Укротитель Драконов VII

Глава 1

Круг только что оставил за мной дом и малого. А малого дома уже не было: следы Сухаря, которые показал мне Кар-Рох, уходили в разобранное Горло, вниз.

Айра так и осталась стоять с чашкой. Пар от неё сносило ветром мне в лицо, и я обошёл её боком, чтобы не задеть локтем. Ясень поднялся с меха и пошёл за мной, ни о чём не спрашивая. Вокруг разговаривали люди семи очагов, у соседнего костра кто-то смеялся, человек Белого Крыла сворачивал мех и ругал примёрзший ремень. Кричать здесь про северную ограду было нельзя. О Горле за пределами семьи не говорят. Мальчику этот запрет вбили раньше, чем научили держать нож, и сейчас он сработал у меня раньше страха.

Дед стоял у нашего родового камня и слушал Торвина, который что-то считал ему на толстых пальцах. Рэн держался в двух шагах за спиной отца, как простоял весь Круг. Я подошёл вплотную и наклонился к дедову плечу.

— Дома беда, — сказал я так, чтобы слышал только он. — У северной ограды.

Старик головы не повернул. Лицо застыло. Костяная кисть на меху перестала двигаться. Торвин замолчал на полуслове, посмотрел на нас обоих и отступил. Деду хватило слова «северной». Что лежит у северной ограды за старым кормовым навесом, он знал лучше меня.

Торвин ушёл к своему камню, и дед наконец посмотрел на меня. Я собирался сказать коротко и по делу, а вышло совсем не так.

— Малой ушёл, — сказал я. — Кладку разобрали, камни лежат снаружи. Каменный мне показал. Следы идут в Горло, вниз. Я его почти не слышу, дед. Он где-то там, и я не знаю, что с ним.

Дед молчал. Я сглотнул и заставил себя договорить то, что крутилось в голове с той минуты, как холод прошёл мне грудь насквозь.

— Ночью у меня в жилах стучало. Три раза, а четвёртого не было. Тот же счёт Кайров грозовой услышал над седловиной, прежде чем там пропали ветер и звук. Три удара, и четвёртый обрывается. А сейчас, после Поля, четвёртый дошёл, и малой сразу ушёл. — Я перевёл дух. — Если та тишина над седловиной кого-то искала, то искала его. Теперь нашла. Тогда ей там держаться незачем, она могла сойти. Те двое из звена Кайра до сих пор на карнизе. Если они живы, их можно забрать сейчас, пока там открыто.

Говорил я сбивчиво, перескакивал с одного на другое и сам это слышал. О двоих на карнизе я подумал во вторую очередь, и от этого было стыдно. Но врать себе я не стал: в голове сидел малой.

Дед перевёл взгляд мне за плечо, на Ясеня.

— Возьму двоих наших, — сказал брат. — Тех, что с нами на Круг прилетели. Звери у них свежие, утром не летали.

— Смотрите сверху, — сказал я. — Не садитесь, пока ветер не шевельнётся. Если увидите, что снег висит в воздухе, сразу поворачивайте.

Ясень коротко кивнул. Спорить он не стал, значит, и сам думал о том же.

Рэн шагнул ближе. Он стоял рядом и слышал всё.

— Ты в этом уверен? — спросил он.

— Нет.

— И всё равно отправляешь брата туда, где лёг Кайр.

Ясень открыл было рот, но отец смотрел на меня, и брат промолчал.

Отец сказал это при Ясене, и брату теперь лететь с этим в голове. Только отправлять его молча, будто там безопасно, было бы враньём.

— Сверху и не садясь, — сказал я. — Если я ошибся, они развернутся и потеряют полдня. Если я прав, а мы будем ждать, те двое на карнизе потеряют больше.

Рэн помолчал. В ночь, когда сорвался Кайров грозовой, он отказался поднимать Тхар-Гхора к седловине вслепую. Сейчас он, похоже, взвешивал то же самое заново.

— Скажу Ивве, что мы уходим, и отвезу вас с Айрой домой, — сказал он деду. — Потом пойду к седловине и встану над звеном. Если тишина ещё там, Тхар-Гхор почует её раньше людей.

Молчун стоял у края площадки, рядом с Саар-Граем и Рогданом. Я поймал его взгляд. Немой положил ладонь серому на шею, кивнул на Рогдана, потом показал на дорогу вниз и постучал себя по сапогу. Я понял так: сначала они с Рогданом устроят серого, а потом он дойдёт до дома пешком. Я кивнул ему и пошёл к спуску.

Звериный круг лежал под площадкой Совета, широкий уступ, куда старшие сводили драконов, пока люди говорили. Общая дорога огибала ступени и спускалась к нему петлёй. Я шёл быстрее, чем следовало, держась ладонью за камень на поворотах, и уже на второй петле услышал крик.

Шаэ-Раах лежал у общей поилки, длинного каменного корыта, вырубленного в скале. Воду в него натаскивали из ледяной трещины выше уступа, и к нему сводили зверей всех очагов. Сейчас у корыта стояла толпа молодёжи, а в середине толпы трое крепких парней били мальчишку.

Знак на их рукавах я узнал сразу, круглый камень Каменной Жилы. У мальчишки на рукаве были нашиты три косые черты Ветряных. Лет двенадцати, тонкий, светловолосый, он закрывал голову локтями и не падал.

— Твой дед наших за камень отдавал! — орал самый широкий из парней, загоняя его спиной к корыту. — Твой! Первая черта везде его!

Больше мне объяснять не требовалось. Вчера я сам выложил на чашу костяные бирки отвергнутых, и почти на каждой первым стоял знак Ветряных. Значит, мальчишка был из дома Вейра.

У дальнего конца корыта рвалась с привязи молодая виверна, бурая, с тонкой шеей и короткими крыльями. Её ремень был затянут на кольце в камне, мальчишка, видно, привёл её к воде. Когда хозяина начали бить, она перепугалась и заметалась, а метаться ей было некуда: справа камень, слева корыто, а над корытом пил Шаэ-Раах. Виверна хлестнула хвостом по воде, окатила грозовому морду и щёлкнула зубами у самого его носа. Для взрослого грозового это был вызов. У Шаэ-Рааха встал гребень, между пластинами побежали голубые искры. Он стал подбирать под себя лапы, не сводя глаз с мелкой наглой твари. Ещё немного, и звери сцепятся, а когда сцепляются драконы, люди рядом уже ничего не решают.

Кричать я не стал. Громкий голос для зверя всегда угроза, а для зверя, который и так на взводе, вдвойне. Я протиснулся между людьми, встал боком между грозовым и виверной и положил ладонь на синюю шею, пониже гребня.

— Тихо, хороший, — сказал я низко, почти на гуле. — Тихо. Она маленькая и дура. Это не твоё.

Шаэ-Раах повёл на меня глазом. Искры по гребню бежали ещё секунд пять, потом погасли, и пластины легли. Виверна у меня за спиной продолжала шипеть, но реже. Резко оборачиваться к ней я не стал: спокойная спина пугает зверя меньше, чем чужое лицо. Медленно повернулся к парням.

— Рядом с вами два дракона, — сказал я ровно. — Ударите ещё раз, разнимать будут они.

Драка встала. Двое парней сразу отступили, оглядываясь на виверну. Третий, самый широкий, развернулся ко мне.

Он был года на три старше меня, крепкий, с серой каменной пылью, въевшейся в кисти. Кулаки у него были сжаты, а руки тряслись. Глаза стояли мокрые. Злости в нём было на донышке, а под ней страх и горе, которые наконец нашли, кого ударить. Таких зверей я видел у вольеров десятками. Людей тоже видел.

— Ты же сам их вынес! — Голос у него сорвался. — Бирки! Мила моей сестрой была! Ты её имя при всех читал! Ты за нас или за них?

Я вспомнил ту бирку. Мила из ветви сестры Торвина, три тишины, отдана за камень, через год умерла в Клане на юге. Весть привёз торговец солью. Я читал её имя вслух при семи очагах и не дал голосу дрогнуть, потому что иначе не дочитал бы до конца.

— Я их вынес, чтобы больше никого не отдавали за камень, — сказал я. — Бить его я не просил. Ему лет двенадцать. Он твою сестру за камень не провожал.

Парень открыл рот и закрыл. Посмотрел на мальчишку, потом снова на меня. Товарищи уже тянули его за рукав. Он выдернул руку, сплюнул в снег возле моего сапога и пошёл прочь, ни разу не оглянувшись.

Мальчишка поднялся, держась за край корыта. Губа у него была разбита, кровь стекала на подбородок. Он вытер её рукавом, посмотрел на рукав, потом на меня. Правый глаз он щурил, и я не сразу понял, кого он мне напоминает. Вейра. Старик так же смотрел на людей, целясь одним глазом.

— Это твоя кожа всё начала, — сказал мальчишка и сплюнул кровь.

Кожей на плато уже называли старый свиток, с которого я читал Кругу полную строку Песни Начала. Обидно не было. Было паршиво: в двенадцать лет он сказал ровно то, что завтра скажет его дед, и спорить тут было не о чем. Я зачерпнул с края уступа горсть чистого снега, слепил комок и протянул ему. Он посмотрел на снег с подозрением, будто я мог сунуть туда камень, потом всё-таки взял и прижал к губе.

По дороге к поилке уже спешил человек с нашивкой хранителей общей земли. Вчера он стоял на Круге за спиной Рогдана. Я пошёл ему навстречу.

— Это ваша земля, — сказал я. — Разберитесь сами, пока старшие не увидели.

Он хмуро оглядел корыто, мальчишку со снегом у рта, спину уходящего парня.

— Разберёмся. — Он сдвинул шапку на затылок и кивнул парню вслед. — Хорт это. Брат той самой Милы. А малой — Сив, Вейров внук.

Сив, значит. Внук Вейра с разбитой губой у общей поилки, наутро после того, как Круг поднял камень. Бирки вынес я, и делать вид, будто это не так, было бы глупо. Я запомнил имя, запомнил Хорта и то, как тряслись у него руки. Это теперь тоже часть моей жизни.

Вокруг стояла молодёжь трёх очагов, Жилы, Ветряных и Белого Крыла, и все смотрели на меня. Говорить им я ничего не стал. Подошёл к Шаэ-Рааху, перекинул поясную петлю через нижний ремень сбруи и затянул.

Пряжка зашла с первого раза. Я подёргал ремень, проверил узел и только тогда заметил, что пальцы не дрожат. Час назад, доедая лепёшку у стены Круглого Дома, я всерьёз прикидывал, хватит ли у меня сил на эту петлю. Утром на подъёме с Поля я цеплялся за локоть Ясеня, ночью Молчун держал пальцы у меня на запястье и считал, как бьётся сердце. А сейчас я разнял драку, успокоил грозового, затянул ремень, и колени ни разу не дрогнули. Тело приходило в себя быстрее, чем я успевал за ним следить.

**

Шаэ-Раах ушёл с уступа вниз, в пустоту, и сразу поймал поток. Меня вдавило в седло, потом подбросило. Я ждал знакомого: ветер начнёт выламывать меня из сбруи, сердце собьётся, перед глазами поплывут пятна. Ничего этого не случилось. Я сидел в чаше всадника, в ложбине между лопатками, держался коленями, а поясной ремень висел свободно и никакой работы не делал.

Впервые за неделю тело не приходилось уговаривать.

Сначала я решил, что это Горечь. Только Горечь грела, толкала вверх, стучала в висках, а сейчас ничего не толкало и не стучало. Было ровно, как у здорового человека. Окно всплыло само, стоило мне об этом подумать.

[ЗАКАЛЁННЫЙ: 3-Й КРУГ — ЗАКРЕПЛЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО]

[«Серая кожа»: адаптация зрения к сумраку — АКТИВНА]

[Допустимое пребывание во Мгле: 12–15 мин]

[Сердечное веретено: СТАБИЛЬНО]

[Нить: Кар-Рох — УСТОЙЧИВА]

[Открыто: ГЛАЗ 3 «Глубокое чтение»]

[Новый параметр сканирования: история травм]

Я прочёл окно дважды. Двенадцать минут в Пелене, а то и пятнадцать. В Клане Черви за такое время задыхались насмерть, а Крючья хвастались им у котла, как медалью. Я закрыл окно и посмотрел на свою руку на ремне. Кожа на тыльной стороне ладони отдавала пеплом сильнее, чем вчера. Серые жилы под рукавом лежали тихо.

Я потянулся по Нити к Кар-Роху и показал ему простое: я сижу на грозовом, впереди наша гора, лечу домой. Каменный ответил сразу, не тянул, как раньше, коротким толчком тепла. Только под теплом лежало что-то тяжёлое. Так ведёт себя пёс, который натворил дел и ждёт хозяина у двери. Выяснять я не стал: до дома недалеко, а допрашивать по Нити на ветру зверя, который и так чувствует вину, только хуже.

Впереди поднимался гребень, отделявший плато Совета от наших земель. Шаэ-Раах вытянул шею и пошёл прямо на него, туда, где короче. Вчера я летел этой дорогой на Круг и запомнил, как у самого гребня поток рвёт воздух и бросает зверя вниз. Нити между нами нет. Мысленно я грозовому ничего не скажу, сколько ни старайся.

— Левее, — сказал я вслух и надавил левым коленом. — Левее, хороший. Там бьёт.

Грозовой мотнул головой и не послушал. Я надавил сильнее, похлопал его по шее справа и повторил ниже, тем голосом, каким гудел ему ночью у костра. Шаэ-Раах фыркнул, недовольный, что его отвлекают от дела, и всё-таки взял левее. Секунд через двадцать поток ударил в гребень справа от нас и сорвал с него белую шапку снега. Грозовой проводил её взглядом и больше со мной не спорил.

Под нами пошёл северный склон нашей горы. Мальчик видел его сверху много раз, сидя у деда за спиной, когда Хан-Рах ещё летал. Я видел его так близко впервые и смотрел совсем по-другому. Вот длинная трещина, широкая наверху и узкая внизу: по такой можно подниматься, упираясь руками и ногами в обе стенки. Вот выступ метра в полтора шириной: на нём можно встать и передохнуть. Вот серый пояс камня, цельный, не слоистый: если вбить туда железный крюк, он выдержит человека. А вон под тем каменным козырьком я бы закрепил верёвку и пристегнулся к ней, прежде чем идти дальше.

Руки вспомнили раньше головы. Пальцы на ремне сами сжались так, как сжимаются на выступе скалы. Отец водил меня на уральские скалы лет с девяти и учил вязать узлы на берёзе возле дома. Потом была секция в институте, Красноярские Столбы, сборы, ночёвки на скальных полках, когда ноги свешиваешь в пустоту и стараешься про неё не думать. Здешний Аррен тоже лазал по скалам за Очагом наперегонки с Ясенем, сдирал колени, и тело это помнило. А как делать это правильно, со страховкой, знал уже я. Я хмыкнул в ворот. Двадцать лет не вспоминал, а тут на тебе.

И тут по Нити от малого пришло тепло.

Я так вцепился в ремень, что Шаэ-Раах качнулся подо мной. Всю дорогу я держал эту Нить краем сознания и боялся её трогать. Боялся, что потяну и найду там боль или пустоту, как бывает, когда зверь умирает. А пришло тепло. Сонное, спокойное, довольное. Малой был жив, и ему ничего не болело.

Я выдохнул и сам удивился, сколько воздуха держал в груди. Потом осторожно потянулся сам: где ты, малой, что с тобой. Ответ пришёл тот же, только теперь я разобрал, что в нём есть направление. Тепло тянуло вниз, мягко и настойчиво. Так тянет к дому ребёнка, которого позвали к ужину. Малой куда-то шёл и шёл с охотой.

Облегчение продержалось недолго. Следом пришла мысль, от которой стало неприятно. Он ушёл, и ему там хорошо. Ни котелка ему не надо, ни каменного бока у ограды, ни меня. Я понимал, что так думать глупо, что зверь не обязан скучать по мне, когда ему тепло, но всё равно стало обидно, как бывает, когда собака, которую ты выхаживал полгода, радостно убегает к чужому человеку.

А сразу за обидой пришёл страх. Слишком уж ему хорошо. Я наклонился к шее грозового.

— Давай, хороший. Быстрее.

Шаэ-Раах, кажется, понял и так, без всякой Нити.

**

Шаэ-Раах сел на северном уступе, прямо перед загонами. Ближе к щели места для его крыльев не было: за загонами уступ сужался, и крупному зверю там не развернуться. Двор у загонов был вытоптан до голого камня, вдоль скалы тянулись открытые сверху отсеки, разделённые толстыми перегородками, по их стенам шли глубокие борозды от когтей. У ограды стояли караульные, трое молодых всадников с короткими копьями. Крюки на наконечниках смотрели в землю.

Я отстегнул петлю и спрыгнул. Ноги приняли вес спокойно, колени не провалились, как все эти дни.

За старым кормовым навесом уступ сужался, ограда упиралась в скалу, и там всю жизнь мальчика стояла кладка. Теперь вместо неё темнела щель шириной в плечо. Плоские серые камни лежали вокруг на снегу, некоторые торчали углом, один откатился до самого навеса. Кар-Рох лежал у щели, положив голову на передние лапы, мордой в темноту.

— Наследник. — Старший из караульных, длинный парень с обветренными губами, шагнул мне навстречу. — Мы ничего не слышали. Клянусь огнём, ничего. Стояли, где стоим. Уши заложило, и всё. Обернулись, а камни уже лежат.

Я ответил не сразу. Парень был бледный, губы облизывал, копьё держал так, будто оно могло его защитить. Он не врал. Так говорят люди, которые сами себе не верят и ждут, что сейчас их назовут лжецами. Кар-Рох на мой голос поднял голову, но с места не встал, только смотрел, как я иду. Обычно он поднимался мне навстречу ещё до того, как я сходил со спины грозового.

— Надолго заложило? — спросил я.

Караульный беспомощно оглянулся на товарищей.

— Не знаю. Солнце было вон там. — Он показал на один край навеса, потом на другой. — А стало там. Мы думали, недолго.

Я вспомнил картинку, которую Кар-Рох прислал мне на площадке Совета. Посередине в ней был провал, когда у каменного на время пропали и звук, и свет. Та же глухота. По солнцу выходил час, а то и больше. Трое людей с копьями простояли его, как пять минут, и даже не замёрзли сильнее обычного. От этого было неуютнее, чем от разбросанных камней.

Я пошёл к щели. Кар-Рох поднялся, шагнул мне навстречу и встал поперёк прохода, закрыв щель плечом. Бурый бок в серых пятнах оказался у самого моего лица. По Нити от него хлынуло то тяжёлое, что я почувствовал ещё в полёте, и теперь я разобрал, что это. Вина. Каменный лёг здесь стеречь малого и не устерёг. А под виной сидел страх, мелкий и холодный: за малого и за меня, потому что я стоял у самой дыры, из которой тянуло холодом.

Обходить его я не стал, отталкивать тоже. Отступил на шаг, чтобы не нависать над ним, и сел прямо в снег у его передних лап, спиной к ограде. Сидеть было холодно, снег сразу полез под куртку. Я не шевелился и ждал. Кар-Рох постоял, глядя поверх меня на щель, потом медленно опустил голову, пока его ноздри не оказались у моего плеча. Только тогда я поднял руку и положил ладонь ему на грудь, между пластинами, туда, где под чешуёй грело сильнее всего. Он вздрогнул, но не отодвинулся.

Новое окно открылось само.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]

[Физическое состояние: утомление; перегрузка левого крыла]

[ИСТОРИЯ ТРАВМ:]

[— Перелом третьего пальца правой передней лапы. Давность: 10–12 лет. Получен до неволи (падение / драка за территорию). Сросся с искривлением]

[Влияние: при долгой нагрузке переносит вес на левую сторону. Перегрузка левого крыла — следствие, а не причина]

[— Ожог у ноздрей. Источник: раскалённое железо (намордник). Давность: 4–5 лет]

[Влияние: не терпит прикосновений к морде спереди; запах горячего металла вызывает скачок стресса]

[— Потёртости шеи. Источник: короткая цепь. Длительность: годы]

[Влияние: при угрозе потери младшего блокирует проход собой]

[Интерпретация текущего поведения: не преграждает путь оператору. Удерживает выход, через который ушёл младший]

[Эмоциональный фон: тревога — ВЫСОКАЯ; вина — ВЫСОКАЯ]

[Связь: КАНАЛ СТАБИЛЕН]

Тёмное пятно у ноздрей я видел с первого дня в Клане. Палец не замечал ни разу, а каменный ходил на нём годами, и левое крыло, о котором я столько беспокоился, болело из-за этого пальца. Я провёл по сросшемуся суставу большим пальцем и закрыл окно. Последнюю строку я прочёл ещё раз про себя. Он не меня не пускал. Он держал дверь, через которую у него увели младшего.

Потом я показал ему, что видел ночью через Нить: малой спит у ограды, привалившись к каменному боку, и каменный прикрывает его крылом. Добавил к этому свою руку у него на груди. Хотел, чтобы он понял простую вещь: он сделал всё, что мог, и никто на его месте не сделал бы больше.

Ушёл, — пришло в ответ словом. Низким, тяжёлым, будто внутри головы перекатили камень. Сейчас, когда Нить стала ровной, слово дошло целиком.

Я знаю, — ответил я так же, мысленно. — Он сам ушёл. Ты его не отдавал.

Я спал, — сказал каменный. — Он ушёл тихо. Пах радостью.

Я долго сидел с ладонью у него на груди. «Пах радостью». Каменный не умел ни врать, ни смягчать. От этого было и легче, и тяжелее.

Ты не виноват, — повторил я. — Я посмотрю. И ничего не стану делать за твоей спиной.

Ответ пришёл не сразу. Кар-Рох долго дышал мне в макушку, горячо и шумно, потом убрал голову и отступил в сторону, освобождая проход. Вина в Нити не ушла совсем, но легла ниже, и колючего в ней поубавилось.

Сидели мы так, наверное, с полчаса. Солнце успело сдвинуться, тень от навеса доползла до моих сапог, а штаны на заду промокли насквозь. Когда я поднялся, ноги затекли, и пришлось постоять, держась за тёплый бок каменного. Зато к щели я подошёл, когда руки уже не торопились.

Мой отец, тот, из прошлой жизни, был егерем. Он учил меня читать след, когда мне было лет семь, водил по лесу за лосями и кабанами и повторял одно и то же: «Не гадай, что было. Смотри, что лежит». Я присел у крайних камней и стал смотреть.

Сначала камни. Они лежали снаружи, широко, некоторые метрах в трёх-четырёх от щели. Если бы кладку выбили одним ударом изнутри, она легла бы кучей у самого края. А эти выносили и бросали по одному.

Потом швы. Глина в них была ободрана с внутренней стороны, по ней шли длинные свежие царапины, как от когтей или от какого-то инструмента. Снаружи швы остались целыми, со старым лишайником. Кладка оказалась почти в метр толщиной: две стенки из плоских камней, а между ними засыпан щебень с глиной. Теперь этот щебень высыпался у входа серой горкой. Такое за минуту не разберёшь. Работали долго, терпеливо, изнутри. Так вышибают дверь горящей квартиры: всё летит наружу.

Потом снег. Он был истоптан, но только своими. Широкие отпечатки Кар-Роха, сапоги караульных, а между ними мелкие кривые следы малого, которые я узнал бы где угодно. Левую заднюю он ставил чуть внутрь, ещё с тех пор, как лежал раненый в пещере у Тени. Чужих следов не было ни одного. Кто бы ни разбирал кладку, наружу он так и не вышел.

Я заглянул в щель. Следы Сухаря продолжались внутри, на наклонном камне, присыпанном глиняной крошкой. Шли ровно, лапа за лапой, не скользили и не топтались, как топчется испуганный зверь. Малой шёл, а не убегал.

Из щели тянуло холодом и Мглой. Этот запах горькой золы шёл от кладки всегда, малой ещё в первый вечер привёл меня сюда по нему. Но сейчас он был сильнее, а под ним было что-то ещё. Я втянул воздух носом. Дым, слабый и горький. Не кизяк, которым топят на плато, и не родовик, которым Мерн окуривает Кайра. Что-то третье, жирное, незнакомое. Так пахнет, когда жгут чужое сало в чужой лампе.

Караульные к щели не подходили и смотрели на неё так, как смотрят на разрытую могилу.

Я пролез в щель боком, держась за край. Внутри оказалось просторнее, чем я думал. Проход шириной в плечо, местами шире, уходил в скалу с наклоном вниз. Дневной свет из щели доставал метров на пять, и там я остановился.

В камне были вырублены ступени. Короткие, неровные, под маленькую ногу. Ребёнок лет пяти сошёл бы по ним, не держась за стену. Края у ступеней стёрлись и закруглились, в выбоинах лежала чёрная корка, то ли лёд, то ли старая копоть. Ступени уходили вниз и метров через пять терялись в темноте. В стене справа была выдолблена ниша с ладонь величиной, края у неё закоптились. Для плошки.

Дед рассказывал мне об этом у этой самой кладки. Раньше сюда приводили детей Громовых, тех, кому ещё рано было к Пелене, чтобы они сделали свой первый вдох Мглы. А новорождённых дракончиков купали у щели в мути, понемногу, чтобы кровь привыкала к горечи. Только я тогда представлял себе край, у которого стоят. А здесь был ход, по которому спускались, и спускались далеко.

Глаза привыкали к сумраку быстро, быстрее, чем вчера. Ступени я различал ещё метров на десять глубже, но дальше всё равно стояла темнота. Без верёвки и света дальше идти было нельзя: и руки это знали, и голова, и Система со мной не спорила.

[Источник верхнего слоя Пелены: ~1100 м ниже]

[Направление хода: вертикальное, с уклоном]

Я вернулся к выходу, сел на крайний камень лицом к щели и потянулся к малому.

Нить была тонкой, тоньше, чем ночью. Она то пропадала, то проступала снова, как вчера в Поле. Я отправил по ней самое простое, что у нас было: котелок с вытяжкой, свою ладонь у него на шее, северную ограду, каменный бок. Дом, одним словом.

Ответ пришёл тёплый и спокойный, боли в нём не было. Только на картинку дома малой не повернулся. Ни на котелок, ни на мою ладонь. Он отвечал одно и то же, и я разобрал это совсем ясно: ему там, внизу, хорошо, и там его ждут свои.

Я попробовал ещё раз и поставил в картинку себя, сидящего у щели. Ответ не изменился.

Выходило, что никто его не тащил. Его позвали, он ответил и пошёл сам. И возвращаться пока не хочет.

Почти сразу пришла другая мысль, и от неё стало холодно. Тепло и покой посреди Пелены. Я это уже видел. Ровно это Мгла давала Червям на Купаниях в Клане. Сначала тело наливалось теплом, становилось лёгким, в голове шептало «останься, здесь тихо», а потом приходил сон, из которого выходили не все. Репей ушёл в такое тепло и вернулся с чёрными зубами. Мгла тоже сначала греет. Может, малой и правда нашёл своих. А может, его ведут, как вели Репья, и он радуется, потому что не понимает, куда идёт. Сверху я этого не узнаю. Узнать можно было только внизу.

За спиной хрустнул снег.

Я обернулся. У ограды, в нескольких шагах от караульных, стояла Пряха. Чуть дальше вдоль скалы лежал Морр-Шаат. Пока я сидел лицом в щель, он поднялся по родовой тропе от ворот и лёг вдоль скалы. Как такая туша прошла по двору тихо, я не понял. Кар-Рох только повёл в его сторону головой: эти двое знали друг друга с того утра, когда Шаат отдавал малому серое через меня. Штурмовой лежал головой к щели. Пасть была закрыта, бока медленно ходили. Из груди шёл низкий долгий гул, он уходил в щель, и камень под моей ладонью мелко отзывался дрожью.

— Печать у ворот села, наследник, — пробормотал старший караульный, не глядя на меня. — Ещё до вас. Зверя своего сюда по тропе привела. Мы… не стали.

Как она успела? Утром Пряха сидела у края Гранёного Поля с кожаным листом на коленях. Потом я вспомнил: запись она прочла ещё на Поле, у чаши я её не видел, а штурмовой летает вдвое быстрее грозового. Время у неё было. Только выходило, что она полетела сюда раньше, чем кто-нибудь, кроме меня, узнал про Горло. Это мне не понравилось.

Над крышами Очага прошла огромная тень. Тхар-Гхор заходил на посадку к воротам, единственному месту, где он помещался. Немного погодя он снова поднялся, развернулся над горой и ушёл на север, к седловине. Значит, отец высадил деда с Айрой и полетел за звеном.

От ворот до северного уступа по ступеням и тропе было не меньше четверти часа. Дед поднялся к ограде, Айра шла за ним, придерживая полы меха. Пряха дождалась, пока старик подойдёт, и повернулась к нему.

— Закладывайте, хозяин Очага, — сказала она. — Сегодня же.

Сказала спокойно, как говорят про погоду на завтра. Я поднялся с камня.

— С чего ты решила, что именно сегодня нужно? — спросил я.

Пряха посмотрела на меня. Ясные глаза с тёмным ободком, на губах привычная полуулыбка.

— Серое знает дорогу, наследник. Обратную тоже.

Большой палец пошёл по узлам на ремешке, от тёмных к светлым.

— Это не ответ, — сказал я.

— Ответ. Только не тот, что тебе нужен. — Она чуть повела подбородком в сторону щели. — Утром ты сам просил, чтобы Печать говорила при всех. Вот Печать и говорит. В горе дыра до Пелены, а над ней пасутся звери семи очагов.

— Там мой зверь.

— Там, — согласилась она. — Внизу. И ушёл он сам, ты ведь уже прочёл это по следам. Я видела, как ты сидел.

— Ты была внизу?

— Меня позвали сюда, а не вниз.

— Кто позвал?

Пряха кивнула на штурмового. Шаат всё так же гудел в щель, гребень у него лежал плотно, голова не двигалась. Так лежит зверь, который слушает.

Меня это взбесило. Она прилетела сюда первой, Шаат гудел в щель, а сама Пряха отвечала загадками. Может, она знала про Горло больше моего. Может, просто умела делать вид. Я не знал. Мой малой был там, а она говорила о дыре, которую надо заткнуть. Силой из неё ничего не вытрясти, это я понимал. Понимал и другое: злюсь не только своей злостью. Мальчишке в этом теле хотелось подойти и заорать. Я всё равно шагнул к ней.

— Довольно, внук.

Дед сказал это негромко, и я остановился. Остановил он меня, как пацана, и при ней. Старик повернулся к Пряхе.

— А ты, Серая, в моём дворе не распоряжайся. Когда класть, решу я.

— Решай, хозяин Очага. — Пряха усмехнулась одними плечами. — Только внука своего от щели убери. Он там уже ступеньки считал.

Дед посмотрел на меня. Я выдержал этот взгляд и ничего не сказал. Врать было нечего, а правда сейчас шла ей на руку.

Ладно. С ней я ещё поговорю. Только раньше меня с ней связывал долг: за серый вдох я обещал ей честный ответ, и пока она его не получила, ей было от меня что-то нужно. Свой вопрос она задала на Круге, я ответил, и теперь мы ничего друг другу не должны. Заставить её говорить мне нечем. Значит, придётся понять, что ей от меня нужно теперь.

Дед подошёл к крайним камням. Долго смотрел на них, на щель, на ободранную глину. Потом опустил глаза на свою костяную руку.

— Отец клал, — сказал он негромко. — Я переложу.

— Дед, он там живой, — сказал я. — Я его слышу. Слабо, но слышу. Если заложить, он назад не пройдёт.

— Захочет, найдёт дорогу.

— А если не сможет?

Дед не ответил. Он смотрел на щель так, будто видел там не камень, а что-то своё, давнее.

— Когда? — спросил я.

— Когда решу.

Он повернулся и пошёл к тропе. Айра задержалась на миг, посмотрела на меня, потом на Пряху и пошла за ним. Пряха проводила их взглядом, потом коротко глянула на меня, будто проверяла, что я понял, и ушла к своему штурмовому.

«Когда решу». Не сегодня, не на рассвете, не после Круга. Дед никогда не говорил так неопределённо, если уже решил. Значит, он ещё думал. Или оставлял мне щель, которую я должен был заметить сам.

Кар-Рох у меня за спиной тяжело вздохнул и подгрёб лапой выброшенный камень поближе к себе. Положил на него морду и затих, как будто стерёг теперь хотя бы этот камень, раз малого не устерёг. Смотреть на это было тяжело. Я сел рядом, положил руку ему на шею, и мы остались так.

До позднего вечера я просидел у загонов, рядом с каменным. Каждые полчаса снова тянулся к малому. Ответ не менялся: тепло, вниз, хорошо. Между этими попытками я перебирал, что можно сделать, и всё упиралось в одно. Слететь на грозовом к Пелене снаружи горы можно, но Шаэ-Раах в Мглу не полезет, а пятнадцати минут мне не хватит, чтобы найти в мути дыру, которая выходит неизвестно где. Ждать, что малой вернётся сам, значит ждать того, что может не случиться. Просить Пряху бесполезно, она уже сказала своё. Оставалась сама щель, и об этом я пока думал осторожно, как трогают больной зуб.

Когда над северным хребтом показались точки, я пошёл вниз, к дому.

**

Спуск от загонов к дому занял минут десять. Я успел дойти до площадки перед Длинным Залом, когда во двор Громового Очага один за другим сели пять грозовых.

Зверя Ясеня я узнал первым, по тому, как он приседал на задние лапы, гася скорость. За ним сели двое молодых, с которыми брат улетал утром. Последними опустились два зверя, которых в Очаге не видели несколько дней и уже начинали поминать вполголоса. Сбруя у них была в инее, корзины на рамах пустые. Всадники сидели в сёдлах.

Я выдохнул и только тогда понял, что целый день держал это в себе. Ошибись я утром, и сейчас во двор сели бы трое или никто.

Люди во дворе побросали свои дела и сбежались к зверям. Кто-то крикнул в дом, хлопнула дверь, выбежала Айра, вытирая руки о передник. Тхар-Гхор прошёл низко над крышами и ушёл садиться к воротам.

Первого всадника снимали с седла двое. Ольха память мальчика узнала сразу: он водил наш молодняк на выпас. Лет двадцати с небольшим, с рыжеватой щетиной, он щурился на огни двора так, будто давно их не видел. Второй, Дарен, совсем молодой, слез сам, оступился, его подхватили, и он тут же заговорил, громко и быстро:

— Да мы ж только присели! Ветра не стало, звука не стало, Ольх мне что-то кричит, а я не слышу. Ну и сели на карниз переждать. Сидим. Темно стало. А потом сразу утро, и Ясень над нами крутится. — Он засмеялся, сам кажется не понимая чему. — Я ему: вы чего так долго? А он на меня смотрит, как на дурного.

Ольх на это ничего не сказал. Он стоял, держась за ремень своего грозового, и разглядывал людей вокруг. На мне задержался взглядом, на отцовской куртке, и снова отвёл глаза.

Я смотрел на них и пытался уложить в голове услышанное. Дарен был уверен, что они просидели на карнизе одну ночь. А Кайра принесло домой дня четыре назад. Значит, все эти дни они сидели в сёдлах под седловиной и думали, что прошла одна ночь. Я посмотрел на их лица внимательнее. Губы обветрены, щёки впалые, но не так, как вваливаются за пять голодных дней на морозе. Пальцы у Дарена гнулись, он сам расстёгивал пряжки. Слабые, это было видно, но не истощённые. Пять дней без еды и воды так не выглядят. Выходило, что для них время и правда почти не шло. Как такое возможно, я не понимал, и от этого по спине прошёл холодок.

— А ночью, — сказал Дарен, понизив голос, и все вокруг сразу притихли, — внизу огни были. Под Пеленой. Мы оба видели. Да, Ольх?

Ольх кивнул.

— Были, — сказал он хрипло. — Жёлтые. Мелкие. Муть так не светится. Огни.

— Помстилось, — хмыкнул кто-то из дворовых у меня за спиной. — Под Пеленой не живут.

— Сам ты помстилось! — Дарен рванулся на голос. — Я их видел, как тебя сейчас!

Ольх взял его за плечо, и Дарен замолчал.

Смеяться я не стал. Огни под Пеленой звучали бы бредом, если бы я сегодня не стоял у кладки, которую разбирали изнутри. И если бы не чужой горький дым в щели. Там, внизу, кто-то жёг огонь. Кто и зачем, я понятия не имел, но двое на карнизе и разобранная кладка вместе уже не казались совпадением.

Ясень подошёл, стягивая рукавицу зубами. Лицо у него было красным от ветра, в бровях застыл иней.

— Сошла, — сказал он коротко. — Как ты говорил. Над седловиной ветер гуляет, снег падает как положено. Мы покружили, пока не увидели их на карнизе, потом сели рядом. Сидят оба в сёдлах и смотрят на нас, как на чужих.

— Сверху смотрели?

— Сверху. — Брат криво усмехнулся. — Ты ж велел.

Дед вышел из дома и остановился рядом со мной. Говорить он ничего не стал. Положил мне руку на плечо, живую, тяжёлую, и подержал. Второй раз за день. Утром, после решения Круга, он положил костяную.

Айра повела обоих к Мерну. На пороге Дарен спросил у неё что-то, я расслышал только имя Кайра.

— Живой, — ответила Айра. — Не говорит пока. Мерн при нём.

Дарен постоял, стянул шапку и вошёл в дом уже молча.

Молчун пришёл, когда уже стемнело. Пешком, с сумкой через плечо, с налипшим на сапоги снегом. Он нашёл меня взглядом у двери Длинного Зала, показал рукой в сторону плато и сложил ладони домиком. Серого устроили, жить ему при общих загонах, с Рогданом. Потом посмотрел мне в лицо, ничего больше показывать не стал и встал у двери, прислонившись к косяку.

Под лобной пластиной Хан-Рааха я прошёл последним. В Зале горел боковой очаг, красные отсветы бежали по граниту Стола Крыла. Дед сел во главе. Рэн сел слева от него, ещё не сняв куртки, от неё пахло морозом и грозой. Айра встала за плечом деда. Ясень опустился на скамью и вытянул ноги к огню. Я остался стоять.

Хотел я одного: чтобы Горло не закладывали, пока я не пойму, куда и почему ушёл малой.

— У камней я сказал и здесь повторю, — начал дед, не дожидаясь меня. — Горло закроем.

— Сначала надо понять, куда он ушёл, — сказал я.

— Куда, и так видно. Вниз.

Рэн переплёл пальцы на столе.

— Пряха видела дыру своими глазами, — сказал он. — И всё, что видела, запишет для Трона. Если Круг узнает, что наш теневой ушёл в Пелену через родовой ход, Вейру ничего не придётся доказывать. Он встанет и скажет: у Громовых под домом дыра в Пелену, и их зверь ходит по ней туда и обратно. Кто поручится, что за ним никто не поднимается? Это и есть серый низ, за который выгоняют с плато.

— Утром у поилки Жила била внука Вейра, — сказал Ясень, не поднимая головы. — Сива. За бирки. Аррен разнимал.

Рэн повернулся ко мне.

— Кровь была?

— Губа разбита. Звери не сцепились.

Отвечал я коротко. Сив, Хорт, Вейр — всё это было важно. Но в голове сидело одно: малой там, внизу, а мы тут говорим про разбитую губу.

— Тем более. — Отец снова переплёл пальцы. — Сегодня Жила бьёт мальчишку Ветряных за то, что вынесли из нашего хранилища. Завтра Вейру понадобится, чем ответить, и он станет искать. Открытое Горло он найдёт быстрее, чем ты думаешь. — Он помолчал. — Если малой вернётся, Гнездо его примет. Моё предложение никто не отзывал.

— Чтобы его там кормили чужие руки, — сказал я.

— Чтобы его там кормили. Чтобы он был жив и никакой счёт его больше не нашёл. — Отец не отвёл глаз. — Это больше, чем можешь сегодня ты.

Самое противное, что сегодня это было правдой. Про Гнездо мне ответить было нечем, и я ответил на то, на что мог.

— Он ушёл сам, — сказал я. — Не от страха. Я смотрел следы. Шёл ровно, не бежал, не топтался. По Нити от него тепло, боли нет. Каменный говорит, он ушёл радостный. Его позвали, и он ответил. Счёт, которого все боялись, оказался зовом. Охоты в нём не было.

— Ты это по Нити чувствуешь или тебе так хочется? — спросил Рэн.

— И то и другое, — сказал я. — Потому и смотрел следы. А седловина проверила. Тишина сошла, как только малой ответил. Двое сейчас сидят у Мерна живые.

Ясень у огня поднял голову и посмотрел на деда.

Дед долго молчал. Потом заговорил, медленно, глядя в огонь:

— Те двое у Горла тоже ушли сами тогда. Это я помню. Мальчишкой был, а помню, как во дворе говорили: ушли своими ногами, вниз, и не оглянулись.

Я не сразу понял, о ком он. Потом вспомнил рассказ деда у кладки, когда малой умирал. В ту зиму, когда отец деда заложил Горло, у щели стояли трое молодых. Поднялась муть, и двое ушли вниз и домой не вернулись. А третий вернулся, позвал мать по имени, улыбнулся ей, и когда она подошла, убил её. Я понял, что довод развернулся против меня, раньше, чем дед договорил.

— Теневой - зверь Пелены, — продолжал дед. — Захочет вернуться, вылетит сам. По-драконьи, крылом, через муть. А то, что разобрало кладку снизу, никуда само не денется. Его я наверх не пущу.

— Если это морок, малой сам не вылетит, — сказал я. — Тогда до него никто не дойдёт. Снаружи, через Пелену, человек туда не дотянет. Мне в ней четверть часа, и то на пределе.

— А если не морок? — Ясень сказал это деду, а не мне. — Ты сам сказал: ушёл сам, не боится. Захочет, вернётся. Дед прав.

Я повернулся к нему.

— Ты бы своего так оставил?

— Мой бы в щель не полез. — Брат повернулся ко мне. Уши у него покраснели, но взгляда он не отвёл. — Мой грозовой. Ему под горой делать нечего.

— Сухарь теневой.

— Вот и я о том.

Это задело сильнее всего, что сказал отец. Утром в Степи Ясень вывел меня по своей линии и назвал братом при семи очагах. Про малого он ничего такого не говорил. Для него малой, видно, так и остался чужим зверем, которого я привёз из Клана.

Дед поднял на меня глаза. Он слышал. Решения всё равно не менял.

— Класть будем на рассвете, — сказал он. — Сегодня не успеем. Глину с толчёной костью надо намешать, это до полуночи работа. Ночью в щели не работают. И класть будут только руки Громовых, их ещё собрать надо с дальних дворов.

Вот и ответ на моё «когда». Пряха требовала сегодня. Дед давал до рассвета. Другого времени у меня не оставалось.

Айра поставила передо мной кружку с отваром, которую я не просил, и подвинула ближе, пока я не взял. Ясень отвернулся к огню. Рэн ждал.

Я мог бы напомнить деду, что однажды он уже проводил своего за камень, назвал это обычаем и не пошёл следом. Это была бы правда, и после неё за этим столом стало бы не о чем говорить. Я промолчал. Пообещать, что в щель не полезу, я тоже не мог: это было бы враньём.

— Я тебя услышал, — сказал я.

Эти же слова я сказал ему несколько ночей назад, за этим самым столом, когда он просил прощения за то, что отдал меня Клану. Тогда они значили «услышал», и только. «Прощаю» сказано не было.

Дед, кажется, их узнал. Костяная кисть, лежавшая на граните, медленно легла плашмя.

— Услышал, — повторил он. — Я сегодня тоже кое-что услышал, внук. У щели.

Глаз я не отвёл. Он смотрел на меня долго, потом кивнул один раз и больше ничего не сказал.

Он видно знал все или догадывался что я хочу сделать. Пряха сказала ему про ступеньки, и он прекрасно понял, зачем я их считал. Я ему не соврал: ни в чём не поклялся и ничего не обещал. Я просто не сказал вслух, что собираюсь сделать. Между враньём и молчанием есть разница, и дед кажется видел её так же ясно, как я. Видел и всё равно не запретил прямо. То ли не хотел ставить меня перед выбором, где мне пришлось бы его ослушаться. То ли сам ещё не решил, чего хочет больше: чтобы я остался или чтобы я пошёл.

**

Ночью я сидел у разобранной кладки. Кар-Рох лежал рядом, закрыв меня боком от северного ветра. Двор спал. У дальнего края ограды переговаривались караульные, их стало вдвое больше. Дед поставил их ещё днём, после слов Пряхи про ступеньки, и на меня они поглядывали чаще, чем на щель. Из щели тянуло холодом, и горький дым за день так и не выветрился.

Я считал. Не как всадник, а так, как когда-то в прошлой жизни считал перед трудным маршрутом. Стоишь под стеной, задираешь голову и прикидываешь: сколько нужно верёвки, сколько железа, где будешь отдыхать, сколько уйдёт времени и как будешь возвращаться, если что-то пойдёт не так. Особенно последнее. Наверх всегда идти тяжелее, чем вниз.

До верхнего слоя Пелены около тысячи ста метров. Это по отвесу, а щель идёт с уклоном, значит, по ходу больше. Сначала ступени, по ним можно идти ногами, держась за стену. Сколько они тянутся, я не знал. Может, сотню метров, может, меньше. Потом ступени закончатся. Начнётся отвес. Полки, если повезёт. На каждой полке надо закрепить верёвку. На каждое крепление — крюк или клин, лучше два. По этой же верёвке потом подниматься. Вверх выйдет вдвое дольше, чем вниз.

Свет тоже нужен. Плошки в такой щели задувает на первом сквозняке, а факела хватает на час.

Ладно, по порядку. Что у меня в руках?

Руки помнят узлы. Тело впервые за неделю держит. В Пелене у меня четверть часа. Нить к малому тонкая, но живая. Малой на том конце тоже жив. Каменный, который пройти в щель не сможет, зато удержит верёвку наверху, если её привязать к нему по-умному. Немой, который сделает руками всё, что я ему нарисую, и сам поправит то, что я нарисую неправильно. Брат, который днём сделал всё, как я сказал, а вечером сказал, что дед прав. На него я пока рассчитывать не мог.

Чего у меня нет, я уже посчитал. Айра ещё в первые дни, когда мы с Молчуном ломали голову над упряжью для малого, говорила про кожевника Тагра: тот режет ремни и сушит жилы на весь Очаг. Только ремень не верёвка. Он тянется, мокнет и на морозе становится как деревяшка. Из жил вьют тетиву, а тетива держит натяг. Значит, и человека удержит, если свить толще и правильно.

Я посмотрел на небо. Звёзды над северной стеной стояли низко, крупные и чистые. По Нити снова пришло тёплое «вниз». Я подождал, не придёт ли что-нибудь ещё. Ничего не пришло.

До рассвета оставалось часов девять. На такую глубину верёвки в Очаге не было ни у кого. Значит, начинать надо было с того, кто её вьёт.

Глава 2

От кладки я спустился к дому, когда двор уже спал. Сухарь ушёл вниз через Горло, на рассвете дед собирался заложить щель, и до рассвета оставалось часов девять. Свечу я взял в Длинном Зале. Боковой очаг там прогорел до углей, люди разошлись спать, и, кажется, никто не видел, как я снял с полки толстую сальную свечу и зажёг её от уголька. Свеча пахла бараньим жиром и коптила, а на ветру огонёк приходилось держать в горсти, прикрывая ладонью.

На заднем дворе, прежде чем спускаться на нижнюю тропу, я задрал голову. Над северной стеной горела яркая белая звезда, чуть правее острого зуба на гребне. Я вытянул руку и прикинул на кулаках, сколько между ними: выходило два кулака. Этому меня научили ещё в студенческой секции, когда часов на маршруте ни у кого не было, а поспорить о том, сколько осталось до рассвета, хотелось всем. Кулак на вытянутой руке закрывает кусок неба, который звезда проходит минут за сорок. Небо здесь было чужое, но крутилось оно так же, как дома, и для счёта этого хватало.

Тело держало: я шёл по обледенелым ступеням вниз и ни разу не схватился за стену, хотя ещё позавчера на такой тропе считал бы каждый шаг. Сердце билось ровно и спокойно, как у человека, который просто вышел ночью по делу. В голове крутилось то, что я насчитал у кладки: до Пелены больше тысячи метров, а верёвки такой длины в Очаге нет ни у кого. Боялся я сейчас только одного, что не успею, а всё остальное можно было решить руками.

За спиной скрипнул снег.

Я обернулся, прикрывая свечу. На тропе, шагах в пяти, стоял Молчун, длинный и нескладный, в своей старой куртке, со шрамом через всё горло, который в темноте казался просто тенью. Как он меня выследил, я не спрашивал. Наверное, видел, как я спустился от кладки и зашёл в Зал, а потом вышел оттуда со свечой, и пошёл следом, ничего не выясняя. Немой кивнул на свечу, потом на себя, потом вниз по тропе: мол, пойдём.

Отсылать его я не стал. Мне сегодня понадобятся руки, которые понимают чертёж с первого взгляда, а таких рук во всём Очаге я знал только одни, и они стояли сейчас передо мной.

— Пошли, — сказал я. — К Тагру.

Молчун пожал плечами, как будто так и думал, и пошёл рядом.

Кожевенная стояла ниже Длинного Зала, за водосбором, с подветренной стороны. Мальчик в этом теле знал дорогу с закрытыми глазами: её выдавал запах кислой кожи, дубильного корня, топлёного жира и мокрой шерсти. Кожевенную нарочно поставили так, чтобы ветер уносил всё это вниз по склону, подальше от жилых домов. Низкое каменное строение с плоской крышей наполовину вросло в скалу, а в тяжёлой двери вместо ручки была кожаная петля.

Я постучал, но внутри было тихо, и только после второго, более сильного стука за дверью кто-то закашлялся, проскрипел по полу деревянный брус, которым дверь закладывали на ночь, и она приоткрылась на ладонь.

Тагр-Тихорук оказался ниже, чем помнил мальчик, сухой, сутулый, с короткой седой бородой в жирных пятнах. Кожаный фартук на нём стоял колом, будто его вырезали из доски. Левый глаз у старика тут же заслезился от моей свечи, и он прищурился, отворачивая лицо от огня. Этот глаз ему когда-то попортила искра из соседней кузни, мальчик слышал эту историю раз десять.

Память пришла сама. Мальчишкой Аррен часами сидел в этой кожевенной на перевёрнутой кадке, выпрашивал обрезки на пращу и на браслеты, а Тагр ворчал, но обрезки давал и звал его Обрезком. Потом были три тишины: три раза скорлупа не ответила мальчику, род решил, что он пустой, и отправил его за камень предков, к Клану. С тех пор Тагр не звал его никак. Сейчас он смотрел на меня без жалости и без почтения.

— Ночь на дворе, — сказал он.

— Знаю. Мне нужна жила, Тагр. И верёвки. Много.

— На что?

Я помедлил, и он это заметил.

— Тянешь что-то, — сказал он. — Говори прямо.

— Дай войти, — сказал я. — Холодно.

Он посторонился. Внутри было чуть теплее, чем на тропе: стена задней комнаты, где Тагр сушил жилу, была общей с кузней, и от неё шло слабое тепло. На широком столе для кроя стояла плошка, рядом лежал недошитый подпружный ремень. Молчун вошёл следом за мной, пригнувшись под низкой притолокой, и встал у стены.

Тагр задвинул брус обратно и повернулся ко мне.

— Дед твой вечером приходил, — сказал он. — Сказал, на рассвете будем класть. Руками Громовых. Я тоже Громовой. Так что про Горло мне рассказывать не надо. — Он кивнул куда-то вверх по склону. — Сам дальше пошёл, по дальним дворам. До полуночи его не жди.

Выходило, что дед обходил людей, начиная с ближних дворов, и Тагр был среди тех, кто утром понесёт камни к щели. Громовые жили по склону разбросанно, и до некоторых дворов ночью, по снегу, было часа два ходу.

Меня это удивило. Старик, у которого сегодня закончился Круг и который держится на костяной руке и упрямстве, ходит по дворам сам. Он мог разослать мальчишек из молодняка Ясеня, и те за час обежали бы всех. Выходило, что звать людей к кладке дед считал делом, которое посыльному не передашь.

— Жилу без слова старшего не даю, — продолжил он, не дожидаясь, пока я что-нибудь скажу. — Ты это и мальчишкой знал.

Это я и правда знал. Жила на плато ценилась почти как железо: её долго разбирали из сухожилий, сушили, сучили в шнур, и раздавал её только старший, по нужде всего Очага. Мальчик однажды стащил тонкий моток на тетиву для детского лука, и Айра потом три дня не давала ему сладкого.

Я быстро перебрал, что у меня есть. Можно было надавить: наследник, которого только что подтвердил Круг, приходит ночью к ремесленнику и требует. Тагр бы может отдал, только утром первым делом пошёл бы к деду, и наследником, который ломает старика правом, я бы стал сам, своими руками. Можно было соврать, что жила нужна на сбрую для малого: в первые дни дома мы с Молчуном и правда ломали голову над упряжью, чтобы каменный мог носить Сухаря на спине. Тогда на рассвете Тагр стоял бы у щели с камнем в руках и смотрел, как его жила уходит вниз, в Горло. Такого человек не прощает. К тому же Тагр мог уже слышать, что теневой ушёл вниз и врать ему про сбрую было бы бессмысленно.

— Это для Горла, — сказал я. — Деду скажу сам. Но после.

Тагр долго молчал. Левый глаз у него слезился от свечи, он протёр его рукавом и смотрел на меня прямо, обоими глазами, не моргая.

— Нет, — сказал он.

— Тагр…

— Нет. Ночью, без слова старшего, на дыру, которую утром заложат. Жила не моя, моя в ней только работа. Дед её отдаёт, дед и скажет, кому и на что. Вернётся - придёшь, спросишь.

— Он вернётся к полуночи, а то и позже, — сказал я. — Считай сам. Верёвку из жилы с нуля вьют сутки. Я прошу срастить то, что уже лежит у тебя на стене, и успеть за ночь. Если мы начнём после того, как дед вернётся и скажет своё слово, останется часов шесть. На сращивание, проверку и обвязку шести часов не хватит. Он скажет «да», а делать будет уже нечего, потому что камень ляжет или моим драконом что-то случится.

— Это ты так считаешь. Он может вообще сказать «нет» и всё.

— Может. — Я помолчал. — Но запирать меня он не станет. Несколько ночей назад он при мне сказал Рэну: засовов в этом доме не будет. Остановить меня можно только запором, а вторую такую дверь дед не поставит. Скажет, что не одобряет, оставит караул. Приказать снять с меня верёвку он не прикажет.

Тагр прищурил здоровый глаз.

— Уверенно говоришь.

— Я знаю его с пяти лет.

Это была правда наполовину: с пяти лет деда знал мальчик, а я знал его неделю. Но то, что я понял о старике за эту неделю, не спорило с тем, что помнил мальчик.

— А если всё-таки запретит? — спросил Тагр.

— Тогда всё, что ты сделаешь, вернёшь на рейки. А что уйдёт из мотков, я возмещу, сколько назовёшь.

— Жила - полбеды. Беда, если в Очаге скажут: Тагр за спиной у старшего раздаёт.

— Я пойду, Тагр, — сказал я. — С твоей жилой или без неё. Без неё я пойду по ремням из кладовой, а они на морозе деревенеют, ты это знаешь лучше меня. Получается, что я вишу либо на твоей работе, либо на чужой, худшей. Я хочу на твоей.

— Грозишь?

— Прошу. Если бы грозил, пришёл бы с правом наследника и взял без разговора.

Тагр отвернулся к стене с бухтами. Я добавил последнее, что у меня было:

— Малой живой. Он тёплый по Нити, но уходит всё дальше вниз. Каменный лежит у щели со вчерашнего дня и не встаёт.

— Слышал, — сказал Тагр. — Весь двор слышал.

Он постоял спиной ко мне, потом дёрнул плечом и повернулся.

— До рассвета, — сказал он наконец. — Не после. Я старшему не вру. И не хочу, чтобы из-за моей жилы ему врали другие.

— До рассвета, — согласился я.

Теперь разговора с дедом было не обойти, и до рассвета мне придётся найти для него время.

Тагр снял с гвоздя вторую плошку, зажёг её от моей свечи и пошёл к стене, где в полутьме лежали бухты верёвок.

— Грузовые, — сказал он. — С рам, на которых корзины поднимают. Кайрово звено на них корень возило.

Верёвки были тёмные, тяжёлые, жёсткие от жира, которым их пропитывали годами. Я взял одну бухту, свёрнутую кольцами верёвку, и попробовал её на излом. Верёвка была толщиной в палец, сплетённая из нескольких прядей, и на сгибе не трещала. На таких поднимали груженую корзину на раме, а корзина с корнем весила больше меня.

— Сколько в каждой?

— Шагов сорок. Эта подлиннее, полсотни.

Бухт было восемь, и я посчитал в уме: выходило шагов триста пятьдесят, а то и четыреста, если всё связать. Шаг у здешних людей короче нашего метра, так что по моим меркам это метров двести пятьдесят. До Пелены больше тысячи. Если повезёт, хватит на четверть пути.

Цифра мне не понравилась. Я разложил её по частям, и стало легче. Верхнюю часть Горла, судя по тому, что я видел днём, занимали ступени. Ступени вырубали для детей, по ним можно спускаться ногами, держась за стену, и верёвка там нужна только на всякий случай. Значит, она понадобится ниже, на отвесах. Система днём назвала ход «вертикальным, с уклоном», а так обычно называют то место, где без верёвки не обойтись. Остальное будет видно на месте.

— Их надо срастить, — сказал я. — Все в одну. Или в две.

— Срастим, — кивнул Тагр. — Жила на что?

Он ушёл в заднюю комнату с плошкой. Дверь осталась открытой, и в её свете я видел, как под самым потолком тянутся деревянные рейки, а на них висят мотки жилы, ремни, шкуры. Тагр снял толстый моток, вернулся к столу, отрезал кусок и сунул его в ковш с водой.

— По-старому, — сказал он. — Мокрую вяжешь внахлёст, туго обматываешь. Высохнет - сядет, стянет, будет как литая. Мне её ещё дед так показывал.

Руки у него работали сами. Он наложил концы двух верёвок один на другой, обвил размокшей жилой, затянул, ещё раз обвил - я видел, что делает он это тысячный раз в жизни. Подпруги, тетивы, сбруя, всё у него держалось на таких сростках.

— Проверим, — сказал я.

Тагр поднял бровь, но спорить не стал. Он явно удивился: сросток, который держит у него всю жизнь, наследник собирался проверять чем-то. Любопытство в нём кажется пересилило обиду, и он сам пошёл к двери. В углу у двери стоял гнёт, плоский тяжёлый камень с вырубленной под руку выемкой, которым прижимают кожи в дубильне. Мы с Молчуном вдвоём подтащили его к сушильне. Весил камень примерно как взрослый мужчина, может, чуть меньше. Молчун перекинул верёвку через толстую потолочную балку, на которой держались рейки, мы привязали к ней гнёт так, чтобы сросток оказался посередине, и подняли камень над полом.

Сросток держал, камень висел ровно, и верёвка только поскрипывала.

Тогда я взял ковш и полил сросток водой. Тагр дёрнулся, но промолчал.

— У входа в Горло на ступенях лёд, — сказал я. — Чёрная корка. Чем ниже, тем мокрее будет. Посмотрим.

Мы стояли и смотрели, и с минуту ничего не происходило. Потом жила на сростке потемнела, набухла, и я увидел, как один конец верёвки чуть сдвинулся внутри обмотки. Камень опустился на палец, немного постоял и опустился ещё на палец.

Тагр нахмурился и подошёл ближе, щуря глаз. Потрогал сросток пальцем. Под его пальцем обмотка промялась, как мокрый хлеб.

— Сбруя так не ползёт, — сказал он.

— Сбруя работает рывками, — сказал я. — Зверь дёрнул и отпустил, потом дёрнул снова. Пока он отпускает, жила успевает подсохнуть и сесть. А тут вес повиснет и не уйдёт, пока я не спущусь. Любое волокно под таким грузом понемногу тянется, а мокрое тянется куда быстрее. Сросток вытянется из обмотки, и верёвка выйдет из него, как палец из рукавицы.

Тагр глянул на меня исподлобья.

— Откуда знаешь? Ты раньше жилу от верёвки не отличал.

— В Клане видел. Ремни на клетках после дождя вытягивались всегда.

Про сыромятный ремень, который отец-егерь мочил в луже и вешал на гвоздь с гирей, чтобы показать мне, как он ползёт, я промолчал. Эта гиря осталась только в моей голове.

Я присел на корточки перед камнем и подумал ещё раз, прежде чем сказать. Такой сросток наверху, на сухом, продержится. А потом его зальёт водой со стены где-нибудь посреди отвеса, и он начнёт ползти, пока я вишу на нём над тёмной дырой.

— Значит, сращивать надо сухой, — сказал я. — И сделать так, чтобы она не мокла.

Ход мысли у меня был простой. Мокрая жила тянется, потому что вода размягчает волокна. Нужно что-то, что воду не пустит, и что-то, что возьмёт часть нагрузки на себя. Для первого годится жир: здесь им пропитывали всё, от верёвок до сапог. Для второго годится волос. В деревне у отцовской родни вили вожжи из конского волоса: они почти не тянулись и воды не боялись. Козий должен вести себя похоже.

— Волос у тебя есть?

— Есть, — медленно сказал Тагр. — Мешками.

— Сухую жилу перевить волосом, обмотать туго и сверху натереть жиром. Жир воду не пустит, а волос не даст жиле скользить.

Тагр посмотрел на меня долгим взглядом. Потом ушёл в кладовую и вернулся с мешком. Козий волос был длинный, расчёсанный, серый, пах козой.

Второй сросток я вязал сам, Тагр стоял над душой и смотрел. Вышло неровно: пальцы Аррена никогда не вязали жилу, мои помнили только капроновый репшнур, а жила была жёсткая и непривычная. Мы повесили тот же гнёт и полили сросток водой. Затем подождали, потом подождали ещё, а камень всё висел на одной высоте, и вода только стекала по жирной обмотке и капала на пол.

— Хмм, — промычал Тагр.

Он взял готовый сросток, повертел в пальцах, поджал губы и потрогал обмотку ногтем. Я его понимал. Полвека человек вяжет жилу одним способом, и вдруг приходит парень, которого он помнит с кадки, и объясняет, что способ годится не везде. Обидно, конечно, но сросток держал, и Тагр это видел. Третий сросток Тагр сделал сам, не спрашивая, вдвое быстрее меня и аккуратнее - обмотка у него легла так ровно, будто её свили на станке.

— Полвека так вязал, — пробормотал он себе в бороду. — Дед вязал, отец вязал. И ничего.

— Для сбруи твой способ лучше моего, — сказал я. — Там вес идёт рывками, и мокрая жила, высыхая, держит мёртво, а на отвесе вес не уходит, и работа другая.

Тагр кивнул.

Дальше мы работали молча. Тагр сращивал, Молчун держал концы и подавал волос, я проверял каждый готовый сросток грузом, а между делом считал дальше. Одной верёвки на всю глубину не будет, значит, идти придётся участками. Сверху, по ступеням, короткая страховка. На отвесах верёвку надо закреплять от полки до полки, и на каждой полке ставить надёжную опору: забить в стену железо, привязать к нему верёвку, перестегнуться и только потом идти дальше. Про себя я называл это станцией, по-старому, как привык. А на самых нижних отвесах, где верёвки уже не останется, можно сложить её вдвое через опору, спуститься по двойной и потом сдёрнуть за один конец. Тогда верёвка уйдёт вниз вместе со мной и сгодится на следующий отвес.

Цену такого приёма я знал хорошо. Где верёвку сдёрнул, там без чужих рук сверху обратно уже не подняться. Можно рассчитывать только на то, что кто-то спустит её тебе снова.

Пока Тагр с Молчуном вязали следующие сростки, я нарисовал Тагру углём на обрезке кожи обвязку: широкий пояс и две петли на ноги, соединённые спереди. Он посмотрел, повертел рисунок, хмыкнул и без всякого шаблона стал кроить толстый ремень своим полукруглым ножом. Крой он делал на глаз, иногда прикладывая ремень к моей пояснице.

— Я вью, как меня учили, — сказал он, не поднимая головы. — Что мокрая жила на отвесе ползёт, я до сегодняшнего дня не знал. Чего ещё не знаю, того не знаю. Висеть на ней будешь ты, не я. Так что каждый сросток проверяй грузом, и не по разу. Моему слову не верь, верь камню на верёвке.

К этому времени верёвки у нас были, обвязка почти готова, а железа не было ни куска. Я сказал об этом вслух. Тагр отложил нож, ушёл в сушильню и три раза ударил кулаком в стену, общую с кузней.

За стеной долго было тихо. Потом что-то грохнуло, раздалась хриплая ругань, и Тагр кивнул мне на дверь.

— Брус спит у горна, — сказал он. — Там теплее, чем в доме. Иди. Только дай ему сначала проснуться, спросонья он кусается.

Кузня стояла впритык к кожевенной, в десятке шагов от двери, если идти вдоль стены. Это был навес на трёх каменных столбах: задней стеной ему служила скала, а боковой стена Тагровой сушильни. Горн на ночь присыпали золой, и от него шло тепло, единственное тёплое место на всей тропе. Рядом, на лежанке из старых шкур, сидел сам Брус-Окалина и тёр лицо руками.

Кузнец был невысокий и плотный, с руками длиннее, чем полагалось бы по росту. Лицо и предплечья у него покрывали мелкие синие точки от въевшейся окалины и искр, отсюда и прозвище Окалина. Брови и половина бороды были опалены и росли клочьями, а остатки бороды он заправлял за ворот фартука, чтобы не занялись.

Мальчик знал и это место. Он качал Брусу мехи за право посмотреть, как кузнец гнёт крюк, и Брус звал его Подмехой. После трёх тишин кузнец тоже перестал звать его как-либо.

Брус посмотрел на свечу у меня в руке, на меня, на Молчуна за моим плечом и широко зевнул.

— Тагр стучал, — сказал он хрипло. — Он зря не стучит. Говори, чего надо.

— Железо, — сказал я. — Клинья и крюки. Я нарисую, как надо, а ты скажешь, выйдет ли.

— Рисуй, коль приспичило.

Брус разгрёб золу, подбросил угля, и я взялся за рукояти мехов. Рисовать при свече, которую задувало сквозняком, было нельзя, а ждать, пока кузнец разгонит горн сам, я не мог: каждый час до рассвета был на счету. К тому же просить человека о работе среди ночи проще, когда уже качаешь ему мехи. Ход мехов помнило тело мальчика: сначала я качал медленно, потом ровнее. Угли зарозовели, потом налились красным, и по навесу побежали отсветы. Брус покосился на меня, на мои руки на мехах, хмыкнул и ничего не сказал. Света теперь хватало, и можно было рисовать.

Углём на куске кожи я нарисовал то, что мне было нужно, так же как Молчун когда-то рисовал мне на коже свой рецепт Горечи: плоский клин, узкий с одного конца, и крюк с ушком на тупом конце, чтобы продевать жилу. Брус смотрел на рисунок, держа кожу на вытянутой руке.

— Крюк знаю, — сказал он. — Крюком зверя цепляют. А это под что?

— Под камень. В щель забивать.

— Железо в камень? — Брус даже обиделся. — Оно там и останется. Камень назад не отдаёт.

— Это смотря какой камень, — сказал я. — Днём я заглядывал в щель. Камень там слоистый, пластинами, как старая лепёшка. По слою он колется. Значит, бить надо поперёк, туда, где слой толстый и цельный. Клин плоский, чтобы входил в трещину и распирал её. А крюк с ушком, чтобы через ушко пропустить верёвку и повиснуть на ней.

Брус ещё раз посмотрел на рисунок, а потом на меня, уже по-другому.

Объяснял я это словами здешнего мира, хотя сам знал всё это по прошлой жизни, в которой таких клиньев я вбил и выбил столько, что не сосчитать. Звонкий звук, с которым клин входит в хороший камень, и глухой стук, с которым он идёт по гнилому, я помнил до сих пор.

— Железо на это переводить, — проворчал Брус. — Знаешь, почём оно?

— Знаю. — Мальчик помнил, как Брус полдня искал по двору потерянный гвоздь и ругал на весь Очаг каждого, кто попадался ему на глаза.

Железо на плато не родилось. Его выменивали через Каменную Жилу и у имперских торговцев, и доли железа считали при сделках так же, как соль.

Брус ушёл в угол, где на стойке висели старые звериные крючья, снял несколько, повертел, выбрал самые толстые.

— Перекую, — сказал он. — Только слушай. Что не вобьёшь - вернёшь. Каждый клин. Я считать буду. Железа у меня на всех не наберётся.

— Верну, — сказал я.

Это был уже второй долг за ночь, маленький и по-соседски понятный. Я кивнул кузнецу, чтобы он видел, что я запомнил.

Я не обольщался. Среди ночи, без слова деда, эти двое помогали мне не из доброты. Вчера Круг назвал меня наследником, и отказать наследнику значило потом объясняться с ним при всём Очаге, а то и с дедом. Но ни Тагр, ни Брус ничего мне не подарили. Один поставил срок, другой считал клинья. Каждый дал в долг и запомнил. Так мне было даже проще: долги я возвращаю.

Брус сунул первый крюк в угли, и я снова взялся за мехи. Пока железо грелось, я нарисовал последнее. Кольцо в форме восьмёрки, одна петля большая, другая маленькая. Верёвку складываешь петлёй, продеваешь через большое кольцо и накидываешь на маленькое, а маленькое накрепко пристёгиваешь короткой ремённой петлёй к поясу. Верёвка идёт через восьмёрку с трением, так что вниз съезжаешь ровно, а если прижать свободный конец рукой к бедру, останавливаешься.

Брус долго смотрел на этот рисунок.

— На баловство железа не дам, — сказал он. — Не дам, и не проси.

Он пошёл в тёмный угол кузни и вернулся с куском светлой кости длиной в две ладони, плотной и тяжёлой.

— Что это? — спросил я.

— Лопатка дракона. Зверь пал ещё при моём отце, кость с тех пор лежит. Вываренная, высушенная. — Он постучал по ней ногтем, и кость звонко отозвалась. — На рукояти ножей держу. На железо не похожа, но если вырезать, как ты рисуешь, послужит. Сам режь или найди, кто умеет.

Я взял кость и покрутил. Плюс я увидел сразу: кость на морозе не липнет к коже, как железо, голой рукой её можно держать сколько угодно. Минус я тоже знал. На долгом спуске верёвка трётся о кольцо и греет его, и кость будет стираться быстрее металла. Значит, придётся останавливаться, давать ей остыть и проверять, не истончилась ли.

Решать, кто будет резать, мне не пришлось. Молчун протянул руку, забрал у меня кость и рисунок, сел на лежанку у горна и взял у Бруса мелкую пилу по кости и рашпиль. Сперва он выпилил из лопатки заготовку, потом достал свой нож и принялся резать и скоблить. Брус покосился на него, но возражать не стал: видно, понял, что немой с костью обращаться умеет.

Время шло: Брус ковал, я качал мехи, Молчун резал. Пару раз я уходил к Тагру, вешал на гнёт очередной готовый сросток, поливал его водой и, убедившись, что держит, возвращался к мехам. Выходя из-под навеса, я каждый раз смотрел на звезду. Она ушла от зуба на гребне уже далеко в сторону.

К середине ночи на краю наковальни лежала связка из десятка плоских клиньев и шесть крюков с ушками, тёмных, ещё тёплых. Молчун сдул с колен костяную стружку и протянул мне восьмёрку. Она вышла гладкой, светлой, с аккуратно скруглёнными краями, чтобы не резать верёвку. Немой даже скруглил острый край на внутренней стороне большого кольца, чтобы верёвка не перетиралась о кромку. Я его об этом не просил.

Брус забрал её у меня, повертел в пальцах, просунул в кольцо мизинец без последней фаланги.

— Сам придумал? — спросил он. — Ты мальчишкой только мехи качал, а к наковальне подойти боялся, руки за спину прятал. А тут рисуешь, будто всю жизнь так делал.

— Подсмотрел, — сказал я.

— Где?

— Далеко отсюда. Долго рассказывать.

Брус хмыкнул, вернул мне восьмёрку и больше не спрашивал. Я не соврал, но и правды не сказал. Подсмотрел я такое кольцо на институтской скальной секции: там спускались на похожих, только из дюраля, и учили, что эта железка стоит между живым человеком и землёй. Кузнецу, который не знает, что такое институт, я бы этого не объяснил, а выдумывать для него другую правду не хотел.

Тагр к тому времени дошил обвязку, и мы с Молчуном в два захода подняли бухты по тропе к Длинному Залу. Дед с дальних дворов ещё не вернулся, и проверить снаряжение можно было без лишних глаз.

Задний двор Зала обрывался к нижней тропе каменным уступом метра в четыре. Мальчиком Аррен спрыгивал с него в сугроб, а Айра ругалась. В дальнем конце двора, под стеной комнаты, где лежал Кайр, на соломе лежал его грозовой. На наши шаги он поднял голову, и гребень у него стоял торчком. Он проследил за нами и снова положил голову на лапы, а гребень так и не опустил. Подходить к нему я не стал.

У края стоял каменный столб старого навеса для сушки шкур. Я обвязал вокруг него верёвку дважды, затянул узел, надел обвязку Тагра и подогнал ремни. Пропустил верёвку через восьмёрку, прицепил её к поясу, встал спиной к пустоте и пошёл вниз.

Верёвка шла ровно, с лёгким шуршанием, и восьмёрка держала. Правую ладонь я прижал к бедру там, где надо притормозить, и отпустил там, где можно ехать дальше. Ноги шагали по камню, спина откинулась назад под нужным углом. Тело Аррена такого никогда не делало, команды давал я, и мышцы исполняли их с опозданием, как чужая машина, в которую сел после долгого перерыва.

Я остановился на середине, повисел, проверил, как держит пояс и как режут петли на ногах, затем съехал дальше, на тропу. Внизу я поднял голову и увидел над краем уступа Молчуна, который смотрел на меня так, будто я при нём прошёл по воздуху. Внизу я отцепил восьмёрку от верёвки и поднялся обратно пешком, по тропе в обход, через ступени у кухни. Молчун за это время вытянул верёвку наверх.

Потом я учил его узлу-держалке. Короткий шнур наматываешь вокруг основной верёвки в три оборота и стягиваешь. Если потянуть шнур, витки зажимают верёвку, и шнур держит. Если отпустить и подвинуть рукой, шнур едет вдоль верёвки. На таком узле можно зависнуть, освободить руки, а сорвёшься, он сам схватит. В прошлой жизни этот узел звали по имени человека, который его придумал, но здесь это имя никому ничего бы не сказало.

Молчун сам потянулся к шнуру: смотрел, как я мотаю витки, потом забрал его и завязал узел, распустил, завязал снова, потянул, подвинул, повис на нём всем весом над краем уступа, одной рукой держась за столб. Потом постучал по узлу ногтем, коротко, два раза. Так же он стучал по пузырьку с Горечью у костра перед Полем, когда давал мне свой горький отвар и показывал, что это лекарство годное. Я понял: вещь хорошая.

Скрипнула дверь кухни. На пороге стояла Айра в накинутом на плечи меху. Она посмотрела на верёвку вокруг столба, на обвязку на мне, на Молчуна с узлом в руках. Потом подошла, взяла мою ладонь и повернула вверх.

— Верёвка снимет кожу до мяса, — сказала она. — Рукавиц у тебя нет.

— Нет.

Она ушла и вернулась с двумя парами, толстыми, из козьей кожи шерстью внутрь, швами наружу. Кожа на них вытерлась до гладкости.

— Рэновы, — сказала она. — Лежали. Деду я ничего не говорила и не скажу. Спросит, отвечу.

Больше про верёвку она не сказала ни слова. У двери остановилась, не оборачиваясь.

— Возвращайся, — сказала она и закрыла за собой дверь.

Всё снаряжение мы перенесли в мою комнату и разложили на полу: бухты верёвок со свежими сростками, туго обмотанными и блестящими от жира, связку клиньев и крюков, восьмёрку и ремённую обвязку. Я сел на пол и пересчитал всё по второму разу.

Не хватало света. Плошки в щели задует первым же сквозняком, а снизу, из Горла, тянуло сильно, я это помнил по дню. Факела хватит на час, и факел в узкой щели будет чадить прямо в лицо. «Серая кожа», которую дала мне Система, помогала видеть в сумраке, но в полной темноте и она бы ничего не дала: глазам нужно хоть немного света, чтобы с ним работать.

Я посмотрел на свечу в руке. Это была уже третья. Первую я зажёг у очага в Зале, и она догорела у Тагра. Вторую дал Тагр, её хватило на сростки. Эту, остаток, сунул мне Брус у горна. Я встал, подошёл к оконцу и вытянул руку. Когда я выходил из Зала, звезда стояла в двух кулаках от зуба на гребне, теперь она ушла кулаков на шесть. Часа четыре, а свечей сгорело две с половиной. Значит, сальная свеча горит часа полтора-два, а на сквозняке и того меньше. Как мерить время в щели, где нет ни звезды, ни солнца, я пока не знал. Это я запомнил на всякий случай.

В дверь заглянула Айра. Лицо у неё было усталое, косы растрепались.

— Кайр глаза открыл, — сказала она шёпотом. — Про своих спрашивает и тебя зовёт.

Глава 3

В комнате Кайра всё так же дымил родовик. Мерн поставил плошку на пол возле лежанки, и от неё поднималась тонкая сизая струя, которая расползалась под низким потолком и щипала глаза. Здесь было жарче, чем в Длинном Зале, хотя огня в комнате я сперва вообще не увидел; угли прятались в глубоком каменном гнезде у стены, прикрытые плоской решёткой, и от них тянуло ровным сухим теплом. Кайр лежал под двумя мехами, голова на свёрнутой куртке, руки поверх груди. Пальцы больше не выстукивали свой оборванный счёт. Они лежали спокойно, и лишь большой палец время от времени тёр край меха, словно человек проверял, что тот настоящий.

Раньше я видел его мельком, когда звено уводили за корнем, затем уже без памяти, с закрытыми глазами и серыми губами. Теперь Кайр смотрел на Мерна, и лицо стало человеческим, узнаваемым. Оно оказалось моложе, чем казалось в беспамятстве. Узкое, обветренное, со светлой полосой старого шрама возле виска. Щёки впали, кожа под глазами потемнела, зато сами глаза были мягкие, серые, немного растерянные. Так смотрит человек, который проснулся в чужом доме после тяжёлой болезни и пока понимает только то, что рядом сидит знакомый лекарь.

Мерн услышал дверь, поднял лысую голову и посмотрел сперва на Айру, затем на меня. Я прошёл к лежанке на два шага. Кайр перевёл взгляд следом и медленно улыбнулся одним углом рта.

— А, наследник, — произнёс он хрипло. Голос шёл тяжело, будто горло за дни молчания успело зарасти. — Всё-таки пришёл. Я уж думал, Мерн тебя от меня прячет.

— Здравствуй, Кайр, — ответил я и остановился у ног лежанки. — Рад, что ты очнулся.

Мерн поднялся со своего низкого табурета, придержал его ногой и подвинул ко мне. При этом он продолжал смотреть на больного, следил за дыханием и за тем, как Кайр поворачивает голову. Потом ткнул пальцем в сиденье.

— Садись. Он с тобой потолковать хотел и весь вечер мне покоя не давал. Я объяснял, что наследник после Круга едва на ногах держался, потом объяснял, что разговор до утра потерпит. Этот услышал только то, что ему удобно.

Кайр снова улыбнулся, уже виновато, и прикрыл глаза на один долгий вдох. Я сел. Табурет был слишком низким, колени оказались почти у груди, пришлось вытянуть одну ногу в проход.

— Как он? — спросил я у Мерна.

Знахарь взял Кайра за запястье и прижал два пальца к жиле, хотя, кажется, проверял её совсем недавно. Лицо у него осталось недовольным.

— Для человека, который несколько дней лежал пустой и только под утро вспомнил, как глаза открываются, состояние терпимое. Сердце держит ход. Дыхание глубже пошло. Воды выпил, похлёбку удержал. Теперь ему нужен покой, а он решил собирать возле себя всех, кому задолжал разговор. Тебя я отговаривал звать. Он упёрся.

— Не всех, — возразил Кайр. — Только наследника. Остальных я и завтра увижу, если ты меня к лежанке ремнями не привяжешь.

Мерн поджал губы.

Айра осталась в проходе. Дверь за её спиной была открыта, из коридора тянуло прохладой и запахом очажного дыма. Мерн подошёл к ней и что-то сказал почти на ухо. Я разобрал только слово «вода», дальше они заговорили тише. Айра кивнула, но уходить не стала, сложила руки под грудью и прислонилась плечом к косяку.

Кайр дождался, пока Мерн отойдёт, и снова посмотрел на меня.

— Ты уж прости, наследник, что мы корней не набрали. Дело вроде плёвое было. Слетать, выкопать, корзины наполнить, домой вернуться до вечернего ветра. Я эти заросли с Хоргом ещё мальцом ходил смотреть. Думал, глаза закрою и всё равно найду. А вон как обернулось. Корзины пустые, зверю крыло разбило, людей под седловиной оставил. Хороший выход получился, нечего сказать.

Говорил он с перерывами. После нескольких фраз ему приходилось делать вдох и пережидать кашель, который сидел где-то глубоко и пока не хотел выходить. Мерн сразу повернулся к нему, однако Кайр поднял ладонь, показывая, что справится.

— Корни мы достали, — сказал я. — Сухаря напоили. Ольх и Дарен тоже вернулись, оба живы. Главное сейчас в этом.

— Да, — протянул Кайр и криво усмехнулся. — Живы. Я вот родовиком надышался столько, сколько за всю жизнь рядом с очагом не вдыхал. Буду теперь зимой мимо кладовой проходить и сразу падать спать, раз тело запах запомнило.

Айра возле двери тихо фыркнула. Мерн покосился на неё, затем на больного, и лицо у него немного смягчилось. Кайр услышал, тоже улыбнулся, после чего устало прикрыл веки.

Я подождал. Родовик дымил между нами, горький запах оседал на языке. В комнате было тихо, и через стену иногда доносился низкий звук: Кайров грозовой лежал во дворе у дальнего края Зала. Когда зверь выдыхал, в камне отзывалось слабое дрожание.

— Ты что-нибудь помнишь? — спросил я. — Про седловину. Про то, что случилось перед провалом.

Кайр открыл глаза и сперва посмотрел на Мерна. Знахарь стоял возле плошки, придерживая её длинными щипцами, и делал вид, что занят углём. Потом Кайр перевёл взгляд на свет, который пробивался через решётку у стены. Большой палец снова потёр край меха. Он думал долго, всё это время губы у него едва заметно шевелились, словно человек пробовал воспоминание на вкус и никак не мог понять, своё ли оно.

— Помню, как летел, — сказал он наконец. — Ветер был боковой, мерзкий. Грозовой дважды уходил ниже седловины, я его поднимал. Потом внутри что-то сжало. Вот здесь.

Он попытался поднять руку к груди, но мех зацепился за локоть. Мерн подошёл, высвободил руку и сам уложил её Кайру на рёбра.

— Дальше провал, — продолжил Кайр. — Я будто шаг сделал и ногой земли не нашёл. Уже здесь очнулся. Мерн сперва заставил меня воду пить, потом Айра рассказала, что людей сняли с карниза. Сказала, это ты понял, когда туда можно лететь, и отправил за ними звено. За это спасибо. Ольх мне родня через мать, Дарена я сам в первый дозор ставил. Если бы они там остались…

Он замолчал. Рука на груди сжалась, пальцы вцепились в рубаху, и Мерн сразу накрыл их своей ладонью. Кайр послушался, понемногу разжал.

— Они дома, — сказал я. — Ясень привёл обоих.

Кайр кивнул.

Мне следовало закончить разговор и дать ему отдых. Мерн уже поглядывал на дверь. Только Кайр позвал меня сам, и сказать то, ради чего я сел возле его лежанки, всё равно пришлось бы. Я провёл ладонью по колену, стирая каплю воска со свечи, которая осталась на рукаве ещё от кузни.

— Прошу прощения за то, что с вами случилось, — сказал я. — Та тишина искала моего теневого. Счёт шёл к нему. Когда четвёртый толчок дошёл, Сухарь ответил и ушёл вниз, а седловина освободилась. Я пока понимаю это так. Вы попали туда из-за него. И из-за стало быть тоже.

Мерн перестал поправлять уголь. Айра в проходе подняла голову. Кайр лежал спокойно и смотрел на меня, пока я говорил. Потом его пальцы снова потёрли мех, теперь медленнее.

— Себя не грызи, наследник, — произнёс он после паузы. — Ты меня к седловине за ворот не тащил. Я полетел по слову старшего, потому что корень требовался зверю. Слово было верное, а вот дорога вышла дурная. В горах такое бывает чаще, чем хотелось бы, хотя этой дорогой я больше не пойду, даже если мне весь род перед носом корнем махать станет. Тут уж извини.

Он попробовал улыбнуться. Улыбка вышла слабая, однако лицо осталось прежним, мягким. Я кивнул, принимая его ответ, и всё же тяжесть никуда не делась. Кайр оказывается ничего не помнил, а его грозовой помнил. Серые жилы на моей руке тоже помнили этот счёт, и малой сейчас уходил всё глубже туда, откуда его звали.

— Сухарь ушёл через Горло, — сказал я. — Кладку разобрали изнутри. Я собираюсь спуститься за ним сейчас, до рассвета.

Перемена началась с глаз. Кайр перестал моргать и посмотрел поверх моего плеча, будто за мной кто-то встал. Зрачки расширились так быстро, что серый цвет почти исчез. Потом свело щёку. Один угол рта потянулся вниз, под кожей у виска дёрнулась жила.

— Кайр? — позвал я и повернулся к Мерну.

Знахарь уже шёл к лежанке. Он откинул верхний мех, положил ладонь Кайру на грудь и наклонился к его лицу. Кайр попытался вдохнуть. Воздух вошёл коротко, остановился где-то в горле, и по комнате прокатился глухой удар.

Снаружи взревел грозовой.

Рёв пришёл через стену такой силы, что плошка с родовиком подпрыгнула на камне. Во дворе загремели когти, кто-то из караульных закричал, затем разряд сухо треснул возле крыши. Айра отшатнулась от косяка и оглянулась в коридор.

— Кайр? — повторил я громче.

Он повернул голову ко мне. Лицо за несколько секунд покрылось тёмными жилами. Они выступили возле глаз и пошли к вискам, тонкие, лиловые, словно под кожу пролили чернила. Глаза тоже менялись. В сером проступал густой фиолетовый отсвет, и я на миг увидел в нём Пелену, когда она лежит внизу плотной тёмной водой.

Мерн схватил Кайра за подбородок и повернул к огню, всматриваясь в зрачки. Другой рукой он уже тянулся к плошке.

— Отойди, наследник, — произнёс он. Голос у знахаря стал резким. — К стене отойди. Сейчас.

Я поднялся с табурета, но далеко не ушёл. Кайра затрясло. Сперва дрожали кисти, затем по телу прошла судорога, сильная, выгнувшая его под мехами. Пятки ударили в край лежанки. Мерн навалился предплечьем ему на плечи, удерживая от падения, и сунул щипцами тлеющий родовик почти к самому лицу.

— Дыши, — приказал он. — Сюда дыши, Кайр. На дым. Иди к очагу, слышишь меня? Вспоминай огонь своего дома. Вот он, рядом.

Кайр втянул дым. Грудь поднялась, и на несколько мгновений показалось, что судорога отпускает, а потом губы раздвинулись.

— Не лезь за ним, — прошептал он.

Голос оказался чужим. Хрип Кайра в нём оставался где-то глубоко, сверху лёг сухой шёпот, который слышался слишком близко, словно говорили прямо у моего уха. Я замер. Мерн надавил Кайру на грудь, заставляя выдохнуть дым, и быстро посмотрел на меня.

— Что происходит? — спросил я. — Мерн, что с ним?

— Откуда мне знать? — огрызнулся он, снова придвигая плошку. — Выйди и дай работать.

Кайр дёрнул головой, чуть не выбив щипцы из руки знахаря. Лиловые жилы налились темнее, дошли до шеи. Во дворе грозовой снова взревел.

— Оставь поиски, — прошептал Кайр. Его глаза смотрели на меня, хотя я уже стоял у стены. — Отдай его.

— Кому? — спросил я раньше, чем успел подумать.

Мерн обернулся ко мне всем корпусом.

— Вон отсюда!

Кайр выгнулся ещё раз. Рука вылетела из-под меха, пальцы скребнули по стене.

Знахарь ухватил его за запястье и прижал к лежанке. Айра бросилась к ним, подхватила плошку снизу, когда та качнулась, и удержала дым возле лица больного.

— Аррен, выйди, — сказала она. Голос у неё сорвался, но руки работали уверенно. — Слышишь? Мерну место нужно. Выйди сейчас.

Кайр вдруг перестал дрожать. На мгновение всё тело застыло, словно его сковало холодом. Он повернул ко мне лицо, и рот раскрылся так широко, что треснула сухая кожа на губе.

— НЕ ЛЕЗЬ ЗА НИМ!

Крик ударил в стены и прокатился по дому. За дверью кто-то побежал по коридору. Грозовой снаружи ответил новым рёвом, под потолком посыпалась пыль.

Мерн рванул с полки мешочек с толчёным родовиком, высыпал щепоть на угли и накрыл Кайру рот и нос сложенной тканью, пропитанной дымом.

— Дыши, упрямый ты кусок камня, — говорил он прямо ему в лицо. — Дыши и смотри на меня. В доме ты. В Громовом Очаге. За стеной твой зверь. До него два шага через камень. Иди к нему, Кайр, иди.

Айра подхватила меня под локоть. Я ещё видел, как Кайр бился под рукой Мерна, как лиловые жилы дрожали у него на виске, потом дверь пошла навстречу. Я отступил в коридор, споткнулся о порог и успел убрать пальцы прежде, чем Айра притворила створку.

Из комнаты продолжали доноситься вскрики. После каждого снаружи отзывался грозовой. Между ними слышался голос Мерна, ровный и настойчивый, хотя слов я уже не разбирал. Я стоял перед дверью и смотрел на тёмное дерево.

Айра снова взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Пойдём отсюда, Аррен. Ему сейчас Мерн нужен. Тебе лучше этого не слушать.

Я позволил увести себя. Ноги шли сами, хотя внутри всё ещё сидел голос Кайра, этот сухой шёпот поверх его собственного хрипа. «Отдай его». Кому отдать? Тому, кто позвал малого через камень? Тому, кто держал седловину без ветра и проглотил у Кайра несколько дней? Или голос пришёл из самого Кайра, из того места, куда провалилось его сознание, и теперь больной просто повторял свой страх? Возможно, только Кайр ничего не помнил, пока я не сказал про Горло. Слово открыло что-то внутри него, словно я повернул ключ в замке, который уже стоял в двери.

В Длинном Зале остались угли. Свечу я забрал отсюда несколько часов назад, и с тех пор огонь просел ещё ниже; красный свет едва доставал до середины Стола Крыла. Имена ушедших на стене прятались во мраке. Айра довела меня до скамьи у очага, отпустила локоть и стала напротив. Она держалась прямо, как всегда, только пальцы цеплялись друг за друга на животе.

— Я знаю, что говорила тебе у двери, — начала она тихо. — Помню. Возвращайся, сказала. Рукавицы отдала, верёвку видела, деду сообщать не хотела. Думала, раз уж решил, пусть хоть ладони целыми останутся. Теперь ты сам слышал. Через Кайра говорило то, что держало его несколько дней. Оно ждало, пока ты скажешь о спуске, и сразу открыло глаза. Я тебя туда не пущу.

Я сел, упёр локти в колени и несколько раз медленно вдохнул. Сердце било часто, закрепившийся третий круг его держал, однако тело всё равно готовилось бежать или драться, но делать сейчас требовалось другое.

— Оставить Сухаря тому, что говорило через Кайра? — спросил я. — Ты это предлагаешь?

— Я предлагаю услышать предупреждение. — Айра шагнула ближе, и красный свет очага лёг ей на щёку. — Морок это или что похуже, Мерн потом скажет, если сумеет. Оно тебя знает, Аррен. Оно знало, к кому обращается. Предупреждает, значит, слушать надо. Вниз сейчас лезть нельзя.

— Оно потребовало отдать ему моего дракона.

— Ты не знаешь, кому оно велело отдать. Мы вообще не знаем, что там произошло. Кайр только глаза открыл, а ты при нём про щель заговорил, и его скрутило так, что весь дом слышал. — Айра судорожно провела ладонью по косе и обнаружила, что та наполовину расплелась. Поправлять не стала. — Дед тебя не пустит. Рэн тоже. Я до сих пор молчала, потому что думала: молодой человек должен иметь право поговорить со старшим сам, раз уж старший дал ему это право у Круга. Теперь всё изменилось. Мерн расскажет о случившемся на круге знахарей семи очагов. Он обязан рассказать. Такие приступы прятать нельзя, рядом связанные звери, рядом дети. К утру узнает каждый старший, и правильно сделают, что узнают. Ты понимаешь, насколько это опасно?

— Понимаю достаточно, чтобы торопиться.

— Куда торопиться? Туда, откуда голос просит тебя держаться подальше? — Она повысила голос, поймала себя и сразу заговорила тише, с усилием. — Каким ты вернёшься? Вернёшься ли вообще? Тот третий у Горла тоже вернулся, узнал мать, назвал её по имени. Она подошла. Дальше ты слышал. Хватит с нас таких возвращений.

Я посмотрел на угли. Один раскололся с тихим щелчком, внутри показалась яркая полоса. За дверью дальнего коридора снова вскрикнул Кайр, слабее прежнего, и Айра дёрнулась всем телом, хотя осталась на месте.

— Сядь рядом, — попросил я. — Пожалуйста.

Она хотела продолжить спор, я видел это по тому, как сжались губы, затем всё-таки обошла край скамьи и опустилась возле меня. Между нами осталось расстояние в ладонь. Айра сложила руки на коленях, и теперь я заметил, что они дрожат. Совсем мелко, кончиками пальцев. У очага, за столом, возле больного она всегда держалась так, будто гору можно было привести в порядок одним правильным распоряжением, но сейчас гора уходила из-под ног и у неё.

Я коснулся груди, туда, где Нить Сухаря чувствовалась тонким лиловым теплом. Малой шёл всё дальше. Позвать его назад у меня не получалось. Через стену камня, через глубину и Пелену доходило лишь его тёплое и сонное спокойствие.

— Я чувствую его, — сказал я. — Нить пока держится. От него идёт тепло, боли там нет. Поговорить с ним не выходит. Он будто слышит что-то другое и на мои картинки уже не оборачивается. Кто-то позвал его и провёл через Горло. То, что сейчас пыталось меня остановить, уверенности мне не добавило. Оно только показало, что внизу знают, что я собираюсь идти.

Айра сидела, глядя на мои пальцы у груди. Потом подняла глаза.

— Ты за него так уцепился из-за того, кем он может стать? — спросила она медленно. Вопрос ей самой кажется давался тяжело, и всё же она договорила. — Пряха видит в нём поле Владыки. Рэн говорил, что зверь способен вырасти выше своего ранга. Может, ты хочешь своего Владыку рядом, чтобы возле отца не выглядеть мальчиком на дрейке? Ты ведь всю жизнь рос под его именем, Аррен. Такое в человеке глубоко сидит, даже когда он клянётся, что ему всё равно.

Я повернулся к ней. На первое мгновение мне показалось, что я ослышался. Потом увидел её лицо и понял: Айра действительно этого боялась.

— Как ты могла так подумать? — спросил я. Голос вышел глуше, чем хотелось, пришлось остановиться и начать заново. — Его ранг тут вообще ни при чём. Когда я нашёл Сухаря, он лежал в пещере с разбитым крылом и никому был не нужен. Он мог остаться мелким теневым на всю жизнь. Мог вообще больше не взлететь. Я всё равно бы его вытаскивал. Сейчас то же самое. Я пойду, потому что он мой дракон. Этого достаточно, и ты сама знаешь.

Айра опустила глаза. Пальцы на её коленях сцепились крепче.

— Дед пошёл бы за Хан-Рахом, — продолжил я. — Рэн пошёл бы за Тхар-Гхором. Ясень сегодня сказал, что его грозовой в щель не полез бы, и потому ему проще. Сухарь полез. Значит, моя дорога сейчас там. У меня уже готова верёвка, Молчун вырезал спусковое кольцо, Брус перековал крюки. Тагр срастил бухты и сделал обвязку. Я проверил всё на грузе и на уступе за домом. То, что случилось с Кайром, только подтвердило: ждать дальше опасно.

— Ты за одну ночь поднял половину ремесленников Очага? — спросила Айра. В её голосе на миг появилось знакомое раздражение, почти бытовое. — И все решили, что дед утром похвалит их за усердие?

— Тагр дал до рассвета время. Я обещал, что дождусь деда и скажу ему сам. Обещание выполнять собираюсь, только дед ходит по дальним дворам, а малой уходит глубже. Я боюсь опоздать, Айра. Мне нужно выходить сейчас.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— Дед ещё не вернулся.

— Поэтому прошу тебя. Пойдём со мной к северным загонам. Скажешь караульным, чтобы пропустили. Ты хранительница Очага, твоего слова им хватит.

Айра отшатнулась совсем немного, будто я протянул ей раскалённый камень.

— Я такого слова не дам.

— Тогда я пройду сам. Караульные меня не остановят. — Я говорил спокойно и слышал, как от этой спокойной уверенности ей становится страшнее. — Я не хочу с ними драться и не стану ломать людям руки, если можно обойтись. Только они останутся наверху, а я окажусь в щели. Так или иначе.

— Ты слышишь себя? — спросила она. — Угрожаешь своим же людям в доме, который сегодня получил обратно.

— Я предупреждаю, как всё закончится. Поэтому и прошу помочь сделать без драки.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В красном свете очага они казались почти чёрными. Руки дрожали уже заметно, одна ладонь соскользнула с колена, и Айра схватила её другой.

— Я вижу, как ты за меня переживаешь, — сказал я тише. — Для меня это важно. Очень. В Клане я от такого отвык. Там, если человек не поднялся утром, его место занимал следующий, и всё. Здесь мне дают отцовскую куртку, прячут сапоги, греют камни за пазуху. Я терять это не хочу. Только Сухаря там оставить всё равно не смогу. Помоги мне пройти спокойно. Пожалуйста.

Айра судорожно мотнула головой.

— Нет, Аррен. Без слова деда я тебя не пущу. Не могу. Ты просишь меня самой открыть дорогу туда, откуда тебя, может, вынесут пустым. Как потом смотреть старику в лицо? Как смотреть твоему отцу? — Глаза у неё наполнились слезами, и она сердито вытерла их тыльной стороной ладони. — Да хоть бы только им. Я сама потом куда денусь? Под этот очаг сяду и буду вспоминать, что могла удержать, а сама за руку отвела?

Я молчал. Давить дальше значило ломать её через страх, а таким способом я уже насмотрелся, как работают. Уступить тоже не получалось. Малой уходил вниз, Нить становилась тоньше, и каждый лишний разговор отнимал у нас время.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я понимаю. Сейчас.

Я поднялся со скамьи. Айра тоже встала, явно решив, что я прямо отсюда пойду к двери. Я сделал шаг к середине Зала и остановился.

Огонь в боковом очаге жил столько же, сколько дом. В памяти мальчика он никогда не гас, даже летом, когда еду готовили во дворе. Угли переносили в дорогу, зажигали от них свадебные плошки, возле них называли новорождённых. Когда глава рода уходил далеко, под крышей всё равно оставался его огонь. Старшие говорили детям, что Очаг держит кровь вместе и не даёт родовым Нитям потеряться в Ясной Степи. Тогда я принимал это за обычные слова, которыми объясняют, почему детям запрещено ковырять угли палкой. Теперь после Гранёного Поля и всего, что видел в Тэр-Ашт, слова звучали иначе.

— Дед меня услышит, — сказал я.

Айра вскинула голову.

— Он в дороге. До дальних дворов через перевал идти.

— Здесь его огонь.

Я подошёл к очагу и сел на колени возле каменного края. Из бокового коридора вышел Молчун. Видимо, стоял там уже какое-то время. На руках осталась костяная пыль от восьмёрки, которую он резал у горна, и свежая царапина тянулась поперёк большого пальца. По глазам было ясно: разговор он слышал целиком.

Айра повернулась к нему с такой надеждой, что немой замер.

— Ты хоть останови этого безумца, — прошептала она. — Он тебя слушает. Иногда.

Молчун посмотрел на меня у огня, затем на Айру. Поднял ладони, показал сначала на себя, потом вниз, в камень, и закончил коротким движением: две руки идут рядом.

— Что это значит? — спросила Айра, хотя, кажется, поняла.

Он повторил медленнее. Как я остановлю? Я сам пошёл бы рядом.

— Безумцы, — выдохнула она. — Оба безумцы. Один хоть молчит, и оттого кажется умнее, пока руками не заговорит.

Молчун склонил голову, видимо принимая это как справедливое замечание, и подошёл ближе. Вмешиваться больше не стал.

Я вытянул руку к углям. Жар коснулся ладони сразу, кожа должна была отдёрнуться сама, только этого не произошло. Над очагом воздух дрожал, красный свет проходил между пальцами, а боль оставалась где-то на краю, будто рука лежала возле тёплого бока Кар-Роха. Я подержал её над огнём, пока в ладони не появилась тяжесть, затем прижал к груди.

Нить каменного нашлась мгновенно. Он лежал у Горла, головой на выброшенном камне, и слушал темноту. Через него я почувствовал холод уступа. Караульные ходили вдоль ограды; каждый раз, когда сапоги скрипели рядом, Кар-Рох приподнимал гребень и снова опускал.

— Кар-Рох, — позвал я мысленно. — Помоги мне. Пойдём в Степь. Мне нужен дед.

Каменный поднял голову. По Нити прошёл тяжёлый отклик, такой ясный, что я услышал его почти словом.

Вместе.

Нить натянулась и зазвенела. Огонь перед закрытыми глазами вытянулся в длинную красную полосу. Я почувствовал, как за спиной раскрываются прозрачные крылья, а под ними поднимается другая тяжесть, каменная, знакомая. Кар-Рох держал меня снизу, своим теплом собирал вокруг сердечного веретена и толкал дальше.

[НАПРАВЛЕННЫЙ ВХОД В ТЭР-АШТ]

[Опора: Кар-Рох]

[Канал: УСТОЙЧИВЫЙ]

[Внешний ориентир: РОДОВОЙ ОЧАГ]

Зал исчез.

Белый свет разошёлся во все стороны. Полосы Тэр-Ашт двигались медленно, словно после Гранёного Поля пространство ещё помнило семь прямых линий, хотя здесь их уже не было. За моей спиной держались широкие каменные крылья. Своего тела у Кар-Роха я не видел, только его присутствие, тяжёлое и тёплое, благодаря которому меня не уносило потоком.

Родовой огонь оказался впереди. Сначала я принял его за обычную полосу, затем заметил, что она пульсирует в одном ритме с теплом у меня в груди. В ней были знакомые следы: дедова костяная рука на моём плече, ладонь Айры у воротника, отцовская куртка с вышитым когтем. Всё лежало рядом, сплеталось в один яркий ход, уходящий через белое далеко за предел видимого.

Я пошёл по нему. Здесь шаг ничего не значил. Стоило удержать нужного человека, и свет сам переносил меня дальше. Дед шёл по ночной тропе между дворами. Я представил его мех в снегу, костяную кисть возле пояса, живую руку на каменной стене там, где ступени обледенели. Полоса вспыхнула сильнее. Вдалеке появилась яркая точка.

Она двигалась. Иногда пропадала за потоком, потом возникала снова, всё ближе. Я потянулся к ней и почувствовал сопротивление: дед сейчас не находился в Степи, не искал меня и не держал свою сторону дороги открытой. Огонь Очага всё же тянулся к нему, тонко, через кровь и слово главы рода.

— Дед! — позвал я. Голос ушёл в белый свет и вернулся ко мне гулким эхом. — Дед, я здесь. Мне нужно с тобой поговорить.

Точка остановилась.

— Аррен? — спросил дед откуда-то издалека.

— Да. Мне нужен ты сейчас.

Свет вокруг точки дрогнул. Дед обернулся уже здесь, в Тэр-Ашт. Его облик собирался с трудом: высокая фигура, мех на плечах, одна рука светлая, другая отдавала жёлтой костью. Лицо оставалось смазанным, черты плавали, словно я смотрел на него через воду. Он стоял одной ногой в Степи, другой ещё шёл по ночной тропе, и от этого каждое движение запаздывало.

— Я в дороге, Аррен, — произнёс он. Голос доносился с двух сторон, из света и из далёкого снега. — Что ты задумал?

Каменные крылья за моей спиной развернулись шире. Кар-Рох держал. Я чувствовал, как его когти скребут камень у Горла, когда он устраивается прочнее.

— Я обещал Тагру, что скажу тебе сам и получу разрешение. Всё готово. Верёвка, крюки, обвязка. Молчун идёт со мной до щели и будет держать сверху. Сухарь жив, я чувствую его всё слабее. Кайр очнулся, а когда услышал про Горло, через него заговорило что-то чужое. Оно велело мне отдать малого. Я ждать больше не могу.

Дед молчал. Между нами двигались линии, проходили сквозь его размытый силуэт и окрашивались слабым красным светом Очага. Одна линия соединяла нас прямо, от моей груди к его. Она пульсировала сильнее остальных.

— Я прошу по праву наследника, которого сегодня признал Круг, — продолжил я. Слова здесь доходили вместе со всем, что я удерживал внутри, и спрятать за ними страх не получалось. — Я прошёл Клан Мясников. Выдержал Яму, столб и Каменную Утробу. Ржавая Игла пыталась вытащить из меня всё, что осталось человеком, и я вышел. Сейчас внизу мой дракон. Я найду его и вернусь. Обещаю выжить, насколько человек вообще может такое обещать. Я отправляюсь в Горло прямо сейчас. Дед, прошу тебя, скажи, что разрешаешь мне спуститься.

Свет возле его костяной руки сгустился. Дед смотрел на меня своим размытым лицом, и я угадывал взгляд только по тому, как повернулась голова.

— Дед? — позвал я. — Прошу. Просто дай своё слово.

Линия между нами ударила раз, затем ещё. В стороне прошёл широкий поток, на миг скрыл фигуру старика и унёс с собой красные искры.

— Я тебя не остановлю, да, Аррен? — спросил дед.

— Нет, — ответил я. — Я пойду в любом случае. Только мне нужно, чтобы ты сказал да.

Он снова замолчал. Белый свет двигался вокруг, каменные крылья за спиной начали тяжелеть, и Кар-Рох коротко предупредил меня, что долго держать чужой путь не сможет. Дед поднял живую руку. Его пальцы коснулись линии, соединявшей нас, и по ней прошёл ледяной холод ночной дороги.

— Тебе здесь сейчас опасно, — сказал он. — Слушай внимательно. До рассвета ты должен вернуться. Слышишь меня, внук? До рассвета. Иначе опасность перекинется на всех.

— Хорошо, — сказал я. — До рассвета. Благодарю.

— Иди.

Линия дёрнулась, каменные крылья за моей спиной сложились, и меня выбросило назад.