Укрытие.

Глава 1

Любовь на страницах дешёвых маминых романов описывается совершенно неправильно. Что такое любовь? Любовь — это когда ты хочешь залезть ей под кожу, забрать её глаза, попасть в самые глубинные подкорки сознания, чтобы хоть на немного услышать этот туманно-лесной мир с запахом дождя и ели. Понять. Почувствовать. Осязать.

Любовь похожа на одержимость, одержимость острой маниакальной фазы. Любить могут не все, но понятно одно... любят либо дураки, либо безумцы. Мы с ней скорее относились ко вторым. Если безумство — это бессмысленное повторение одних и тех же действий, то я готов был влюблять в неё вновь и вновь. Не скажу, что моя любовь была бессмысленна, просто мне постоянно казалось, что она и без неё отлично существует.

Давайте, пожалуй, я начну с самого начала.

День, когда мы встретились, не отличался ни от вчерашнего, ни от завтрашнего — абсолютно обычный осенний, пасмурный четверг. В воздухе повисла пелена серости и немного моросило, а в носу при каждом вздохе неприятно щекотало. Серые высотки-муравейники, мельтешащие люди — в общем, всё как всегда. Однако она выделялась из общего ландшафта местности. Я не буду писать, что она была лишней деталью в пазле, — нет. Скорее, как если бы Малевич на свой «Чёрный квадрат» решил добавить изюминки и просто капнул жёлтой краски куда-то в центр. Нелепо, но выглядит органично. Обычно про такие картины говорят: «Точно не пойму, но что-то в этом есть». Вот и у меня промелькнула такая мысль.

Она особняком держалась рядом со входом в «поддом». Помните, такие каменные пристройки пугали всех в детстве? Казалось, что там неизведанный мир, который населяют призраки. Я и по сей день сохраняю эту установку у себя в голове — так живётся интереснее, что ли. Но она на удивление не боялась. На вид ей было не больше двадцати, на худых плечах висело "вырви глаз" жёлтое пальто в пол, а на голове — красный берет.

В стране тогда было непростое время, и на каждом доме висела табличка с надписью «Укрытие» — на случай чего. Она стояла точно под ней. Тогда мне показалось это странным, ведь никаких новостей и сообщений я не видел. Девушка выглядела расстроенной и невероятно уставшей, как будто в прошлой жизни была Атлантом, и это ей наказал Зевс — держать на своих плечах Землю.

Почему я решился подойти? Я и по сей день не могу найти ответ на этот вопрос. Мне показалось, что так нужно, как будто я был рождён именно для этого момента. Люди во всём склонны искать смысл, выстраивать логические цепочки. Так вот, в моих действиях смысла не было. И когда это «захотел» перестало быть весомой причиной?

— Извините, у вас всё хорошо? — спросил я на выдохе.

Девушка не подняла глаз, как говорят в простонародье, «и усом не повела», буднично ответила:

— Да, просто прячусь.

— От кого? Вам что-то угрожает? — Насторожился я. Если честно, драться я не умел, поэтому вряд ли смог бы её защитить.

— Да не сказала бы, что от кого-то конкретного. От всех, наверное. От людей, от скоротечности времени, от себя.

Банальный ответ. Такие слова я слышал много раз — каждый второй, если не первый, хоть раз прятался от этого. Меня это не удивило. Странно было другое: почему именно тут? Чаще люди предпочитают либо бары и шумные компании, либо дом. Редко кто находит золотую середину.

— Но почему именно тут?

— А что не так? Тут же чёрно по белому написано: «у-кры-ти-е», — чётко по слогам прочитала эта чудная. — Вот я и укрываюсь.

С выстраиванием логических цепочек у меня никогда проблем не было, скорее наоборот — я был из ряда людей прагматичных. Однако даже меня её ответ чуть поразил.

— Но вы же знаете, что это место имеет другое предназначение?

Снова взгляд — мимолётный, но почему-то очень некомфортный. Под ним я не раз ощущал себя дураком и в будущем...

— Знаете, некоторые места и вещи становятся особенными не потому, что кому-то нужны, а потому, что кто-то решил вложить в них смысл.

Тогда я не понял значения этой фразы в полной мере. Нет, я не был глупым человеком, просто от природы был обделён эмоциональным интеллектом. Мне с детства тяжело давались слова любви, поддержки, и я редко понимал настроение других людей. Думаю, с её приходом — хотя я скорее бы сравнил её с ураганом, который сносит всё, не оставляя невредимым прежний уклад жизни, — я немного начал понимать, почему ураганам дают человеческие имена и почему люди всю жизнь тратят на поиски «своего» человека.

Я бы, наверное, так и забыл про девушку в жёлтом пальто, как забывал всё, что не вписывалось в мой распорядок. Но спустя месяц судьба, словно насмехаясь над моим прагматизмом, подбросила мне её снова.

Всё это время я существовал приемлемо: встал, оделся, автобус №70, диалоги на работе, пиво после душного офиса, дом, душ, сон. Этот уклад жизни оставался неизменным долгие годы. Думаю, больше всего я боялся неизвестности, поэтому каждый мой шаг и слово были выверены и проверены.

На работе нас часто отправляли в командировки. Не скажу, что меня радовали эти поездки, но платили за них прилично. И в один из таких будничных дней я собрал чемодан и поехал на вокзальную площадь. Женщины и дети, бомжи перед входом, которых куда-то уводит полиция, табло с поездами, выход №3... И вновь мой взгляд цепляется за яркое пятно этого полотна, написанного кем-то.

Она стояла на перроне в своём уже известном мне амплуа, во взгляде — абсолютная отрешённость, а поза, как любят говорить психологи, строящие из себя компетентных специалистов, — «закрытая». И в тот момент я понял, что её «укрытие» под табличкой было не причудой, а единственно верным местом для того, кто несёт на своих плечах весь этот туманно-лесной мир, пахнущий дождём и елью, без возможности им поделиться. Мне захотелось стать для неё таким же укрытием. Безумная, дурацкая мысль.

— Снова прячетесь? — Мой голос мне показался отрезвляющим в этой звенящей тишине. Девушка даже не вздрогнула.

— Смешной вы. Я жду начала фильма.

Вновь ступор. Тогда я ещё не понимал её манеру речи, так сказать, нащупывал, притирался.

— Извините, не очень пойму.

— Самый первый фильм в истории человечества был про прибытие поезда. Он был без слов. Поезд просто едет, люди просто толпятся. Но это был прорыв, или как... забыла слово...

— Фурор? — Я не хотел её перебивать. Меня редко можно было зацепить словами, не знаю, магия ли это, или я уже тогда влюбился в неё, но я внимал каждому движению её губ.

— Именно. Фурор. Романтично, не правда ли?

Она повернулась ко мне лицом. На её глазах выступали слёзы — такие тихие и одинокие. Девушка не вытирала их, позволяя стекать с бледных щёк, разбиваясь об асфальт. Недолгая у них была жизнь. Однако таких красивых слёз я не видел никогда в своём бессмысленном существовании.

Глава 2

Ожидание и белая бумажка

Если вы, мой дорогой друг, думаете, что я должен был остаться во что бы то ни стало, то вы ошибаетесь. В то время мой прагматизм был сильнее моего желания быть с ней. Или же я очень хотел, чтобы она стала моей причиной остаться? Не знаю. Но оставим эти «бы», не привык я о чем-то жалеть. Я был молод и в какой-то степени глуп, хоть осознание и пришло слишком поздно, как это бывает по всем несправедливым законам жизни. Проводницы вышли из поезда, установили трап-переход, я взял чемодан и прошел на регистрацию. Она все еще стояла и вглядывалась в запотевшие окна, будто искала кого-то, затем подошла ко мне и протянула свою бледную аристократичную ладонь.

— Возьмите.

В моей руке оказался скомканный листок бумаги.

— Что-то мне подсказывает, что мы еще встретимся с вами.

Эта женщина уже на тот момент вызывала во мне бурю эмоций, ее фраза не была вопросом или просьбой, это была обычная констатация факта. Меня это раздражало, удивляло и радовало одновременно. Странный сгусток эмоций из вообще никак не состыкующихся чувств. Я просто кивнул и молча сошел с перрона в вагон. Пахло дошираками, колбасой и немного порошком, привычно для человека, часто бывающего в поездках. Я молча пробирался через толпу к своему месту, делая остановки каждые пять минут. И снова шаблоны. Меня удивляло, как встреча с ней легко выводила меня из колеи и как прощание с ней вновь возвращало все на круги своя, только в душе оставляло что-то вроде трепетного ожидания и неприятного осознания, что все вокруг не меняется, меняюсь я. В размышлениях, что же именно во мне становится не так и чем нынешний я отличаюсь от вчерашнего, прошел мой недолгий путь. Я уселся на коричневую койку, приготовил паспорт и взглянул в окно. Она стояла ровно перед моим окном, но смотрела как будто не на меня, а сквозь. Ужасно безразличные глаза. Я поспешил перевести свои в сторону, но не помогало, что-то останавливало меня. Она цепляла своей красотой и безграничной женской загадочностью. Только эту загадку разгадывать совершенно не хотелось, словно вся она состояла из нее, как из материи, заменяющей ей привычную нам — кожу. Поезд тронулся. Девушка в окне медленно начала шевелить губами, я сузил глаза в попытке прочесть, начал медленно шевелить своими, чтобы понять ее тайное послание, которое почему-то не было сказано на перроне. И смог разобрать 3 коротких слова: «Конец фильма. Титры».

Ожидание было особым видом пытки. Я, выстроивший свою жизнь, где каждый шаг должен был вести к осязаемому результату, теперь оказался в подвешенном состоянии, в этом густом, душном воздухе неопределенности. Это было похоже на сбой в отлаженном механизме мира. Время, которое привык дробить на продуктивные отрезки, растеклось лужей, и я бесцельно бродил по ее краям, чувствуя, как границы контроля размываются.

В кармане моего пиджака лежал тот самый спасительный якорь и источник муки — смятая бумажка. Логика подсказывала: достать, проверить, подтвердить, удостовериться. Действие — реакция. Простой алгоритм, который положил бы конец этому томительному бездействию. Но пальцы, привыкшие к точным жестам, каждый раз, нащупав шершавый уголок, замирали.

В этом был мой личный сокровенный, тихий конфликт. Рационалист, взращенный на причинно-следственных связях, вступил в сговор с суеверным ребенком, прячущим самый дорогой секрет. Смешно. И почему ребенок побеждает? Я понимал, что, развернув этот листок, совершу некий ритуал завершения, узнаю то, что должен узнать, и тогда хрупкий, наполненный возможностями мир ожидания рухнет, сменившись одной-единственной, окончательной реальностью. А что, если эта реальность окажется серой? Тогда магия рассеется, и, возможно, мне будет грустно.

Эта бумажка для меня была подобна нераспустившемуся бутону в саду духа, который так любил рисовать Миядзаки. Пока бутон закрыт, он содержит в себе все цветы одновременно: и алый, и золотой, и увядший. Стоит его раскрыть — и останется лишь один, подвластный времени и тлену.

И потому ожидание становилось мучительным трансом. Я носил в кармане не ответ, а просьбу, облеченную в бумажную форму. И эта просьба жалила при каждом движении, напоминая, что я, хозяин своей судьбы, добровольно стал заложником маленького, молчаливого листка — последнего сакрального талисмана в мире, который я тщетно пытался лишить всякой святости. Получалось неважно. Дни медленно тягучей черной жижей текли, ползли, прилипали к десне и не отдирались. Так прошла неделя, и я был вынужден вернуться в «дом», который за этот промежуток времени стал мне чужим. Я старался отвлекаться, не думать, работать больше. Но без этой магии моя жизнь казалась очень обычной. И в голове крутилось лишь ответ на вопрос: я всегда был таким скучным? Что бы вы чувствовали, если бы к вам пришло понимание, что то, как вы до этого жили, было неправильно? И я сейчас не говорю про нормы общества, а скорее про свои собственные. Когда я стал заложником этой пропаганды, свято веря в то, что это идеал? А был ли я свободным? С каждым днем страх поглощал меня все больше, дереализация прогрессировала и малейшее действие людей воспринималось мной через призму тумана и искаженной версии. Так продолжаться больше не могло. Я, задыхаясь, забежал в дом и судорожными руками начал искать источник всей моей тревоги, нащупав этот злосчастный комок белого листа и громко выдохнув, я его развернул. Красивым ровным витиеватым почерком был выведен адрес, а внизу — сегодняшнее число. Кажется, я снова проиграл в этой выдуманной игре. Вот, черт.

Глава 3

Я бежал. Мои ноги путались, запинались и велели мне прекратить этот бессмысленный забег. Остановка чтобы отдышаться, кашель, попытка выплюнуть свои легкие и вновь бег. Куда я бегу? За чем я бегу? Пот неприятно стекает по лбу в глаза. Щипает. Сколько кварталов я уже пробежал? Поворот налево, нет, надо развернуться. Больно, кожа содралась и ладонь неприятно саднит. Надо встать. Снег?

Я перевернулся на спину. А ну да, сейчас же уже конец ноября. Когда я впервые ее встретил был октябрь. И как я не заметил, что прошло уже больше месяца? Зима в этом года пришла позже обычного. Странно, может причина в ней? Я протянул ладонь вверх, чтобы поймать хотя бы одну снежинку, но они все, по каким- то неизвестным законам физики, проходили ровно меж моими пальцами. Забавно, будто держу ее за руку. Холодно и невесомо. Когда я успел превратиться антропоцентриста? Или я просто глуп и спутал эти два понятия? Слишком жалко, делать центром своей Вселенной человека. Хотя, наверное, возвышать кого- либо до Бога, выглядит еще смехотворнее.

Надо вставать. Мои ноги тряслись то ли от холода, то ли от активной физической нагрузки и напоминали хвост трясогузки. Туда-сюда, туда-сюда, без остановки. Я медленно пошел дальше, добровольно сдаваясь в плен моего нового Бога-человека.

Адрес, который был написан на клочке бумажки, был знаком каждому третьему, если не каждому, кто проживал в этом маленьком городке. Это была маленькая галерея с копиями известных картин, здесь не проводили выставки, но часто приезжали школьники с экскурсией, чтобы познакомится с творчеством художников. Я не знал, почему она выбрала именно это место, но послушно заворачивал каждый раз. Время указано не было, поэтому не известно пришла она или мне придется ее ждать.

Маленькое здание в светло желтых тонах, ночью, в снегопад, казалось мне призрачным и полупрозрачным. Что же будет дальше? На заборе не висел замок, и калитка была слегка приоткрыта. Это было приглашением. Я шел по истоптанной дорожке, к деревянным, покрытым снегом, ступенькам. Скрип, неприятный, кричащий и какой-то неправильный. Скрип и еще один.

Я толкнул массивную деревянную дверь. Внутри пахло старым деревом, краской и холодом , тем особенным холодом закрытых публичных пространств, где воздух застывает, как желатин.

Она ждала меня.

Не в центре зала, не в позе ожидающей музы. Она сидела на голом полу, прислонившись спиной к стене, под большой, плохо пропечатанной репродукцией «Девочки с персиками». Свет просачивался откуда-то с улицы, от фонаря, может быть, окрашивая всё в сизо-жёлтый полумрак. Между её колен стоял маленький потертый термос. В руках два скомканных бумажных стаканчика, один из которых уже был наполнен парящим чаем. Второй пустой был для меня.

Я остановился в трех шагах, переводя дыхание. Пар от губ висел в воздухе белым облаком. — Ты пришла, — и это прозвучало глупо, констатацией очевидного.

Она кивнула, не поднимая глаз, и налила чай во второй стаканчик. Жидкость лилась темной, почти черной струей. — Садись. Ты промок. Или замёрз?

Опустился на пол напротив, неловко, чувствуя, как мокрые джинсы мгновенно прилипают к холодному паркету. Принял стаканчик. Пальцы тут же согрелись. Тишина, я смотрел на неё, на её профиль в этом призрачном свете. Все мои ,как бы это не звучало нарциссично, изящные внутренние монологи, все вопросы испарились, оставив только этот простой, животный дискомфорт от близости и этой красоты.

— Я не знаю, как к тебе обращаться, — наконец выдавил.

Она медленно поднесла свой стаканчик к губам, отпила крошечный глоток и поставила его на пол. — Зачем тебе это? — её голос был ровным, без осуждения, как у врача, констатирующего симптом. — Чтобы заполнить графу в воображаемом досье? «Объект наблюдения: имя, возраст, род занятий»?

Её слова ударили точно в цель. Я почувствовал прилив глупого раздражения. — Чтобы было проще! — выдохнул резче, чем хотел. — Чтобы отделить тебя от всего этого. — Я махнул рукой, указывая в темноту зала, где смутно угадывались силуэты рам.

В полутьме её глаза казались огромными, почти черными, и в них не было ни игры, ни укора. Только спокойная, ледяная пронзительность. — Проще не будет, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось в моём сознании. — Никогда. Имя... Это ярлык, который вешают на вещь, чтобы её опознать в ряду других таких же. Я не вещь. И в ряду других таких же... меня нет. Но если тебе нужен звук, чтобы вызвать меня в своей голове... выбери его сам. Сделай это своим первым актом творения. Ты можешь звать меня Соней. Или Федей. Или Ветром. Или своим Личным Концом Света.

Я сидел, сжимая в ладонях хлипкий бумажный стаканчик, чувствуя, как мой мир — мир, где у всего есть имя и функция, — окончательно и бесповоротно раскалывается пополам. Она не просто отказывалась дать ключ. Она вручала молот и показывала на дверь моей жалкой реальности, с ярким призывом уничтожить.

—Я не могу всё время думать о тебе как о «ней». —И правильно. «Она» — это дистанция. Это взгляд со стороны. А ты уже внутри. Ты за мной пришёл.

Пауза повисла плотная, но уже не тягостная. Взгляд скользнул по стенам, по смутным прямоугольникам в темноте. Репродукции. Копии. — Почему именно здесь? Это же всё… ненастоящее.

Она последовала за моим взглядом, и её лицо озарилось странным внутренним светом, будто только что был задан единственно верный вопрос.

— Ненастоящее? — она мягко усмехнулась. — А что такое настоящее? Масло, холст, подпись в углу? Это лишь физика. Призрак материи. А суть… Суть всегда убегает. Она в голове у смотрящего. Она махнула рукой в сторону ближайшей картины — унылой копии какого-то осеннего пейзажа.

— Вот видишь? «Золотая осень». Скучно. — Она сделала паузу, и в этой паузе зазвучала та особая, холодная тишина, которую она умела создавать. — А если сказать, что это не осень, а вечный ноябрь? Что это — память ландшафта о пожаре, который был здесь сто лет назад? Что эти жёлтые и багровые листья — не листья, а пепел, который деревья носят как траурное платье, потому что иначе они сойдут с ума от воспоминаний?

Она обернулась , и её профиль на мгновение вырезался на фоне тёмного окна, как гравюра.

— Знаешь «Золотой храм» Мисимы? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. — Там юный монах, завороженный красотой, в конце концов поджигает этот храм. Чтобы красота навеки принадлежала только ему, в пламени и пепле. Чтобы она перестала быть доступной, обыденной и стала легендой — его личной, выжженной легендой. — Её голос стал тише, почти шёпотом, но от этого каждое слово обретало вес свинца. — Так вот. Я думаю, художник, который писал этот пейзаж, был таким же поджигателем. Он не запечатлевал красоту. Он её казнил. Превращал живой лес в величественный, неподвижный памятник самому себе. В золотой храм из пепла. Он не рисовал деревья. Он рисовал их призраки. И теперь они обречены вечно гореть на этом холсте, не сгорая до конца. Это не пейзаж. Это оправдательный приговор.

Я смотрел на мазки охры и киновари, и теперь они казались мне не красками, а струпьями на ране. Лес замер в предсмертной агонии, застыв в неестественно-пышном, ядовитом великолепии. Красота стала актом насилия. А картина — местом преступления.

— Ты… придумываешь, — сделал вывод я, но в голосе уже не было сомнения.

Она мягко покачала головой. — Нет. Я просто смотрю. Вижу то, что было скрыто под слоем лака и восхищённых вздохов. Художники ведь рисуют не только для того, чтобы что-то сказать самим. А для того, чтобы кто-то решился увидеть и сказать то, что видит он . Даже если это будет самая уродливая, самая неудобная правда. Даже если эта правда — о том, что красота иногда рождается из желания уничтожить.

Она отвернулась от картины, и её взгляд, полный холодной ясности, снова устремился в темноту зала, будто выискивая следующую жертву для своей безжалостной диагностики. А я оставался сидеть, чувствуя, как миф о «Золотом храме» — об одержимости, приводящей к очищающему разрушению, — навсегда спаивается в моем сознании с её профилем и с этим проклятым, слишком ярким пейзажем. Она не просто говорила о картинах. Она давала разгадку о собственной, выжженной философии.

— И это… логично? — выдохнул я, чувствуя, как под моими ногами колеблется почва из всех прежних представлений об искусстве и правде.

Она вновь обернулась. В её глазах плясали отблески уличного фонаря. — Это единственная логика, которая имеет значение. Картина — это не ответ, — сказала она, делая шаг. — Это вопросительный знак, обращённый в будущее. К каждому, кто остановится перед ней. И молчание перед картиной — это трусость. Даже если твой ответ будет уродливым, даже если он покажется кощунством… он будет честнее, чем благоговейное, заученное «ах, как красиво». — Она остановилась совсем близко. — Ты понял?

Для меня это значило только одно. Это было страшнее, чем любое безумие. Потому что это означало навсегда потерять возможность смотреть на мир простыми, чужими глазами.

Глава 4

Куда же книга без философских рассуждений о смерти? Верно, мой дорогой друг, никуда. Вообще я считаю, что этот прием авторы используют, чтобы потянуть время, начинают писать о смысле жизни и о самой большой несправедливости — её конце. Но я так делать не буду, ведь я уже тебя заинтересовал, верно? А в чем смысл жизни и смерти, мой друг, ответ только за тобой, и ни в одной книге ты его не найдешь.

Жизнь для меня, как вы уже успели догадаться, была рутиной. И единственное время, которое я мог посвятить себе, была ночь. Хороший сон тоже относится к топу несправедливых вещей, и ещё я, пожалуй, отнесу сюда встречи с ней. Я так и не нашёл подходящего слова, чтобы описать ЕЁ, однако, может, к концу книги подберу подходящий эпитет.

После ночи в музее и разговоров о лжи и смысле я начал задумываться, что схожу с ума. Мне срочно нужна была перезагрузка в месте, где люди не задумываются о таких эфемерных вещах. Поэтому я пошел в уже знакомый мне бар.

Он находился недалеко от моего дома, привлекая внимание яркой неоновой вывеской «У Билла». Иронично, но за три года я не познакомился ни с одним Биллом. Так у кого я находился? Загадка.

— Здравствуй, Ник. Мне как обычно.

Ник — это один из барменов, забавный парень, часто шутит про постиронию и разговаривает сарказмами. Порой мне кажется, что у него «синдром бога», настолько он любит себя и дело, которым занимается.

— Привет! Выглядишь помято, — сказал он мне, протирая рокс под коньяк. — Что-то случилось?

— Ты же знаешь, что я не из тех людей, которые изливают душу барменам, — усмехнулся я, барабаня пальцами по деревянной стойке.

— Конечно. Просто сегодня выглядишь как-то по-другому, будто и не ты вовсе, — наливая янтарную жидкость в стакан, ответил Ник.

— Если бы ты мог спрятаться, то что бы это было за место? — вопрос пришёл резко, так же резко и озвучился.

— Я могу выбрать любое место на земле или какое-то конкретное?

— Любое, я полагаю.

— Ну тогда я бы выбрал библиотеку.

— Почему её? — логично спросил я, хотя и не особо интересовался ответом.

— Потому что там тихо и не будет скучно, — пожал плечами бармен.

— Как думаешь, насколько «нормальным» считается человек, если он прячется под табличкой «укрытие» в надежде, что его не заметят?

— Нормальным? Ну, думаю, будь это я, не обратил бы внимания. Ну стоит человек и стоит. Может быть, усмехнулся про себя и прошёл мимо.

— Прошёл мимо… — повторил я за Ником и опустошил стакан. — Ладно, спасибо, дружище, я пойду.

Ведомый жаждой свежего воздуха, я встал с высокого стула, оставил на стойке пару купюр и вышел.

На улице было неприятно зябко. Мою голову не покидала мысль, и это было лишь одно слово: «спрятаться». Я хотел уйти даже от неё, нет, не так. Я хотел уйти ОСОБЕННО от неё, потому что ощущал себя небезопасно и очень уязвимо. Не люблю, когда заходят мне в душу. Не люблю рандомные знакомства. Не люблю необычных людей и ситуации, на которые не могу повлиять. Сейчас мне нужно повернуть. Не люблю сюрпризы и дни рождения — по этой же причине. Нужно спрятаться.

Однако.

Я поднимаю голову, и в конце переулка снова она. Стоит, облокотившись в своём жёлтом пальто о стену. Красивые волосы развиваются на ветру, заигрывая с его потоками. Не люблю эти насмешки от вселенной, в законы которой я не верю или игнорирую. Не люблю, но…

— Снова ты, — просто констатация сухого факта.

— Прятался? — улыбнулась она. — От меня, поди?

— А ты, я смотрю, мысли читать умеешь, — с некой злобой ответил я.

— Не умею. Но у тебя ничего не выйдет. — Шагнув ко мне и слегка наклонившись, чтобы рассмотреть моё лицо, спросила: — Пустишь переночевать?

— Ты мне не нравишься, — глупо уставившись в её тёмные глаза, зачем-то озвучил мысль. Может, она и ложная, но, как ты уже догадался, я жалко пытался сохранить мой мир.

Она, к сожалению, никак это не прокомментировала, оставив последнее слово за мной.

— Пойдем, — вздохнул я. — Переночуешь.

Я обошёл, твердо ступая по асфальту, в сторону своего дома.

Шесть слов. Ты уже догадался?

Мне не спрятаться от своего безумия.

Дом встречал меня привычной тишиной. Она её не разбавляла ни шутками, ни странными вопросами. Хотя я сомневаюсь, что она вообще умеет шутить. Просто быть рядом и молчать.

Как-то давно был популярен один вопрос: кот в ящике — жив или мёртв? Учёные объясняли это «эффектом наблюдателя». Примерно так же я себя ощущал и с ней — в этом абсолютном, даже аномальном безмолвии. Будто я — частица неизвестной материи, и только она может решить, буду я жить или нет. Странно, но факт.

— Чай, кофе? — прочистив горло от кома, спросил я, доставая две чашки.

— Почему две? — облокотившись о дверной косяк, поинтересовалась моя гостья.

— Чего две? — на вопрос она мне так и не ответила, поэтому я решил, что налью ей чай.

— Чашки.

— Ну... — звук газовой плиты, щелчки, удар металла об металл. — На всякий случай?

— И часто у тебя бывают гости? — медленные шаги. Она отодвигает стул и садится.

— Нет, пожалуй.

— То есть ты всё это время хранишь чашку на всякий случай, только предполагая, что гости будут?

— Пожалуй.

Свист чайника разряжает эту неловкую обстановку. Я кидаю два пакетика дешёвого чёрного чая и заливаю кипятком.

— Знаешь, кто на самом деле одинок? — она смотрит в пустоту, словно в никуда, и забирает протянутую мной чашку.

— Кто?

— Бог.

И снова этот взгляд, этот чертов взгляд, пробирающий до самых костей. Глаза в глаза. Мыслями в мысли. Душой в душу. Я его проклинаю по сей день, но не могу забыть.

— Он очень одинок. Он день изо дня вынужден смотреть, как веселятся дети, растут цветы и проходит жизнь, но никогда не сможет присоединиться. Ему ведь, наверное, хочется тоже... — пауза. — Я что-то не так говорю?

Снова смотрит.

— Нет. Просто я обо всём этом думаю каждый день, но не озвучиваю, думая, что это слишком банально и все такого же мнения. А услышав от тебя — поражаюсь.

— Чему?

— Сам не знаю. Либо смелости, либо глупости.

— Можешь считать меня глупой, но наша разница в том, что ты только думал, а я озвучила.

— Пожалуй, — я сделал первый глоток, чтобы не продолжать этот разговор