руке и с бутылкой в другой, и наклонился поставить всё на столик, но она уже летела к нему, не видя ничего вокруг, и он еле успел отдёрнуть руку от края серебряного подноса, чтобы не рассыпать то, что лежало на нём.

– Это жестоко, – прохрипел он, прижатый к двери всем её телом, снова вытаскивая гребни из только что подколотых волос. – Я не успел обдумать, как именно...

– Я поговорил с ним, – сказал Конда, поднося к её губам кусочек какого-то фруктового пирожного. – Открой рот. Он действительно немного горячий юноша, но, думаю, он понял, что в этом деле не стоит торопиться.

– Им дали слишком мало времени на знакомство, – посетовала Аяна, прикусывая губу, пока Конда облизывал её пальцы от сливочного крема. – Они виделись всего пару раз, и этого очень, очень мало. Конда, этот палец был чистый. Мы провели с тобой в одной комнате почти три недели... Конда, остановись...

– Он был испачкан. Смотри, прямо как тут, – сказал он, зачерпывая крем из пирожного и касаясь её кожи. – Придется и тут...

Вино было сладким, и Аяна с подозрением смотрела на стакан.

– Это... Это не молодое вино? – спросила она, поднимая бровь, и Конда рассмеялся.

– Ты и его пила без меня?

– Было дело.

– Нет. Это не тот опасный напиток. Это вино с винодельни Бинот.

– Даже так? – весело подняла брови Аяна.

– Да. Теперь ты понимаешь, почему они поставляют вино во дворец?

– Да, – сказала Аяна, отпивая ещё глоток и передавая стакан ему. – Я такого ещё не пробовала. Оно чем-то напоминает наш мёд, только крепче, конечно, и пахнет фруктами.

– Это свадебное.

– Ты поишь меня свадебным вином? – весело переспросила Аяна. – Ты ешь с моих рук и поишь меня из своего стакана. Какие ещё обычаи и обряды ты провёл без моего ведома?

– Твой кафтан с журавлями, – признался Конда, откидываясь на подушку и ероша волосы. – Они – символ верности в союзе. И я подарил тебе ткань. У нас род мужа одевает невесту перед свадьбой. Он не красный, но я не хотел, чтобы твоя прозрачная, невесомая красота тонула в красной одежде.

– Но ты подарил мне песню, а так делают только у нас.

– И сказал слова ваших союзов. А потом ты скрепила...

– Мы. Мы скрепили.

– Ты достаточно пролила и моей крови теперь, – сказал он с усмешкой, касаясь краешка уха. – Хотя за тебя я отдал бы её всю без остатка, как и свою бессмертную душу, и вообще всё, что у меня есть. Хотя, иногда я думаю, что ты и есть моя душа.

– Мне придётся уйти, Конда. Если кто-то увидит меня у тебя в комнатах, будет беда.

– Не страшно. Уйдёшь с утра. Все веселятся. Мират зашёл и остался.

Аяна поставила поднос на столик у кровати, к бутылке и стакану, и подалась вперёд, вытягиваясь у Конды на груди.

– Он остался у неё? – спросила она. – Как это было?

– Мне почти показалось, что он сейчас сбежит, – хмыкнул Конда, потирая отрастающую бороду. – Он дрожал так, что это было заметно. Но не от страха, скорее от страсти. Когда у тебя толпа за спиной, это немного сбивает... с мысли.

– Это как-то неправильно, – нахмурилась Аяна. – Это... Фу. Меня прямо передёргивает. Такие вещи должны касаться только их двоих. И лента... Конда, это неправильно. Этот осмотр простыней с утра...

– Не переживай за это, – сказал Конда, подтягивая её повыше. – У него есть нож на всякий случай. Почему ты так замерла, любовь моя? – расхохотался он. – Я сказал ему не спешить ни в коем случае. Очень подробно объяснил ему, чем чревата спешка. Осматривают только простыни, на пальцы Мирата никто смотреть не будет.

– Ты... Конда! – подняла Аяна изумлённые глаза. – Как...

– Ну вообще этот способ очистить имя девушки известен очень, очень давно, – сказал он, целуя её. – Неужели ты думаешь, что все без единого исключения юные кирио способны до брака сдерживать свою страсть?

Аяна вздохнула. Вот опять беседа неспешно вела их по тропинке мимо этого тёмного закоулка его прошлого, в который её тянуло какое-то неправильное любопытство, смешанное с ревностью.

Глава 7. Грелка в твоей постели

– Конда, – начала она несмело. – Когда мы встретились, ты был уже... достаточно взрослым.

– Твой брат Сэл сказал, что я выгляжу на тридцать пять. Я, конечно, пообтрепался тогда в море, но чтобы настолько? – возмущенно покачал головой Конда. – Я так плохо выгляжу?

– Ты выглядишь так, что у меня внутри бушует пожар, – призналась Аяна. – Твой голос звучит в моей голове, и я схожу с ума, вспоминая его, когда тебя нет рядом, а твой запах лишает меня рассудка. Когда ты в очередной раз появляешься на пороге и тащишь меня куда-то, все мысли вылетают из моей головы, и я вижу только тебя и больше ничего. Когда я касаюсь тебя, то начинаю гореть, будто зажигаясь от твоего горячего тела, и это терзает меня. Это мучительно. Олем Ати говорила, что людям даётся немного страсти, чтобы потом она стала чем-то большим, и я понимаю, о чём она говорила, хоть и плохо слушала на том занятии. Я боюсь, что надоем тебе, что ты перестанешь так смотреть на меня... Как смотрел тогда, в долине, и в парке.

– Так ты считаешь, что мной движет лишь... похоть? – изумился Конда. – Плотский... интерес?

– Но... То, как часто ты требуешь... моего внимания, – сказала Аяна, слегка смущаясь и чувствуя, как розовеют уши. – Это...

Конда закрыл лицо рукой и снова затрясся.

– Аяна, ты изумляешь меня. Ты сейчас смутила меня, знаешь? Я же говорил тебе... Погоди. Погоди-ка! – возмущенно поднял он бровь. – Не значит ли это, что... Ты столько всего наговорила о моём голосе и запахе, а как же моя бессмертная душа? Ты увлечена во мне лишь телом, так, выходит? Я же помню, как ты жадно обнюхивала меня, когда снимала мерки для куртки, и как съедала глазами, когда я примерял её у зеркала... А попытки хитростью заставить меня снять рубашку... Ох, небеса... Я и подумать не мог... Так ты просто используешь меня, как грелку в своей постели? А когда я стану совсем старым, немощным и слабым...

– Я дразнил тебя, – сказал он, выпутываясь из её волос. – Я сказал тебе всё то же, что и ты мне, только немного иначе. Мы осознаём себя через наши чувства, и точкой отсчёта бытия всегда является наше сознание, которое неразрывно связано с плотью. Если ты представишь, как, стоя у окна, отделяешь конечности и выбрасываешь их одну за другой, как я тогда выбросил тот стул, а потом скинешь вниз голову, то где останется Аяна? Будет ли она в комнате? Или она переместится куда-то ещё?

Аяна задумалась. Она грызла губу, и Конда нахмурился и прижал её большим пальцем.

– Стамэ. Оставь и мне.

– У меня нет ответа на этот вопрос.

– Я не могу слиться с тобой душой. Но у меня есть сильное и выносливое тело, которое тебе, к счастью, так нравится, и мы можем дарить друг другу радость объятий и прикосновений. Неужели ты бы оставила меня, если бы я, к примеру... ну, заболел?

– Нет, – честно ответила Аяна. – Никогда. Я бы не оставила тебя, даже если бы ты был и вправду безумен или даже желал бы причинить мне боль в приступе безумия. Я могла бы оставить тебя, если бы твой брак с Айлери был заключён по любви, и ты действительно бы не хотел больше быть моим. Тогда я бы ушла. Я так и хотела сделать. Это унизительно – навязываться человеку, который не хочет видеть тебя рядом. Который стремиться быть с кем-то другим душой... и телом. Нет ничего унизительнее. Верделл как-то сказал, что нет ничего унизительнее, чем поцелуй из жалости, но тут я с ним не согласна.

– Это по какому же поводу Верделл такое сказал? – нахмурился Конда.

Аяна замерла, проклиная свой длинный, неуёмный язык, бежавший впереди её мыслей и рассудка.

– Так, так, сокровище моё, – сказал Конда, приподнимая её за плечи. – Чего я ещё не знаю о вас с Верделлом?

Аяна сокрушённо вздохнула.

– Мы пили мёд тогда. Мы сидели в комнате после свадьбы и пили мёд, и разговаривали. Но это был не Верделл. Я тогда сказала тебе не всё. Алгар поцеловал меня без поощрения с моей стороны. – Конда стиснул зубы. – Но на следующий день, после этого и после того, как мы танцевали с тобой, я решила проверить, действительно ли я не испытываю ничего, когда он касается меня. И мне стало жалко его, потому что он ждал от меня взаимности, но её не было. При этом я так горела рядом с тобой... С чужим, странным для всех взрослым мужчиной, который должен был уехать весной. Все так расхваливали его, говорили, какой он прекрасный, какой замечательный, как любит меня, но я не видела особой разницы между ним и тем же Анканом, к примеру. А с тобой всё было иначе. После того, как я увидела тебя, всего этого мне никогда не было бы достаточно. Я сожалею об этом поцелуе. Это одна из моих ошибок. Но потом ты ворвался в комнату к нам с Верделлом, и я поняла... разницу. Пожалуйста, прости меня, Конда.

– А я верил тебе, – сказал он, медленно переворачиваясь и подминая её под себя. – Я верил в твою чистоту и непорочность, ондео. А ты, оказывается, из любопытства разбила сердце этому юному невинному сероглазому вождю, который любил тебя неистово, как я, но не знал, как подойти к тебе со своей страстью, потому что она не нужна была тебе.

– Конда... ты что...

– К счастью, я знаю, что моя страсть тебе нужна, и я знаю, как подойти к тебе с ней. Не дёргайся. Я просто обнимаю тебя.

– Вот видишь? Я же говорила. Рано или поздно она угаснет...

– Ты, верно, шутишь. Ты не чувствуешь её?

– Прекрасно чувствую... Правым бедром...

– Тогда просто лежи и обнимай меня. Тебе не за что просить прощения. Наша встреча была невероятной, просто немыслимой случайностью. Я не знаю, чьих богов или каких духов должен благодарить за неё. Мы могли вернуться домой, и я бы жил, не узнав тебя, а ты бы вышла замуж за этого маленького вождя и нарожала ему кучу сероглазых сыновей, и мы бы прожили свои жизни порознь, не ведая, что может быть по-другому. Но мы встретились, и ты родила мне сына, похожего на меня настолько, что я чуть не зарыдал, когда увидел его. Только брови у него твои, лютые. Не бей, прошу! – Конда стиснул её крепче, потому что Аяна попыталась достать одну руку, чтобы шлёпнуть его по плечу. – Мне интересно теперь, как бы выглядела наша дочь. Я надеюсь, что когда мы решим все бумажные вопросы, то постепенно наполним детские наверху шумными и непослушными плодами нашей любви и страсти.

Аяна хлопала глазами, скосив глаза на его затылок.

– Конда, ты хочешь ещё детей?

– А почему нет? – удивлённо спросил он, поднимая голову и глядя на неё. – Если мы теперь знаем, что тот гватре ошибся, почему нет? Твоя мама родила двенадцать детей, и ты, помню, восхищалась ею. Я не прошу тебя о таком количестве наследников. Пятерых было бы, думаю, достаточно.

Аяна с силой изогнулась, освободилась, перевернула Конду и уселась поверх.

– Пятерых? Пятерых?!

– Твои лютые брови... Не бей!

– Конда, ты хоть знаешь, как это? – с отчаянием в голосе спросила она, опираясь ладонями ему на грудь. – Я не могла завязать шнурки на сапогах! Я не могла ездить верхом, долго сидеть и лежать на спине! Когда я рожала, то думала, что разорвусь на части! Я была как кит, проглотивший кита с китом внутри!

– Сколько? На скольких ты ещё готова? Сколько тогда?

– Ты шутишь? Ты ещё торгуешься?

– Ну, я же должен думать о будущем.

– Ещё одного... Ладно, двоих. И не сейчас. Я ещё не забыла тот раз. Я не про роды. Они – не самая страшная часть этого пути.

– Не самая?

– Нет, – сказала Аяна, со вздохом откатываясь от его горячего живота. – Это просто приятная малость по сравнению с тем, что происходит до и что открывается тебе после. Ты хочешь подробностей?

– Нет, – помотал головой Конда. – У тебя сейчас такое лицо, что, боюсь, я потом не смогу заснуть. Я читал в книгах об этом, но...

– Там всё размыто и обтекаемо. Да. Ваши книги пишутся мужчинами и для мужчин. Почему у вас нет повитух, Конда? Какой мужчина лучше поймёт роженицу, чем женщина, тем более родившая сама? В деревнях же женщины помогают друг другу, почему не сделать это... ну, работой? Обучать их?

– Ну...

– Я помню. Образование портит характер. У родившей женщины много других дел. Например, выживать в вашем безумном мире...

– Иди ко мне, – сказал Конда, обнимая её. – Тебе не нужно выживать. У тебя есть я. Меня готовили к тому, чтобы я был опорой рода, но потом отняли эту возможность, а ты вернула её мне.

– У меня есть ты, а у тебя есть я. Но я не единственная девушка в этом вашем мире. Тут даже мальчишки не имеют возможности научиться читать и писать, понимаешь? Я учу их, и они слушают меня, хоть я и женщина. Они начали называть меня эйстре, чтобы избежать неловкости, потому что на самом деле я капойо, а капойо смотрят за девчонками.

– Эйстре? – изумился Конда, приподнимаясь на локте. – Они зовут тебя так?

– Да. Бертеле сказал, что это слово означает нечто вроде "учитель".

– Он ошибся. Он не знает арнайский. Это означает нечто... м-м... Сейчас, – задумался он. – У нас есть легенда о человеке, который вышел из леса, держась за нить из клубка, что ему подарила местная кирья, дочь владельца этого леса. Но эта нить – не та, которую можно ощутить. Это нечто...

– Над словами.

– Да, – кивнул он, целуя её. – Да. Именно. Но то, что нельзя ощутить одному, может почувствовать другой. Это про людей из сказаний, которые раньше других ощущают поворот нити, а остальные следуют за ними. Да, учителя, но не совсем. Что-то вроде толкователей, но... тоже немного иначе.

– Может, я и эйстре, но я не чувствую никаких нитей, – сказала Аяна, пожимая плечами. – Я чувствую только голод. Я хочу есть, Конда. Покормишь меня? Мне понравилось.

Он сидел, с затуманенными глазами следя, как она тщательно облизывает его смуглые пальцы, и отламывал новые кусочки от того, что принёс на подносе, не особо следя, что именно ей протягивает.

– М-м... Необычно, – сказала она, весело глядя на него. – Сладкое с солёным, а ещё и острое. Ты знаешь, как меня удивить.

– Ты знаешь, что он отнёс ей в спальню? – спросил Конда, прикусывая губу, пытаясь выровнять дыхание, сводя брови и вслепую протягивая руку за чем-то ещё. – Он отнёс ей тарелку соланума с рыжими грибами чантере. Откуда они? Сейчас уже не сезон... И после этого лишь меня называют безумным?

Аяна расхохоталась, прикрывая рот ладонью.

– Ты не безумен.

– Прямо сейчас я в этом не уверен, – сказал он, закидывая себе в рот то, что держал в пальцах, и опрокидывая её на кровать. – Не уверен.

Глава 8. Видишь?

Ночь плыла над миром, и ночные птицы перелетали, хлопая крыльями, с одного кипариса на другой где-то в отдалении. Аяна стояла на пороге балкона, глядя на скалы и на кусочек парка, не думая ни о чём - и обо всём сразу.

– Ты вернула равновесие в мой мир, – сказал Конда, тихо подходя сзади.

– Ты проснулся? Я думала, ты спишь, – прошептала она, оборачиваясь.

– Я проснулся, потому что почувствовал, как ты встала.

– Тут красиво.

– Смотри, любовь моя, – показал он наверх, ей за спину.

Она оглянулась. Облака, весь день дарившие прохладу, рассеялись, оставив после себя лишь редкие лёгкие светлые клочки, похожие на шерсть Пачу, вытянутую птичками пасси с его крупа, и над двумя лунными дорожками, будто сотворёнными из жидкого металла, разлитыми по ряби залива, две луны стояли над миром, – величавая растущая Габо и маленькая Монд, золотисто-коричневая, похожая на налобное украшение хасэ, к рожкам которого забыли приделать гранёные бусины на вёртких юрких цепочках.

А между ними были звёзды, звёзды, рассыпанные по небу, вечные, древние, сияющие, искристые, мерцающие осколками драгоценных камней, обманчиво холодные, но таившие скрытое пламя, выпускающие его каждой гранью, каждым остриём. Облака постепенно таяли, открывая всё больше звёзд; они будто кружились в вечном потоке движения мира над морем и горами, и у Аяны тоже слегка закружилась голова от этого немыслимого, недоступного ни одному человеческому сознанию простора и движения.

– Видишь?

Она видела. Видела, ощущала и знала. Внезапно всё её существо охватил бешеный, безудержный восторг от того, что она является частью, хоть и безумно крошечной, этого огромного, невыразимо прекрасного мира, несшего её в том же круговороте, который нёс над их головами это звёздное великолепие, не подлежащее описанию, существующее здесь, сейчас и навеки над любыми словами и символами.

– Это потрясающе, – прошептала она, сплетая пальцы с пальцами Конды и шагая вперёд, к перилам балкона. – Это просто...

Он ничего не сказал – просто стоял за ней, обнимал и прижимался губами к её затылку.

– Ты не замёрзла? – спросил он наконец, когда очередная звезда спряталась, унесённая хороводом, от их глаз.

– Нет. Ты греешь, как печка во дворе Вагды.

– Иди сюда, – сказал он, подхватывая её на руки.

– Смотри, я привыкну, и придётся меня постоянно носить на руках.

– Ничего. Я сильный и я окреп.

– Я заметила.

– Я много тосковал по тебе и много ел. И снова тосковал.

– Я тоже тосковала, – сказала она, сворачиваясь на кровати спиной к нему. – Я мучилась без тебя. Больше всего я боюсь, что ты теперь снова покинешь меня.

– Мне придётся отлучаться. Тебе же есть, на кого отвлечься, а, эйстре? И у тебя теперь есть твой поросёнок.

– Сам ты поросёнок, Конда.

– Ну спасибо. Я к тебе, значит, со всей душой, а ты вот, значит, как. Выполняю все твои желания...

– Если честно, я хочу пить. У тебя тут нет воды.

– Я тоже хочу, и давно. Страсть иссушила меня. Но я не хочу оставлять тебя. Я позвоню... Хотя нет. Перебужу там всех. Сейчас принесу.

Конда натянул штаны и пошёл к двери, завязывая поясок. Аяна приподнялась на локте и следила, как он исчезает в темноте, откинулась, раскинув руки на простыне, потом вздохнула и села на кровати, свесив ноги на ковер. Надо подумать, как она будет уходить с утра. Скоро, наверное, рассвет...

Небо за распахнутыми створками балконных дверей было пока таким же тёмным, но ей показалось, что звёзды будто слегка поблекли. Она шагнула в комнату, взяла пару виноградин с подноса, запивая их вином, и подошла к другому окну, выходившему в парк. Фонари вдоль дорожек были тёмными, лишь два светились жёлтым неярким светом и походили на глаза Ишке, когда он открывал их, лёжа на покрывале её кровати, и смотрел на светильник.

Аяна поставила стакан обратно на столик. Бинот поставлял вино крейту Алте. Алта пьёт вино, следовательно, он существует. Олицетворение не может пить вино... Интересно, какой он, этот крейт? Гелиэр сказала, он страшный, но страшным тут называли и её Конду, а красивее его на свете не было мужчины.

Грелка в её постели! Она фыркнула, поморщившись. Да, он был прав, она часто говорила и думала о нём, о том, что было внешне, но когда она наконец нашла его в Ордалле, это было неважно. Она видела его, но она видела глубже. И всё же, какой он, этот страшный крейт, ценитель хорошего вина?

Жёлтая полоска света мелькнула и исчезла. Половица скрипнула в первой комнате, и Аяна поспешила к двери, стараясь не задеть ничего в темноте.

– Конда, дай...

Полоска мелькнула снова.

– Ты что тут делаешь, Арчелл? – раздался голос Конды из темноты, и она резко остановилась.

– К... кир... – прозвучал растерянный голос. – Это одежда... У вас тут... Гостья?

Чёрт! Чёрт! Гамте! Синее платье! Она не подобрала его! Арчелл вошёл без стука, услышал её голос, да ещё и на платье наткнулся!

– Это моё, – сказал спокойно Конда. – Отдай. Балуюсь, бывает, знаешь. И туфли тоже. Я странный. Что ты хотел? Почему опять без стука?

– Про... прости, кир! – воскликнул Арчелл. – У нас беда! Капойо пропала! В комнате нет! Она сказала, предупредить её, как роды начнутся, и я пришёл, но не нашёл её...

– Кто ещё знает?

– Никто! Я снаружи заглянул... Кровать не расправлена даже. Кир Конда, а это...

– Это моё. Ступай. Поседлай Кестана и серую и ложись спать. Заберёшь там с утра. Я сказал.

– А... Но...

Наступила тишина, потом золотистая полоска света скользнула по ковру и исчезла, истончившись.

– Держи, – сказал Конда, подходя к ней в темноте и протягивая стакан. – М-м, ты хлебнула вина? Опять без меня? Не боишься последствий?

– Конда, погоди с поцелуями! Что делать-то? Арчелл...

– Выпей воды и одевайся. Провожу тебя.

– Почему ты так спокоен? Он...

– Ты зря переживаешь, – хмыкнул Конда. – он и не такое повидал. Я тут так куролесил... Ладно, дело прошлое. Давай, натягивай моё платье и мои туфли, я дам тебе плащ, и поедем.

– Но... Как я вернусь? А Гелиэр? А...

– На месте решим. Это сейчас важно?

Аяна остановилась и поставила стакан на какой-то столик рядом.

– Нет. Сейчас. Конда, твоё платье мне впору, ты знаешь?

Она слегка подтянула корсаж, хихикая.

– Почему ты смеёшься? – спросил Конда, заправляя рубашку в штаны. – Что смешного?

– Ты помнишь Айола в женском платье? – спросила Аяна, не в силах сдержать смех. – Я представила тебя в таком, с твоей талией, мощными плечами и стройными ногами...

– Ты уж выбери, кто я тебе. Грелка или шут. Это уже слишком, – буркнул он, изображая обиду. – Ты переоделась мужчиной, и я желаю тебя как прежде, но не хватало и мне переодеться женщиной и окончательно удушить в себе любые намёки на мораль.

– После того, что мы с тобой творим, оставшись наедине, – выпрямилась Аяна, – ты до сих пор что-то мне хочешь рассказать о нормах морали?

– Мы творим только то, на что оба согласны, – сказал он, нежно хватая её за шею, отчего она вздрогнула и задержала дыхание. – Я хоть раз делал что-то, не учитывая твоего желания?

– Да, – сказала она, шагая за ним к двери.

– Что? – нахмурился он, накрывая её плащом. – Что?

– Уходил, оставляя меня сгорать, хотя я просила остаться.

– Я больше никогда такого не сделаю. Это преступление против совести и добра одновременно.

– Ты сейчас смеёшься?

– Совершенно серьёзен. Пойдём, чем быстрее мы выйдем с мужской половины, тем лучше.

Ковёр, похожий на лишайники в землях Олар Сир, приглушал шаги. Конда вывел Аяну на лестницу в сад через красивую резную дверь со стеклом, и они спустились на мощёную дорожку, потом поднялись по лесенке на крытую галерею, и, наконец, свернули через проход к конюшне.

Аяна поправила капюшон, тихонько отступая в тень.

– Ты ещё тут? – спросил Конда. – Кто в доме не спит?

– Все спят, – сказал Арчелл. – Айдерос в сенном. Перебрал.

– Работнички, – хмыкнул Конда. – Пулата на вас нет. Ладно. Это к лучшему. Выводи и ступай.

Послышался лязг засова и звук подков по мощёной площадке перед конюшней.

– Ондео, залезай.

Она забралась в седло серой кобылы и направила её за ворота. Конда закрыл бесшумные створки за ними, залез на Кестана и махнул рукой в сторону города.

- Паде!

Они ехали мимо порта, и Аяна оглядывала подсвеченные луной корабли.

– А вон и "Эйдемас", – сказала Аяна, и Конда кивнул. – Он, наверное, похож на нахохлившуюся курицу на длинной тонкой щепке, когда все паруса наполняются ветром.

Конда рассмеялся.

– Да. Есть что-то общее. Курица на щепке, надо же. Паде!

Глава 9. Приятная малость

Подковы стучали по гулкой ночной мостовой, пугая кошек, тёмными тенями кидавшихся в ночные проулки. Конда осадил Кестана у входа в арку, соскочил и подал руку Аяне. Сверху раздался приглушённый стон.

– Беги, – сказал он, встревоженно поднимая голову. Со второго этажа снова раздался крик, и он расширил глаза: – Что это?

Аяна глянула на него и побежала в арку, взлетела по лесенке и забежала в приоткрытую дверь второго этажа.

Иллира стояла, опираясь на изножье кровати и тяжело дышала.

– Прихватывает, – хрипло сказала она. – Всё чаще. Гватре ещё нет.

Аяна подняла глаза на Черилла, который беспокойно вцепился в свою лысеющую шевелюру, и увидела страх в его глазах. Она смотрела в них, впадая в такую же безотчётную тревогу, и чувствовала, как начинают неметь губы, а руки тянутся к голове. Но рядом мучилась Иллира, а гватре не было. Сола! Где же ты! На другом конце мира, сидишь на дворе олем Нети или олем Ати, попивая тёплый настой и оглядывая золотые сентябрьские склоны...

Она вынырнула из ужаса и сжала кулаки.

– Черилл. Стой тут, гладь спину. Вот так, кулаками.

Она метнулась вниз, в свою комнату, к Кидемте, которая встревоженно подняла на неё глаза. Светильник коптил, и Аяна глянула на спящего Кимата и быстро закрыла окно, плотно притянув створки.

– Она громкая, – пояснила она. – Кидемта, вода...

– Уже греется. Мы ждём гватре.

– Ребёнок не будет ждать. Быстро иди мыть руки. На всякий случай. С мылом, дважды. Конда польёт тебе. Вытри об чистое полотенце и поднимайся наверх.

Она выскочила на кухню, где на решётке в большой кастрюле булькала вода, и с усилием сдвинула её в сторону, потом выбежала к бочке.

– Конда, будь на подхвате, – сказала она, намыливая пальцы и тщательно промывая между ними. – Полей мне. Сейчас остынет немного, и принесёшь воду наверх.

Она метнулась по лестнице, ругаясь про себя, что не настояла на переезде Иллиры в комнату внизу. Что там Сола говорила? А, чёрт. Всё равно нужен гватре!

Иллира снова застонала, потом закричала, и Черилл побелел.

– Иди вниз и присматривай за киром Кондой. Быстро, – распорядилась она.

Черилл с облегчением шагнул к двери, но растерянно остановился.

– Я сказала! – воскликнула раздражённо Аяна. Не хватало только тут сомлевшего Черилла! – Быстро!

– Ты орёшь, – пробормотала Иллира. – Не ори.

– Держись за меня и пошли, – протянула ей руку Аяна. – Давай, давай. Виляй бёдрами.

– Гватре тогда говорил, что надо лежать.

– Гватре сам, наверное, тоже рожал?

Иллира схватилась за руку и зашагала по комнате.

Небо светлело. Кидемта стояла, бледная, в углу, и каждый крик Иллиры будто разрывал её пополам.

– Иллира, попробуй не кричать, а рычать, – сказала Аяна. – Береги дыхание. Оно пригодится тебе.

– А-р-р-р-р-а-а-а! – попыталась Иллира. -О-ох!

Рука болела от того, с какой силой Иллира хваталась за неё. Аяна стиснула зубы. Шаг, ещё шаг...

На лестнице послышался шорох, и Конда с бледным лицом занёс большую кастрюлю с водой.

– Ставь там, – показала Аяна на небольшой стол. – Достань ещё полотенца. Эти – в стирку. Уходи. Мне надо помыть и осмотреть её ещё раз. Иллира, надо будет снова залезть на кровать.

– М-м-м-м-а-а-а!!!

Конда вылетел с безумными глазами, бросив на кровать тонкую стопку полотенец.

– Кидемта, за гватре Этемаре давно посылали?

– Да прилично, – хрипло прошептала Кидемта, убирая руки от поясницы Иллиры. – С ней точно всё будет хорошо? – прошептала она тихо-тихо, но Иллира, естественно, услышала.

– Раздражаешь меня! – крикнула она. – Уйди! А-а-а...м-м-м... Офф...

В арке послышались торопливые шаги, и в тот же момент Аяна отскочила.

– Что у вас тут? – заспанный всклокоченный гватре спешно зашёл в комнату.

– Воды отошли. Только что. К утру, кажется...

– Пусть ложится на спину. Надо осмотреть.

Аяна стояла, беспокойно постукивая пальцами по шее, краем глаза замечая, как передёргивается Кидемта от криков Иллиры. Это раздражало.

– Иди, – сказала она Кидемте. – Жди внизу.

– Ну, всё в порядке. - Этемаре выпрямился. – К обеду точно родит.

– К обеду? – яростно и свирепо закричала Иллира, пытаясь сесть. – А-а-а-а!

– Первые роды были долгими?

– С рассвета до обеда, – вспомнила Аяна.

– Тогда раньше.

– Иллира, перевернись на бок или встань на четвереньки, – сказала Аяна. – И раскачивайся. Когда почувствуешь, что пора, скажи нам, и гватре даст опору.

– Даст что? – изумился гватре. – Что я дам?

– Опору, – изумилась Аяна, глядя на него. – Не Черилла же просить, в самом деле. Он сомлеет от вида крови!

– Ты кто? – спросил Этемаре. – Ты что несёшь?

– Я говорю, что ей нужна будет опора, когда дитя будет выходить. Так удобнее, чем на четвереньках. Тут некуда привязать верёвку, как у хасэ, или полотнище, как в Фадо.

– Ты где видела, чтобы так рожали? – сморщился гватре, удивлённо глядя на Аяну.

– А где ты видел, чтоб рожали на спине?

– Так правда удобнее, – хрипло сказала Иллира, которая успела тяжело перевалиться и встать на четвереньки, хватаясь руками за изголовье. – Почти не больно.

– Но мне так будет неудобно! – воскликнул гватре. – Она должна болью очищать совесть! Что вы творите? Зачем звали меня?

– Я звала помощь, – веско сказала Аяна. – Помощь, а не того, кто усилит мучения. Помощь на тот случай, если что-то пойдёт не так, потому что у меня крайне мало опыта. А ты споришь со мной над кроватью рожающей женщины, раздражая её. Посмотри, она даже кричит тише. Ты видел, чтобы кто-нибудь рассказывал кошке, собаке или лошади, как им лежать? Рожать на спине – мучительно больно. Позволь её телу сделать всё самому.

Этемаре покачал головой, свирепо хмуря брови, но отступил в сторону и сел на стул.

– Самому, – хмыкнул он. – Мда.

Аяна гладила поясницу Иллиры, напевая ей монотонную песню, одну из тех, что пела роженицам Сола, и с силой вела кулаками по спине, сверху вниз, и снова, и снова.

– Боль открывает тебя. Пусти её. Не борись с ней. Прими её. Отпусти дитя, Иллира, отпусти. Двигайся, рычи. Чувствуешь?

Песня плыла, завораживая ритмом, обволакивая, накрывая и поддерживая, перемежаясь со стонами, и гватре вдруг встал.

– Всё. Отойди, тут моя работа.

Аяна отступила в сторону, окуная полотенце в остывающую воду.

– Держи, гватре.

– Ещё раз! Дыши! Дыши!

Иллира рычала, и крупные капли пота падали на покрывало. Она грызла изголовье, оставляя следы зубов на твёрдой древесине.

– И-и-и... Ну же... ну...

– У-аа! У-а-а!

Иллира сползла и рухнула на бок, дрожа, и Аяна перехватила малыша у гватре, обтирая его крошечное лицо и тело влажным уголком полотенца.

– Дай... Дай мне...

Этемаре затянул второй узел на пуповине. Аяна схватила вымытые ножницы. Тугая синеватая пуповина сопротивлялась, и Аяна нахмурилась.

– Ножом сподручнее... – пробормотала она. – Всё. Держи своё сокровище, – сказала она, вытирая белый вязкий слой с тёмных волосиков и передавая Иллире младенца. – Я тут ещё нужна?

– Дальше сам, – сказал Этемаре, косясь на неё.

Она спустилась вниз по лесенке и села на ступеньку, вытирая руки влажным полотенцем. Всё. Иллира родила, и одной чистой душой на этом свете стало больше. Черилл! Надо сказать.

Она зашла в дом, встряхивая полотенце со следами крови.

– Черилл, поздравляю. У тебя сын, – сказала она устало. – Здоровый, красивый... и громкий, как Иллира. Подожди, пока гватре позовёт. Там ещё остались... дела.

Он обрадованно закрыл ладонями лицо и, хромая, быстро вышел во двор. Аяна перевела взгляд на Конду и обомлела.

Серый, как страницы старой книги, как сланец дорожек Фадо, как скалы, в которых высечен был древними мастерами дворец крейта, он стоял, вцепившись в волосы, и смотрел куда-то мимо неё, мимо стены и мимо прочих вещей, замерев, с таким лицом, будто в его голове звучали мучительные, душераздирающие крики её кемандже, искажённые странным эхо от склонов рядом с дворцом орта Давута.

– Конда! – воскликнула Аяна, подходя и поворачивая его лицо к себе. – Смотри мне в глаза! Отомри!

Он отрешённо посмотрел на полотенце, затем на неё, и в глазах зародился страх и какое-то новое выражение, которого она ещё в них не видела.

– Она... Она жива? - хрипло спросил он. – Иллира... Выжила?

Аяна сглотнула. Он думал, что Иллира, как все жёны Пулата...

– А ну-ка, сядь, – сказала она. – Садись, садись, не мечись, как дух, не нашедший покоя. Садись. Конда, все живы и здоровы. Ребёнок красивый и здоровый, насколько я могу судить, а я их в долине много повидала. Роды прошли хорошо, быстро и легко. Успокойся. Теперь ей нужно отдохнуть и поспать, но у неё есть Кидемта и Черилл, и всё будет хорошо.

Он стиснул её запястья так, что она нахмурилась.

– Это просто приятная малость... Ты сказала, что это – приятная малость? – спросил он, убирая руки и снова вскакивая. – Приятная малость по сравнению... с чем? Ты... Ты тоже прошла через... это?! Это лёгкие роды? Как же выглядят... звучат... тяжёлые?

– Ну, мы однажды принимали роды, где ребёнок шёл вперёд ягодицами, – задумалась Аяна. – Я тогда не видела сам процесс, потому что лишь носила воду, но Сола...

– Остановись! – завопил он. – Стамэ! Я не хочу знать! Пусть я вечно блуждаю в ядовитом тумане лейпона, если ещё раз подвергну тебя такому!

Он метался по кухне, натыкаясь на мебель, потом кинулся в её комнату, откуда вышла, оглядываясь, Кидемта.

– Я его понимаю, – сказала она. – Я впервые это увидела, и теперь думаю, а нужно ли оно мне. Столько крови и мучений! Может, лучше с твоим нянчиться.

– Это быстро забывается, – устало сказала Аяна. – Самое сложное впереди, пока ребёнок будет постоянно висеть на груди, а тебе придётся менять и менять бельё и полотенца под собой, и кормить тоже сначала больно. Только в сказках всё так радужно, да на картинках в детских книжках. А на деле всё, что связано с плотью, чаще всего болит, потеет, пахнет, исторгает какие-нибудь жидкости, кровоточит и со временем увядает. Я раньше так сторонилась всего этого... Не сторонилась, а, скорее, не воспринимала как нечто связанное с собой. Я помогала тётке на простых родах, но при этом отводила взгляд от ран и крови. Со временем стало полегче... Всё, что происходит вокруг, ты воспринимаешь через своё тело, через плоть, но это неразрывно связано и с духом и с душой. Одно без другого невозможно. Твоё тело может немного пострадать, пока ты будешь выпускать в мир новую душу, но это того стоит. Стоит, Кидемта, не сомневайся. Ты помнишь всё, что я говорила? Вода, достаточно еды...

– Да, гватре, – кивнула Кидемта.

Аяна зашла в свою комнату. Конда сидел на кровати, глядя на спящего Кимата, и его кожа почти приняла обычный оттенок.

– Я так устала, – сказала она, открывая окно и садясь рядом, а потом и укладываясь головой на его колени. – Я хочу спать. Отвезёшь меня?

Конда молчал, задумчиво глядя на неё, потом кивнул.

– Я не видел тебя такой до сегодняшнего дня. Только однажды, когда Коде принёс Тили. Ты тогда командовала нами.

– Мне было страшно сегодня. – Аяна закрыла глаза. – Но Чериллу было страшнее. И во мне проснулась Сола. Это она всё делала. Это не я. Она даже дерзила гватре Этемаре... До чего я докатилась, Конда... Сколько времени?

– Семь.

– Мне пора ехать, – пробормотала Аяна, проваливаясь в сон.

Глава 10. Пироги с изюмом

Щебетание птичек пасси прямо на перилах открытого окна было нестерпимо громким, настойчивым, настырно звенело в ушах. Аяна открыла глаза, осторожно поднесла пальцы к виску. Голова гудела, но не как после молодого вина, а как после ночи в душном убежище в долине Рогатого Духа. Она пошевелилась, потом повернулась и с изумлением обнаружила за спиной подушку.

– Это что ещё за дела? – спросила она, садясь на кровати и мгновенно забывая про головную боль. – Это что такое ты ещё придумал?

Конда сонно потянулся к ней, но наткнулся на подушку и открыл глаза, а мгновение спустя его лицо сморщилось в болезненном воспоминании.

– Прости, – сказал он. – Я просто не хотел... На всякий случай.

– Ты шутишь, Конда? – спросила она, оглядываясь. Кимата не было в кроватке, а с кухни доносился стук ложек. – Какой это такой случай?

– Ну... – Он взъерошил волосы. – Ты говорила, нам надо быть осторожнее. Ты, в общем-то, права.

Аяна потерла виски, глядя на его шею под завязками рубашки, на его губы.

– Убери это немедленно, иначе я разозлюсь на тебя, – сказала она твёрдо. – Это не осторожность, а издевательство. Ты сказал, что больше не будешь мучить меня, а то, что ты сейчас сделал, это не просто мучение. Это станет пыткой к завтрашнему вечеру, а через три дня превратится в казнь. Я сейчас слишком устала, чтобы делать страшное лицо или изображать ярость, и у меня болит голова. Отвези меня к Гелиэр. Сколько времени? – вдруг с ужасом воскликнула она. – Конда! Я опоздала?!

– Девять, – сказал он, вытаскивая подушку. – Я скажу, что ты была в городе по поручению киры Атар. Аяна... Ты тоже так...

– Нет, – вздохнула она. – Я просто легла на бочок, и появился твой сын. Чудо рождения.

– Ты обманываешь меня, – нахмурился он. – Ты обещала не лгать!

– Я не обманываю. Я просто опускаю некоторые подробности. Напускаю тумана, как ты говорил. Как в твоих лекарских книгах. Теперь я понимаю, почему они так написаны. Размыто, витиевато... Но это неправильно. Неясность в некоторых вещах может вызвать непонимание, стоящее жизни или здоровья... Или чего-то ещё. Мне было больно, но боль забылась, и ради этого стоило потерпеть и порычать. Это не та боль, которой я боюсь. Ты же ломал ногу? И ребро? Неужели эта боль была самой сильной в твоей жизни?

– Нет, – сказал он, подумав. – Нет.

– Обними меня, Конда, а потом пришли мне извозчика, хорошо?

Он обнял её немного неловко, но отстранился от поцелуя.

– Мне нужно... Привыкнуть к мысли. Понимаешь, мама и остальные... И ты. Ты была одна, и меня не было рядом, и теперь у меня всё перемешалось.

– Конда, посмотри на меня. Я здоровая, хоть, может, и не такая упитанная, как мои старшие сёстры. И ты здоровый, сильный и выносливый. И наш сын здоровый и сильный, а ещё он крупный и быстро растёт. Ты не Пулат. Ты Конда, а я – Аяна.

Он отрешённо кивнул и слез с кровати. Аяна услышала их с Киматом голоса из кухни. Она сидела, поправляя измятое синее платье и убирая волосы, и ругала себя за то, что не отправила Конду... куда-нибудь подальше.

Если подумать, откуда ему было знать, как вообще проходит... это всё? Мальчик, который жил в мужской половине, вряд ли видел, что происходит на женской. Ковёр приглушал шаги, толстые стены – звуки, и всё, что он знал – то, что гватре сообщал Пулату, выходя из двустворчатой двери женской половины. А может, не знал и этого.

В долине всё было совсем иначе. Аяна вздохнула, представив, как кто-то из женского круга, придя на роды в помощь Соле или олем Нети, принялся бы говорить роженице, как ей лечь для удобства наблюдения. Да ну, нелепица какая-то.

Она встала и вышла на кухню, где Черилл сидел с Киматом, и тискала сына, пока Садор из лавки не высунулся в приоткрытую дверь.

– Там за тобой экипаж.

Аяна вышла через лавку, покусывая губу. Садор протянул ей половину большого пирога с сушёным виноградом. Колокольчик звякнул, провожая её в ясное утро.

Кестан, привязанный сзади экипажа, натянутый, упругий, словно смычок кемандже Конды, в который тот просунул пальцы, переминался в нетерпении. Аяна нырнула внутрь, к Конде, и протянула ему пирог.

– Спасибо, – сказал он. – Я голодный.

Она ехала, прислонившись к его плечу и вяло уплетая пирог, пока не заметила, что он выкидывает за занавеску сушёный виноград, который попадался в сдобе.

– Ты что творишь? – возмущённо выпрямилась Аяна. – Ты выкидываешь самую вкусную часть!

– Не люблю изюм, – поморщился Конда. – Он приторный.

– Так отдай мне! В моей части как раз мало попадается! То, что ты делаешь, едва ли не страшней подушки между нами!

– Давай ладонь.

– Нет. В рот клади.

Она заметила, как слегка затуманился его взгляд, и выжидающе взглянула на Конду, поднимая бровь.

– Ты вынуждаешь меня, – сказал он, откладывая остаток пирога и впиваясь в её губы.

– Я ожидала изюм, – сказала Аяна. – Но это гораздо лучше. Гораздо. Конда, я рожу тебе столько детей, сколько ты пожелаешь, только не клади больше эту подушку между нами. Все женятся, и у них рождаются дети. Приятную часть ты уже видел, сегодня познакомился с обратной стороной. У всего она есть, ты же знаешь.

– Ещё раз убедился в этом сегодня.

– Да. Конда, а как ты... познакомился с... ну, скажем, с приятной частью? – решительно спросила Аяна, поворачиваясь к нему, заглядывая в глаза и чувствуя, словно стоит, пытаясь сохранить равновесие, на одной ноге на мокрых после дождя перилах его балкона над перевернувшейся звёздной бездной. – Ты... никогда не упоминал ничего об этом.

Конда уставился на неё, потом прищурился.

– Любовь моя, я что, сейчас увидел ревность на твоём лице? Ты, верно, шутишь.

Аяна зажмурилась, уткнулась лбом в его плечо и обхватила его руку.

– Ты не представляешь, как мне неловко говорить об этом.

– Зачем ты тогда говоришь?

– Чтобы унять ревность и любопытство.

– Я чист перед тобой. Я достался тебе неосквернённым, прямо как гребень Верделла, если ты об этом.

Теперь и Аяна уставилась на него, с изумлением вглядываясь в его смеющиеся глаза, в которых плескалась тьма пополам с весельем.

– Что тебя так изумило?

– Но... Ты ведь...

– Я клялся не лгать тебе, ты забыла? Я когда-нибудь нарушал свои клятвы, хоть единый раз?

– Нет. Не нарушал. Ты только что выкидывал в окно изюм, вместо того, чтобы отдать мне, и пару раз притворялся спящим, когда я говорила с тобой, а ещё один раз изображал больного, чтобы я чесала тебе якобы зудящую спину, хотя мог бы просто попросить... Но клятв ты не нарушал.

– И не нарушу, – сказал он, притягивая её к себе. – Вообще-то я, похоже, болен, гватре. Чувствуешь, какой я горячий? Возьмёшься лечить меня?

– Вечером, – сказала Аяна, с сожалением отпуская его. – Вечером возьмусь.

Конда выглянул из-за занавески и обернулся на неё.

– Вот, – сказал он, доставая из кармана безрукавки бумажный пакетик. – Тут то, за чем тебя посылали в город.

Аяна заглянула в пакетик. Два небольших плоских обкатанных морем камешка одиноко лежали внутри.

– Это леденцы, – сказал он, заглядывая ей в глаза и придвигаясь чуть ближе. – Это леденцы, которые вдруг нестерпимо захотела кира Атар. Они сладкие, но свежие. В них мента и травы, и их продают только в одной лавке на углу площади Партет. Запах - изумительный.

Аяна едва удержалась, чтобы не засунуть нос в пакетик.

– Ты обещал не лгать мне, – весело и недоуменно наморщилась она.

– Я не лгу. Я сказал тебе слова, но перед этим показал тебе правду. Смотри мне в глаза и смотри на суть вещей. Слова имеют силу, но они не всегда означают то, что ими хотят обозначить. Не делай выводов, исходя только лишь из слов, сокровище моё, или только из того, что ты видишь глазами. Всегда, всегда составляй полную картину и смотри ещё и... над словами. Без исключений.

– А про...

– Нет. Это истина. Посмотри мне в глаза.

Она покачивалась на зеркале, отражавшем тьму и тысячи тысяч искрящихся звёзд. Конда поддерживал её спину ладонью, но наяву, а не в этом видении, и она рванулась вперёд, роняя пакетик на колени, запуская пальцы в его волосы.

– Если ты будешь так кидаться на меня, то мне и впрямь потребуется гватре, – сказал он чуть позже, несколько раз вдохнув и выдохнув. – Я пошёл.

Он легко выскользнул из экипажа, пригладил волосы и одёрнул безрукавку.

– Паде!

Глава 11. Имена

Аяна вышла, провожая глазами спину Конды и грустно глядя, как удаляется сияющий в солнечных лучах круп Кестан. С сожалением покачала головой, потом направилась к боковым воротам.

– Здравствуй, Айдерос, – поприветствовала она катьонте в синем, который вышел открыть ей ворота, явно страдая от солнечного света.

– Ты откуда в такую рань? – спросил он, морщась и пытаясь говорить тише.

– Дело к полудню идёт, – подняла бровь Аяна.

– Ох...

Она шла, глубоко вдыхая, пытаясь избавиться от еле ощутимых отголосков головной боли, по мощёной дорожке, и разглядывала цветущие растения и кусты.

– Здравствуй, – неожиданно выпрямился из-за кустов мужчина. – Ты новенькая?

Аяна с удивлением взглянула на него. Разрез глаз выдавал в нём уроженца Фадо.

– Я капойо Аяна.

– Я Шу. Садовник. Ты капойо новой киры?

– Да. Шу, я думаю, твоя работа – выше всяких похвал, – откровенно призналась Аяна. – Он напоминает мне некоторыми деталями садики во дворце орта Давута, но ты так умело вписал эти детали в местные обычаи, что это вызывает восхищение. Это превосходно.

Шу вдруг широко улыбнулся, отчего его узкие глаза превратились в хитрые весёлые щёлочки.

– Приятно встретить знающего человека, – сказал он довольно. – Местные садовники не видят красоты в том, что я делаю. Рад, что созерцание моего видения гармонии дарует тебе равновесие.

– Дарует, – весело кивнула Аяна. – Вполне.

Она нырнула в тёмную прохладу этажа для катьонте и сразу же наткнулась на Стиллу.

– Ты где была? – взволнованно бросилась та к Аяне. – Тебя всё утро не видно было!

– Ездила за вот этими леденцами для госпожи.

– А. Ну ладно. Всё равно они ещё не выходили, – хихикнула Стилла. – Так что можешь не спешить.

– Не выходили? – изумилась Аяна. – В каком смысле?

– Ну... Они же новобрачные, – смутилась Стилла. – Мало ли у них там дел.

Аяна ушла на кухню и сидела там с кружкой ачте, болтая ногой в синей туфельке и глядя, как мимо проходят катьонте.

– О, – сказал один из парней, подсаживаясь к ней. – Капойо новой киры? Аяна?

– Да. Здравствуй.

– Я Ирселе. Очень приятно познакомиться. Наслышан.

Аяна удивилась.

– От кого и о чём?

– А это имеет такое значение? – отозвался Ирселе. – Я слышал лишь хорошее. И теперь вижу, что слухи не врали. И у тебя потрясающий цвет волос. Чем-то похож на цвет волос госпожи Айлери.

Аяна вздрогнула и опустила глаза.

– Прости. Сравнение было неуместно.

– О, Ирселе, старина, – влетел Арчелл на кухню. – Где ты прятался? Мне сказали, что ты приехал, но я тебя всюду искал и не нашёл.

Они обнялись, хлопая друг друга по спине.

– Нужно было решить тут пару вопросов, – сказал Ирселе. – Мы уезжаем завтра. Ну, ты знаешь.

– Да, и искренне сожалею об этом. Расскажи, как твои дела?

– Всё неизменно. А у тебя, я вижу, тут многое поменялось.

Арчелл оживился было, но моментально завял.

– Понимаю, – сказал Ирселе. – Изменения заметны невооружённым глазом, но причины, как всегда, остаются в тени. Жаль. Чем закончилось то дело твоего дяди?

– О, та милая вдова сказала старосте, что не имеет претензий, – улыбнулся Арчелл. – Всё закончилось хорошо. Он остался приличным человеком.

– Ну и прекрасно. Я надеялся на это. На приличиях зиждется порядок этого мира. Ты сильно занят? У меня есть пара поручений от кирио, и ещё нужно навестить Джикелла, он, говорят, сломал ногу.

– Джикелл? Когда?

– Ты отстал от жизни, друг. Позавчера. Чем ты тут таким занят?

– Поручениями. - Арчелл снова завял. – Я поеду с тобой. Я свободен сегодня... Наверное.

Он вдруг уставился на туфли Аяны и нахмурился, потом скользнул взглядом по её платью и поднял глаза выше, на корсаж, потом с ужасом вгляделся ей в глаза и снова метнул взгляд на туфельки, но Аяна резко спрятала их под подолом.

– Я пойду к себе, – поспешно сказала она. – Приятного дня.

Она зашла в свою небольшую комнатку, очень похожую на ту, в которой жила в доме Эрке. Стены, отделанные деревянными панелями, были кое-где потрёпаны жизнью и побиты временем, но гордо несли царапины, говорящие не о возрасте, а скорее об их многолетней стойкости, не сломленной вереницей проходивших через эту комнату девушек.

Она смотрела на длинный список имён, нацарапанных чем-то острым на штукатурке откоса окна, потом хмыкнула и достала из сумки маленький нож, залезая на стол.

"Аяна".

Короткое имя легло над остальными, выцарапанными на этой штукатурке в разные годы, разными предметами, с разным наклоном и силой. Кто были эти неведомые Паулита, Тендре, Аргата, Лиелла, Нисмелта, Аудерта, Маретма, Бавлени и прочие, жившие здесь и поддержавшие заведённую неведомой Орсиллой, чьё имя было нижним, традицию? Как сложилась жизнь девушки с именем Атли, таким необычным для этих мест, как и её, Аяны, имя?

Она задумчиво вела пальцем по царапинам, хранившим прикосновения маленьких и больших рук, шпилек, заколок, ножей, вилок... В этом доме несомненно была жизнь, она была именно здесь, под полом первого этажа, она отпечаталась на дверях и стенах вытертыми от частых касаний плеч полосками и пятном, протертым на деревянной панели напротив очага спинами катьонте, ожидающих кипяток. Она, как пометки на наличнике двери, которыми мама помечала рост Аяны и её братьев и сестёр, поднималась всё выше по откосу окна, не переходя невидимой черты, за которой начиналась жизнь кирио, отстранённая, не вызывающая никаких особых чувств, основанная на всё ещё чуждых Аяне порядках, не имеющая ничего общего с той, что кипела под этой отметкой.

Аяна открыла окно. Какие-то цветы снаружи нестерпимо воняли, распространяя омерзительно сладкий, почти смрадный дух, который в её понимании никоим образом не сочетался со вкусами Шу, насколько она могла судить по мимолётному знакомству с ним и более обстоятельному – с его видением гармонии, воплощённым в зримой форме зелени парка. Она выглянула наружу и с удивлением обнаружила, что окно той комнаты , по-видимому, находится прямо под вторым балконом Айлери. Причудливая шутка судьбы...

Она несколько мгновений поколебалась, не стоит ли закрыть окно, но в маленькой комнатке было душно, и даже приторный запах цветов не вызывал такого раздражения, как головная боль, мельком напомнившая о себе в этой духоте.

– Тебе звонят, – сообщила Дестрикта, заглядывая в комнату.

Аяна встала, оправила платье и полетела к лесенке для катьонте. Каблуки застучали по ступенькам, а потом она схватилась за перила и прыжками понеслась через ступеньку. Гелиэр!

– Гелиэр! – Она ворвалась в комнату, пытаясь отдышаться и вглядываясь в госпожу Атар.

– Юталла, ты можешь идти, – сказала Гелиэр, отворачиваясь к стене.

Аяна проводила глазами Юталлу с ворохом гирлянд и украшений, еле помещавшихся в охапку, и повернулась к Гелиэр, которая стояла с растерянным видом, прижав ладошки к щекам.

– Как ты, милая? – Аяна нежно обняла её, тревожно и ласково заглядывая в глаза киры Атар. – С тобой всё хорошо?

Гелиэр расцвела яркими красными пятнами. Она стояла, пряча взгляд, и на лице со скоростью птиц, пролетающих мимо окна, менялись чувства.

– Иди сюда, – сказала Аяна, за плечи подталкивая свою киру к кровати. – Садись.

Она гладила Гелиэр по голове, и та вдруг отодвинулась и легла на бок, положив голову на колени Аяны.

– Гватре... – прошептала она. – Ты говорила... Но я не представляла...

Аяна смотрела на разгорающийся под кожей Гелиэр пожар, потом приложила ладони к её щекам.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Аяна, внимательно глядя на неё. – Всё в порядке?

Гелиэр скосила на неё глаза, испуганные, полные какого-то суеверного ужаса.

– Почему... Почему говорят, что это... неправильно?!

– Ох, Гели, – честно ответила Аяна, вздыхая. – Понятия не имею.

Она гладила Гелиэр по голове и плечу, обтянутому блестящей тканью нежного молочного оттенка, потом с интересом наклонила голову.

– Это не то ли платье, в котором мы гуляли в парке? И приехали к Айлери? Давно не видела его.

– Да... оно теперь домашнее.

– И его всё равно нельзя стирать? – уточнила Аяна.

– Не знаю... Этим занимаются катьонте. Аяна, я хотела спросить... Это всегда вот так?

– Да. Но каждый раз немного иначе. Не думай. Чем больше думаешь, тем меньше чувствуешь. Когда ты зашла в море, нужно плыть, а не рассуждать о плавании.

– А... ну...

– Это пройдёт. Несколько дней, и всё пройдёт. Не пугайся.

– А.

Аяна гладила ей по голове, ведя пальцами по тёмным блестящим прядям, заправляя их за нежное смуглое ухо, любуясь на тёмные брови и дрожащие густые ресницы.

– Тебя вчера... Он ругал тебя? Он застал тебя тут... Ты пила вино, и опять он влетел... Тебя наказали? – вдруг встревоженно повернула голову Гелиэр. – Я вчера так испугалась!

Аяна вспомнила прошлый вечер и ночь, и волоски на теле встали дыбом.

– Нет, – сказала она, с трудом пряча улыбку. – Ничего такого.

– Что... О чём ты сейчас подумала? – резко села Гелиэр. – Аяна, что это сейчас было?

– О чём ты?

– У тебя глаза стали как у кота, который почуял каприфоль. Что он вообще делал в моей комнате?

– Ошибся дверью, наверное, – пожала плечами Аяна. – Ты хочешь есть?

– Очень, – призналась Гелиэр. – У меня в животе урчит.

– Тебе попросить завтрак сюда? Или пойдёшь в общую комнату?

– Я лучше тут. Мне как-то неловко.

Гелиэр с аппетитом жевала пирог с голубятиной, напоминавший Аяне, как Конда якобы сочувственно смотрел на неё, опозорившуюся перед киром Исаром и остальными. Какой позор! Вкусные почтовые голуби...

– Попробуй кусочек, – сказала вдруг Айлери, отпивая ачте. – Ты же не пробовала?

Аяна отщипнула кусочек с начинкой и прожевала, но не нашла во вкусе ничего необычного.

– Как курятина. А вот твои любимые чантере я бы попробовала.

Гелиэр замерла и покраснела так, что вчерашнее убранство комнаты поблекло бы рядом с цветом её кожи.

– Ох, прости, – сказала Аяна, виновато скалясь и гадая, что же такого было вчера с этими чантере. – Я лучше помолчу.

– Просто...

Она наклонилась к уху Аяны и быстро нашептала ей, сбиваясь и хихикая, шевеля дыханием волоски около уха.

– Без рук? – рассмеялась Аяна. – Вообще?

– Да, – хихикнула Гелиэр. – Мне было так неловко сначала... Он был слишком близко. А потом он сказал, что не будет настаивать, но мы муж и жена и не должны стесняться, а ему бы интересно было поиграть. Он зажал его в зубах, а я уронила. Но второй я не уронила! Он весь перемазался в масле, пока доставал их из тарелки, а я вытирала его, и мы смеялись так, что у меня заболел живот. А потом он положил руку вот сюда, – сказала Гелиэр, кладя ладонь на шею Аяны и краснея, но вдруг округлила глаза и отдёрнула руку. – Что? Что с твоей кожей? Ты заболела?

Аяна метнулась к зеркалу и скосила глаза, потом схватилась ладонью за шею за ухом. Гамте! Она ходила с этим по этажу катьонте, и Ирселе рассматривал её цвет волос!

– Меня укусил большой жук, – сказала она. – Ну, знаешь, из тех, больших. Тех жуков, которые кусают. Большой. Вот такой меня и укусил. Я тёрла пальцем это место, тёрла, тёрла... Ну и, видимо, натёрла.

Она торопливо вынула гребни и опустила косу ниже, прикрывая пятна.

– Лучше закрывай окна, – посоветовала Гелиэр. – Мало ли! Сейчас по осени все начинают сильно кусаться, перед зимним покоем.

– Зимним покоем, говоришь? – вздохнула Аяна. – Я этот покой только во сне и вижу. И то, не каждую ночь.

– Ты не выспалась?

– Ездила помогать при родах, – пробормотала Аяна, укладываясь поудобнее на кровати.

– Родах? Ребёнка? Это... Расскажешь, как это? Она выжила? Говорят, это опасно и сложно...

– Я однажды присутствовала при родах рукописи, и вот это было мучительно. По сравнению с этим любые роды ребёнка покажутся райским блаженством.

Она живо вспомнила, как Харвилл с болезненными кругами под глазами сидел, склонившись над листами бумаги, яростно вымарывая что-то из записей, которые он называл зародышем книги.

– Зачем ты это так зачёркиваешь? – с интересом спросила она.

– Так надо. Иначе будет... Сейчас.

Он отложил рукопись и повернулся к ней.

– Я пишу и переписываю по много раз. Иногда я понимаю, что сюжетная линия слаба и не годится. И я вычёркиваю её, и во всех местах, где есть упоминания её героев, залатываю прорехи, натягивая другие нити из других мелких линий. Но бывает, что я забываю одного из героев вычеркнутой линии где-то в одном месте посреди текста. И вот повествование доходит до этой точки, и упоминается его имя... Я живо представляю, как, к примеру, в комнате с пирующей компанией вдруг возникает кто-то, кого там не было и вообще никогда до этого не существовало. Все взгляды вдруг устремляются к нему, компания силится понять, откуда он вообще взялся. Но самое печальное, что он сам не понимает и не осознаёт, для чего он возник, откуда он, кто он... и что ему теперь делать. Он выходит из небытия, говорит свою фразу или совершает одно-единственное действие, чтобы сразу кануть обратно в это небытие, не оставив и следа вроде того, что камень порождает на поверхности воды... Потому что все эти круги уже кропотливо и заботливо вычеркнуты мной отовсюду. Всё его существование настолько бессмысленно и безнадёжно, что это вгоняет меня в тоску и заставляет думать о никчемности моей собственной жизни. Останется ли после меня хотя бы круг на воде? Поэтому я замарываю всё, отдавая последние почести героям, чьё существование счёл нецелесообразным, погребая их под слоем грифеля, из которого они и были рождены. Это уже привычка.

Аяна тогда рассмеялась, но теперь, вспоминая про себя его слова, вдруг припомнила, как Конда тоже говорил подобное. "Я не думал, что после меня останется хоть что-то...". Ему было важно оставить после себя что-то, что сделало бы осмысленным его существование.

Ей вдруг нестерпимо захотелось обнять его, прижаться к его так рано поседевшему виску, зажмуриться и просто сидеть долго-долго, обхватив его за шею, пока спина не вспотеет от его рук.

Глава 12. Цветок, близкий к совершенству

– Аяна! Вставай! Обед принесли!

Аяна вскочила, прошуршав покрывалом, от которого пахло какими-то фруктами, моргая и вытирая рот. Она заснула... Потрясающе. Она пришла в изящные, дорого обставленные комнаты киры Атар, знатной дамы из высокого рода, чтобы поспать средь бела дня на мягкой кровати госпожи.

– Прости, Гели, – сказала она виновато.

– Я тоже подремала, – смущённо призналась Гелиэр. – Я не выспалась.

– Да ну? Зато чантере от души поела.

– Аяна! – хихикнула Гелиэр, краснея и зажимая рот рукой.

- А?

Гелиэр вяло ковыряла вилкой желе с кусочками мяса.

– Аяна, это... Как это можно есть? – спросила она. – Никогда не понимала. Попроси другое. Это похоже на... Не знаю, на что, но я бы не хотела встретиться в жизни с такими мерзкими вещами.

Желе выглядело не более мерзко, чем любое другое желе, но Аяна понимающе кивнула.

Сливовый ковёр мягко обнял синие туфли, смягчая шаги, и следующий из них должен был нести Аяну к лесенке, но она замерла, не зная, что делать. Навстречу ей из соседних покоев шла кира в сопровождении девушки, и Аяна не успевала шагнуть обратно. Она вежливо присела, опустив глаза, и успела заметить лишь потрясающей красоты тёмно-красное платье, красиво облегавшее пышные формы киры, и широкие седые пряди, тянувшиеся от висков к высокой причёске.

Кира прошла мимо, полная достоинства, не обращая внимания на Аяну, и та скользнула на лесенку, выдыхая, прикидывая, кто эта госпожа. Комнаты киры Анеит левее по коридору, значит, либо Таилэр, либо... Атойо! Жена кира Исара, которая выжила Верделла из их дома!

– Стилла, а кто живёт в комнатах правее лесенки? – спросила она внизу, ожидая, пока Стилла положит на блюдо жареный соланум и свинину. – Такая, полная, с седыми волосами?

– Кира Салке Атойо, – сказала Стилла, подтверждая подозрения Аяны. – Ты её видела?

– Да. Она мимо меня прошла.

– За неё не переживай. Она не обращает внимания. Вот, говорят, муж её как-то обратил внимание, – хихикнула она. – Так обратил, что аж развестись хотел. Но Атойо его быстро в чувство привела. Девушки говорят, до сих пор ему этого не забыла. Она такое устраивала, когда этого его побочного сына в род ввели! Кир Исар, – сказала она тише, – он же глава рода. Это... плохо для репутации. Он не должен был этого делать. Если бы не род Пай, он бы до сих пор так и карабкался наверх, но вряд ли бы вылез. Ты его, может, увидишь, когда уезжать будет. Он огромный, похож на медведя. Ты уверена, что госпоже нужно столько тяжёлой еды?

Аяна кивнула. Исар и правда был похож на медведя, а густота растительности на голове и руках заставляла подозревать, что и тело у него было шерстистое, как шкура, и Аяна сдержала улыбку, представляя огромного шерстяного кира Исара, похожего на медведя, рядом с его женой, аккуратной, собранной, причёсанной, в искусно расшитом платье цвета густой крови, с лицом, полным собственного достоинства.

– Гели, тут соланум со свининой, сыр и ачте, – сказала она, заходя в комнату. – Что будешь?

Блюдо опустело очень, очень быстро.

– А ещё нет? – жалобно спросила Гелиэр. – Я очень хочу есть.

– Не советую, – сказала Аяна, глядя в окно. – Вечером будешь жалеть, что набила живот. Гели, почему у тебя нет часов в комнате? Я видела, их тут даже с собой на цепочке носят.

– Не знаю. А зачем?

– Обед не пропустить, – рассмеялась Аяна. – Хотя тебе и так всё приносят. Во сколько Мират придёт?

Гелиэр покраснела.

– Ты так и будешь изображать свадебное покрывало каждый раз, когда я упоминаю твоего мужа? Знаешь, у нас, когда заключают союз, говорят: "Я хочу быть твоим" и "Я хочу быть твоей". После этого вы принадлежите друг другу, и уже не стесняетесь ничего, понимаешь? Он твой муж, ты можешь больше не краснеть. А ну, давай потренируемся. Повторяй. Мират, Мират...

Гелиэр ещё сильнее покраснела и закрыла лицо ладонями.

– Да что ты будешь делать, – всплеснула руками Аяна. – Так. – У меня задание для тебя. Знаешь, какое? Оно странное. Дослушай до конца. Сегодня, когда он придёт, скажи ему, чтоб снял рубашку. Дослушай! Пусть ляжет на живот. Сделай вот так, – она вскинула руки, изображая когти ястреба. – А потом вот так, – она вонзила ногти в спину Гелиэр там, где платье не закрывало её. – Води ногтями по спине. И при этом ты должна будешь смотреть на него, чтобы случайно не сделать больно и не зацепить родинку. Я готова поклясться, что ему никто не чесал спину уже лет пятнадцать, если не больше... Это всё, – кивнула она с удивлением поднявшей на неё глаза Гелиэр. – Ты поняла? Чеши и смотри. Больше ничего не надо.

Синие сумерки спускались на берег кирио с востока, зажигая звёзды. Аяна сидела в комнате, морщась от сладкой вони цветов, потом не выдержала.

– Дестрикта, что за цветы там такие... ароматные? – спросила она, заходя на кухню, где девушки мыли посуду после ужина кирио. – Со стороны боковых ворот, у дома.

– Это дисодилии. Сильно пахнут, да? Из них делают духи.

Аяна вздрогнула. Даже духи Гелиэр, напоминавшие раздавленного в розе клопа, были бы несравнимо лучше по сравнению с... с таким.

– Это Шу сам посадил?

– Нет. Это садовник из Тайкета передал. У садовников, знаешь, своё... сообщество, так сказать.

Аяна села за стол и подперла щёку рукой.

– Они собираются иногда и делятся опытом. Даже соревнования проводят. У кого мирабилии крупнее, или у кого на трёхлетнем кусте роз больше. Удобрениями делятся. Шу так и не влился к ним. Его кир привёз из Фадо. Лет десять назад, наверное. Он тут сначала пытался развести свои саженцы и посадить семена, но, видно, почва неподходящая, да и погода. Остались самые выносливые, а одна лоза вообще почему-то разрослась так, что чуть не задушила всё остальное. Её хотели истребить, но Шу пересадил её за забор, вон туда. – Дестрикта махнула рукой в сторону задней стены парка. – Через забор она не лезет, и ладно. Очень красивая, шишечки, как у хмеля, и цветы с ароматом мёда, но вот разрастается, спасу нет. Чуть весь парк не погубила... До сих пор находим побеги, видимо, никогда теперь не вывести. Шу сказал, её в Фадо пускают по беседкам, чтобы от солнца притенять.

– Не видела такую.

– А ты в Фадо была? – изумлённо повернулась к ней Дестрикта, опуская лоток с ложками. – Ничего себе!

– Я много где была, – улыбнулась Аяна. – А эти... дисодилии, они вообще долго ещё будут цвести?

– До холодов. Это не наше растение. Северное. Им тут почва не очень годится, но при должном уходе, видишь, даже цветут. Приспособились.

Дестрикта протянула ей пару яблок, и Аяна, откусывая на ходу, прошла по коридору до выхода в сад. Светильники на стенах придавали загадочности тёмным проходам, уходящим в темноту, а тени, которые колебались на деревянных панелях, будто населяли этаж бесплотными, но зримыми тёмными существами. Существа, впрочем, не казались враждебными, потому что вполне мирно сосуществовали с тем, что ощутимо наполняло дом. Приглушённые дверями разговоры, шорох одёжных щёток, скрип дверей, звуки шагов, плеск воды с кухни, запахи мяса с овощами и ванили в какой-то сдобе, – всё смешивалось воедино, совершенно не пугая.

Аяна поднялась наружу, к жёлтым пятнам фонарей, и прошла вдоль заднего фасада дома, любуясь работой Шу. Ей было жаль тонкие веточки, которые пали жертвой его стремления к гармонии, отрезанные безжалостными громадными ножницами, но парк действительно производил впечатление. Разница форм близких к совершенству шарообразных кустов и стоящих рядом лохматых, высоких, которые, по-видимому, были в отдалённом родстве с кипарисами, вновь напомнила ей об Исаре и Атойо.

Она стояла, удручённо обгрызая яблоко, над клумбой с дисодилиями. Вот он, источник... запаха. Невысокие, с аккуратными листьями растения, украшенные жёлтыми нежными воронками цветов, были высажены за невысокой зелёной живой изгородью, двумя круглыми клумбами между несколькими валунами, покрытыми мхом. Аяна недоуменно сморщилась. Зачем они здесь? Валуны были самодостаточны и соразмерны, а дисодилии колыхались между ними, ловя нежными воронками ветерок, как неуместная оборка на жёлтой занавеске экипажа, который возил её на берег кирио.

Аяна наклонилась и потрогала пальцем полураспустившийся бутон в обрамлении зелёных листиков. Цветы не виноваты, их такими создала природа, и садовники умелым разведением довели этот... прекрасный запах до совершенства, такого, каким они его представляли.

Она вздохнула, сразу пожалев об этом, и пошла прочь от душной клумбы, обратно в парк, размышляя, как ей, в сущности, повезло. Она могла гулять тут, по парку, когда остальные девушки вынуждены были заниматься тяжёлой и грязной повседневной работой, отдраивая посуду, оттирая скатерти и бельё, отмывая полы и щёткой отчищая ковры.

На какое-то мгновение ей стало стыдно за безделье, но это чувство, впрочем, быстро прошло, потому что сок кислого яблока, попав на кожу, больно раздражал трещины на пальцах, и Аяна, вздохнув, направилась к стене с капающими фонтанами. Она не сидит без дела. У неё есть работа, которую она получила, потому что когда-то обменяла своё время на знания. Ей действительно повезло родиться в прекрасном месте, где любой человек мог выбирать, как ему жить. Родись она тут, в мире Конды, где и кем бы она сейчас была?

Ловя крупные редкие капли в сложенные ладони, она снова вздохнула: вспомнила слова Конды о том, что ни одному человеку в одиночку не удастся за свою жизнь изменить существующий порядок. Жаль, что не у всех есть выбор. Очень жаль.

Тёплая ночь овевала щёки и шею лёгкими порывами ветра. Капли падали в мозаичных нишах стены, отмеряли время, тихо шагающее мимо, ведущее за руку в своём неостановимом потоке. Жёлтые фонари остались позади. Аяна поднялась по лесенке, делившей стену на две части. Она впервые переходила эту границу, за которой тёмные неосвещённые деревья роняли рваные, шелестящие тени на траву и дорожки.

Эта часть парка была не парадной. Аяна шла по дорожке и чувствовала, как её охватывает особый, бесшабашный восторг, который она всегда испытывала, выходя ночью из дома. Казалось, что она превращается в хищное ночное животное со внезапно обострившимся слухом и зрением, крадущееся упруго между теней, готовое резко отпрыгнуть в сторону или кинуться на добычу. Весёлое волнение холодило кожу, поднимало дыбом волоски на затылке.

– Эй! Ты что тут делаешь?

Волнующее чувство померкло. Из темноты к ней направлялся какой-то мужчина, и Аяна тревожно попятилась.

– Ты чего бродишь в темноте? А ну возвращайся в дом!

– Я гуляю, – откликнулась она, вглядываясь в темноту, пытаясь узнать голос. – Ты кто? Я капойо киры.

– Я сторож. Что тебе дома не сидится? А ну давай обратно! Нечего бродить!

Аяна нахмурилась, разглядывая лысину сторожа, но предприняла последнюю попытку:

– Мне никто не запрещал гулять во дворе.

– А ты спрашивала разрешения?

– Нет, – вздохнула Аяна. – И у кого же надо спрашивать?

– У Прото. Всё к нему, он управляющий. Давай, давай, ступай.

– И что, даже по парку у дома нельзя?

– Иди давай, капойо! Ты что дерзкая такая?!

Аяна сердито насупилась и зашагала в сторону дома. Сторож! Что за странные правила? В доме Эрке ей не разрешали вечером покидать ограду не только из-за этой странной здешней репутации, но и потому, что у порта действительно было опасно. Но запрещать прогулки за высоченной стеной, которую она не перелезет даже с крупа Ташты... Бессмысленно. Это лишено всякого смысла.

Запахи дома гостеприимно встретили её на этаже катьонте. Аяна брела, размышляя, как же ей теперь выбираться к Кимату. Кимат, солнышко, он, наверное, сейчас спит в своей кроватке, вдоволь набегавшись и наигравшись, и ладошки сонно раскинулись на светлой простыне.

Она сидела на кровати, насупившись, разглядывая дверь, которая была тут очень близко, и представляла ещё шестнадцать дней в этой маленькой комнатке, без сына, без Конды, зато с ароматом дисодилий, который навязчиво лез в ноздри, цепляя их изнутри, как вязальным крючком, раздражая, заставляя морщиться.

Конда, растерянный после того, что слышал в доме Черилла и Иллиры, Ишке, который, наверное, так же растерянно возит лапой пустую миску по каменной площадке, Кимат, который ждал её вечером и не дождался, Бертеле и Сэмилл, которым придётся возиться с новенькими... Аяна схватилась за голову и подтянула ноги на кровать. Как она дошла до такого? Она здесь полгода, и успела впутаться в такое количество дел, а теперь красивые кованые ворота отсекли её от них, и она не радовалась тому, что оставила эти дела снаружи, а тревожилась...

Шорох, потом жалобный трескучий скрип разбудили её; Аяна моргала в темноте, выбираясь из цветного сна, в котором Ишке бродил между ароматных высоких трав.

– Айи!

Конда спрыгнул со стола, скидывая безрукавку, стряхивая сапоги, и нырнул под покрывало, мгновенно окутав своим запахом и теплом.

– А если бы ты ошибся окном? – шёпотом спросила Аяна, прижимаясь к нему. – Если бы ты залез к Вилмете?

– Я что, окон собственного дома не знаю? – улыбнулся Конда. – Я ездил к Кимату и заодно покормил твоего кота. Судя по тому, сколько он ест, он действительно здоровенный.

– Ты видел его?

Конда помотал головой.

– Но миску он подчистил моментально. Стоило мне зайти в дом на пару минут... Айи, чем тут пахнет? Этот запах...

– Сразу видно, что на женской стороне ты не бываешь. Это дисодилии, как мне сказали. Там две прекрасные ароматные клумбы за окном. Потрясающе, правда?

– Невыносимо, неописуемо прекрасно. Давай я окно закрою.

– Но тут душно будет...

– А ещё тут слышно любой шорох.

– Не то что наверху. Конда, почему нельзя гулять по парку? Я наткнулась на сторожа, и он сказал, что нужно разрешение управляющего.

– Правила такие. Пулат беспокоится за безопасность. К нему как-то раз подсылали наёмников, с тех пор он всюду с охраной, и парк охраняется.

– Наёмников?

– Да. Перешёл дорогу одному роду из Барфы. Опередил со сделкой... Что?

– Этот твой мир пугает меня. К нему подослали людей, чтобы убить?! Из-за сделки?

– Иди сюда. Обними меня и спи. Завтра с самого утра съездим к сыну. Надо повидаться с Иллирой.

– А мне можно уезжать?

– Брак подтверждён. Кира Атар под присмотром. Твой договор – у Мирата. Ты можешь уезжать по поручениям.

– Я видела сегодня киру Атойо.

– О. В детстве она наводила на меня ужас.

– Есть в ней что-то... такое, – кивнула Аяна. – Она шла как госпожа Кано, и от неё веяло дыханием ледников.

– Прижмись покрепче и отогревайся. Спи.

Глава 13. Мечты меняют многое

Экипаж остановился у лавки Черилла, и Аяна выпрыгнула наружу под укоризненным взглядом Конды.

– Я хотел подать тебе руку, – упрекнул он.

– Прости. Забыла, что я не Анвер. Конда, мне нужно сходить к Перуллу...

– Арчелл уже решил этот вопрос. Ташту выводит один из твоих учеников.

– Я иногда жалею, что у меня нет такого Арчелла. Иногда хочется раздвоиться и посылать Анвера по делам, пока Аяна занимается другими.

– Можем найти тебе катьонте на побегушках, когда ты перестанешь быть капойо и превратишься обратно в мою Аяну. И не стесняйся звать Арчелла, он получает неплохие деньги за свою работу. Он так отъелся за эти три недели, что даже его жалкие оправдания про невероятно сложные поиски каприфоли не произвели на меня впечатления. Пойдём, любовь моя.

Садор споро крошил ножом варёные яйца для начинки. Иллира сидела за столом, попивая ачте.

– Как ты? – спросила Аяна, подсаживаясь к ней и беря за руку. – Хорошо себя чувствуешь?

– Меня топтало стадо свиней, а потом пожевал твой конь, и теперь я в болоте, – сказала Иллира устало. – Как будто ты не помнишь.

Аяна покосилась на Конду и кивнула.

– Да. Немножко неприятно...

Иллира сверкнула глазами, но промолчала.

Звякнул колокольчик в лавке, дверь открылась, и Аяна слегка дёрнулась.

– Добрый день, Исар, – сказал Конда, шагая вперёд. – Ну что, все лично заинтересованные в сборе. Иллира, Аяна, у нас есть новости для вас. Я устроил брак Верделла.

Иллира ахнула, вслепую ставя кружку на стол, и Аяна дёрнулась подхватить, но не успела. Лужица ачте устремилась к краю и стекала на пол.

– Когда? – спросила Иллира, поднимая кружку со стола. – Исар?

– Я съездил не только в Дакрию, но и чуть восточнее, – сказал Конда.

– Подвинь ногу, Иллира, – попросил Садор, подталкивая тряпку под стол. – Ага, вот так.

– В общем, я нашёл род, хороший, именитый, которому был нужен этот брак. Женщина – побочная дочь кира.

– Женщина?

– Девушка, – поправился Конда. – Её выдали замуж, но муж не подтвердил брак. Её привезли в новый род, а он отказался. У них возникли сложности с документами, потому что брак был полностью оформлен заочно... по портрету. Парня уверили, что она соответствует портрету, и он с охотой согласился, и они всё оформили, но, когда её привезли, он наотрез отказался от неё. Прежний род тоже не захотел её забирать. Положение очень неловкое, и предложение рода Салке было как нельзя кстати. Я отправил им письмо, пока был в тех краях, и вчера сюда пришёл ответ, что они согласны.

– Исар... – тревожно обернулась Иллира. – У нас не возникнет сложностей?

– Могут, – сказал Исар. – Могут. Как и всегда и во всём. Но на данный момент это лучшее решение. Мы обсуждали это и приняли его. Главное, сын вернётся.

– А что будет с девушкой? – тихо спросила Аяна. – После развода?

– Пока не ясно. Решим на месте, – сказал Конда, подсаживаясь рядом. – Ты веришь мне?

Аяна обернулась к нему. Тёмная ночь плескалась, заманивая в глубину, в его зрачках, расцвеченная искрами звёзд, пляшущими в прищуренных глазах.

– Верю, – прошептала она.

– Кхм, – кашлянул Исар.

Аяна дёрнулась, возвращаясь в аромат хлеба, в тепло печи и скрип половиц под ногами Кимата, прыгавшего на втором этаже, прижимая к груди протянутые было пальцы.

– У-а-а! У-аа-а!

– Я пойду, – сказала Иллира, глядя на потолок и тяжело вставая. – Аяна, можно тебя попросить привезти мне ту вашу тряпку, которой подвязывают живот?

– Керио. Хорошо. Я научу тебя, – кивнула Аяна. – Он остался в мешке. Конда, я могу передать Иллире мой керио с Арчеллом?

Она спохватилась, распахнув глаза. Сердце стукнуло в горле. Исар...

– Прости... кир Конда.

Конда, смотревший куда-то мимо её уха, вдруг опустил взгляд, еле заметно качнув головой.

– Да, любовь моя, – сказал он, с улыбкой заглядывая ей в глаза и заправляя прядку её волос за ухо. – Когда тебе будет угодно.

Аяна ошеломлённо глянула на него, резко обернулась и поймала слегка насупленный взгляд Исара.

– Да ладно уж, – сказал он, отводя глаза. – Не мне осуждать. Эх ты... Бродяга.

Конда встал и налил себе ачте из заварника, потом пододвинул стул к тому, на котором сидела Аяна, и прислонился плечом к её плечу.

– Осталось утрясти некоторые мелочи. Но дело запущено. Я же говорил, мы найдём всех, кто потерялся.

– Конда, а что же насчёт Лойки? – спросила Аяна, поворачиваясь к нему. – Есть какие-то новости?

– Я занимаюсь этим, – улыбнулся Конда. – Занимаюсь. Сейчас пока ещё неясно, но, думаю, однажды я смогу порадовать тебя. Ты хочешь знать подробности?

– Ну вообще, да, – сказала Аяна, поднимая бровь. – Это, как-никак, моя сестра.

– Тебе нравятся туфельки? – спросил Конда, расплываясь вдруг в широкой улыбке. – Тебе необходимо знать в подробностях, как мастер копался в останках, молящих о погребении, чтобы они восстали из мёртвых в новом обличии? Я думал, тебе, несмотря на любознательность, будет приятнее, когда всё немного... похоже на чудо, если ты не участвуешь, а просто наблюдаешь со стороны. Как чудо рождения, например.

Он прикусил губу, глядя на смятение на лице Аяны.

– Всё будет так, как мы хотим, ондео, – сказал он, вставая. – Мечты меняют многое.

Исар сидел, сосредоточенно жуя очередной пирожок с овощной начинкой, и в лавке то и дело звякал колокольчик. Аяна кусала губу, погружённая в мысли о Верделле. Его женили без его ведома. Ох, Верделл...

– И когда же он вернётся? – спросила она, глядя, как Исар обнюхивает начинку.

– Это похоже на мясо по запаху, но тут нет мяса, – сказал он удивлённо. – Везде обман. Думаю, месяца четыре...

– Раньше, – сказал Конда, наливая себе ещё ачте и снова садясь за стол. – Раньше. Я отправил им твоё поручительство и договор о переводе денег. Они добавили своё. Документы уже в пути. Судя по всему, им не терпится избавиться от этого отягощающего обстоятельства. Осталось заплатить за невесту.

– Ты назвал девушку отягощающим обстоятельством? – переспросила Аяна.

– Не девушку, а этот несостоявшийся брачный договор. Он мозолит всем глаза, как чернильное пятно на документе. Такое бывало и раньше. Художника приглашают обычно со стороны жениха, чтобы портрет был нелицеприятным, но бывают такие вот случаи, когда изображение... слегка расходится с самой невестой.

– Бедная девушка, – вздохнула Аяна. – Жаль её.

– Она свяжет свой род с родом Пай, Атар и Салке, – поднял бровь Исар. – Главное, чтобы в её роду не отказались от развода.

– Не... Что? – переспросила Аяна, распахивая глаза.

– Я так понял, что она... С изъяном, – сказал Исар, запихивая в рот остатки пирожка. – Поэтому муж и отказался от неё.

Аяна в отчаянии обернулась на Конду.

– Мы разберёмся с этим, – сказал он, пожимая плечами. – Не переживай раньше времени.

Дверь во двор тихонько приотворилась.

– Стой! – воскликнула Кидемта с лестницы. – Куда!

Кимат засунул любопытное лицо в дверь, потом открыл её шире и со смехом забежал внутрь, прячась от Кидемты.

– А ну иди сюда!

Кидемта подхватила его, смеющегося, утащила во двор, и Аяна встала, оправляя платье:

– Сейчас...

– Это...

Она обернулась на Исара и замерла, потому что он привстал со стула и отчаянно хмурил косматые брови, переводя взгляд с Конды на дверь.

– Это... – показал он неуверенно волосатым пальцем. – Это...

Плохо, очень плохо. Исар увидел Кимата, и, конечно же, узнал... Не мог не понять. И теперь всё сильно усложнится. Аяна безнадежно вздохнула и села обратно, отчаянно потирая лицо, но тут же с изумлением заметила, что Конда смеётся.

– Я же сказал, мечты меняют многое, Исар, – сказал он, качая головой.

– Но... Конда... Это?..

– Ты всё правильно понял.

– Это вызовет громадные проблемы. Громадные.

– Я знаю. Надеюсь, у нас будет время подготовиться.

– Клянусь тебе.

Исар прямо посмотрел на Аяну, потом поднял бровь.

– Во что же вы вляпались... Как я сразу-то не сообразил. Думал, показалось. Капойо Аяна... Сколько ему?

– Почти два, – сказал Конда.

– Так вот что за шторм тебя унёс, бродяга, – покачал головой Исар, тяжело вздыхая. – Теперь понятно, почему они все молчат.

– Не хочу говорить об этом.

Конда сжал пальцы и стиснул челюсти.

– Та история закончена. Конец истории, да, любовь моя? – повернулся он к Аяне. – Больше не хочу даже вспоминать.

– Как скажешь. Ладно. Отдохнули и хватит. Я поехал. Держи меня в курсе. Атойо упорно хочет, чтобы я женил нашего Таго на девушке из рода Банур. Мне не нравится эта идея, надо заняться этим вопросом.

– Таго?

– Да. Чужие дети быстро растут, да, чёрт ты лохматый? – вдруг рассмеялся Исар. – Я себя сейчас дедушкой почувствовал.

Глава 14. Клянусь, что не покину тебя

Аяна сидела во дворе, глядя, как Конда помогает Кимату выковыривать многоножек из щелей между камнями, слушая, как наверху кряхтит малыш Иллиры, наслаждаясь ароматом сочной овощной начинки открытых пирогов, залитых яйцом и молоком, которые подходили в печи. Сентябрь завис своей серединкой где-то над её макушкой, грея, как июнь в их долине, ни одним запахом или звуком не намекая на приближение осени.

– Конда, а Атойо выдали за Исара тоже по договору? Не похоже, чтобы они выбирали друг друга.

– Да, – обернулся он. – Она из рода Дафо. А что?

– Просто они такие разные. Эти ваши браки... Жестоко.

– И Таго всего пятнадцать. Она очень... дальновидная женщина. Расчётливая и дальновидная. Он подвержен чувствам, но не она. Брак с Банур будет выгоден роду Дафо, хоть это и не очевидно сейчас. Банур имеют давние связи во дворце, ещё со времён крейта Риго.

– Ему пятнадцать? Погоди... Банур! Мы были у них с визитом.

– Да. Такие браки, бывает, заключаются и раньше. Вернее, договоры о браках.

Аяна помолчала, потом подошла к заборчику и села на его каменный бортик.

– Конда, а ты ездил с визитами?

Он поднял глаза и улыбнулся.

– Да. Все ездят.

– И ты тоже заходил и смотрел там на всех этих девушек?

– Да. Айи, это опять ревность на твоём лице? Это было десять лет назад, да и удовольствия никакого не доставляло. Когда на тебя смотрят и видят лишь количество букв в твоём родовом имени, это не очень-то приятно. А ещё тогда всё ещё иногда всплывали отголоски того скандала с родом мамы и моей болезнью. Брак был нужен не для моего семейного счастья, – усмехнулся он грустно, – а для упрочения связей. Как ты думаешь, зная меня, мог бы я согласиться на брак с той, которая делит со мной постель из чувства долга перед родом? Возможно, кому-то такая преданность покажется достойной одобрения. Но я не смог бы находиться рядом с человеком, способным отказаться от своих интересов, взглядов, счастья, любви и детей ради каких-то призрачных понятий, из-под которых волны времени давно уже вымыли все основы.

Аяна соскользнула с заборчика и шагнула к нему.

– Поцелуй меня, Конда.

– Ты так смотрела на меня. На меня никто и никогда так не смотрел. Ты видела меня, а не всю эту шелуху. Знаешь, о чём я больше всего жалею?

– М-м?

– Я ведь мог остаться в долине. Они совершенно спокойно пришли домой и без меня. Да, это заняло полгода, но они бы пришли в Ордалл этим путём и без меня, просто следуя тем указаниям, которые я на всякий случай написал перед отплытием. Я ведь всю ночь потратил, чтобы мои записи были понятны и доступны, на случай, если я вдруг заболею или... Я мог остаться с тобой, и тебе не пришлось бы скитаться по миру, рожать в... Айи, я хочу знать, но не хочу. Развей мои сомнения.

– Я учила девушек нотам. Там неплохо платили... для тех мест. Мы с Верделлом пытались заработать деньги, которых всегда не хватало. А потом у меня начались роды, и я приехала за повитухой туда и узнала, что учила нотам девушек из борделя.

– Приехала?

– Да. Я приехала на Таште. Я бы не дошла сама. Было... неудобно.

Конда стиснул её так, что она хрипло пискнула.

– Вот об этом я и говорю. Айи, я виноват перед тобой.

– Я не всё рассказала. Меня перевели в Орту, и я работала служанкой в доме радости. Я доставляла письма от девушек, и одна из них послала меня с письмом во дворец. Я ехала, наслаждаясь ветром, и распустила волосы, и чуть не сбила...

Аяна сморщилась, вспоминая, и уткнулась в плечо Конды.

– Тот человек услышал, откуда я приехала, и подослал кого-то копаться в моих вещах, а потом пришёл в дом радости и позвал меня в комнату. Он молчал и разглядывал меня, будто я вещь! Мне было так погано после этого... Я решила сбежать. Ушла ночью. Спрятала вещи и Ташту. Но меня стукнули по шее... и я очнулась в комнате, без Кимата, не понимая, где я. Я провела там пять месяцев, Конда! Единственное, что я просила у него – чтобы он выпустил меня или убил... И кемандже. Она не дала мне сойти с ума, но почти свела с ума тех, кто жил рядом. Три часа утром, три часа вечером... Один раз я думала, что умру, но Кимат...

Она рыдала, размазывая слёзы по лицу, вытираясь об его рубашку, а Конда стоял, обняв её, вцепившись в её затылок, зажмурившись.

– Он присылал ко мне девушку из дома радости, которая носила его дитя. Она думала, что мы... Что у нас с ним связь, и приходила, и смотрела на меня, как Шош смотрел на тебя в долине. Пыталась испепелить взглядом за то, что я занимаю её место. Она смотрела на доло, который он принёс мне, чтобы отвлечь меня от кемандже, потому что леденящие душу вопли мешали ему наслаждаться чтением у пруда в тени клятых ив, и думала, что я желаю её мужчину, что он мне нужен, понимаешь? А потом она помогла мне выбраться оттуда и вынести маленького Кимата в коробе от этого доло, и я наконец освободилась!

Конда сел прямо на камни, увлекая её за собой, и Аяна села на его ноги, вытирая слёзы рукавом.

– Как его имя? – спросил он, и голос ей совсем не понравился. Настолько не понравился, что она замерла.

– Имя, – повторил он. – Его имя.

– Он был одним из сыновей орта Давута. Конда, я хочу забыть, как и ты.

Она повернулась и взяла его лицо в ладони.

– Не смотри на меня, – сказала она, разглаживая резкую складку между его бровей. – Закрой глаза. Я вся красная и распухшая от рыданий.

– Тебя держали взаперти пять месяцев, а ты щадишь этого человека? – спросил Конда. – Айи, ты поразительно милосердна.

– Он показал мне цветы чиарэ и сказал, что срезал их и приносил в свои комнаты. Это не исправить...

– Чиарэ нельзя срезать. Есть поверье, что срезанный цветок чиарэ, умирая, превращается в чёрного злого духа, который мстит поднявшему на него нож, пока не доведёт до смерти. Каким образом он, будучи сыном орта, не знал этого?

– Не знаю. Думаю, моя кемандже отомстила ему за все срезанные цветы, не знаю только, за что страдали мои соседки. И он сказал, что наставник бил его палками по пяткам за погибшие чиаре. Он был так полон собственного достоинства, так самоуверен... Он рассказал мне про то, как его ранили в стычке с кутарцами, и явно ждал, что я ужаснусь или даже попрошу показать этот шрам, – косо махнула она рукой от плеча. – А мне хотелось посмотреть в глаза его отцу и спросить, не стыдно ли ему за такого сына? Конда, как люди становятся такими?

– Это сложный вопрос, сокровище моё, – сказал Конда, приглаживая её волосы, отчего они только больше растрепались. – Влияет и то, кто родители, и то, как воспитывают ребёнка. К слову о наставниках и воспитании. Я хотел бы обсудить с тобой катиса Кимата.

Аяна вздрогнула.

– Катиса?

– Да. Ему будет два года, с этого возраста обычно нанимают катиса.

– Я думала... – сказала Аяна, чувствуя, как беспокойство охватывает её.

– Стамэ, любовь моя, – сказал Конда, гладя её по щеке. – Ты за кого меня считаешь? Я не собираюсь отбирать Кимата или разлучать вас, и так же я не сомневаюсь, что ты сама можешь обучить его чему-либо сама или с помощью книг. Он будет приходить пару раз в неделю, чтобы Кимат постепенно привыкал. Ты верно сказала, я не Пулат.

Аяна сидела напряжённо, еле удерживаясь, чтобы не начать грызть ноготь, и смотрела, как Кимат кидает палочку и бегает за ней. Конда внимательно вгляделся в её лицо и улыбнулся.

– О. Я вижу. Ты думала, я вне этого миропорядка, что я, как те бедовые люди в проливе у Рети, устраиваю набеги для освобождения рабов с каторги? В одиночку я за оставшееся мне время не изменю таким образом существующее устройство мира. А если разрезать разом все нити, на которых держится мир, всё рухнет, и восстановление может отнять слишком много сил. Ты вышиваешь цветными нитями седы поверх существующих неприметных нитей. Выходишь за их пределы, перепрыгивая сразу в то место, которое наметила, по воздуху, как герои древних сказаний, и это восхитительно - так же, как восхитительны потом твои вымышленные создания. Я не собираюсь перерезать нити этого мира, потому что многие из них уж слишком удобно натянуты, а некоторые лежат под чудесной вышивкой, и она испортится. Катис будет полезен, чтобы сопроводить тебя с Киматом, например, в эйнот. Рассматривай его как допонительную няню и по совместительству охранника, который предан нашему сыну.

– Я не думала об этом, Конда. Я не думала о катисе.

– Я тщательно выберу человека. И без твоего согласия я не найму его. Возможно, это случится даже не в этом году и не в следующем. Просто хотел предупредить тебя. Если честно, я думал, что ты обрадуешься. Катис – это старший товарищ, это человек, с которым можно делиться тем, о чём неловко говорить с родителями, потому что он младше отца, но уже повидал жизнь, при этом – не старший брат, занятый устройством своей... Это твой личный арем Дар, у которого всегда есть время ответить на твои вопросы, съездить с тобой в хранилище, поплавать в бухте, организовать другие твои занятия. У вас мальчишки, желая общаться, сбиваются в организованные банды начиная лет с семи, но у кирио это не принято.

– Я тут отношусь к севас, – грустно улыбнулась Аяна. – Севас вполне себе сбиваются в банды. Конда, я могу продолжать занятия с мальчишками? Мне нужен хотя бы один день в неделю. Я впряглась в эту лямку и не могу бросить её теперь. И не хочу.

– Если тебе не терпится, и ты не можешь подождать до конца сентября, то вполне. Я же сказал, что кира Атар под присмотром. У неё есть горничная, которая, скорее всего, станет ками после того, как ты закончишь работу. Я хотел посоветовать тебе сразу сказать ей, что ты не претендуешь на место ками.

– Юталле?

– Да. Юталле. Место ками – хорошее, и бывали случаи, что девушки выживали друг друга за него. Такое случается... У всех своя корысть. Айи, встань пожалуйста, а то у меня отвалятся ноги. Ох. Старость – не радость... Не бей!

– Не смей называть моего мужа стариком, – нахмурилась Аяна. – Конда, я хотела спросить тебя. Почему ты мне так много позволяешь и разрешаешь? Ты ведёшь себя не как кир, а так, будто мы в долине. Я и правда командую тобой и дерзко разговариваю, и сторож в парке прямо напомнил мне об этом.

Конда задумчиво потёр переносицу, потом глянул на Аяну.

– Мне объясняли, как должна вести себя... приличная женщина. Я видел, наверное, сотни таких приличных женщин, и ни одна не вызывала у меня даже отдалённого желания говорить с ней о том, что у меня действительно на уме. Мне противно говорить что-то и видеть, что со мной соглашаются, несмотря на скуку и непонимание, лишь из-за того, что спорить с киром не принято. Но ты изумила меня, несмотря на юный возраст. Ты не просто спорила ради того, чтобы дерзить, злить меня или из-за того, что образование испортило твой характер. Напротив. У тебя есть собственное мнение, и ты будто пытаешься отыскать какую-то свою истину, скрытую между множеств истин мира. У меня от этого тоже возникает желание узнать, разведать, посмотреть... Посмотреть, что там, за поворотом нити. Если бить кого-то по рукам, связывая условностями, далеко, знаешь, он в этом поиске не уйдёт. Хотя, не скрою, иногда запреты делают игру интереснее. Например, запрет использовать руки, – подмигнул он. – Иногда такие нарочные запреты заводят в очень, очень интересные места, заставляют искать лазейки... Как тебе понравилась та прогулка в парке? Тебе нельзя было касаться меня, и от этого случайные прикосновения разжигали пламя ещё ярче, не правда ли?

– Мне понравилась эта игра, – честно призналась Аяна. – А ещё меня восхищает, как ловко ты находишь лазейки в том, что принято. Правда, было обидно стать гигантским капризным мужчиной с огромной ножищей, но это небольшое изменение того стоило, – сказала она, глядя на туфельки. – Я ехала к тебе, веря, что мы найдём выход из этих странных правил, и только укрепилась в этой вере. Ехала в надежде на шестнадцать ночей в год, на шестнадцать углов моих комнат, но по дороге я обрела весь мир. Оставила часть своей души полоскаться расшитой лентой на камнях пути хасэ, созерцать гармонию мира у Великого Дерева Фадо, вдыхать ароматы луга в холмах озёрного края и лететь в галопе на просторах прекрасного ухабистого холмистого Арная. Я в жизни не видела таких округлых холмов... Конда, как ты думаешь, что значат те строки? "Прекрасной юной девы грудь целуя, глаза закрою я, и сон последний моё дыханье унесёт в далёкие края..."

– "...Я дрожь её сомкнувшихся ресниц челом хладеющим почувствую, слабея, сходя в бездонную пучину забытья. В потоках несвершённых дел, отринутых при жизни, вознесусь над пламенеющими горными грядами, и всё же вырвусь, воспарив на крыльях, сотканных мечтами моих друзей и той, что я любил, в звенящей пустоте, над краем, где больше нет меня", – подхватил Конда вдохновенно. – А как ты думаешь сама?

– Я думаю, это о тех, кто покидает дом. А ты?

– А я думаю, это о любви, – сказал он, обнимая её. – Даже в момент, когда глухая, безнадёжная, беспросветная бездна смыкается над тобой, любимая может подарить тебе крылья, поделившись своей мечтой.

– Харвилл сказал, что это про павшего воина.

– Арнайские стихи – как туман в вашей долине. Каждый видит что-то своё. Я помню, как ты вынырнула из тумана мне навстречу в вашей подворотне. Он был такой густой, что ты чуть не врезалась в меня. Знала бы ты, с каким сожалением я остановил тебя в том движении.

Аяна придвинулась ближе и уткнулась носом ему в ключицу под рубашкой, отогнув борт безрукавки.

– Больше всего на свете я бы хотела вернуться в тот момент и пережить всё ещё и ещё раз, снова и снова, выбирая каждый раз немного разные пути. Конда, не покидай меня больше.

– Я не покину. Клянусь тебе, что я не покину тебя, пока бьётся моё сердце, что я найду способ добраться к тебе, и ничто не будет важнее этого. Ничто. Это превыше остальных желаний, ответственности и вообще чего угодно. Пока я нужен тебе – я не покину тебя. Мы не можем вернуться туда, в долину, как не можем вернуться в любое время и место, где побывали, как это делали герои сказаний, но мы можем постараться прожить наши дни так, чтобы, когда придёт время закрыть эту книгу, нам не о чем было жалеть. Кимо, драгоценный мой, оставь это растение, прошу тебя.

Аяна сидела на заборчике и смотрела, как Конда оттаскивает негодующего Кимата от горшка с папоротником, из которого тот палкой пытался выгрести землю на булыжники двора. Сердце заходилось от любви к ним, от затаённой радости, которая поднимала дыбом волоски на теле и слегка щекотала в носу, постепенно разгораясь, как тепло этого нового, только наступающего дня.

Глава 15. Глоток из чужого заварника

Нос болезненно, невыносимо, жгуче свербило от навязчивого запаха дисодилий, что настойчиво заползал в комнату через открытое окно. Аяна лежала, дыша через подушку, на которой остался запах волос Конды, в попытках приглушить дивную сладкую вонь и притупить желание немедленно прекратить само существование этих жёлтых прекрасных цветов.

– Это невозможно, – сказала она вслух, вставая и натягивая туфли. – Невозможно.

Она прошла на кухню и села там, с удовольствием вдыхая запахи дыма и стряпни, жареных яиц, кипящего молока и пряной похлёбки.

– Опять страдаешь? – спросила Вилмета. – Что ж они тебе так досаждают?

– Запах не нравится, – сказала Аяна. – Слишком сладкий.

– Подойди к Шу. Может, согласится их прикрывать хотя бы на ночь.

– Ночью они как раз не пахнут, – жалобно сказала Аяна. – Они в основном днём источают свой... дивный аромат. Ночью – лишь следы этого... великолепия.

– А мне нравится, – сказала Анкрета. – Такой приятный сладенький запах.

– Рида, доброе утро!

– Доброе, Юталла!

– Да как это может нравиться? – жалобно воскликнула Аяна. – Рида, тебе нравится этот запах?

– Какой? – удивилась Рида.

– Жёлтых цветов. Дисодилий.

– Я ничего не чувствую, – нахмурилась Рида.

– Конечно! Тут не пахнет. Пойдём со мной.

– Тут пахнет только той веткой, которая у тебя в кемандже лежала, – сказала Рида, стоя на пороге комнаты, овеваемая ощутимыми, почти зримыми волнами тягучего желтого аромата. – И с кухни из похлёбки пахнет мясом так, что у меня в животе сводит.

– Ну надо же, – поразилась Аяна. – Ты правда не чувствуешь?

– Не-а. Слушай, Аяна, а можно, я дверь закрою?

Аяна кивнула.

– Я хотела попросить тебя передать Гели, что мне хотелось бы с ней поболтать. Мне как-то неудобно... Она постоянно в комнатах. Да и моя госпожа загрустила.

– Загрустила?

– Да. Наверное, потому, что опять безумный кир тут. Я не знаю. Может, после свадьбы. Ну, знаешь, расстроилась, что у неё не так всё было...

– Мне ваши эти договорные свадьбы – поперёк горла. Рида, ты говорила, что твои родители севас?

– Да. Они севас в Карадо. Карадо – маленький город. Мой отец – совладелец лавки.

– А как ты оказалась в большом доме?

– Кир Эрке случайно познакомился с отцом, когда был в городе. Узнал, что мы с Гели одного возраста, и предложил ему отдать меня в большой дом. Я была очень рада, потому что дома было жутко тоскливо. С братом мы никогда особо не дружили, а из дома не выпускают, ты знаешь. Я сидела и вышивала, и ждала, пока кто-то просватает меня, лишь бы сбежать из этой скуки, и тут отец приходит и говорит, что я еду в большой дом, и буду там капойо госпожи, которая одного возраста со мной. Там было весело, но дэска Оринда, конечно, мешала веселиться. Вечно занудствовала... Хотя благодаря ей я научилась очень многому. Например, как соорудить из подушек под одеялом фигуру, которую не отличить от спящего человека, чтобы ночью уйти к Гели и болтать под одеялом.

Аяна с улыбкой смотрела на Риду, представляя, как они с нынешней кирой Атар хихикают под одеялом над легковерной дэской Ориндой.

– И тебя тоже выдадут замуж, не спрашивая твоего мнения?

Рида помрачнела и кивнула.

– Отец любит меня, как кир Эрке – Гели, но у меня уже возраст подходит... Мне семнадцать, и, если я не выйду замуж в ближайший год, то стану ему обузой. Но меня не отпускают с этого места, хотя тут оказалось ещё тоскливей, чем дома.

Рида вздохнула и откинулась на кровать.

– Это странный дом. Безумный кир подтвердил своё согласие на брак, а я слышала, что после подтверждения капойо не нанимают. Но я в должности капойо, а не ками, не понимаю, почему. Ты останешься ками при Гели, Аяна?

– А в чём разница?

– Оплата чуть выше, грязных обязанностей меньше, и ты напрямую можешь передавать распоряжения камьеру её кира.

– То есть, если я стану ками Гели, то смогу посылать по нашим с ней делам камьера кира Мирата напрямую, без третьих лиц?

– Да. И по "нашим с ней" включает в себя и "по твоим личным", – улыбнулась Рида.

– Удобно. – Аяна вспомнила совет Конды и встала. – Рида, мне нужно найти Юталлу.

Юталла нашлась в плательной комнате. Она очищала очень вонючей жидкостью пятна масла с неприлично красивого свадебного алого платья киры Атар.

– Юталла, – окликнула Аяна, прикрывая нос снизу пальцами. – Я хотела поговорить.

– О чём же? – напряжённо подняла Юталла бровь. – Госпожа довольна мной.

– Да. Ты мне тоже нравишься, ты старательная и доброжелательная.

– Да? – натянутой струной повернулась к ней Юталла. – И что?

– Мне сказали, что и капойо, и горничная киры могут стать её ками. Я хотела тебе сказать, что не претендую на это место. Я ухожу по истечению срока договора. Я тебе не... Не конкурентка.

Она с удивлением наблюдала, как напряжённое лицо Юталлы меняется, озаряясь улыбкой.

– Да? Это правда?

– Да. Только я не понимаю... Её же увезут в Тайкет!

– И муж её тоже едет в Тайкет вместе со своим камьером, – сказала Юталла, прижимая ладони к слегка порозовевшим щекам и тут же сморщиваясь и отдёргивая руку с вонючим флаконом от лица. – Оуфф... пфф... воняет! Капойо! Спасибо тебе! Спасибо, что сказала!

– Ты бы... вышла на воздух, – сказала Аяна, отходя подальше. – Эта штука воняет так ядрёно, что, кажется, может убить.

– Это секретный состав Вилметы для выведения пятен, – рассмеялась Юталла. – Судя по платью, кира Атар опрокинула на себя ту тарелку с соланумом.

– Почти, – улыбнулась Аяна, отходя ещё на шажок. – Так ты хочешь уехать в Тайкет? Тебя отпустят?

– Если кира Атар скажет, то меня отправят с ним... С ней, – радостно улыбнулась Юталла. – Почему бы меня могли не отпустить?

– Ладно, Юталла, я пойду. Просто хотела, чтобы ты знала. Очень советую тебе хотя бы открыть дверь, а лучше – выйти наружу.

– Наружу нельзя, – сказала Юталла. – Кирио увидят. Оставь дверь открытой, когда будешь выходить. Спасибо!

Аяна вернулась на кухню и сидела, озадаченная. Конда вовремя подсказал ей про необходимость этого разговора. У Юталлы было такое лицо, будто она этим вонючим средством собиралась убрать не только масло с платья, но и, чуть позже, Аяну со своей дороги. Очень, очень решительное. Совсем не такое, как перед Гелиэр тогда. Откуда он знал? Хотя, что это она. Конда действительно, как тогда сказал, поварился во всём этом немало. В этом доме невозможно жить, не разбираясь в местных странных переплетениях и причинах корысти. Неужели в долине она не видела всего этого же просто в силу того, что не знала, куда смотреть? Она видела лишь уют, окружавший её, светлую комнату, своего сварливого, тёплого, мягкого пятнистого кота, никогда не выходя за этот круг заботы и любви, в котором росла, как дерево, обнесённое решёткой, на улице Ордалла.

Она удручённо вздохнула. Это слишком сложно. В долине всё было так просто! Ригрета говорила, что всеми движет одно желание – желание власти, которая, по мнению людей, даст им какие-то преимущества в любви, но всё сводилось в итоге к одному. К вопросу, который занимал Харвилла, маму, Анкэ, олем Ораи, её Конду... Пулата. Что останется после тебя? Они все, все думали об этом. Сольются ли круги на воде, вызванные тобой, с другими, образуя рябь, отражающую вечные, бесстрастные звёзды, или погаснут, задавленные теми, что возникли рядом? Что будет после?

Аяна схватилась за виски, чувствуя, как немеют губы. Это были не её мысли, это было похоже на глоток из чужого заварника, который она по ошибке схватила со стола в их дворе, и, только опустошив, осознала, что это отвар сладкого корня, который пил лишь отец. Она отчаянно, невыносимо нуждалась в ладони Конды, чтобы удержаться на поверхности, потому что тьма в его глазах, глоток которой она сейчас с ужасом отхлебнула, обжигала холодом, более ледяным, чем холод ледников у истоков Фно.

– Где Арчелл? – спросила она, выбегая на кухню. – О, Като. Доброе утро. Кир Мират вышел?

– Нет. Они так и сидят в комнатах киры Атар, – сказал он, зевая. – Арч на мужской половине. Позвать?

Она беспокойно кивнула.

– Да, пожалуйста.

Като неохотно встал и, зевая, ушёл.

– Что ты хотела, капойо?

Арчелл выглядел невыспавшимся и смотрел мрачно.

– Мне... мне нужно передать кое-что. Погоди. Иди к дверям женской половины, – сказала она, вспомнив заодно утреннюю просьбу Иллиры. – Пойдём. Стой. Жди тут.

Она метнулась к себе и достала из мешка керио, расправила, встряхивая, и бережно сложила снова.

– Арчелл, где кир Конда? – спросила она тихо, передавая свёрток. – Это надо отдать Иллире. Где твой кир? Вернулся?

– Он в городе с утра. Зачем тебе?

Аяна сжала челюсти. Ладно. Дыши, говорила олем Ати. Дыши!

– Всё хорошо, Арчелл. Просто поинтересовалась, – сказала она, незаметно слегка распуская завязки корсажа. – Передашь, хорошо?

Она дышала, вбирая удушающий отвратительный сладкий запах дисодилий, родной аромат купресы, раздражающую гарь с кухни, где кто-то разлил молоко на очаг, благоухание сена из матраса и отголоски затхлости от перьев подушки, приглушённые чистой сероватой наволочкой, слегка царапавшей ей щёку, и осторожно вела пальцем по переплетениям нитей, которые были близко-близко, слегка опушённые ворсинками, ныряющие друг под друга, сплетающиеся, как намерения знакомых и незнакомых ей людей, в сложную, плотную ткань окружающего её мира.

Глава 16. Добро пожаловать в мой кошмар

– Тебе звонят, – сказала Дестрикта из-за двери.

Сливовый ковёр нежно смыкал мягкий пышный ворс над носками её синих туфелек.

– Заходи!

Гелиэр умывалась над небольшим металлическим тазом с тонкой гравировкой по краю: лозы нокты свивавлись и переплетались в бесконечном танце.

– Юталла будет твоей ками после моего ухода. И Рида заходила ко мне сегодня, – сказала Аяна, завороженно кружа взглядом по бесконечной лозе. – Она скучает и спрашивает, можно ли увидеться с тобой, кира Атар.

Она с усилием отвела глаза от гравировки и посмотрела на счастливое, румяное лицо Гелиэр.

– Мне передать ей что-то?

– Да. Я бы хотела погулять по саду, – сказала Гелиэр, промокая мягким полотенцем капли на лице. – Может, Айлери присоединится?

– Я спрошу. Гели, как ты?

– Хорошо. Я сделала, что ты сказала, и он... заснул.

– Заснул? – Аяна зажала рот рукой и зажмурилась, пытаясь не смеяться. – Гели...

– Почему ты смеёшься? – обиделась та. – Ему понравилось! Просто, наверное, он не выспался. Он же с утра ушёл, не поспав, и так весь день и сидел за этими своими цифрами... Ты как-то говорила, что наш кучер такой же, как и мы, и его тело так же нуждается в отдыхе и еде. Раньше я как-то не думала о таком. Я... я немного боялась, когда ехала сюда в этой красной клетке, ну, знаешь, не понимала, чего мне ждать, но он заснул и сопел... почти как Кортас под столом у отца. Я рассматривала его руки и пятна чернил на пальцах, и немного жалела его, потому что он явно устал. А потом проснулся и просто обнял меня, и мне не было одиноко впервые за... за столько лет. Ты тоже отгоняешь это моё одиночество, но это совсем другое... и я теперь уже не понимаю, чего я боялась. Он такой же, как я, и ты, только...

Она покраснела немного и зажмурилась, шумно вдохнув носом.

– Аяна, но что я скажу Риде? Она же... Она же будет спрашивать!

– Поздравляю, Гелиэр. Добро пожаловать в тот мой кошмар, – сказала Аяна, со вздохом присаживаясь на кресло. – Интересно, как собираешься выкручиваться?

– Я не имею ни малейшего понятия, – прошептала Гелиэр в ужасе, подтягивая второе кресло и присаживаясь напротив. – Ни малейшего! Может, мне выпить с ней вина, как ты тогда... гватре...

– А Мират разрешит? – подняла бровь Аяна. – Знаешь, вино – не лучший выход. Ты можешь наговорить лишнего, как я тогда... Хотя я и без вина, знаешь, горазда. Да. Ох... Как же вы тут всё усложнили-то, а?

– Я ничего не усложняла, – запротестовала Гелиэр. – Это ты напустила туману... Хотя теперь я понимаю, что ты имела в виду.

– А что мне надо было сказать? – возмутилась Аяна. – В подробностях описывать? Как ты себе это представляешь?!

Гелиэр сильно смутилась и прикусила губу.

– Ты права... – она вздохнула и закрыла глаза рукой. – Ты опять права. Ты с самого начала во всём была права, в том числе, говоря, что это не страшно, хотя я не верила тебе. Подожди! – вдруг резко убрала она руку. – Рида... Она до сих пор не ками, а капойо... Подтверждение брака – это ведь не слова...

Она смотрела с непониманием и ужасом на Аяну, и та вновь принесла ноготь указательного пальца в жертву своим чувствам.

– Кира Таилэр приходила, чтобы осмотреть... простыни с кирой Атойо! Риду не отпускают, потому что... Аяна! Что это значит? Твои слова, что это не страшно... про плод воображения... Чудище Айлери... Что он кричал на неё... Получается...

Аяна резко встала. Эта беседа завела её в тот уголок парка, который она не хотела бы посещать ни с Гелиэр, ни с кем-то ещё. Но противный спасительный сторож не приближался к ним по тропинке, чтобы бесцеремонно отправить обратно в безопасный дом, и она стояла, крича, на перекрёстке аллеек, у иссохшего фонтана, а помощи ждать было неоткуда.

– У тебя тут есть вода? Очень пить хочется, – сказала она, суетливо озираясь. – Что угодно! Лучше каприфоль.

– Зачем тебе каприфоль? – нахмурилась Гелиэр. – Аяна, я до последнего убеждала себя, что вижу то, чего нет. Я убеждаю себя и сейчас, что видела то, чего нет, но это будет означать, что я тупа, а мои глаза лгали мне... Я видела...

Она встала и начала ходить по комнате, с каждым шагом всё глубже погружая Аяну в отчаяние.

– Гели, эта беседа закончится плохо, – предупредила Аяна, залпом выпивая стакан воды из кувшина, который всё-таки обнаружила на столике в спальне. – Давай просто остановимся, достанем пяльцы и посидим в тишине? А? Мне что-то захотелось есть. Давай я позвоню, и позовём Стиллу или Юталлу. Ты знаешь, что Юталле нравится камьер твоего мужа? Она так обрадовалась, когда я сказала ей...

– Ты... Ты заговариваешь мне зубы... – в ужасе произнесла Гелиэр, хватая её за плечи и заглядывая снизу в глаза. – Я видела ваш с ним взгляд на той прогулке в парке... Теперь я понимаю, что это было! Вы смотрели друг на друга так, будто сейчас кинетесь убивать друг друга или... или...

Она густо покраснела и отпустила руки. Аяна отвернулась и налила ещё стакан. Потрясающе. Теперь и Гелиэр. Сначала она с потрохами выдала себя перед Исаром, но он хотя бы поклялся Конде, что не выдаст... Хотя... Ну-ка...

– Гелиэр, мы поклялись, что ни одно слово из сказанных между нами не повредит ни одной из нас, – сказала она, слишком беспечная, опрометчивая, неосторожная, поворачиваясь и глядя в глаза своей кире, слишком любопытной, чересчур догадливой, излишне внимательной для своих почти восемнадцати лет. – Ты помнишь? Не покинет нашего круга и...

– Ты... Ты играла песню, которой тот мужчина звал тебя, так ты сказала... и он прибежал... Он искал тебя?! Он искал не вино! Он не мог знать о вине! Он ведь искал тебя!!! Он спрашивал – где! Эта огромная рубашка... Та, которая "не даёт тебе погибнуть в пекле"... Он нюхал её... Этот твой необычный запах... Ты сказала, тот мужчина, к которому ты идёшь, был странным, но ты посмотрела ему в глаза. Ты и в парке смотрела, так, будто... Безумный странный кир...

Гелиэр стояла, в ужасе открыв рот, задыхаясь, сжав в кулачках подол жемчужно-серого домашнего платья и постепенно сравниваясь цветом с его тканью.

– Гели! – воскликнула Аяна. – Гели! Остановись! Стамэ!

Она кинулась вперёд, подхватывая свою киру, но та не сомлела, только пошатнулась, отстраняясь.

– Так вот оно что... Ты поэтому так нехотя ездила к Айлери... Подожди. Мне надо подумать, – сказала Гелиэр, стремительно покрываясь пятнами. – Ты сказала, что это было на твой семнадцатый день рождения. Тебе почти двадцать. Они женаты... Они женаты почти год... Ты сказала, что его увезли силой, и ты шла к нему, и по дороге...

Она снова начала бледнеть, приобретая серый оттенок, шевеля пальцами и подсчитывая.

– Твой ребёнок... Ты говорила, что родила в пути...

Аяна вцепилась себе в волосы так, что чуть не вырвала клок с виска.

– Как ты запомнила это всё... – с отчаянием простонала она. – Как?

– А что мне ещё было запоминать? – почти крикнула Гелиэр. – Что?

– Ты страшная, – сказала Аяна тихо, с леденеющими пальцами, ощущая, как отчаяние смыкается над головой. – Ты называла меня страшной, но ты... Что же ты творишь такое? Ты сейчас по нескольким словам и паре взглядов распутала всю мою историю...

Она ходила по комнате, грызя нижнюю губу.

– Ты говорила, что его отец не из севас, – сказала Гелиэр, отворачиваясь. – Но ты не говорила, что он из настолько высокого рода... и что он чужой муж.

– Его женили не по его воле, – тоскливо пробормотала Аяна, чувствуя солоноватый привкус крови во рту. – Он хотел найти меня, а его женили заочно. Он согласился, потому что был пьян и увидел её волосы.

– У вас очень похожий цвет волос, – сказала Гелиэр, вновь поворачиваясь к ней.

– Я поклялась не лгать тебе. Я не лгу. Мы произнесли слова союза до того, как его женили тут, в Арнае.

Гелиэр села, отрешённо уставившись в пол, шаркая туда-сюда по ковру носочком мягкой домашней туфельки.

– Он не безумен, – тихо произнесла Аяна. – Его пытали четыре с половиной месяца, а потом отняли корабль, который он строил, чтобы вернуться ко мне. Я люблю его больше жизни. Я отдам всё, что у меня есть, включая эту жизнь, если потребуется, ради него или нашего сына.

Она плакала, уронив голову, и слёзы падали на подол синего платья, унылого, как тоскливые дни, прожитые без Конды.

Тишина, натянутая через комнату тонкой нитью, протянулась через сердце Аяны и при каждом биении ранила его.

– Ты осуждаешь меня. Я знаю. Я вижу это на твоём лице. Это твоё право. Я не видела его больше двух лет, а потом он ворвался в ту гардеробную, и я на несколько мгновений обрела своё сердце. Вы вывели меня к той жёлтой занавеске, к тому безжалостному серому свету, где Айлери одним словом распорола меня, будто клинком, лишив жизни. Я будто умерла, и очнулась лютым врэком, который пришёл убивать и уничтожать. Кинулась на твоего отца, и, по-моему, на тебя тоже кидалась. Я кинулась на Мирата и разгромила его комнату, а он вышел из соседних комнат, тоже умерев. Потому что узнал про Кимата, считая себя бесплодным. И в этом отчаянии он пошёл и отдал свою свободу за ваш с Миратом брак, потому что я сказала, что это всё, чего я теперь хочу. А я поверила Айлери. Я проклинаю себя за это, Гели. Я проклинаю себя за то, что не составила полной картины перед тем, как принять решение, и чуть не убила его окончательно. Я поверила, что он способен мучить кого-то и терзать, и чуть не растерзала этим его самого. Я чуть не потеряла его. Я не допущу больше такой ошибки даже ценой осуждения всех, кто существует или будет существовать в этом мире или в любом другом.

Глава 17. Сдохшая от старости больная медуза

Аяна зажмурилась и решительно направилась к двери. Тяжёлая резная створка приоткрылась, и сливовый ворс, будто мех затаившегося хищника, приглушил её шаг.

– Стой!

Голос Гелиэр был очень, очень звонким.

– Вернись. Аяна, вернись.

Аяна замерла, но маленькая тёплая ладошка схватила её за плечо, разворачивая, втаскивая обратно в комнату.

– Если бы не ты, – прошептала Гелиэр, повисая у неё на шее. – Если бы не он...

Она отступила назад, плотно закрывая дверь.

– Если бы не вы, я бы сейчас, – пробормотала она, – Кто-то из тех троих... Со мной...

Её лицо горело, Гелиэр закрыла его ладонями, скорчившись от отвращения, потом в ужасе схватилась за виски.

– Ты рассказывала про табуретку... Я не могу осуждать тебя... Ты говорила, что тебя хотели осквернить, и ты убила того... Я теперь понимаю! Меня тогда ужаснули твои слова, потому что это было что-то далёкое и непонятное, но сейчас меня ужасает сама мысль, что меня мог касаться кто-то, кроме него!

Она взяла один из стаканов и налила себе воды.

– Я не могу осуждать тебя. Не могу. И не только из-за этого. Я не узнала его тогда, в парке. Это же ты его изменила... Я поразилась, когда Мират назвал его имя, и даже поискала взглядом безумного кира, но от безумного кира в нём были только страшные глаза.

– Они не страшные. Он не страшный. Он весёлый, добрый, любознательный, ласковый, находчивый, и он очень смешно шутит, но при этом он сильный и решительный, и всегда отвечает за свои слова. Он владеет словом и знает столько всего, что мне не прочитать и не выучить и за две жизни. И он не безумен. Он такой же, как я, только лучше, опытнее и неизмеримо умнее, и у него не бывает ледяных рук. Гели, тебе не надо бояться.

– Ты уже говорила такое, – вдруг недоверчиво улыбнулась Гелиэр. – Только по другому поводу.

– Да. Я не лгу тебе, потому что не вижу смысла. Как видишь, рано или поздно правда вылезает наружу, как игла, спрятанная в карман.

– Что же вы собираетесь делать?

– Пока ничего. У него нет денег на развод.

– Я понимаю... Айлери из Хад, она много раз говорила это.

– Пока мы ничего не можем сделать. Я доработаю у тебя и перееду на Венеалме, или останусь у той женщины, у которой сейчас живу. Присмотрись к Юталле, она будет хорошей ками. Она честолюбивая и будет работать хорошо. Она готова поехать за Като в Тайкет.

Снаружи приглушённо раздались голоса, и Аяна отошла от двери, оглядываясь.

– Значит, когда он ворвался позавчера и утащил тебя...

– Да. Его не было почти три недели. Я думала, он приедет раньше, и изводилась ожиданием.

– Так вот что это было...

– Это было невыносимо. Гели, тебе придётся проводить по несколько месяцев в ожидании Мирата. Тебе нужно найти подруг или интересное занятие, которое не даст тебе сойти с ума. Дети могут отвлечь от этого, но лишь на время, потому что каждый раз, глядя на их лица, ты будешь видеть в них его.

– Ты говоришь про себя?

– А как ещё? Каждый говорит про себя. Даже когда он говорит про других, его слова говорят про него самого. Гели, я прошу тебя. Это всё должно оставаться в тайне. Я и так вела себя неосмотрительно. Страсть ослепляет меня, но это не просто страсть. Это нечто большее.

– Я обязана тебе и ему своим счастьем. Даже если бы я не клялась тогда у Айлери, этого было бы более, чем достаточно, Аяна. Я видела его тогда. Если тебе... если тебе не было страшно от его вида, то, наверное, это действительно... что-то большее.

– Это большее. Борода, седые волоски и шрамы – это внешнее, Гели. Как есть что-то над словами, так есть и что-то за внешним. То, что видишь, когда закрываешь глаза.

– Я не хочу закрывать глаза, когда смотрю на Мирата, – сказала Гелиэр, слегка краснея. – Я рассматривала его, пока он спал. Он большой и красивый, и мне нравится смотреть на него. Я благодарна тебе за это твоё задание. Я немного стесняюсь рассматривать его, а когда он спит, это можно делать... без такой неловкости.

– Ну и смотри на здоровье, – хмыкнула Аяна. – И делай с ним то, что желает твоё тело и душа, если он не против, конечно. Он твой, а ты его, и у вас даже есть официальные бумаги, которые это подтверждают, а это не всем дано, знаешь ли. Гели, я хочу попросить тебя об одолжении. У меня в городе остался сын, и я не могу теперь становиться Анвером, потому что в этом доме все помешаны на этом вашем странном бессмысленном порядке, и это очень сильно осложняет жизнь. Можно тебя попросить посылать меня иногда в город за... Ну, скажем, шпильками? И кивать, если тебя вдруг спросят, не по твоему ли поручению я отправляюсь? Это довольно дерзко с моей стороны, но теперь ты не остаёшься одна. У тебя есть Мират, и ты можешь приходить к нему, если тебе одиноко.

– Приходить? – подняла глаза Гелиэр. – К нему?

– Да... А что? – удивилась Аяна. – Он твой муж, и будет рад, если ты ему принесёшь перекусить чего-нибудь и устроишь ему, ну, перерыв в работе. Людям свойственно забываться за работой и забывать поесть, и потом у них плохое настроение. Знаешь, он ведь тоже, наверное, пока стесняется приходить к тебе средь бела дня... Если вдруг соскучится.

Гелиэр встала, оправляя платье.

– Принеси мне... какой-нибудь еды для него. Я соскучилась, – взмахнула ресницами Гелиэр, покрываясь яркими красными пятнами. – Пока что всё, что ты говоришь, оказывается... дельным.

Вилмета с улыбкой подняла бровь.

– Кир Мират? Он ест всё, что не приколочено, особенно в последние пару дней.

– Ну есть же что-то помимо чантере, что ему нравится?

– Ему всё нравится. Единственное, что он не выносит – это желе. Он пару раз даже сам спускался на кухню и выговаривал нам, что ему опять прислали сдохшую от старости, после долгой болезни, медузу. Больше мы не совершаем такой ошибки, – расхохоталась Вилмета. – Он хороший кир. Кир Конда тоже когда-то был таким... – вздохнула она. – Ну что уж там. Судьба есть судьба.

– Судьба? – спросила Аяна, накладывая на большое блюдо куски сыра, блестящие яблоки, сладкий виноград, напоминающий мутный медовый кварц и пахнувший так, что рот наполнялся слюной. – Что за судьба?

– Ну, ладно. Дело прошлое. Какая теперь разница? Кто-то отвечает при жизни, кто-то – после смерти. Вино надо?

– Какое?

– Белое. Бинот. Хорошее. Бери, бери. Оно лёгкое.

Вилмета поставила на поднос гранёный графин с притёртой стеклянной пробкой и стаканы.

– Ещё он любил в детстве леденцы с леонэ и сальвией. Суп гороховый любит с копчёными рёбрышками...

Аяна поднималась, следя, чтобы с подноса ничего не упало, по лесенке для катьонте, пытаясь всё же нащупать под густым ковром мелодию ступенек, но подняла голову, потому что наверху кто-то стоял.

– Тс-с, – обернулась к ней Дестрикта. – Кира Анеит там. Погоди.

– Она что, тоже?.. – шёпотом спросила Аяна.

– Да. О, всё. Пойдём.

Аяна свернула налево и постучала.

– Заходи. Это что, вино?

– Вилмета сказала, что твой муж считает желе похожим на сдохшую от старости больную медузу.

– Ох, небеса... Вот что это мне напомнило! Пойдём.

– Вы на мужскую половину? – спросил Като, поднимаясь по лестнице.

– Да. Кира хочет навестить мужа. Это можно?

– Сейчас.

Като убежал, но почти сразу вернулся.

– Кир ждёт, – сказал он. – Идите. Капойо, ты куда мне поднос суёшь? – прошептал он , отпихивая поднос. – Ты тоже.

– Я?

– Да. Куда собралась?

Аяна нахмурилась, но шагнула за ним.

– Зачем? – сердито прошептала она.

– Будешь ждать госпожу.

– Я не буду стоять на мужской половине, – тихо сказала Аяна, чуть не запнувшись об ковёр. – Что за околесица? А если кир Орман придёт?

– Ты правил не знаешь? А если твоей госпоже понадобится что? – прошептал Като. – Да что с твоими ногами! Дай графин! Ещё не хватало потом запах сводить!

– Она мне позвонит, если понадобится что! Поставь на место!

Като зыркнул на неё и постучал в дверь.

– Гели? – Мират явно ждал под дверью. – Ты... Принесла мне поесть?

Гелиэр, розовея, шагнула вперёд, и он протянул ей руку.

– Гели! Еда!

Гелиэр не глядя перехватила поднос, едва не рассыпав виноград. Дверь закрылась.

– На. – Като сунул Аяне графин, прилипая бугристым ухом к двери и закидывая в рот несколько виноградин, которые успел ухватить с краю.

– Ты что делаешь, бесстыдник? – поразилась Аяна. – Ты что творишь?

– Тихо! Ничего не слышно! – прошептал Като, отмахиваясь. – Тс-с-с!

Аяна обомлела от такой наглости. Это было немыслимо.

– А ну отлипни от двери, иначе я сейчас постучу и сдам тебя! – выговорила она тихо и очень яростно. – Немедленно!

– У-у, напугала, – хмыкнул Като, потом, по-видимому, услышал что-то и просиял: – О! Другое дело!

Багровые язычки пламени лизнули сузившуюся до одного тёмного затылка Като картинку. Аяна шагнула вперёд, хватая его за воротник синей ливреи.

– Ах ты бесстыжий! – тихо воскликнула она. – Как тебе не стыдно! А ну пошёл отсюда!

– Эй! Руки убрала! Ты что себе позволяешь! – обернулся он. – Сейчас кирио услышат, и нам обоим влетит! А ну, тихо!

Он отошёл от двери, нахмурившись, и мрачно смотрел на насупленную Аяну.

– А ну, дай, – сказал он, протягивая руку и хватая графин.

– Это не тебе, – прошептала Аяна, хватаясь за пробку. – Это хорошее вино! Пойду отнесу на кухню. Пусть звонят, если понадоблюсь! А ты не вздумай подслушивать, нахал! Что ты за человек такой? Тебе бы понравилось такое самому-то?!

Вот это да... Она развернулась и зашагала прочь, яростно оглядываясь. Вот это да! Немыслимо... Мало толпы перед дверью в ночь свадьбы, так ещё и в дальнейшем полное отсутствие уединения. За любой дверью может стоять камьер... Степень осведомлённости напрямую связана с бугристостью ушей? Или это признак неосторожности?

Аяна свернула за угол, поправляя пробку. Хорошее вино! Он на самом деле собирался пить в коридоре под дверью новобрачных? Вот это наглость! Она подняла пробку и понюхала содержимое. Действительно, аромат приятный.

Глава 18. И лапки у них большие

– Даже не думай.

Конда стоял в дверях мужской половины, его глаза смеялись.

– Ты опять собралась пить без меня? – тихо спросил он, хватая Аяну за руку. – А ну, пойдём, капойо. Ничему жизнь тебя не учит.

– Там Като! – Аяна попятилась. – Гели пришла...

Брови Конды весело взлетели. Он приложил палец к губам, потом показал за угол и вопросительно прижал к уху. Аяна зажала рот рукой и кивнула.

– Ки-и-ир! – тоненько взвизгнул Като. – Не бей!

Конда развернул его за ухо, оттаскивая от двери и направляя к лестнице для катьонте.

– Ещё раз увижу – сдам Орману, – пригрозил он, сопроводив слова нежным подзатыльником. – Уедешь в свой Тайкет и до конца жизни будешь там торчать. Я сказал.

– Прости! – побледневший Като юркнул на лестницу. – Прошу прощения!

Конда вздохнул, взъерошил волосы волосы, потом повернулся к Аяне, которая выглядывала из-за угла, сдерживая смех.

– Иди сюда, капойо, – сказал он задумчиво. – Мой камьер уехал с твоим поручением. Мне требуется помощь.

Аяна недоуменно и весело сморщилась, показывая пальцем на двери дальше по коридору.

– Они все в городе, – покачал головой Конда. – Ну же, не мешкай. Тебе не за это платят.

Аяна юркнула за ним в дверь и поставила графин на столик.

– Ты очень дерзко смотришь, – поднял бровь Конда. – Нарушаешь приличия.

– Прошу прощения, кир, – хихикнула Аяна, опуская глаза.

– Я сказал что-то смешное? – покосился на неё Конда. – Твой смех неуместен, капойо. Ты будто напрашиваешься на выговор или наказание.

– Прошу прощения, кир, – сказала Аяна, изображая бесстрастную госпожу Кано, что стоило ей значительных усилий. – Больше не повторится.

– Я с дороги. Меня надо переодеть. Займись.

Аяна глянула на полуоткрытую занавеску балконной двери, подошла и в одно движение закрыла её, скользнула к комоду, вытащила чистую рубашку, вернулась к Конде и осторожно стянула с него камзол, потом задрала рубашку на животе и остановилась.

– Изволь наклониться, кир, я не дотягиваюсь.

– Ты не очень ловко это делаешь, – сказал Конда, стоя с поднятыми руками, пока она в прыжке пыталась стянуть с него рубашку. – Твои прыжки занятны, но от них пока мало толку.

– Если ты наклонишься, я сделаю это! Расслабь руки! Опусти их! У меня почти получилось!

– Я не буду упрощать тебе задачу.

– Тогда сперва я лучше разберусь с твоими штанами, – сказала Аяна, отпуская рубашку и глядя ему прямо в глаза. – Я сейчас опущу руку и медленно, очень медленно расстегну одну пуговицу, потом вторую, потом...

Камзол, рубашка и штаны не очень аккуратной кучкой лежали возле кресла. Конда смеялся.

– Конда, он подслушивал! – возмущённо сказала Аяна. Она села и завязала на его шее тесёмки воротника чистой рубашки. – Стоял и подслушивал, совершенно без всякого стыда! Его даже не смущало моё присутствие!

– Он камьер, – сказал Конда, ловя её пальцы. – Они как комары... всегда найдут, где пробраться. Питаются слухами и сплетнями. Это ты надоумила Гелиэр прийти к Мирату?

– Да. Конда, она знает. Прости. Это всё мой неуёмный язык.

– М-м... Неуёмный. Знает?

– Да. Она догадалась. Ей хватило того, что я рассказывала, и того, как мы смотрели друг на друга в парке. Буква к букве – будет слово...

– Слово к слову – будет песня. Да.

– Мы клялись не вредить друг другу, и что ни одно слово не покинет нашего круга.

– Круга?

– Рида, Айлери и мы с Гелиэр.

– Понятно. Ну, ничего.

– Ты не злишься?

– На тебя? За что? Как можно злиться на ветер, который несёт ароматы цветов?

– Ох... не напоминай.

– Те прекрасные, поразительные, дивные цветы?

– Да. Откуда они там? Это не похоже на то, что соответствует вкусам Шу. Как он допустил их вторжение на его территорию? Это наглый захват.

– Ты оценила видение гармонии Шу?

– Да. Он так умело вписал эти небольшие детали Фадо... Необычно. Необычно и интересно.

– Я ему так и сказал однажды. Он был польщён. К сожалению, тут не приживаются многие растения Фадо. Он хотел, по-видимому, тут разбить сады, как... Ох, Айи, я ляпнул, не подумав.

– Да ничего, – улыбнулась Аяна. – Там действительно есть на что посмотреть. Особенно водные сады. Тебе было шесть, когда ты там гулял? Я понимаю, почему ты запомнил.

– Там тогда было очень много лягушек. И эти громадные стрекозы. Одна села мне на руку, и я испугался.

– Ты испугался стрекозы? – удивилась Аяна.

– Она была огромная, с хищными челюстями, а мне было шесть.

– Прости. Дай, я поцелую тебя.

– Я не боюсь стрекоз, – сказал Конда, ероша волосы. – Просто у неё были большие лапки, и она оцарапала меня. Я был маленький, а она – нет.

– Я верю тебе. Они там правда огромные. И лапки у них большие.

– Ты смеёшься надо мной.

– Прости, – не выдержала Аяна, утыкаясь со смехом ему в плечо. – Просто ты так говоришь слово "лапки". У меня сердце переворачивается.

– Обними меня. Я вообще сегодня вдруг загрустил слегка. Гадал, каково тебе в моё отсутствие в этом мире, который ты ещё там, дома, называла сложным. Ехал на Кестане, и вдруг вспомнил вашу долину. Как мы лежали в твоей комнате... Почувствовал аромат купресы и лойо от твоей постели, и будто вживую увидел твой гребень рядом с подушкой, и Шоша, который сверлил меня ледяным взглядом, и это было так странно... как будто я видел это твоими глазами.

– Я тоже вспоминала сегодня долину. Обдумывала, как всё странно в этом мире, сколько всего я раньше не замечала. Размышляла, почему всем так важно оставить след после себя... То, что Харвилл называл кругами на воде. И пыталась сообразить, как ты угадал, что мне надо поговорить с Юталлой. Она действительно видела во мне соперницу.

– Это она зря. С твоим умением справляться с одеждой...

– Ты что такое говоришь? Ты выше меня на две с лишним ладони, Конда! Как, интересно, я должна была это сделать? Взлететь? Ты же отказался опускать эти свои длинные руки!

– Ты слишком задорно прыгала... И ты же справилась в итоге.

– Так это тоже считается? – изумилась она.

– По правилам меня надо было сначала раздеть. И я был раздет, а теперь ты одеваешь меня. Ты справилась. Никто не говорил, что ты должна сделать всё своими руками. Внимательно слушай правила, тогда увидишь, где в них дыра, в которую пройдёт и кот, и поросёнок. Одевайся, любовь моя. Твоя кира скоро выйдет.

– Откуда ты знаешь?

– Просто поверь мне. Но у тебя есть время крепко обнять меня.

Он шумно вдохнул, прислонившись носом к её виску.

– Мне было тоскливо сегодня, – сказала Аяна. – Тоскливо, потом немного страшно от того, как Гелиэр ловко распутала весь этот клубок, а потом Като разъярил меня. Но ты пришёл, кир Конда, и всё стало хорошо. Арчелл тоже раздевает тебя?

– Нет. Он переодевал меня, только когда я был совсем пьяным, совсем грязным и вонючим.

– Прости, кир.

– Вижу, тебе понравилась игра.

– Да, кир Конда. Благодарю тебя.

– Твои глаза слишком дерзкие для такого приличного, благочестивого тона и слов, сокровище моё, но я ценю твоё старание.

– Я старательная. Если я берусь за какую-то работу, то всегда довожу её до конца.

– Если ты сейчас не остановишься, то тебе прибавится работы. Вставай.

– Погоди, я запуталась в рукавах.

– Давай сюда. Всё, – сказал он, завязывая шнуровку её синего платья. – Сейчас, погоди.

Дверь едва слышно, где-то за пределами слуха, скрипнула. Конда выглянул в коридор.

– Выходи. Никого, – шепнул он. – Пойдём. Бери графин.

Он взял Аяну за руку и вывел в коридор, потом со жгучим сожалением в глазах поцеловал, нехотя разжал пальцы и вздохнул.

– Спасибо за помощь, капойо. Без тебя я бы не справился. Ты заслуживаешь награды.

– Полагаю, она будет такая же, как и наказание? – прошептала Аяна, ныряя в плещущиеся в волнах веселья осколки звёзд в его зрачках.

– Слова пробуждают воображение, даже если ты делаешь то же самое, что и всегда, капойо. В этом сила слова, душа моя, сердце моё, тебе ли не знать? Словами можно превратить безусловную любовь в отвратительный грех, брошенного кота – в больного поросёнка, сладкий аромат – в удушливый смрад, отчаявшегося человека – в злобное чудище.

– Я больше не допущу такой ошибки, Конда, – с ужасом прошептала Аяна, ощущая леденящую волну памяти на затылке под волосами. – Я увидела дракона там, где была просто стрекоза с большими лапками.

– Катис Эрсет, они точно не кусаются? – спросил, Конда, замерев и испуганно глядя то на неё, то на приподнятую руку, и она вдруг с изумлением увидела перед собой взъерошенного мальчишку с беспокойно распахнутыми тёмными глазами, который слегка задерживал дыхание, боясь пошевелиться, стоя на тёплых выгоревших от солнца досках изогнутого кошачьей спиной мостика в подвижной кружевной сетке тени ив, над громогласным хором лягушек, и огромные переливающиеся фасетчатые хищные изумрудные глаза огромной стрекозы, что опустилась на смуглую кисть, царапая кожу цепкими шипастыми лапками, её длинное восьмичастное полосатое тело и раздвоенный кончик брюшка.

Мальчик вдруг прищурился, мгновенно вырастая над ней, меняясь, расширяясь, и весело заглянул ей в глаза.

– У них правда большие лапки, – сказал Конда, нежно касаясь её щеки. – Кимату бы понравилось. Он у нас любит насекомых.

Аяна с улыбкой покачала головой, глядя на его удаляющуюся спину.

– Пойдём, – сказала Гелиэр, прикрывая за собой дверь.

– Он поел? – спросила Аяна, поворачиваясь к кире Атар.

– А? А... Да, – слегка смутилась она. – Поел.

– Гели, мне обязательно там стоять? – спросила Аяна, подавая полотенце своей кире, которая умывалась над большим металлическим тазом. – У меня перемешиваются в голове эти правила. Я должна часами торчать под дверью мужской половины, но при этом мне нельзя находиться там одной, а ещё я должна исчезать, если кто-то из кирио проходит, но оставаться при этом в пределах твоей досягаемости.

– Ты капойо. Пока ты капойо, ты должна следить, чтобы всё было прилично. Поэтому ты можешь заходить на мужскую половину, пока я там.

– Это лишено всякого смысла. – Аяна села на кресло, забирая полотенце. – Я капойо только потому, что это слово написано в договоре, который действует ещё две недели. О каких приличиях идёт речь, если ты совершенно законным образом уже три дня... чешешь спину своему Мирату?

Она покачала головой, но вспомнила своего кота, одним росчерком пера превратившегося в поросёнка, и хмыкнула.

– Аяна, скажи, пожалуйста, Риде, что я хочу выйти в парк, – сказала Гелиэр решительно. – Я веду себя глупо, оттягивая этот момент.

Глава 19. Терпение и покорность очищают грехи совести

Тёплые ладони ветра гладили спину в вырезе синего платья. Мощёная дорожка встречала серыми гладкими камнями подошвы синих туфелек, и Аяна шла, гадая, почему они такого цвета. Конда выбрал его просто так, или потому, что знал, что ей предстоит почти три недели работать в доме, где катьонте носят синее? Или это случайность, и мастер сам снял с полки прочную синюю ткань, когда прочитал детали заказа? Огромный, скандальный крикливый мужлан с широченной растоптанной лапой! Да уж. Впрочем, какая разница. Туфельки были чудесны, достаточны и соразмерны, они обнимали ступню, словно ладони Конды, и Аяна прикусила губу, чувствуя, как слегка зудят кончики ушей от некоторых воспоминаний.

Айлери шла в нескольких шагах, рассматривала цветы и поглядывала на весёлую Риду, которая шепталась с Гелиэр, время от времени отстранялась от неё и недоуменно морщилась.

– Эти розы очень красивы, хоть и мелкие, – сказала Айлери. – Капойо, ты очень молчалива. Ты закончила вышивать своих странных созданий?

– Почти, – кивнула Аяна, замедляя шаг, чтобы поравняться с ней. – Осталось чуть-чуть. Было не до этого. Но у меня уже готовы новые наброски.

– Я тоже почти закончила. Ту вышивку, с которой приехала сюда. Она утомила меня. Она оказалась неудачной, раньше я не видела этого, но теперь она полежала некоторое время, и это стало очевидно.

– Так брось её, госпожа, – улыбнулась Аяна. – Мой друг писал книгу, и он как-то сказал, что, в отличие от пьес, которые хороши с пылу с жару, как пирожки, книга – как вяленый окорок. Её необходимо оставлять в прохладном месте и не беспокоить, чтобы она... дозрела. А если спустя это время видишь, что она неудачна, то нужно оставить её и начать новую, и в один прекрасный момент всё получится.

– Твой друг писал книги и пьесы? – немного удивилась Айлери. – У тебя очень странные знакомства, капойо.

– Разве? – пожала плечами Аяна. – Он очень милый человек, и искусно обращается со словом.

– И о чём же была его книга?

Аяна задумалась, вспоминая сплетения судеб героев истории Харвилла.

– О кругах на воде, – сказала она наконец. – О пути и гармонии души с миром.

– Это странно. И скучно.

– Нет, отнюдь. Среди книг, что мне попадались, были такие, что насыщают тебя сведениями, необходимыми для того, чтобы идти дальше. Они не скучные. Просто если съесть много соланума со свининой, потом животу тяжко, а голова ничего не соображает. Есть сказания, такие, что похожи на причудливые пирожные. Их много не съешь, потому что от сладости на языке возникает противное ощущение. Есть те, которые похожи на вашу похлёбку, в которой среди одной воды плавают скромные кусочки моркови и курятины, и ты, проглотив такую, недоумеваешь, – что это было? А книга Харвилла, которую он так медленно пишет, она как большая, большая кружка ачте. Ты пьёшь её у очага дождливым вечером. Она тоже в основном состоит из воды, но согревает тебя изнутри. А иногда в ней попадаются терпкие листики, и этот ачте пахнет, как воспоминания позапрошлой весны, когда лепестки слив и яблонь падали на плитки двора и укрывали их розовым нетающим снегом. Она не скучная. Она насыщает, но по-другому.

– Ты сравниваешь книги с едой? – переспросила Айлери.

– Ну, да... Есть пища для тела, есть пища для глаз, то, что наполняет тебя красотой, как эти розы, а есть... вроде пищи для воображения или ума. То, что подталкивает тебя к мечтам или размышлениям.

– Я читала несколько книг. Они были скучные. Всё это я слышала и от дэски Мауретты, и от дяди.

– О чём они были?

– О заветах добра и совести и о том, как важно им следовать.

– Все? Все были такие?

– Да, – подняла бровь Айлери. – А что ещё читать? Справочник родов?

– Ну дэски же читают свои... книжки. Неужели нет книг для юных кирий?

– Есть, – округлила глаза Айлери. – О заветах добра и совести.

Аяна шла, жалея, что поехала тогда с Гелиэр в галантерейную лавку вместо книжной. Ей стало до ужаса любопытно, что же за книги там продают? А ещё она вспомнила записи Конды, его большую книгу, где арнайская обстоятельная вязь перемежалась со страницами остроумных зарисовок на общем языке, теперь утраченную, которую она так и не успела прочитать внимательно, потому что уделяла гораздо больше внимания буквам на его спине.

– Но... Такие... О путешествиях, например, – сказала она. – Или, знаешь, вроде сказаний, но не древние.

– Ты имеешь в виду, книги о том, чего нет?

– Да.

– Как твои вымышленные создания? – Айлери остановилась. – Какой смысл писать и читать книги о том, чего нет?

– Чтобы... Ну, чтобы мечтать. Лежать в темноте, засыпая, и мечтать, и чтобы мечты переносили тебя в какой-то другой мир, где всё так же, но слегка иначе, или вообще по-другому. Представлять себя другим человеком, или вообще созданием из сказаний, которое живёт под водой. Что чувствует рыба, когда выныривает и летит над водой? Я знаю только, что чувствую, ныряя в бухте, но неужели тебе никогда не хотелось узнать, что ощущают рыбы... или как видят сверху чайки наши корабли, стоящие в порту, когда летают так высоко?

– Ты... Ныряешь в бухте? – изумилась Айлери. – Что?!

– Я образно... Я не в прямом смысле, – вывернулась Аяна. – А те, которые о путешествиях?

– Зачем мне это?

Аяна сдалась.

– Ладно. Мы говорили про вышивку. Мне кажется, то, что не приносит удовольствия, нет смысла делать. В конце концов, в нашей жизни неприятного и так хватает, чтобы ещё и заставлять себя вышивать.

– Терпение и покорность очищают грехи совести, – уверенно произнесла Айлери, погружая Аяну в прохладную толщу мутного уныния. – Я начала её, и я должна её закончить. Начатое нужно завершать, иначе возникнет беспорядок в делах и в мыслях.

– Что закончить? – подошла к ним весёлая Гелиэр.

– Я про свою вышивку. Капойо сказала, что её нужно бросить, раз она не доставляет удовольствия. Ты тоже так думаешь?

– Я не знаю, – пожала плечами Гелиэр. – Мне приятно вышивать с вами и болтать, но я об этом не задумывалась. Моя вышивка теперь тоже пылится, – хихикнула она, но посмотрела на Аяну, потом на Айлери, которая шла, разглядывая носки своих тёмно-розовых туфелек, и явно упала духом.

– Да. У тебя прибавилось хлопот, – кивнула Айлери. – Ты теперь тоже замужем.

Гелиэр ещё больше помрачнела, покосившись на Аяну, и Айлери заметила это.

– Можно тебя на минутку? – натянуто улыбнулась она, шагая к Гелиэр. – Капойо, иди вперёд.

– Аяна, она сказала мне, что у тебя слишком много свободного времени, – сказала Гелиэр, закрывая дверь. – Она сказала, чтобы я заняла тебя работой, потому что ты говоришь странные вещи и ведёшь себя дурно и странно.

– Она не первая говорит такое.

– Она сказала, чтобы я поскорее избавилась от тебя.

Аяна ошарашенно замерла, сведя брови.

– Что?

– Не смотри на меня так, – пожала плечами Гелиэр. – Она говорит, что твоё поведение недопустимо в таком хорошем доме, и советует, чтобы я не дожидалась окончания договора и поговорила с Миратом, чтобы он отпустил тебя.

Аяна схватилась за переносицу.

– И чем я её так не устроила? Многоглазой рыбой, которую вышиваю?

– Не знаю, – повела плечом Гелиэр. – Расшнуруй меня. Душно.

Душно. Именно это слово очень, очень подходило ко всей их этой прогулке. Аяна покачала головой, распуская ленты на спине киры Атар.

– Как ты выкрутилась с Ридой?

– Я сказала всё как есть.

Аяна шагнула, обходя её, и взглянула в весёлые глаза, которые были сейчас чистыми и незамутнёнными, как летнее небо над заливом.

– Что же ты ей сказала? – с таким же весёлым подозрением спросила она.

Гелиэр подняла кисти рук и изобразила когти хищной птицы.

– Вот это. Я ни слова не солгала, – пожала она плечами. – Я просто не стала говорить ей всё. Прямо как ты тогда. Напустила тумана.

Она дёрнула за шнурок у двери.

– Есть хочется. Знаешь, что ещё мне сказала Айлери? Она сказала, что есть один хороший способ избежать... излишне частого внимания Мирата. Надо просто сказать, что дни неподходящие.

Аяна села и закрыла глаза рукой.

– Мне было настолько неловко, насколько это только возможно, – поморщилась Гелиэр. – То, что происходит, настолько...

– Странно, – резко кивнула Аяна. – Я знаю. Я знаю. Я тут всего полгода, но уже начинаю чувствовать, как тону в душном болоте ваших странных порядков. Всё, что происходит со мной и с Кондой, похоже на непонятный дурной сон, после которого просыпаешься в липком омерзении. Люди выглядят как люди, но они делают и говорят вещи, которые заставляют меня спрашивать внутри себя: "Что ты творишь? Что ты несёшь?" Как можно было... как можно было обманом заставить человека жениться помимо его воли и вталкивать ему в комнату девушку? Как? Что это за бред потерявшего рассудок? Как можно держать тебя или Айлери взаперти, в доме у моря, и внушать, что терпение – то, что возносит на небеса?! На небеса возносит много что, включая мороженое, но никак не терпение!!!

– Тише, Аяна, ты кричишь... Ты пугаешь меня.

– Госпожа придёт ужинать в общую комнату или будет есть у себя? – спросила Юталла, заглянувшая в дверь.

– В общей, – сказала Гелиэр, тревожно косясь на Аяну.

– Ты сбегаешь от меня. Конечно. - Аяна схватилась за виски. – Прости. Я заговариваюсь.

Гелиэр развернулась и серьёзно посмотрела ей в глаза.

– Я думаю, тебе стоит съездить по поручению.

– Ты решила последовать совету Айлери и избавиться от меня?

– Ты как-то раз сказала, что твой конь начинает... прости. Дурить. Он начинает дурить, если застаивается. Кажется, я теперь увидела, как это выглядит. Я думаю, тебе стоит поехать и покричать в полях.

– В прошлый раз ты сравнила меня с топором. На этот раз уже что-то одушевлённое. И на том спасибо, – печально улыбнулась Аяна.

Глава 20. Птицы каделе

Аяна бежала вниз по лесенке для катьонте. Гелиэр права. И этот красивый жёлтый дом, увитый ноктой и отгороженный от мира стеной в шесть с лишним па, с ковром-лишайником на широкой лестнице, со сторожем, охраняющим сад от жильцов этого же дома, тоже действительно сводит с ума.

Ещё две недели, и она будет свободна от обязательств перед киром Эрке. Она переедет на Венеалме или к Иллире... Наверное, на Венеалме. У Иллиры теперь и так полно забот. Правда, дворик у дома на Венеалме, прямо сказать, не блещет красотой, чистотой и уютом, но это дело поправимое. Она покрасит сараюшку, в которой стоят бочки с водой, и повесит большие горшки с папоротниками на стенку нужника. Это будет красиво. Аяна прищурилась, представляя себе дворик и мысленно добавляя на него зелень резных листьев. Да. Жаль, нет лесенки или крылечка, на которых можно сидеть. Ну ничего, можно ведь поставить скамейку.

– Вилмета, мне нужно съездить по поручению.

– Да? Не поздновато?

– Нет, но я вернусь поздно. Все, наверное, уже будут спать.

– Это что за поручение такое?

– Дела киры Атар. Кто может отвезти меня в город? Арчелл тут?

– Да. Вернулся недавно. Сейчас позову.

Арчелл, слегка помятый и очень сердитый, вышел на кухню, устало вздыхая.

– Слушаю тебя, капойо.

– Мне надо в город по поручению киры Атар. Отвезёшь?

Он вздохнул так удручённо, что Аяне стало немного стыдно.

– Поехали.

Коляска неспешно подскакивала на мостовой. Арчелл тёр лицо, зевая.

– Ты не выспался?

– Нет. Что у тебя тут? – показал он на пухло набитую сумку Аяны.

– Костюм моего брата. Слушай, – вдруг вспомнила Аяна. – Твой друг Ирселе... Он сказал, что наслышан обо мне. Что ему наболтали?

– Не имею ни малейшего понятия. Мы у порта. Куда дальше?

– К Иллире.

– Я давно не видел твоего брата, – заметил Арчелл, косясь на неё. – У вас действительно один размер ноги. Он примерял твои туфли.

– Да. У меня от него секретов нет, хоть он и странный порой.

– Он странный?! Да вся ваша семейка странная, и ты, и твой брат. Как ты вообще в дом Эрке попала с твоим-то прошлым? И, главное, к Бинот?

Аяна резко развернулась к нему.

– Что это значит?

– Я спрашиваю, как ты попала к Бинот, имея незаконное дитя? Они так трясутся над репутацией, с тех пор как Риго их облагодетельствовал!

– Откуда ты знаешь про ребёнка, Арч?

Арчелл замолчал.

– Ты не выспался и не уследил за языком. Понимаю, – сказала Аяна, зажмурившись. – Так это ты тот человек, которому Раталл оболгал меня. Ты поверил ему? Молчать бессмысленно, я знаю, что тебя посылали узнать про меня... и про брата.

Арчелл молчал, отвернувшись к небольшому окну и отодвинув край занавески. Аяна разглядывала свои руки и пыталась ухватить обрывки мыслей.

– Ладно. Надеюсь, у тебя не вызывает отвращения мысль о том, чтобы сидеть в одной повозке с женщиной, которая так низко пала, посмев родить вне брака, от первого встречного, – злобно проговорила Аяна, вспоминая лицо Конды, который увидел кроватку сына. – Передай киру Конде, что Анвер сегодня у Иллиры. Ярвилл, останови! – крикнула она. – Я выйду тут.

Она шла по мощёной улице, слыша, как Ярвилл разворачивает экипаж, и морщась от болезненных воспоминаний. Кривое, перекошенное злобой лицо Раталла стояло перед ней, и лёгкая серебряная искра ножа, отблескивая отражением двух окошек, мчалась к нему... Аяна мотнула головой, слегка, совсем чуть-чуть, будто отклоняя нож от линии полёта, и он вильнул, уходя влево, за отшатнувшейся головой Раталла, продолжая неумолимое движение. Она представила звук, который раздаётся, и мстительно передёрнулась. Хорошо, что она тогда не попала... Отмывать от его мерзкой крови полы... Бр-р. Он не стоит этого.

Иллира растерянно стояла, держа малыша на руках, и непонимающе глядела на Аяну.

– У тебя это выходило так, будто ты родилась с этой тряпкой, примотанной к тебе.

– Мы пытались, как могли, – вздохнула Кидемта. – Но ничего не выходит.

– Ты решила не подвязывать живот? – спросила Аяна.

– Нет. Я думала, будет хуже. Но у меня прошла спина и ноги.

– Черилл выбрал имя?

– Астрелл.

– Красиво. Давай я покажу тебе, как это делать. Думаю, сначала стоит научиться привязывать спереди.

Кидемта стояла, с любопытством наклонив голову.

– А эти хвосты...

– Он рассчитан на мой рост. Можно завязать лишний узел сзади. Вот эти части можно перекрестить снаружи, а можно – внутри.

Иллира стояла, целуя малыша в макушку, и не знала, куда деть освободившиеся руки.

– Он там не задохнётся? – спросила она взволнованно, на что Аяна показала на Кимата.

– Он прошёл в этом через весь Арнай. В Фадо я сначала мало носила его, потому что первые четыре месяца жила... на одном месте. Но уборкой и готовкой я занималась именно так.

– Я помню. Поэтому и попросила тебя об этой тряпке.

– Керио.

– Керио. Я так боюсь оставлять его наверху, но и Садор не справляется одновременно и с лавкой, и с тестом.

– Прости, Иллира. Я скоро освобожу Кидемту. Осталось две недели, и я перееду на Венеалме.

– Я не об этом. Я не могу остановиться. Пытаюсь сделать всё и сразу. Кимо подвижный, но с ним можно договориться. Он и сам играет иногда... Так вдумчиво. Верделл никогда не умел так. Я даже не представляла, что могут быть такие дети, как Кимо, которого можно найти там, где оставил, если он игрой увлекся. С Верделлом нельзя было моргать даже. Моргнул – ищи у соседей, если не дальше.

– Так это у него с самого раннего детства?

– Да. Интересно, что он на этот раз расскажет.

Аяна обняла Иллиру, которая покачивала маленького Астрелла, мирно сопящего в керио.

– А как мне его... Ну, чтобы вынести.

– Развязывай и распускай слегка вот тут и тут, потом подтягивай обратно. И следи. Потом будешь чувствовать заранее, – улыбнулась Аяна. – Ты поймёшь. Но стирки будет много, очень много, особенно первое время.

– Следить?

– Ну, да. По его поведению. Чтобы успеть...

– Верделл просто лежал в колыбели, и я пару раз в день меняла пелёнки, – вздохнула Иллира. – Это сложно?

– Нет. Видишь, всё-таки было время, когда он не перемещался к соседям в одно мгновение ока?

Иллира рассмеялась.

– Стамэ! – послышалось снизу, из арки.

Аяна пересадила Кимата на кровать и бросилась вниз.

– Арчелл передал мне, что тебя отпустили, – сказал Конда, заходя во двор.

– Да. Я застоялась. Хочу покричать в полях.

– Понял. Переодевайся, Анвер. Бороду можешь не клеить. Я пока к сыну.

Аяна глянула на миску Ишке и забежала в погреб, а тамтбыстро приподнимала тяжёлые крышки горшков и пыталась по запаху в полумраке определить содержимое.

– Иллира, обрезки – для Ишке? – крикнула она в окно второго этажа.

– Да! И варёное яйцо!

Ишке не пришёл на шорох наполненной миски. Аяна переодевалась в новый красный камзол, размышляя, где проводит ночи её кот, когда её нет дома. Вряд ли он ходит к кому-то ещё. Что делать с ним, когда она переедет на Венеалме? Ишке вряд ли сам найдёт её там, а ловить его и запирать... Ну, сомнительная такая затея.

– Твой гнедой застоялся, – сказал Бертеле, косясь на пляшущего под Кондой тонконогого Кестана, раздувающего широкие ноздри. – Мы, конечно, вывели его, но он жрёт всех остальных, кто к нему приближается, а ещё вот. – Он ткнул пальцем во вмятину на стене. – Его размять надо. Анвер, мы с Сэмиллом провели занятие. У нас никто не подрался, Черилл свидетель. Гони медные.

Аяна, сдерживая улыбку, достала медяки и ссыпала парнишке в ладонь.

– Тут больше, – нахмурился он. – Я запишу в счёт постоя.

– Можешь оставить, – успокоила его Аяна. – Бертеле, давай договоримся на послезавтра? Соберёшь всех на занятие?

– Ого! – удивился Бертеле. – Договорились, эйстре.

Конда ехал рядом, с улыбкой глядя на Аяну.

– Ты не поверишь, но я мечтал однажды прокатиться с тобой рядом. Правда, я думал, это будет в эйноте, и ты будешь сидеть в одном из этих женских сёдел, но так даже лучше. Ты знаешь короткую дорогу в поля?

– Да. Поехали, я покажу тебе, навигатор, – рассмеялась Аяна. – Буду твоей путеводной звездой.

Виноградные лозы устало свешивали ветви, утомлённые жарой и тяжестью сочных матовых гроздьев, над которыми роились полосатые жужжащие осы. Сухая глинистая дорога пыхала облачками пыли из-под блестящих копыт Кестана, и ящерки, гревшиеся на вечернем солнце, разбегались, ныряя в траву на обочинах.

– У вас тут такие большие пёстрые птицы, толстые и ленивые. – Аяна показала на рощи олли. – Они настолько ленивые, что даже не пытаются взлететь.

– Они не ленивые, – улыбнулся Конда. – Они изображают жирных и больных, топорща перья, чтобы увести хищника, за которого тебя приняли, от гнезда. Иногда им не удаётся убежать, тогда они жертвуют собой, но потомство остаётся невредимым. Это луговые каделе. Они действительно гнездятся в траве.

– Мне нравится в ваших рощах. Конда, а как тебя ловили? Перевал довольно широкий, там такая густая роща. Ты ехал по дороге?

– Нет. Я и ехал через рощу. За мной следили. Помнишь, Кейло заявился на твоё выступление?

– Да.

– Я поклялся Орману, и то он послал проверить, куда это я направился. А тогда, когда я пытался сбежать чуть ли не каждую неделю, конечно, за мной постоянно таскался кто-то, как пыль за каретой. Я не особо размышлял тогда. Я был как птица, которой подрезали крылья, а она упорно пытается взлететь, не понимая этого. Я пытался даже уплыть на лодке с мыса на левом берегу.

Он спешился и взял Кестана под уздцы.

– Слезай. Пойдём в рощу. Может, найдём каделе. Птенцы подросли, и ты увидишь этих хитрых птичек в их обычном виде.

Трава была мягкой и тёплой. Ташта спокойно общипывал зелёные побеги вокруг ствола олли, а Кестан прислонился к дереву, почёсывая круп о шершавую кору.

– Айлери хочет, чтобы Гели отпустила меня раньше. Она говорит, что моё поведение... бросает тень на имя дома Пулата.

– Подвинься, пожалуйста, а то я лежу на каком-то корне.

– Так удобно?

– Да. Спасибо. Ты не бросаешь никакой тени. Мы сами уже превратились в жалкие измождённые тени самих себя. Мы перечитываем древние сказания, восхищаясь решимостью героев, но одёргиваем любой полёт мысли, любые попытки что-то изменить.

Аяна приподнялась на локте и нахмурилась.

– Я сегодня говорила с Гелиэр, но она тоже считает, что говорю слишком дерзко, и что я... застоялась. Я уже начинаю думать, что это со мной что-то не так, понимаешь? Я говорю про радости жизни и про мечты девушке, которой восемнадцать, а она говорит мне что-то про клятый долг и про то, что заброшенная вышивка нарушит порядок! Это какой-то разговор глухого со слепым! Неужели тут никто не мечтает? Не представляет, как летит галопом по степи? Как, словно птица, расправляет крылья и мчится, разрезая воздух кончиками крыльев, а под ним проносятся зеркала озёр, от которых поднимается туман? Не мечтает, как мой брат, сделать крылья из дерева и бумаги, которые, если и не поднимут тебя в воздух, то позволят парить в потоках воздуха, оттолкнувшись от склона долины? Не мечтает об устройстве вроде маслобойки, которое за тебя отстирает бельё? Хотя, что это я... Девушки кирио не стирают. Они не ездят верхом. Не рисуют мёртвых пёстрых сорок.

– Это не ты застоялась. Это застоялось болото, которое ты зовёшь широким прекрасным Арнаем, – покачал головой Конда, положив горячую ладонь её на щёку. – Мы застыли в одной позе, будто играли в вашу эту игру... Ну, когда на счёт "три" все должны изобразить какое-то животное или предмет. Тут всё застыло, но никто не спешит отгадывать.

– Тут все что-то изображают, – с отчаянием прговорила Аяна. – Тут душно. Это всё душит меня. Тебя, Конда, единственного человека, который говорит про мечты, тут называют странным. Мне хочется собрать людей и спросить – да что такое с вами? Что? Я вроде бы не говорю ничего, выходящего за границы холста! Я следую правилам, смотрю в пол и говорю вслух хорошо если одну мысль из десяти. Я пила в таверне с парнями, и они все сказали, что мечтают о море, но в их возрасте уже поздно мечтать, потому что их никто не возьмётся обучать, и нужно думать, как скопить денег на женитьбу. Это какая-то трясина, и она засасывает меня. Я не стремилась покинуть долину, потому что там было хорошо. Но тут всем плохо, плохо, и они всё равно ничего не меняют и продолжают сидеть тут, нюхая отвратительные дисодилии и изнывая от жары в камзолах и жутких платьях с туфлями, страдают и терпят, но продолжают выдавать юных дочерей за незнакомцев, чтобы девушки якобы очищали свою совесть. Воло сказал мне, что мы заперты в нашей долине, как дети в детской. Но он был неточен. Вы заперты пуще нашего, потому что сами выстроили вокруг себя стены. Вы кропотливо подбирали и вколачивали эти камни правил и запретов туда, где ещё чувствовалось хоть какое-то движение воздуха, и заботливо замазывали щели липкой смесью стыда и вины, которую с детства вам скармливают под видом приличного блюда, но на деле это мёртвая медуза, вонючая, протухшая... У вас тут запирается каждая дверь, чтобы никто не украл имущество, но зачем запрещать и запирать мечты и знания? Они меняют мир! От чего защищает ваша стена? И кого она защищает?! Конда! Ты говорил про запреты, которые мешают поиску, но тут вокруг каждого просто... тюрьма!

Конда смотрел на неё серьёзно, и она постепенно задышала ровнее, и ещё ровнее, не отводя взгляда от его спокойных глаз.

Глава 21. Режь!

– В тебе бушует шторм, – сказал он мягко. – Я понял тебя. Я слышу каждое твоё слово. Обними меня, эйстре.

Он гладил её по волосам, заправлял выбившиеся волоски за уши, проводил пальцами по нахмуренным бровям, пока они не расслабились.

– Конда, я не понимаю, как устроен ваш мир. Я видела портреты и статуи, и книги в хранилище. Для этого нужно отпустить своё воображение, выйти за пределы того, что есть на самом деле, взлететь над всем. Кто занимается этим? Кто пишет книги и ваяет этих прекрасных мраморных дев? Где этому учат? Я вижу только странную жизнь кирио, которые сидят по своим комнатам и боятся даже зайти к своему мужу или жене. Севас, которые заняты повседневными заботами, занимающими всё время... Катьонте, которые буквально выживают - ведь они вынуждены, несмотря на эти клятые традиции, отправлять дочерей работать в большие дома или лавки, куда ещё пойди устройся. Когда я встретила Харвилла, мне сказали про него, что он пишет книгу, которой не суждено увидеть свет, потому что она о том, чего нет. О чём тогда те развлекательные книги в хранилище, о которых ты говорил? Я думала, они как книги Арке, мужа Олеми, помнишь?

– Конечно, помню. Нет. В основном это жизнеописания крейтов. Что-то вроде исторических книг. Их пишут придворные летописцы. Ну и рассуждения на тему добра и совести, родовых обязанностей и прочего.

– А твои книги... Откуда они?

– Катис Эрсет заказывал в хранилище списки с книг для меня. Кроме той, которая об очищении металлов неким совершенным веществом. Советник крейта объявил её... мистификацией.

– Чем?

– Введением в заблуждение. Тот человек ездил по стране и предлагал кирио в эйнотах вкладывать деньги в его дело, показывал фокусы и исчезал.

– Исчезал?

– Ловкий был малый. Он прокололся только на том, что слишком высоко забрался. Его пригласили к крейту, чтобы он воочию показал процесс превращения ртути в золото. Но он не справился.

– А ты можешь превратить ртуть в золото?

– Я превратил твоего кота в поросёнка, разве этого мало? Нет, сокровище моё. А вот ты превращаешь меня в золото. Знаешь, чем ртуть отличается от золота? Ртуть текучая, а золото твёрдое. А ну, проверь сама. Дай руку. Смелее, смелее.

Ташта ходил кругами по большой лужайке, нюхая густую невысокую траву, потом неожиданно рухнул на колени, потом на бок, и начал валяться в ней, подгребая щекой и шеей и с наслаждением перекатываясь с одного сытого бока на другой. Он встал и пару раз резво и бойко подпрыгнул и взбрыкнул, слегка напугав Кестана, который, вздрогнув, отошёл за ствол олли.

– Ты даже не привязываешь его?

– Нет. Он иногда уходит, но никогда – далеко. Правда, как-то раз я купалась в бухте, оставив его на дороге, и он пошёл грызть похоронную процессию. Ты не расседлаешь Кестана? Пусть тоже поваляется.

– Пока нет. Он достаточно отдыхал, – сказал Конда, поправляя под собой камзол, пуговицы которого давили ему на рёбра. – Арчелл выводил его, но этого мало. Вот кто действительно застоялся, так это два этих товарища.

– Арчелл не высыпается. Он сегодня сболтнул лишнего. Проговорился, что беседовал с Раталлом. Я тоже не сдержалась и сгоряча ляпнула ему злые слова про падших женщин, хотя он не осуждал.

– Он не будет осуждать. Я поговорю с ним, чтобы лучше следил за словами. Тебе не холодно?

– Ты шутишь? От твоей кожи тут может трава загореться. Конда, я тут ни разу никого не видела, но лучше, наверное, одеться.

– У меня есть предложение, раз ты заговорила о бухте. Может, покажешь её мне?

Аяна села, улыбаясь, и весело взглянула на Конду.

– У меня нет полотенца.

– Высохнем. У нас вся ночь впереди.

Дорога берега кирио в синих сумерках была тихой, загадочной. Огни больших домов за тёмными решётками походили на светлячков, запертых в клетках. Звонкий перестук подков Кестана заглушал глухие осторожные мягкие шаги Ташты.

– Ты не подковала его?

– Нет. Коваль говорит, нет нужды. Он хорошо расчищает его.

– Этот лютый не пытается убить коваля?

– Они подружились. Это заняло какое-то время. Я удивлена, почему он не пытается погрызть ни тебя, ни Кестана.

– От меня пахнет тобой, наверное, поэтому, – пожал плечами Конда. – Я не представляю, как ты ехала на этом кийине с Киматом за спиной.

– Он ни разу не испугался и не дёрнулся. Он начал бояться только в Ордалле. Тут действительно бывает шумно. Кэтас, Ташта.

Она спрыгнула со спины гнедого и махнула Конде.

– Пойдём. Она внизу.

– Как ты забралась сюда? – спросил Конда весело, перепрыгивая за ней по камням. – Как ты её вообще нашла?

– Просто ехала по берегу и искала бухты, про которые ты говорил.

– Я плавал в Риандалле.

– Вот сюда можно положить одежду.

– Ты купаешься в сорочке?

– Я похожа на приличную женщину?

– Ни в коем случае. Да хранят меня небеса от такой напасти.

Вода была мягкой, она обнимала лодыжки и покачивала на шелестящих по гальке волнах отражения несмелых звёзд, мерцающих на нежном синем бархате неба. Конда оттолкнулся от дна и широкими взмахами рук стремительно направился вдаль от берега.

Аяна рассмеялась, вынула гребни, оставила их на камнях, потом зашла в воду по грудь и тоже оттолкнулась от дна, доверяясь воде, которая подталкивала её, поддерживая; раскинула руки и глядела в высокое небо, на звёзды, рассыпанные, как пшено, брошенное Талитой на тёмные камни перед лестницей в сад поместья Олдиен.

Конда вынырнул рядом, отфыркиваясь.

– Я даже не помню, когда последний раз плавал, – сказал он, вставая в полный рост. – Ты меня возвращаешь к жизни, Айи. Я и забыл, какое это удовольствие.

– А я помню одно твоё купание. Это было около трёх лет назад. Кажется, оно было довольно бодрящим, – рассмеялась Аяна. – Я замёрзла от одного взгляда на твою мокрую рубашку.

– А спустя день ты уже подглядывала, как я моюсь в вашей купальне, – сказал Конда, подставляя ладонь под её спину. – Думаю, ты уже не мёрзла, как в первый раз. Да. Я сейчас сказал это нарочно.

– Там было светлее, и я могла рассмотреть чуть больше, – слегка смущённо призналась Аяна, разглядывая капли воды на его ключицах. – Стой, ну куда же ты? Я хочу полюбоваться ещё. Куда ты плывёшь?

– Ну глубину, – сказал Конда, медленно увлекая Аяну от берега.

Тёмная бездна колыхалась внизу, холодная, вечная, бесстрастная, и они лежали, раскинув руки, изредка шевеля ногами, а мелкие волны дробили свет лун, наконец показавшихся на небе, и звёзд, которые становились всё ярче над этой мерцающей рябью.

– О чём ты думаешь? – спросил Конда. – О чём ты думаешь, когда смотришь на звёзды?

– У нас есть сказание, которое говорит о том, что каждая звезда – это солнце, такое же, как наше, или подобное ему. Я думаю об этом и о твоих глазах, в которых я вижу отражение этих звёзд.

– У вас это сказание, а у нас это истина. В старых книгах подробно расписаны все доказательства. Я учился, основываясь на этой истине. Мне хотелось бы долететь до тех миров и посмотреть своими глазами, но это возможно лишь в мечтах. Правда, до сих пор находятся люди, которые утверждают, что наш мир – как тарелка, плоский, и солнце вращается вокруг него, как и звёзды, и всё это приколочено внутри большого полого шара.

– Мир плоский?!

– Да. И если дойти до края мира, то упадёшь вниз и стукнешься об этот шар, куда звёзды приколочены, а может, и провалишься в бездну, откуда ещё никто не возвращался.

– Да ты, верно, шутишь, – не поверила Аяна. – Тот, кто это придумал, сам, случаем, ни обо что не стукался?

– Не шучу, – рассмеялся Конда. – Но я больше дюжины раз обогнул мир, и, как видишь, в бездну упал совсем не из-за этого.

– Ты со смехом говоришь об этом, – сказала Аяна, переворачиваясь и подплывая к нему.

– Вчерашний день уплыл по реке. Надеюсь, я всё реже буду видеть его за поворотами. Давай-ка на берег, а то ты замёрзнешь. Тебе помочь?

– Если хочешь. Я неплохо плаваю.

– Давай наперегонки, – улыбнулся Конда, сверкнув зубами.

– А давай, – раззадорилась Аяна. – Инни!

Белые буруны пены от их ног прочертили тёмную рябь воды.

– Мы выиграли. Вытрись моей рубашкой.

– Ты поедешь в мокрой?

– Нет. Ночь на улице, Айи. Я застегну камзол, и ничего не будет видно.

– Ладно.

– Эй, ты что делаешь?

– Вытираю волосы своей рубашкой. Я тоже могу застегнуться, и тоже никто ничего не заметит.

– Твои волосы так отросли, что их видно из-за камзола. У тебя сзади будто незаправленная рубашка торчит, – сказал Конда, глядя, как Аяна укладывает расчёсанные мокрые волосы под красный камзол. – А сейчас у тебя на спине мокрое пятно, и даже в свете лун это выглядит так, будто тебя пырнули в спину ножом, но ты всё равно ходишь.

– Я... Врэ-э-эк... – жутким голосом прогудела Аяна, вытягивая вперёд руки с расслабленными кистями и скосив широко открытые глаза. – Я-а-а... иду-у пи-и-ить... твою кро-о-овь!

Конда фыркнул и со смехом кинул в неё скомканную рубашку.

– На, вытрись и моей. Ты, наверное, сейчас ледяная. Иди сюда, расстегнись и погрейся, бледный врэк.

– Я хочу отрезать волосы покороче, – сказала она, скидывая камзол и прижимаясь к Конде. – Они сейчас длиннее, потому что мокрые, но всё равно с ними не очень удобно, а ещё Анверу приходится прятать их вот так, под камзол. Они уже давно раздражают меня, постоянно застревают в подмышках, если их распустить, путаются и мешаются, и сохнут просто бесконечно, и голове тяжело, но я не могу решиться. И мне кажется, что ты будешь против.

Конда резко нагнулся к ремню, лежащему на земле, и снова выпрямился.

– Ты этого желаешь? – спросил он, держа в руке нож. – Хочешь, чтобы я это сделал?

Он обнял Аяну и схватил её волосы рукой ниже лопаток, занося нож над ними, и она прямо посмотрела на него.

– Режь, – сказала она, утыкаясь лицом ему в грудь.

Нож легко, в одно касание, отсёк плотную влажную массу волос, и толстый хвост остался в кулаке.

Аяна зажмурилась. Неожиданная приятная лёгкость кружила ей голову, кровь бросилась в лицо. Она перекинула волосы вперёд и пропускала пальцы через пряди, которые теперь резко обрывались на середине прежней длины.

– Я как будто избавилась от тяжких воспоминаний, – сказала она с восторгом. – Ты избавил меня от них. От всего земного и тяжёлого... Я сейчас будто взлечу. Конда, держи меня!

– Теперь ты мне жена ещё и по кутарскому обычаю, – сказал Конда, бережно обматывая отрезанный хвост вокруг кулака и засовывая в карман, а потом обнимая её. – Правда, там режут под затылок, но, по мне, это слишком.

– Мы будем жениться по всем обычаям? – спросила Аяна весело. – Если что, то ваш мне не нравится. Я не хочу, чтобы меня оплакивали на моей же свадьбе.

– Чтобы отпустить, надо проститься, любовь моя, – сказал Конда, протягивая ей камзол. – Без этого никак.

– Проститься можно по-разному.

– Погоди, не застёгивай до конца. Это выглядит безумно привлекательно. Ладно. потом полюбуюсь. Поехали.

– Прощаться можно светло, а можно – горюя. Осторожнее, тут острый край у камня.

– Прощаться светло? Любое прощание рвёт сердце, Айи. Девушка уходит из рода, умирая для него, и новый род даёт ей свою плоть, обернув своим покрывалом. Паде, Кестан!

– Я уже ушла из рода, когда ехала к тебе, – сказала Аяна, с разбегу вскакивая на Ташту. – Меня там уже оплакали. Боюсь, что не только в этом смысле. Весной будет три года, как я ушла. Как думаешь, а с такой длиной волос я сойду за Анвера? Инни, Ташта!

Конда повернулся к ней и неуверенно повертел рукой.

– С бородой – да. Но она у тебя очень странная.

– Да кто бы говорил! Ты свою видел?

– У Айола была такая же, и никого это не смущало. Ондео пришла, ревнуя, и забрала его душу с собой.

– Твоя ондео тоже пришла по твою душу, Конда, несмотря на твою бороду, и ревновала так, что чуть не разрушила весь этот мир, какой бы он там ни был, плоский или похожий на большую оранжевую тыкву, мяч Кимата, лист бумаги или что угодно.