Укротитель Драконов VI

Глава 1

Пряха отошла к стене и сложила руки на груди, давая мне место. Полчаса назад она сама говорила, что с грозового на сегодня хватит и что слушать зверя будет она, а мне под руку лезть не следует, - а теперь вот стояла в стороне и смотрела. Гадать тут было не о чем: она и предупредила, и одобрила, одно другому не мешало, а при людях наверняка вспомнит только половину. Её улыбка ещё держалась возле губ, хотя теперь в ней появилось внимание человека, который сперва позволил другому полезть в тёмную щель, а уже потом собирался решать, стоит ли вытаскивать его за ноги.

— Одно скажу, и хватит с меня разговоров, — произнесла она буднично, ни к кому особо не обращаясь, скорее для тех, кто стоял с лампами у двери. — Зверю на сегодня хватит. Дальше сам, под свою руку. Мешать не буду, но и вытаскивать тебя, если что, тоже не полезу.

Я кивнул- сказано было ясно, и переспрашивать смысла не имелось. Опустился возле Кар-Роха и провёл ладонью по тёплой пластине между ноздрями. Каменный ответил тяжёлым гулом. По Нити сразу пришло его недовольство: серые узлы под моим рукавом, чужая женщина рядом, раненый грозовой и Сухарь далеко наверху, где запас пустоты продолжал понемногу убывать. Всё это Кар-Рох держал разом, перемешивал и предъявлял мне одним большим комком. Пришлось успокаивать его короткими образами. Сухарь лежал под крылом Шаэ-Рааха. Люди к нему близко не подходили. До утра он выдержит. Здесь требовалось закончить разговор. Понимал, что беру в долг у собственного зверя, и решил, что после разберусь, чем отдавать.

Кайров грозовой следил за нами поверх передних лап. Голубой свет в его глазах потускнел от усталости, левое крыло лежало неровно, чуть отставляя край перепонки в сторону. Временами зверь втягивал воздух и поворачивал голову к двери, за которой оставался его человек. Потом взгляд возвращался к моему рукаву. Серые жилы он уже почувствовал, и теперь ткань ничего особенно не скрывала. Для него след всё равно находился рядом, прямо под кожей.

Я старался держать в голове простую вещь: передо мной лежало разумное существо, пережившее тяжёлый удар и долгий перелёт с почти безжизненным человеком на спине. Слышать его напрямую я не умел. Кар-Рох давал нам общий язык, довольно скверный, с потерями на каждом переходе. Значит, нужно было говорить коротко и позволять грозовому самому выбирать, сколько показать. Примерно так я когда-то работал со зверями, которых заставляли возвращаться к опасному месту. Нажмёшь сильнее = получишь защиту. Оставишь дорогу назад - иногда зверь сделает ещё один шаг сам.

— Скажи ему, что я хочу понять, — проговорил я, удерживая ладонь на морде Кар-Роха. — Пусть подойдёт ближе и понюхает руку. Больше от него сейчас ничего не требуется.

Каменный фыркнул. По Нити пришёл вопрос, выраженный знакомым тяжёлым ощущением: зачем опять трогать то, что уже заставило чужака скалиться? Вопрос был разумный, и я некоторое время собирал ответ. Показал Сухаря во время серого вдоха, свою ладонь на его гребне и холодный поток, прошедший через грудь. Потом рядом возникла северная седловина с неподвижной снежной крупой. Между двумя образами я протянул тонкую серую полосу. Найти сходство. Узнать след. Остановиться сразу, если станет страшно.

Кар-Рох смотрел на меня одним глазом, и в его отклике понемногу проступало понимание. Правда, понимание ему явно не понравилось. Он опустил голову, прижал мой рукав носом и долго нюхал ткань, словно ещё надеялся сам решить задачу и избавить чужого грозового от работы. Серые узлы под кожей отозвались прохладой. Каменный почувствовал это, резко поднял морду и недовольно ударил хвостом по снегу.

— Да, там что-то осталось, — сказал я. — Собственно, ради этого и пробуем.

Пряха тихо хмыкнула у стены.

— Ты с ним разговариваешь, будто он тебе дощечку сейчас достанет и ответ запишет.

Я оглянулся через плечо. Она произнесла это без насмешки и уже смотрела на грозового. Большой палец двигался под рукавом, перебирая узлы на ремешке.

— Через Кар-Роха теряется большая часть смысла. Если начну строить сложные образы, он поймёт половину, передаст ещё меньше, а обратно придёт вообще неизвестно что.

— Потому и не строй, — она вздохнула, будто жалела, что вообще открыла рот, и всё-таки договорила. — Руку держи ладонью вверх, пальцы разожми, не сжимай в кулак, когда испугаешься - а испугаешься. Дыши через нос, ровно, длинно. И пускай подходит слева, у тебя там Кар-Рох, там ему безопаснее. Остальное грозовой сам знает лучше тебя.

Ладно. Здесь она, видимо, была права. Я поднял рукав до локтя, открыл серые жилы и сел боком к Кайрову дракону. Ладонь положил на снег пальцами вверх. В этой позе рука быстро начала мёрзнуть, зато зверь видел её целиком и мог приблизиться по дуге. Смотреть прямо в глаза я перестал. Держал в поле зрения морду, гребень и передние лапы, где движение начиналось раньше, чем становилось заметно по всему телу.

Кар-Рох издал низкое гудение. Кайров дракон ответил спустя несколько вдохов. Звук вышел хриплым и коротким. Каменный снова загудел, на этот раз изменив высоту к концу. Точного смысла я не разобрал, но по Нити пришло чувство разрешённого пространства: можно подойти, путь открыт, рядом держат границу. Грозовой приподнял голову. Левое плечо сразу напряглось, и зверь замер, пережидая боль.

— Не торопи, — предупредил я Кар-Роха. — Пусть лежит, если так ему легче.

Каменный повёл гребнем. Его внимание уже ушло к чужаку, и слова, кажется, только отвлекали. Между драконами начался новый обмен. Один звук проходил через снег, второй отзывался глубже, почти у меня в животе. Кар-Рох временами замолкал и ждал. Грозовой отвечал с задержкой, словно каждый раз проверял слабый отклик Кайра и лишь потом возвращался к разговору.

Наконец он подтянул переднюю лапу под грудь. Тело сдвинулось совсем немного. Левое крыло дрогнуло, край перепонки заскрёб по снегу, и зверь раздражённо клацнул зубами. Я сохранил руку на месте. Кар-Рох лежал рядом, закрывая меня широким боком от ветра, и продолжал тихо гудеть. Следующее движение принесло грозовому ещё полшага. Потом он вытянул шею и замер, до моей ладони оставалось примерно столько, сколько я мог достать, если бы сам подался вперёд, но я не подался — рванись я навстречу, всё дело, пожалуй, тут же бы и сорвалось. Грозовой втянул воздух. Ноздри дрогнули, голубые прожилки возле глаз коротко вспыхнули. Он сразу отдёрнул голову, однако Кар-Рох ответил спокойной вибрацией. Через Нить я почувствовал чужую тревогу. Она пришла слабым, рваным пятном, почти без образа: холод, пропавшее направление и ощущение чего-то большого перед мордой.

— Он узнал, — сказала Пряха.

— Пока только запах или след. Я хочу понять, что именно.

— Запах тут давно выветрился бы.

Я оставил её слова без ответа. Грозовой снова потянулся вперёд. Теперь его нос оказался возле моей кисти, тёплый выдох прошёл между пальцами. Серые жилы от запястья до локтя налились холодом так резко, что мышцы свело. Я едва удержал ладонь раскрытой.

Кар-Рох дёрнул головой и посмотрел на меня.

Всё нормально. Продолжай.

В ответ пришло недоверие. Да уж, с такими ощущениями убедительно врать собственному дракону получалось плохо. Я расслабил плечо, насколько сумел, и сосредоточился на дыхании. Вдох прошёл неглубоко. Где-то за грудиной уже появилась знакомая тяжесть, возникавшая после долгой работы Нитью.

Перед глазами дрогнули строки.

[ОПОСРЕДОВАННЫЙ РЕЗОНАНСНЫЙ КОНТАКТ: АКТИВЕН]

[Проводник: Кар-Рох]

[Источник восприятия: Дрейк — Грозовой — СТОРОННИЙ]

[Целостность канала: 27%]

[Нагрузка на сердечное веретено: ВОЗРАСТАЕТ]

[Рекомендация: ограничить длительность контакта]

Целостность оказалась ещё ниже, чем при первом разговоре. Грозовой вымотался, Кар-Рох тоже уже отдал немало сил, да и я после Тепла Истока и серого вдоха чувствовал себя далеко не свежим. В другое время я бы уже отпустил его руку и сказал: хватит, на сегодня хватит. Но я не отпустил.

Я делал ровно то, что в прежней жизни стоило бы человеку места: брал зверя, который только что решился довериться, и вёл его обратно туда, где ему было страшнее всего за всю его жизнь. Однажды я отказался вести назад к вольеру зверя, которого там чуть не забили насмерть, - начальство настаивало, я стоял на своём, и оказался прав: зверь так и не оправился бы, поведи я его туда снова. Здесь всё было наоборот. Под карнизом в снегу лежали двое, и другой дороги к ним не было - только через память этого грозового. Я взвесил это и повёл его обратно. Самому себе я в этот момент не понравился.

Я показал Кар-Роху неподвижный снег из чужой памяти. Затем добавил собственное предплечье и холод под кожей. Пусть грозовой сравнит. Пусть сам выберет тот момент, который совпадает.

Каменный передал просьбу низким звуком. Грозовой замер возле моей руки. Его глаз находился совсем близко, и я видел, как сужается зрачок. Потом нос коснулся кожи, и холод провалился внутрь так, что я не сразу понял, что это вообще холод, — ожидал привычное жжение серых узлов, а получил что-то глубже, будто тонкая струна протянулась от запястья под локоть, вошла в плечо и зацепилась возле сердца. Там она дёрнулась один раз, после короткой паузы пришёл второй толчок, затем третий, а следующий будто оборвался на середине, не успев начаться. Грозовой вздрогнул всем телом, и через Кар-Роха тут же хлынула память. Снежная крупа висела перед мордой. Кайр ещё сидел в седле, его ладонь лежала возле гребня. В воздухе впереди ничего нельзя было рассмотреть, зато теперь я почувствовал ритм. Три тяжёлых толчка проходили сквозь тишину, а четвёртый обрывался. После каждого снег вокруг будто становился ближе, сжимая пространство. Грозовой услышал это всем телом задолго до того, как Кайра накрыл ужас.

Серые узлы на моей руке ответили тем же рисунком.

Три толчка. Оборванный четвёртый.

Я попытался удержать совпадение, и Система сразу отозвалась.

[ОБНАРУЖЕН РЕЗОНАНСНЫЙ ОТКЛИК]

[Источник отклика: остаточный резонансный субстрат оператора]

[Сопоставление с памятью стороннего субъекта: ВЫПОЛНЯЕТСЯ]

[Совпадение ритмического рисунка: 74%]

[Новый признак:]

[— воздействие проявлялось ДО резонансного удара по связанному всаднику]

[— воздействие использовало повторяющийся импульс поиска]

[Предварительный вывод: СУБЪЕКТ ОСУЩЕСТВЛЯЛ РАСПОЗНАВАНИЕ]

Последнее слово я перечитал дважды. Поиск. Распознавание. Значит, тишина над седловиной могла оказаться способом ощупать проходящих через неё. Хотя вывод оставался предварительным, а система уже ошибалась там, где данных было мало. Всё-таки новая деталь имелась, и грозовой помнил её телом. Сначала три толчка. Потом оборванный четвёртый. Уже после этого Кайр испугался.

Я хотел передать Кар-Роху благодарность и закончить контакт, но серые узлы снова сжались: первый толчок прошёл от запястья к сердцу, второй ударил сильнее, а на третьем двор исчез - весь, разом, будто кто-то одним движением убрал декорацию.

Я снова сидел между Шаатом и Сухарём. Правая ладонь лежала на холодной бездне, левая держала маленькую тёплую морду. Серый поток шёл через грудь. Где-то далеко нечто повернуло голову, и расстояние разом потеряло смысл, а следом навалился ужас, будто дверь распахнули настежь. Воздух застрял в горле. Я попробовал вдохнуть, однако грудь словно стянули ремнём. Ладонь приросла к морде грозового, пальцы перестали слушаться. Рядом Кар-Рох резко поднял голову. По Нити прокатился его вопрос, потом он тоже почувствовал то, что вошло через меня.

Четвёртый толчок оборвался.

Грозовой взревел.

Звук ударил не столько в уши, сколько в грудь - после серого отката я расслышал его с опозданием, будто через плотную ткань. Его морда ударила меня в плечо, тело рванулось вверх. Передняя лапа глубоко вспорола снег. Повреждённое крыло раскрылось от судороги и задело ограду; сланец хрустнул под перепонкой. Голубой свет вспыхнул вдоль груди, ослепительно яркий после тусклых ламп. Разряд ударил в камень возле чаши. Вода вскипела и плеснула паром.

Кар-Рох оказался передо мной раньше, чем я успел убрать руку. Он вскинулся, подставил плечо под грозовую морду и оттолкнул меня боком. Я повалился на колено. Мир качнулся, снег приблизился к лицу, и только то, что схватился за Кар-Роха помогло удержаться.

— Назад! — крикнула Пряха.

Люди возле двери бросились в стороны. Один мужчина зацепился пяткой за ступень и сел прямо в снег, сохранив лампу в вытянутой руке. Второй успел отскочить под навес. Из Длинного Зала распахнулась дверь, наружу выбежала Айра, следом показались дед и ещё несколько человек. Хранительница первым же взглядом нашла в толпе мальчишку, что выскочил без шапки поглазеть на шум, ухватила его за шиворот и потащила к стене подальше от снега.

— А ну прочь отсюда, неслух, — проворчала она, не оборачиваясь, и тем же движением махнула женщинам у навеса собираться ближе к дому.

Кто-то вынес копьё, наконечник блеснул у стены.

Грозовой бился возле ограды. Он пытался подняться, терял опору и снова падал на передние лапы. Хвост прошёл по снегу и ударил в пустую чашу. Деревянный край лопнул, одна половина отлетела к двери. Из пасти зверя вырывался рык, сорванный и хриплый. Между зубами бегали разряды, каждый вспыхивал ярче предыдущего.

Я чувствовал его ужас через Кар-Роха. Тишина вернулась. Она уже находилась здесь, на площадке, хотя ветер продолжал трепать мой платок и люди кричали возле дома. Для грозового всё снова застыло над седловиной.

— Опустите копья! — попытался крикнуть я.

Голос вышел сиплым. Ноги подломились, и я навалился на Кар-Роха. Каменный развернулся поперёк, полностью закрывая меня от грозового. Его пластины нагрелись. По Нити шло тяжёлое требование уходить, немедленно увеличивать расстояние. В обычном состоянии я ещё попробовал бы спорить. Сейчас перед глазами темнело по краям, а во рту появился вкус железа.

[ВНИМАНИЕ]

[НАГРУЗКА ОПОСРЕДОВАННОГО КАНАЛА: КРИТИЧЕСКАЯ]

[Резонансный резерв: РЕЗКОЕ СНИЖЕНИЕ]

[СЕРДЕЧНОЕ ВЕРЕТЕНО: НЕСТАБИЛЬНО]

[КОНТАКТ СТОРОННЕГО СУБЪЕКТА: ПРЕРВАН]

[ОСТАТОЧНЫЙ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ОТКАТ: ВЫСОКИЙ]

Кар-Рох попятился, прижимая меня плечом. Я переставлял ноги с опозданием и всё-таки держался за ремень. Мы отошли шагов на пять, пока между нами и грозовым не оказалось свободное пространство. Каменный остановился возле низкой ограды, развернул хвост к стене и опустил голову надо мной. Из груди вышел гул, от которого задрожала пряжка на моём поясе.

— Я цел, — выговорил я. — Почти. Стой здесь.

Врать опять вышло плохо. Кар-Рох ткнулся носом в мою грудь, потом поднял морду к грозовому и глухо зарычал. В его позе появилось обещание, которое люди понимали без всякой Системы: ещё один бросок в мою сторону он встретит всем весом.

Пряха тем временем подошла к Кайрову дракону сбоку. Она двигалась медленно, плащ оставила у стены, ладони держала на виду. Грозовой заметил её и резко повернул голову. Голубой свет ударил вдоль гребня.

— Довёз, — сказала она тем же ровным голосом, которым прежде хвалила его за полёт. — Всё уже закончилось. Камень под тобой, человек под крышей. Дыши сюда, слышишь? Сюда возвращайся.

Она задала счёт большим пальцем, проводя им по раскрытой ладони. Вдохнула вместе со зверем и протянула руку к его носу. На несколько мгновений мне показалось, что это сработает. Грозовой перестал рвать снег, его шея опустилась, один передний коготь разжался.

Зверь дёрнулся. Голова взметнулась к Пряхе, пасть раскрылась возле самой её руки - резче и злее, чем на любое моё движение до этого. Она успела качнуться назад, и зубы сомкнулись в пустоте. Воздух хлопнул так, будто рядом ударили двумя досками.

— Пряха, отойди! — крикнул я.

Она уже отступала по дуге, только поздно. Грозовой толкнулся передней лапой и плечом задел её в бок. Удар вышел скользящим, однако женщину всё равно отбросило на несколько шагов, к самой ограде. Она упала на ладонь, перекатилась через плечо и поднялась на одно колено, привалившись спиной к холодной кладке. Плащ у стены взметнулся от нового разряда. Камень возле него почернел.

— Серого во мне больше, чем в тебе, — произнесла она, не глядя в мою сторону, растирая ладонью ушибленный бок. — Он это чует лучше, чем твой рукав. Мглоход всё-таки, чего уж там.

Сказано было коротко, скорее для себя. Серое в ней звучало для зверя громче, чем след в моих жилах - для грозового всё серое сейчас кажется было опасно, просто с разной громкостью.

Дед шагнул вперёд, и голос его упал в тот низкий рокот, каким он говорил редко - только когда дело касалось рода.

— Уберите людей с площадки, — велел он, и в этом было больше старой мовы, чем обычной речи Очага. — Я подойду сам. Зверь меня знает - я принимал его у скорлупы, вместе с Кайром, своими руками держал, когда он ещё пищал слепым вылупком. Это мой Очаг. Под моей крышей бьётся мой зверь и лежит мой человек.

Айра тут же поймала старика за костяную руку. Он высвободился без труда, и она вцепилась уже в край меховой накидки, повисла на ней всем своим невеликим весом.

— Гром, погоди. Он сейчас никого не узнаёт.

— Кайра он слышит. Через него и достучусь.

Грозовой снова попробовал подняться. Задние лапы скользнули, грудь тяжело ударилась о камень. От боли он выгнул шею и выпустил разряд вверх. Голубая вспышка осветила крыши, снег на мгновение стал белым до рези в глазах. В соседних домах захлопали двери. На площадку выбегали люди, привлечённые рёвом, а те, кто уже находился снаружи, оттесняли их обратно. Виверны за оградами визжали и били крыльями. Откуда-то сверху ответил чужой грозовой, потом ещё один, и весь Очаг словно проснулся разом.

Пряха поднялась, дыхание у неё сделалось короче, хотя лицо сохраняло прежнее спокойствие.

— Не ходи, Гром, — произнесла она. — Он защищается. Сейчас любой, кто протянет к нему Нить, попадёт в его безумие.

— Значит, дойду и без Нити, — упрямо бросил дед и всё равно шагнул вперёд, будто хотел успеть раньше, чем кто-нибудь докажет ему обратное.

— Дед! — крикнул я.

Он обернулся на голос. Этого короткого движения хватило Айре, чтобы встать перед ним. Старик нахмурился, собираясь отодвинуть её, и тут со стороны верхней дороги раздался другой голос.

— Отец, стой!

Рэн спускался к площадке быстрым шагом. Меховая куртка была застёгнута кое-как, ворот с одной стороны загнулся внутрь, сапоги потемнели от мокрого снега. Молодой всадник бежал за ним и уже заметно отстал. Отец одним взглядом охватил грозового у ограды, Пряху возле снега и Кар-Роха, закрывшего меня телом. Потом посмотрел на меня. Его лицо стало жёстким.

— Тхар-Гхора я не поднимаю, — бросил он сухо, ещё не дойдя до конца площадки. — Вслепую в то же место я не полечу: оттуда уже вынесли одного крепкого всадника без памяти, и второй такой попытки Очаг не потянет. — Что произошло?

— Потом, — ответила Пряха, всё ещё придерживая бок. — Грозовой вернулся памятью к седловине. След нашёлся здесь.

Она указала на меня подбородком. Рэн задержал взгляд на мне, и возле его рта появилась тяжёлая складка. Вопросов он пока не задал. Грозовой ударил лапой по камню, и отец повернулся к нему всем корпусом.

Дед опять двинулся вперёд.

— Я знаю этого зверя, Рэн. Отойди с дороги.

— Ты знаешь, каким он был утром. — Рэн не повысил голоса, и от этого вышло только тяжелее. — Сейчас он цепляется за слабеющую Нить Кайра, и заглушить эту тишину может только то, что зверь почувствует громче собственного ужаса.

Он шагнул к деду, и остальное произнёс совсем тихо - для двоих, от силы для троих: для отца, для себя и для меня, стоявшего рядом.

— У меня за спиной Тхар-Гхор, отец. А у тебя внутри пусто, с тех пор как ушёл Хан-Рах. Зверь тебя попросту не услышит.

Дед на мгновение будто стал меньше ростом, хотя не сдвинулся ни на шаг. Живая рука сама потянулась к плечу, туда, где полвека лежала седельная скоба, и нашла только пустую меховую накидку.

— Сын, тут мой Очаг.

— Потому и стой.

Последние слова Рэн произнёс тихо, и от этого они прозвучали тяжелее любого крика. Дед постоял ещё мгновение, глядя на сына так, будто тот ударил и попросил прощения одним движением, и наконец остановился. Вокруг продолжали кричать люди, кто-то тянул в сторону взбесившуюся виверну, над крышами отвечали драконы, а между отцом и сыном на мгновение стало удивительно спокойно. Гром-Дед посмотрел на Рэна, потом на грозового и отступил к Айре.

Рэн расстегнул пояс и снял его вместе с ножнами. Передал ближайшему человеку, дождался, пока тот возьмёт, затем стянул с правой руки кожаную перчатку. Обычное движение, вроде бы ничего особенного, только грозовой сразу заметил его. Голова зверя повернулась, голубой свет в глазах собрался ярче.

Отец пошёл к нему прямо.

— Рэн, он меня едва не достал, — предупредила Пряха. — Серое узнаёт раньше голоса.

— Вижу.

Он приблизился со стороны здорового крыла, сохраняя ладонь опущенной. Шёл медленно, на каждом шаге ставил пятку в снег и лишь затем переносил вес. Дракон следил за ним. Возле зубов пробежал разряд, однако Рэн продолжал идти.

Мне захотелось остановить его. Тхар-Гхор оставался где-то выше, и присутствие Владыки наверняка давало отцу защиту, только чужая тишина уже ударила по взрослому связанному всаднику. Сила крови могла тут ничего не решить. Я открыл рот и увидел, как Рэн слегка повернул кисть, и между его пальцами появилась тонкая голубая искра.

Она ползла по коже медленно, от указательного пальца к большому, гасла возле запястья и возникала снова. Грозовой перестал рычать. Его взгляд прицепился к этой искре, гребень поднялся на один зубец.

Рэн остановился возле передней лапы, за пределом броска головы. Поднял руку и тоже замер. Искра прошла между пальцами ещё раз.

Потом он щёлкнул ногтем по основанию большого пальца - один раз.

Выдержал паузу и щёлкнул снова, чуть тише. Ритм получился знакомым, однако распознал я его не сразу. Так Шаэ-Раах постукивал когтем по камню перед грозой, когда напряжение в воздухе уже собиралось, а разряд ещё не находил выхода. Короткий удар, пауза, ещё один. Отец повторил рисунок и добавил низкое гудение, едва слышное за ветром, и грозовой ответил - первый звук сорвался в рык, однако Рэн продолжил гудеть, теперь немного ниже, и искра на его ладони погасла. Он раскрыл пальцы и медленно повернул руку внутренней стороной к зверю.

— Тихо, родной, — произнёс отец. Голос его изменился, в нём пропала привычная холодная твёрдость. — Ты уже сделал всё. Дотащил Кайра через ветер, удержал его на спине, нашёл огни. Всё, слышишь? Дальше держать не надо. Мы приняли.

Грозовой втянул воздух. Голова качнулась к руке, потом опять ушла назад. Рэн присел возле передней лапы, сохраняя открытую ладонь между ними.

— Я знаю, что он там. Чувствуешь его через стену, вот и оставайся рядом. Никто у тебя Кайра не заберёт. Дыши со мной, хороший. Давай. Один раз спокойно.

Он вдохнул коротко. Задержал воздух, пока грозовой смотрел, затем выпустил его длинной ровной струёй сквозь чуть раскрытые губы. Дракон ответил тяжёлым выдохом. Пар накрыл отцовскую руку. Рэн повторил вдох ещё раз, и на третьем дыхании голубой свет возле зубов наконец погас. Грозовой медленно опустил голову, коснулся носом раскрытой ладони и закрыл глаза. Отец придвинулся ближе, положил вторую руку у основания повреждённого гребня и прижался лбом к его морде, продолжая тихо гудеть, пока дрожь под серой чешуёй не стихла.

Рэн продолжал держать ладонь возле морды грозового, хотя тот уже закрыл глаза. Дыхание зверя понемногу выравнивалось. Каждый выдох выходил длиннее предыдущего, горячий пар оседал на рукаве отца мелкими каплями и тут же замерзал по краю ткани. Голубые прожилки вдоль гребня ещё светились, но вспышки прекратились. Через несколько мгновений грозовой тяжело переложил подбородок на снег и потянулся носом к двери Длинного Зала. Там оставался Кайр, и слабая Нить всё ещё вела зверя к своему человеку.

Люди на площадке тоже начали понемногу приходить в себя. Мужчина, свалившийся возле ступени, поднялся и долго отряхивал снег с колен, поглядывая на грозового. Копья опустили, хотя убирать их пока никто не спешил. Возле дальнего навеса собрались женщины в меховых накидках, а между ними мелькнуло испуганное детское лицо. Кто-то уже успел выбежать без шапки и теперь прикрывал уши ладонями. После рёва всё вокруг звучало приглушённо. Даже ветер будто стал тише, хотя, возможно, у меня просто заложило уши.

Я сидел у бока Кар-Роха, провалившись задом в снег. Подняться хотелось, но тело пока не поддерживало эту затею. Ноги дрожали после резкого отката, перед глазами временами плавали тёмные пятна, а сердце сбивалось всякий раз, когда серые жилы под рукавом отзывались холодом. Каменный стоял надо мной широко расставив лапы. Плечом он закрывал меня от площадки, голову держал низко и продолжал следить за Рэном. Рык давно осел, однако глухое ворчание оставалось в груди.

Отец провёл рукой от ноздрей грозового к основанию гребня, задержался там и что-то тихо сказал на старой мове. Я разобрал только последнее слово. Домой. Зверь шевельнул здоровым крылом и снова выдохнул ему в ладонь. Рэн подождал ещё немного, затем поднялся с колена и отступил ровно настолько, чтобы грозовой видел его целиком. Снег на отцовских штанах промок, правый рукав почернел от воды возле кисти. Вид у Повелителя вышел довольно домашний, особенно с криво застёгнутым воротом, только люди всё равно расступались перед ним заранее.

Он повернулся к нам.

Лицо у Рэна оставалось спокойным. Я уже понимал, что это плохой признак. Настоящее раздражение у него редко выходило наружу сразу. Оно сперва собиралось в глазах, потом возле рта появлялась тонкая складка, и лишь после этого человек напротив начинал понимать, что разговор давно пошёл куда-то вниз.

Взгляд отца остановился на мне. Затем скользнул по Кар-Роху, по почерневшему камню возле разбитой чаши и дошёл до Пряхи, державшей ладонь у левого бока.

— Теперь кто-нибудь объяснит мне, что здесь произошло? — спросил он. — Я пришёл к раненому зверю, который едва не убил Серую Печать возле дверей моего дома. Мой сын сидит в снегу за каменным дрейком и выглядит так, словно только что вышел из глубокого отката. Кайр лежит внутри. Об остальных мне сказали одну фразу на дороге. Начните с того места, где всё ещё было спокойно.

Пряха оглядела площадку и коротко повела плечом, пробуя ушибленный бок. В её глазах опять двигались холодные блики, хотя лицо уже ожило.

— Спокойно здесь было до возвращения твоего наследника, Повелитель, — сказала она. — Я предупредила, что зверю на сегодня хватит, и предложила две дороги: рассказать всё старшему или оставить слово Вейру. Наследник решил, что обе скучные, и полез в чужую память второй раз за ночь - через своего каменного, один, никого не спросив. Каменный удержался. Наследник оказался в снегу. Грозовой вернулся в свой ужас всем телом и заодно чуть не размазал меня по ограде.

Она говорила буднично, почти лениво, только каждое слово ложилось точно туда, где выглядело хуже всего. Про своё «хороший выбор, наследник», сказанное здесь же, у ограды, буквально только что, она не вспомнила ни разу. Получалось, будто я самоуверенно полез в голову измученного зверя, пока знающий человек стоял рядом и советовал остановиться. Собственно, отчасти это и произошло и от такой мысли спорить с ней становилось труднее.

— Ты позволила ему это сделать? — спросил Рэн.

— Позволила - хорошее слово, Повелитель, — ответила Пряха. — Попробуй как-нибудь позволить своему сыну самому принять решение. Узнаешь много нового.

Возле стены кто-то шумно втянул воздух. Люди стояли достаточно близко и теперь явно старались смотреть на грозового, на снег или на собственные сапоги. В сторону Рэна почти никто не поворачивался. Дед остался возле двери рядом с Айрой. Костяная рука висела вдоль тела, живая сжимала край накидки.

— Пряха, — произнёс он предупреждающе.

— Что, Гром? Сын твой вернулся взрослым - сам вчера посадил его за Стол. Сегодня он сделал взрослую глупость и заплатил за неё телом, грозовым и моими рёбрами. Могу обернуть это в мягкую тряпицу, только внутри всё равно останется то же самое.

Рэн перевёл взгляд на раненого дракона. Тот лежал спокойно, но после голоса Пряхи приоткрыл глаз. Отец дождался, пока грозовой снова опустит веко, затем подошёл к почерневшему следу от разряда и носком сапога сдвинул в сторону обломок чаши. Вода на камне уже покрылась тонким льдом.

— Что именно увидел Кайров зверь над седловиной? — спросил он.

— Ветер исчез, — ответила Пряха. — Снег застыл в воздухе. Звук тоже пропал. Потом Кайра свернуло под сердцем, и дракон понёс его домой. Двое остальных ушли к карнизу. Дальше сведений нет.

Отец поднял голову.

— Почему я слышу это сейчас?

— Хороший вопрос Повелитель, не мое дело знать почему Повелителя нет в Очаге.

Сказано было ровно и всё-таки несколько голов возле навеса повернулись к Рэну, а дед коротко прикрыл глаза.

Лицо отца почти не изменилось, только та самая складка возле рта стала глубже.

— О моих делах мы поговорим отдельно. Продолжай.

— Аррен первый раз увидел дорогу через Каменного. Потом грозовой почуял серые жилы и вспомнил тишину. Я спросила мальчика, что он встретил во время серого вдоха. Он спрятал часть ответа. Дальше решил спросить у зверя сам. Вот, собственно, и вся короткая дорога до рёва.

— Какую часть ответа он спрятал?

Пряха повернулась ко мне. Большой палец у неё опять нашёл узел под рукавом.

— Это пусть наследник рассказывает. У него голос есть, и сегодня он им пользуется довольно свободно.

Я встретил её взгляд, уже приготовившись: вот сейчас, при половине Очага, и придёт её цена, один честный ответ голосом, которого она столько добивалась. Она едва заметно качнула головой, будто прочла вопрос раньше, чем я успел его задать.

— Не здесь, наследник. И не сегодня. Мой вопрос ждёт другого места.

Сказано было тихо, почти без интереса, и всё равно внутри стало холоднее, чем от любого разряда грозового. Счёт, значит, не закрылся - просто отодвинулся, а неизвестность тревожила сильнее, чем отцовский разбор, который хотя бы шёл вслух и сразу.

Рэн тоже посмотрел на меня.

— Аррен.

Я провёл ладонью по Кар-Роховой пластине. Каменный сразу отозвался глухим ворчанием и опустил голову ниже, заслоняя меня от отца. Через Нить пришло смазанное ощущение огромной грозы, которая стояла далеко за крышами и всё равно давила на воздух. Кар-Рох явно чувствовал Тхар-Гхора. Чувствовал Рэна через его Связь. Даже моему упрямому каменному хватало ума понимать разницу между собой и Повелителем, способным позвать Владыку одним движением мысли.

Я попытался послать ему спокойный образ. Получилась мутная вспышка: открытая ладонь, снег и я, стоящий рядом с отцом. Смысл распался раньше, чем дошёл по каналу. В груди сразу кольнуло, а тёмные пятна перед глазами сдвинулись ближе.

Сил на Нить почти не осталось.

Пришлось обойтись рукой. Я погладил Кар-Роха по нижней пластине, там, где чешуя была тоньше и он лучше чувствовал прикосновение.

— Всё хорошо, — сказал я тихо. — Останься здесь. Я сам.

Каменный видно не поверил. Ворчание усилилось, передняя лапа сдвинулась в снегу. Рэн услышал и остановился в нескольких шагах - что-то в его лице дрогнуло, будто он ждал от меня жеста или молчания, а получил голос, которому по обету неоткуда было взяться раньше рассвета четвёртого дня. Он посмотрел Кар-Роху в глаза, затем перевёл взгляд на меня.

— Встань.

Сказано было негромко. Я всё равно почувствовал приказ всем телом. Наверное, драконий обертон. Возможно, обычная привычка Повелителя говорить так, чтобы его исполняли с первого раза. Кар-Рох прижал надбровные пластины и показал край зубов.

— Я сказал: встань, Аррен. И удержи своего зверя.

Злость поднялась неожиданно. Хорошо устроился. Пришёл, увидел конец беды и уже раздаёт приказы. Словно я снова оказался в Клане, где любой человек с браслетом имел право поднять тебя с земли одним движением пальца. Для этого ли я прошёл Яму, столб и Каменную Утробу? Чтобы под родным Очагом спрашивать разрешения, когда можно встать и куда смотреть?

Слова уже дошли до горла. Я даже вдохнул, собираясь их выпустить, и тут увидел грозового.

Он лежал возле разбитой чаши, подвернув повреждённое крыло. Дышал спокойно благодаря человеку, на которого я сейчас собирался сорваться. Возле ограды валялся плащ Пряхи с прожжённым краем. Сама она держала бок. Люди вокруг ещё прятали детей за спинами, а на камне темнел след разряда. Кар-Рох тоже едва не полез в драку, защищая меня от последствий моего же решения.

Да, отец вошёл в дело с конца. Начало он пока слышал чужими словами. И всё же накосячил здесь я.

Я упёрся ладонью в тёплый бок Кар-Роха и поднялся. С первой попытки ноги подвели, пришлось снова опереться плечом о пластину. Каменный повернул ко мне морду и выдохнул пар в волосы. Я постоял так немного, дождался, пока площадка перестанет качаться, затем отступил от него на полшага.

Рэн приблизился. Он остановился совсем близко и оглядел моё лицо. Взгляд задержался возле губ, потом спустился к рукаву. Видимо, серые жилы опять показались. Отец схватил меня за запястье и подтянул ткань выше.

Холод сразу вошёл под кожу. Я напряг руку, однако вырываться не стал.

— Что это?

— След серого вдоха. Сухарь умирал, Пряха помогла передать ему резонанс через меня.

— Когда?

— Утром.

Он повернул моё предплечье к свету лампы. Серые узлы проступали отчётливо. Возле запястья кожа оставалась холодной после недавнего отклика. Рэн провёл большим пальцем рядом с одним узлом и резко отпустил руку.

— Утром ты пропустил через собственное сердечное веретено поток теневого штурмового. Вечером дважды вошёл в память чужого грозового через каменного. Между этими делами ты ещё успел потратить резерв на неизвестную мне технику возле общих загонов. Я верно собрал твой день?

Про Тепло Истока ему тоже уже оказывается сообщили. Видимо, круговая весть добралась дальше, чем я думал.

— В целом верно.

— В целом, — повторил отец. — Отличное слово. Оно удобно прикрывает всё, что ты решил пока оставить при себе.

Я промолчал. Кар-Рох снова заворчал за спиной. Рэн повернул голову, и одного его взгляда хватило, чтобы каменный замер. Ворчание осталось, только стало тише.

— Тебе дали свободу в этом доме, — продолжил отец. Голос у него сделался жёстче. — Отец прикрыл тебя перед родами. Поднял старый обычай, взял на себя твои слова и твои поступки. Пряха при тебе же сказала, что зверю на сегодня хватит. После этого ты решил распоряжаться собой так, будто каждая следующая минута обязана ждать, пока ты закончишь опыт.

— Люди оставались у седловины, — сказал я.

— Я это услышал. И вижу Кайра за стеной. Слышу его зверя. Ты сейчас стоишь передо мной только благодаря своему каменному, который успел закрыть тебя телом. Ещё один разряд прошёл бы ниже, и возле седловины осталось бы двое, а здесь добавился бы третий.

Он шагнул ближе. Мне пришлось задрать голову. Рэн был ненамного выше, однако рядом с ним пространство словно становилось теснее. Драконий резонанс ощущался в воздухе, сухой и электрический. Волосы на руках приподнялись даже под рукавами.

— Печать видела твои поступки, и она унесёт их с собой, — сказал он. — К утру об этом будет знать Вейр, раньше, чем я соберу для Совета хоть одно внятное слово в ответ. Дед поставил под тебя своё старшинство и весь здешний обычай - а ты в первую же ночь дал Ветряным повод сказать, что старик прикрывает порченого внука. Твои драконы стоят без железа, твой немой ест за Столом Крыла - и вот чем ты платишь за это доверие: лезешь в чужую Нить после прямого предупреждения, поднимаешь раненого зверя в ужас и заставляешь половину Очага хвататься за копья.

Говорил он громко, и это тоже явно был расчёт: пусть половина Очага своими глазами увидит, что Повелитель держит сына в кулаке и что спрос за ночь уже состоялся здесь, при свидетелях. Тогда Вейру не за что будет ухватиться - спрос был, и не втихую. Понимая это, я не спорил.

И всё-таки сквозь этот расчёт пробивалось что-то резче, чем требовало дело, - будто вечер у него и без того не задался, а тут ещё это. Я не стал спрашивать, откуда взялась лишняя злость. У Повелителя своя ночь была этой ночью, у меня своя, и выяснять, где он бегал до того, как примчался сюда с криво застёгнутым воротом, явно стоило в другой раз.

Слово «доверие» снова задело. Хотелось ответить, что я никого не заставлял хвататься за оружие. Хотелось напомнить, как легко здешние люди поднимали копья при виде Кар-Роха. Можно было сказать и про саму Пряху: теперь она выставила себя голосом здравого смысла. Хороший разговор получился бы, громкий. К утру Вейр узнал бы каждую фразу.

Я посмотрел на деда. Он стоял возле двери и слушал, опираясь костяной рукой о косяк. Вмешиваться старик пока не собирался. Айра находилась рядом, сжав губы так, что они превратились в тонкую линию. Пряха наблюдала из-за плеча Рэна. На её лице уже не осталось усмешки.

— Я понял, — сказал я.

Отец ждал продолжения. Видимо, двух слов ему было мало.

— Я полез слишком глубоко, — добавил я. — Грозовой был истощён, Кар-Рох тоже устал после первого контакта, а собственный резерв я оценил плохо. Держать меру - моё ремесло, не чьё-то ещё, и в этот раз я его не потянул. Дальше объяснять нечего.

Больше оправдываться я не собирался - не потому что сказать было нечего, а потому что имелась вещь поважнее оправданий.

— И ещё одно, — сказал я. — Грозовой вспомнил разговор с Кайром чётче, чем в первый раз. Три толчка и оборванный четвёртый, что-то вроде ощупывания, будто оно искало, кто идёт мимо, а не било сразу. Если это так, к седловине нельзя лететь вслепую - оно почует любого, кто сунется той же дорогой.

Про тюрьму я так и не сказал. Фраза продолжала сидеть внутри и просилась наружу: я сюда приехал учиться, свободу мне подарком выдавать поздно, свою жизнь я уже вытащил сам. Всё это оставалось правдой. Только рядом лежал зверь, которому я заставил ещё раз прожить худшее мгновение его дороги. Он согласился подойти и доверился Кар-Роху. Дальше меру должен был держать я.

Рэн смотрел мне в лицо ещё несколько мгновений. Я ожидал нового удара словами, однако он медленно выдохнул. Давление вокруг слегка ослабло.

— Запомни это ощущение, — произнёс он. — Когда ноги тебя не держат, а твой дракон решает, сколько тел поставить между тобой и последствием. У всадника редко бывает более честный урок.

Он повернулся к Пряхе.

— Ты говоришь, след в его жилах отозвался на то, что встретило звено?

— Грозовой узнал присутствие. Теперь мальчик, кажется, вытащил ещё что-то. Перед срывом оба замерли одинаково, а серое под кожей пошло узлами. Что именно он увидел, спросишь у него сам. Я чужую память за него пересказывать не стану.

— Три толчка и обрыв на четвёртом я услышал, — сказал он. — Об остальном договорим в Зале. Здесь продолжать никто не будет.

Рэн оглядел собравшихся, но заговорил тише, будто нарочно оставляя главное слово не себе.

— Грозового пока не трогать, — сказал он. — Крыло разбито, и лишний шум сейчас хуже любого лечения.

Он перевёл взгляд на деда, коротко наклонил голову и отступил на полшага в сторону, уступая ему середину площадки.

Гром-Дед шагнул вперёд, и голос его поднялся над площадкой без всякого крика.

— Остальным разойтись по домам, — произнёс он. — Всё, что здесь видели этой ночью, останется в Громовом Очаге до моего слова. Айра, вели принести тёплые камни, обернуть тряпицей и положить зверю у здоровой стороны - сам подвинется, когда пожелает. И воды к чаше, покуда новую не сладили. А слово, что внук сегодня сказал при вас голосом раньше срока, - тоже моё слово. Я развязал ему язык на время беды, и перед Советом за это отвечу сам.

Айра кивнула и тут же отправила кого-то из женщин за камнями. Рэн не оспорил ни звука - здесь распоряжался Очаг, а не Тхар-Гхор, и сын под этой крышей давно научился знать разницу.

Последнее распоряжение едва ли удержало бы слухи, но люди приняли его серьёзно. Несколько человек уже начали отходить. Женщина у навеса увела ребёнка, прикрыв ему голову полой накидки. Мужчины с копьями опустили оружие и направились к ограде.

Отец посмотрел на деда.

— Нам нужно собрать полную дорогу, пока каждый здесь не унёс себе отдельную версию. Кайр, седловина, первый контакт с грозовым и то, что Аррен почувствовал в сером вдохе. Я пока услышал обрывки.

Дед медленно кивнул.

— За Столом поговорим.

— Сейчас, — сказал Рэн. — В Зал пойдут все, кто видел достаточно, чтобы добавить хоть одно точное слово. Ты, Айра, Кремень и Пряха. Аррен тоже. Мерна от Кайра не отрывать - слово с него возьмём там же. Зал ему ни к чему.

Он перевёл взгляд на Кар-Роха, который всё ещё стоял за моей спиной.

— Каменный останется с грозовым на расстоянии. Потом расскажешь, как сумел провести через своего дракона чужую память.

Я положил ладонь на морду Кар-Роха. Каменный ответил горячим выдохом и посмотрел вслед Рэну с тяжёлым подозрением. Страх перед Повелителем никуда не делся, зато уходить от раненого грозового он тоже не хотел.

— Оставайся, — попросил я. — Я буду в доме. Совсем рядом.

Кар-Рох долго держал нос возле моей груди, затем коротко качнул гребнем и лег. Рэн дождался, пока я уберу руку, и указал на открытую дверь Длинного Зала.

— Идём. Теперь ты расскажешь всё с самого начала.

Глава 2

В Длинный Зал мы вошли почти всей толпой, и от этого он сразу показался теснее. Дед занял место во главе Стола Крыла, Рэн остался стоять возле очага, словно садиться пока не собирался, а Пряха устроилась на дальней скамье и осторожно придержала ладонью ушибленный бок. Кремень уже сидела возле боковой двери. Айра прошла мимо всех к огню, поправила котелок и только потом посмотрела на меня. В её взгляде задержался вопрос, однако задавать его она не стала. Молчуна не было, и я не знал где он сейчас. Может был с драконами, а может где-то еще. Хотелось увидеть человека, которому я точно мог доверять и с которым мог был быть самим собой.

Сам я добрался до своего места у стола и опустился на скамью. Ноги приняли это решение с явным облегчением. В груди после отката всё ещё ворочалась тяжёлая прохлада, а серые узелки под рукавом отзывались на каждый сильный удар сердца. Хотелось прислониться спиной к стене и хотя бы несколько минут просто подышать, только отец уже повернулся ко мне.

— С самого начала, — сказал он. — Серый вдох. Всё, что ты почувствовал с того мгновения, когда открыл канал.

Я посмотрел на деда. Старик сидел, положив костяную руку на край стола. Лицо у него после слов Рэна возле грозового оставалось тяжёлым, будто удар о пустоту внутри всё ещё болел. Он едва заметно кивнул.

Ладно. Сам же хотел, чтобы меня услышали.

Я рассказал о переносе. Про холод, прошедший через грудь от Шаата к Сухарю, про то, как чужой резонанс заполнил Нить и начал оседать в теле. Потом дошёл до того мгновения, которое утаил во дворе. Слова сперва шли плохо. Чужое внимание до сих пор вспоминалось телом быстрее, чем разумом: горло сжималось, плечи сами поднимались, будто я собирался прикрыть шею.

— Когда поток усилился, кто-то меня почувствовал, — произнёс я, глядя на тёмный камень Вейра. — Или что-то. Я не видел лица, тела тоже. Расстояние исчезло на одно мгновение, и появилось ощущение, что оно повернулось ко мне. Как человек поворачивает голову на звук. После этого меня накрыло страхом, я сорвал руки и закрыл канал.

Пряха перестала перебирать узлы под рукавом.

— Вот теперь дорога собралась лучше, — заметила она. — Серый вдох открыл тебя наружу. Кто-то услышал.

— Возможно, — сказал я. — Меня ощупали. Не увидели и не тронули - просто как будто повернулись на звук, разобрали, что я такое, и отпустили. Больше я ничего понять не успел.

Рэн посмотрел на меня внимательнее, задержал взгляд на моём лице, словно прикидывал, сколько вопросов можно задать сразу и какой из них задать первым. Дед чуть пошевелил живой рукой.

Я продолжил. Первый контакт с грозовым дал обрывки полёта. Во втором зверь приблизился к моей руке и сам узнал след в серых жилах. Пришёл ритм: три тяжёлых толчка и четвёртый, обрывающийся на середине. Этот рисунок появился над седловиной ещё тогда, когда Кайр держался в седле и понимал происходящее. Страх накрыл его позже.

— Я сравнил оба отклика, — закончил я. — Сходство почти полное. Похоже, оно сперва ощупывало каждого, кто входил в его поле. Что оно искало, я понятия не имею.

Кремень пошевелила босой ступнёй на меху.

— Три позвало. Четвёртый пока не договорил, — загадочно пробормотала она. — Скверный счёт.

Внутри что-то похолодело. Было похоже на то когда она говорила про четвёртый раз, который будет мальчику Аррену, что отправлялся к Мясникам. Я попытался связать одно с другим и не связал - может, просто числа сошлись, но совпадение показалось странным.

Пряха повернула к ней голову, однако старуха уже опустила лицо к чаше и больше ничего не добавила.

Рэн прошёл вдоль стола и остановился напротив меня.

— До рассвета к седловине никто не полетит. Мы не гоняем людей в темноту наугад, чтобы утром хоронить ещё одного и объяснять Совету, почему торопились. Тхар-Гхор поднимется, когда мы поймём, с какой стороны можно подойти, сохранив возможность отступить. Пряха сейчас закончит работу с грозовым и составит путь по его памяти.

— Зверь сегодня больше ничего не покажет, — отозвалась Пряха.

— Тогда ищи другую дорогу по своим знаниям и памяти.

— Поищу, Повелитель. Только сделаю это по своему усмотрению, а не твоему приказу, не обессудь.

Рэн пропустил её замечание мимо. Он повернулся к деду и продолжил уже тем голосом, которым, наверное, отдавал приказы людям при дворе:

— До Совета Аррен к чужим Нитям больше не прикасается. Серый перенос не повторяет. К общим загонам один не ходит. Все решения по северной дороге и его драконам проходят через нас. Пойми, о чём я говорю: послезавтра Вейр разберёт каждое твоё слово по нитке, а род, который сегодня не удержал даже собственного мальчишку, для Ветряных будет стоить меньше, чем стоил вчера. Такую цену за одну ночь в столице платят годами.

Последняя фраза дошла до меня с запозданием. Я сперва зацепился за запрет на Нить и даже успел с ним согласиться. После нынешнего отката лезть куда-либо ещё было бы просто глупо, но потом в голове развернулось остальное.

Я положил ладонь на стол, чтобы пальцы перестали дрожать.

— С Нитями понятно, — сказал я. — Сегодня я всё равно больше ничего не удержу. Что значит «решения по моим драконам проходят через вас»?

Рэн повернулся ко мне.

— Ровно то, что ты услышал. Ты истощён, сердечное веретено нестабильно, а серый поток уже оставил в теле след. Сегодня ты сорвал раненого зверя в откат ровно потому, что не сумел взвесить собственный запас, а всадник, который врёт себе о своих силах, рано или поздно кладёт дракона рядом с собой в грязь. До Совета твоей мерой будут заниматься люди, способные эту меру удержать.

— Сухарю понадобится новый источник пустоты. Сборщики за корнями до зарослей не добрались.

— Об этом я знаю.

— Тогда что мы делаем?

Отец слегка нахмурился, словно вопрос отвлекал его от более важной части разговора.

— Сначала выясняем судьбу людей у седловины. Затем решаем, откуда взять корень. До утра твой теневой продержится.

Я посмотрел на Пряху. Она сидела спокойно, однако отвечать за Рэна явно не собиралась.

— До утра, скорее всего, продержится, — поправил я. — Дальше запас начнёт падать. Второй перенос через себя я провести пока не могу, Шаат напрямую Сухаря не накормит. В Очаге есть Горло, только дед запретил его открывать. Сбор сорвался. Мне нужен следующий способ уже сейчас.

— Его будут искать, — произнёс Рэн. — Без твоего участия.

— Почему?

— Потому что ты за один день довёл себя до состояния, в котором едва стоишь, и сорвал раненого зверя в откат.

— Это я уже признал. Во дворе. При всех.

— Признание не возвращает тебе силы.

— И не кормит Сухаря, — ответил я. — Так что снова спрашиваю: что вы собираетесь делать?

Рэн медленно выдохнул. Возле рта появилась знакомая складка.

— Аррен, сейчас ты останешься в доме. Айра даст тебе отвар и уложит. Утром тебя осмотрит Мерн. До его слова ты никуда не пойдёшь.

Айра перестала помешивать варево. Я ожидал, что она возразит хотя бы насчёт Мерна, которому и без меня хватало работы, однако хранительница только поставила ложку на край котелка. Наверное, укладывание меня в постель казалось ей вполне разумным. В общем, спорить с этим тоже было трудно. Да и тело просилось именно туда.

Вот только разговор опять ушёл в сторону. Я спрашивал про Сухаря, мне объясняли, где я буду лежать.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я остаюсь здесь. Кто тогда займётся корнями?

Дед провёл большим пальцем по костяному сочленению.

— На северную кромку сейчас второй сбор не пошлю. До рассвета дождёмся известий от Пряхи. Если проход закрыт, поднимем людей Каменной Жилы и будем просить их запас.

— После второго камня они вполне могут отказать, — напомнил я.

— Могут, — согласился дед и помолчал, будто прикидывал, сколько раз Каменная Жила уже отказывала за последние годы. — Так-то у нас с ними давний счёт, ещё с дедовых времён, и не всегда в нашу пользу.

— И что тогда?

Старик посмотрел на меня тяжело.

— Тогда будем решать дальше, внук.

Снова дальше. После рассвета. После разговора. После Совета, если получится дотянуть. Я почувствовал, как холод из предплечья поднялся выше, хотя серые жилы тут были ни при чём. Сухарь лежал наверху под крылом Шаэ-Рааха и пока спокойно ждал. Он видел, как улетели драконы, понял, что они полетели за его Пеленой. Теперь один вернулся с пустыми корзинами, двое остались у седловины, а мы сидели в тёплом Зале и назначали следующий разговор.

— Я предупреждал, что звено вернётся впритык, — сказал я. — Запаса времени нет. Меня просили подождать. Я ждал.

— И правильно сделали, — отрезал Рэн.

— Возможно. Тогда у вас должен был быть запасной путь.

Отец подошёл ближе к столу.

— Ты сейчас требуешь отчёта у главы Очага?

— Я спрашиваю, чем кормить моего дракона.

— Своего дракона ты сегодня едва не оставил без всадника.

Слова легли точно. Я замолчал и посмотрел на руки. Спорить с этим было нечем. Кар-Рох действительно был готов встать на мою защину, и без него еще не известно как грозовой вообще бы отреагировал, одного его удара молнией мне бы хватило чтобы слечь навсегда.

Айра поднесла мне чашу. Я взял её обеими ладонями и почувствовал, как дерево греет пальцы, но через это тепло ощущал и пульс внутри и пульс этот был не спокойным..

— Выпей, — сказала она. — Потом продолжите. У тебя губы серые.

Я сделал глоток. В отваре чувствовалась морозница, терпкая и горячая; язык почти сразу онемел. Айра осталась рядом, положив ладонь на спинку скамьи. Хотелось повернуться к ней и спросить, понимает ли она вообще, о чём я пытаюсь говорить. Наверняка понимала. Только понимание, кажется, тоже ничего не решало.

Кремень чуть наклонила голову, будто считала мои удары через весь стол.

— Сердце пляшет, — сказала она. — Слушаю, а счёт то и дело теряю. Нить до утра не трогать. В груди у тебя сейчас всё ходит криво. Полезешь ещё раз, Мерну вторую комнату освобождать придётся.

— Я услышал.

— Ушами услышал. Остальное позже проверим.

Рэн кивнул, словно её слова закрыли вопрос.

— Значит, до Совета Аррен отстраняется от дел Очага. За пределы дома выходит с человеком деда. С Пряхой отдельно не договаривается. Драконами занимаются хранители загонов под нашим словом.

Пряха подняла брови.

— Меня-то чего в его домашний запор вплёл? Я сама решу, с кем разговаривать.

— В землях моего рода ты будешь соблюдать порядок.

— Я в землях твоего отца, Повелитель.

Рэн посмотрел на деда. И вот тогда всё окончательно сдвинулось.

Он уже говорил обо мне так, словно меня за столом не было. Обсуждал с дедом мой выход из дома, назначал людей к моим драконам, распределял мои разговоры. Пряха спорила за своё право решать. Кремень защищала мою грудь от следующего отката. Айра стояла рядом с чашей, не выпуская её из рук, будто боялась, что я не удержу и это. А чего хочу я, никто из них спросить так и не подумал.

Я ждал, что дед скажет. Он посмотрел на Рэна, потом на меня. Костяные пальцы один раз царапнули гранит.

— До Совета ему действительно стоит побыть под крышей, — произнёс старик. — Слишком много вокруг поднялось сразу. За драконами присмотрят свои люди.

Чаша перестала дрожать. Я просто поставил её на стол.

— Свои люди, — повторил я.

Айра коснулась моего плеча.

— Аррен, дед говорит про две ночи.

— Я слышал.

Голос прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого сам себе показался чужим. Перед глазами возникло письмо на дорогом пергаменте. Почерк Рэна я помнил лучше, чем его лицо. «Я договорился с Кланом Железной Узды». Взрослые тоже решили всё заранее. Нашли место, где мной займутся способные люди. Дед проводил до камня и сказал, что Аррен всё ещё его внук. Потом остался дома.

Я провёл пальцем по влажному краю чаши.

— С Нитью я работать не буду, — сказал я. — Грозового сегодня больше не трону. Ошибку во дворе я признал, и повторять её не собираюсь, но вот всё остальное - вы явно даете лишнего.

Рэн слегка подался вперёд.

— Следи за словами.

— Я как раз пытаюсь. Уже который день только этим и занимаюсь.

— Аррен, — негромко предупредил дед.

Я повернулся к нему. Старик сидел во главе стола, за его спиной в камне уходили вверх имена Громовых. Среди них пока не было моего, хотя место для него, наверное, когда-нибудь нашлось бы. Очень удобная стена. Всё здесь имело место заранее: для живых, для ушедших, для подручных у порога. Даже для отвергнутого нашёлся камень, за который его можно было проводить и потом считать, что обычай соблюдён.

— Нет, дед. Подожди. Я всё время ждал. У ворот ждал. За столом ждал. Молчал, пока вы решали, можно ли мне вернуться в дом. Потом Сухарь начал умирать, и я опять ждал разрешения. Горло открывать нельзя. Лететь нельзя. К Пряхе идти можно, только потом мне объяснили, что я и туда сходил неправильно. За корнями я хотел лететь сам - меня просили подождать, я ждал. Сухаря в небо я тоже не пустил, хотя он рвался, и это было моё решение, до сих пор верное. Теперь один человек лежит за стеной, двое остались под седловиной, корней нет, и виноватым опять оказался я.

— За беду на дороге тебя никто не винит, — сказал дед.

— Тогда за что вы меня сейчас запираете?

— Никто тебя не запирает, — вмешался Рэн. — Тебе велели восстановиться и перестать действовать без меры.

Я посмотрел на него.

— «Из дома с человеком деда». «С Пряхой не говорить». «Решения о драконах проходят через вас». Как это у вас называется?

— Ответственностью старших.

Что-то внутри наконец лопнуло, тихо, без всякого красивого звука, и я вдруг понял, что сил держать всё у меня больше нет. Вина за грозового смешалась с холодом в руках, письмо отца Аррена легло рядом с пустыми корзинами Кайра, а поверх всего встал Сухарь, царапавший камни Горла до крови на когтях.

Я поднялся. Колени сразу дрогнули, пришлось упереться ладонью в стол. Айра шагнула ко мне, однако я качнул головой, и она остановилась.

— Ответственность старших, — повторил я. — Хорошо. Давайте тогда про неё.

Рэн выпрямился. Я заметил, как напряглась его правая рука, и почему-то именно это придало сил.

— Я уже ответил за то, что сделал с грозовым. Перед зверем ещё отвечу, если он вообще подпустит меня после сегодняшнего. Перед Кар-Рохом тоже. Он удерживал мою безопасность, когда я сам ее удержать не мог. Вот моя ошибка. Она моя. Только вы из неё за один разговор сделали право снова распоряжаться мной целиком.

— Сядь, — произнёс отец.

Драконий обертон прошёл по телу знакомым давлением. Пальцы сильнее вцепились в край стола. Я остался стоять.

Рэн мог усадить меня. Вероятно, даже подходить не понадобилось бы. За его спиной держался Тхар-Гхор, огромный и тяжёлый, а моего резерва едва хватало на ровное дыхание. Отец всё же не двинулся. Его взгляд ушёл к деду.

Старик молчал.

— Вы хотите говорить про дом? — продолжил я. — Ну давайте. Этот дом отправил своего ребёнка к Мясникам. Меня. Вашего сына. Твоего внука, дед. Вы знали, что там делают с драконами. Наверняка знали и то, что там делают с отвергнутыми. Может, подробностей не представляли. Я тоже раньше многого не представлял. Теперь представляю очень хорошо.

Голос сорвался, и следующее слово пришлось выталкивать через сухое горло.

— Там людей бросали во Мглу ради закалки. Там за отказ взять кнут меня посадили в ледяную яму. Потом приковали к столбу, прострелили ногу и отдали безумной психопадке, чтобы она вычистила из меня всё, что ей мешало. И всё это началось с вашего решения. С письма отца. С твоей руки у камня.

Дед чуть согнулся над столом. Костяная ладонь осталась неподвижной.

— Аррен, хватит, — тихо сказал Рэн.

— Мне хватило ещё там.

Я повернулся к нему, и вот теперь слова пошли легко. Пожалуй, слишком легко.

— Я помню, кто прилетел за мной в конце. Помню Тхар-Гхора у ворот Клана. Помню, как ты заставил Грохота открыть цепи. Только до этого я жил без всякой уверенности, что кто-нибудь вообще придёт. Каждый день. Когда меня били, когда запирали, когда дракона ломали у меня перед глазами - я не знал, вспомнит ли род, что у него был Аррен. Жить приходилось без этого знания. Самому.

В Зале стало тихо. За боковой дверью Мерн передвинул чашу, и дерево глухо стукнуло о камень. Кажется, он тоже замер, услышав мой голос.

— Мне помогали люди, которых я не знал раньше, всю мою жизнь, — продолжил я уже тише. — Молчун помогал. Тила.

Рэн стоял у огня, отвёл взгляд к пламени и поправил ворот рубахи. Я заметил это краем глаза и не понял, что это значило.

— Тень-мглоход. Даже те, от кого я сперва ждал только удара. Я этого не забуду. Драконы меня держали, когда больше держаться было не за что. Кар-Рох выбрал меня сам. Сухарь выбрал сам. Шаэ-Раах вернулся за мной из Имперского плена рискуя жизнью. Вот с кем я вышел оттуда. А теперь я привёз их сюда и слышу, что решения о них опять будут принимать старшие.

— Пока ты не способен отвечать за последствия, — сказал Рэн.

— Я способен сказать, что Сухарю нужна Пелена. Способен заметить, когда часы уходят. Способен искать выход. Дед отправил людей за корнями, и я благодарен ему. Правда благодарен. Я и тогда говорил, что срок у нас впритык, и сидел смирно, раз попросили. Теперь сборщики пропали, корней нет, а мне предлагают лечь и ждать ещё, пока старшие снова соберутся с мыслями.

Я перевёл дыхание. Воздух царапнул грудь, и под рёбрами сразу отозвался холодный ком.

— Хорошо, мне сейчас нельзя лететь. Я уже понял. Тогда дайте ответ. Кто добудет корень? Как Сухарь будет жить через день? Что вы сделаете, если Каменная Жила откажет? Только ответ, дед. Без ещё одного запрета.

Старик поднял голову. В его глазах стояла боль, и мне на мгновение захотелось остановиться. Потом я увидел чёрный камень Вейра рядом с его рукой.

— Мы найдём способ, — сказал он.

— Когда?

Дед промолчал.

— Вот именно. Всё потом. После рассвета. После Совета. Когда обычай позволит. А если Сухарь начнёт гаснуть раньше, вы снова скажете мне сидеть под крышей?

— Я не позволю зверю погибнуть, — тяжело произнёс старик.

— Ты уже однажды не позволил погибнуть мне. Отправил туда, где из меня должны были сделать удобного укротителя, и это в случае если бы я вообще смог там выжить.

Айра резко втянула воздух. Рэн шагнул к столу, и электрическая сухость снова разошлась по Залу.

— Довольно.

— Мне тоже так кажется.

Я посмотрел на всех сразу, хотя лица начали расплываться от усталости. Пряха больше не улыбалась. Кремень сидела, опустив белые глаза к столу. Айра держала обе руки возле груди, словно всё ещё собиралась подхватить меня, если упаду.

И вот тут меня догнало. Серая Печать сидела в трёх шагах и слушала, как наследник Громовых отказывается от собственного Очага, и узлы под её рукавом наверняка уже считали этот вечер. Слепая старуха рядом держала мой сбитый счёт и послезавтра могла сказать перед Кругом одно слово, которого хватит с избытком. За дверью стоял двор, а к совету любая моя фраза ляжет Вейру в ладонь ровно так, как ему удобнее её держать.

Всё это я увидел ясно, целиком, с ценой и последствиями, вроде бы даже успел взвесить. И всё равно открыл рот. Чего уж там, торговаться с собой из-за послезавтрашнего дня у меня сегодня сил не осталось.

— Я вернулся сюда ради дома. Потому что всё ещё тянулся сюда, ну надо же, после всего тянулся. Я сел за этот стол. Принял платок матери. Поверил деду, когда он сказал, что внутри дома вопрос решён. А теперь выясняется, что меня приняли до первой ошибки. Ошибся - и сразу снова стал мальчишкой, которого можно убрать с дороги, пока взрослые решают.

— Тебя никто не убирает, — сказала Айра. Голос у неё дрогнул, и она на миг прижала ладонь к переднику. — Я в этом доме тридцать лет постель стелю, Аррен. И под живых стелю, и под мёртвых, и разницу эту чувствую ещё с порога. Просто хочу нынче стелить под живого.

Я посмотрел на неё и немного сбавил голос.

— Я знаю. Ты хочешь. И дед, наверное, тоже. Только ваша забота всё время решает за меня, куда мне сесть и с кем говорить.

Рэн открыл рот, но я уже повернулся к деду.

— Мне плевать на место за этим столом, если за него надо отдать право решать, кого я спасаю. Плевать на Вейра с его камнями. На Совет тоже, если семь стариков будут выбирать, достоин ли я держать драконов, которые уже выбрали меня сами. Сухарь сейчас важнее. Если здесь ему помогут, я останусь и сделаю всё, что смогу. Если Очагу сначала требуется разрешение, я уйду туда, где есть Пелена. Когда смогу подняться на крыло - уйду.

Последние слова вышли сипло. Сил на продолжение уже не осталось, да и всё главное, кажется, прозвучало. Я отпустил край стола и обнаружил на граните влажный след ладони.

Никто не заговорил. За стеной Кайров грозовой тихо позвал своего человека. Звук дошёл сквозь камень слабой вибрацией, и почти сразу в малой комнате послышался голос Мерна. Слов разобрать не удалось. Айра повернула голову к двери, однако с места не сошла.

Рэн смотрел на меня. Давление его резонанса всё ещё держалось в воздухе, хотя стало слабее. Потом отец перевёл взгляд на деда.

Старик сидел неподвижно. Живая рука лежала возле чёрного камня, костяная свесилась со стола. Я ждал, что он ударит ею по граниту и заставит Зал снова подчиниться знакомому звуку. Дед только провёл большим пальцем по белой выемке на камне Вейра.

Честно говоря, мне уже было всё равно, что последует. Запрут - значит, придётся искать выход. Выгонят - уйду вместе с драконами. Скажут отвечать перед Советом - отвечу, если к тому времени Сухарь будет жив. Странным образом от этой мысли стало легче. Где-то внутри наконец перестало давить то, что я таскал с собой.

Айра тихо вышла в боковую дверь и вернулась не сразу. Она подошла к деду и негромко передала слово знахаря: дыхание у Кайра держится, глубже не идёт, дух пока не развернулся, родовик жгут дальше. Дед выслушал, кивнул и спрашивать больше ни о чём не стал.

Потом он поднял голову.

— Все выйдите, — произнёс он.

Рэн чуть повернулся к нему.

— Отец…

— Тишины прошу, сын. Одной. Хоть сейчас дай её мне.

Отец сжал челюсть и замолчал.

Дед посмотрел на Пряху.

— Серая, грозового возле дома оставляю на тебя. Айра даст людей и всё, что попросишь. Если Кайр подаст хоть какой знак, Мерн позовёт.

Пряха поднялась, придерживая ушибленный бок. Несколько мгновений она смотрела на меня, затем на чёрный камень возле дедовой руки. Потом накинула плащ на плечи и у самой двери обернулась.

— Зрелище я на сегодня уже получила, наследник, — сказала она.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Кремень пошевелила губами, будто досчитывала что-то про себя, потом хмыкнула - не к месту, как всегда.

Она спустила ноги с меха. Айра подала ей локоть; старуха на этот раз приняла помощь без ворчания. Возле меня хранительница задержалась, хотела поправить платок и всё-таки убрала руку, так и не коснувшись ткани.

— Отвар выпей, пока горячий, — сказала она тихо, и в этом коротком напоминании было больше тепла, чем во всём остальном разговоре. Я кивнул.

Они вышли. Дверь закрылась, шаги прошли по коридору и стихли возле двора. В Зале остались трое: дед во главе стола, отец у очага и я, всё ещё стоявший возле своей скамьи.

Дед поднял живую руку.

— Пока ничего не говорите, — попросил он. — Оба.

Рэн медленно сложил руки за спиной. Я опустился на скамью, взял чашу и сделал глоток. Отвар успел остыть, зато пальцы наконец перестали дрожать.

Стало легче. Последствия ещё никуда не делись, впереди ждал Совет, Сухарю всё так же требовались корни, а под северной седловиной лежали двое людей. Всё это оставалось.

Зато слова больше не сидели внутри.

Дед молчал долго. Вначале я ещё ждал, что он заговорит через несколько секунд. Рэн стоял возле очага, сложив руки за спиной, и смотрел в огонь. По его лицу трудно было понять, подчинился он отцовской просьбе или просто выбирал слова, которыми удобнее закончить начатое. Я держал чашу обеими ладонями. Отвар остывал, на поверхности возле края плавала тёмная щепка морозницы, и всякий раз, когда пальцы чуть вздрагивали, она уходила к середине, затем возвращалась обратно.

За боковой дверью негромко говорил Мерн. Один раз ему ответила Айра, потом послышался плеск воды. Кайр по-прежнему не произнёс ни звука. Даже грозовой снаружи затих, и от этого Длинный Зал словно отделился от остального Очага. Остались огонь, трое людей и имена на стене, которые терпеливо ждали, чем всё закончится.

Дед провёл живой ладонью по лицу. Пальцы задержались в бороде, потянули её книзу, а когда рука опустилась, старик выглядел ещё старше. Он посмотрел на чёрный камень Вейра, потом медленно сдвинул его к середине стола. Сланец прошёл по граниту с сухим шорохом.

— Когда я проводил тебя за камень предков, снег шёл, — произнёс дед. Голос у него звучал тихо, без привычной тяжести главы Очага. — Мелкий такой, колючий. Ты всё время поправлял ремень на мешке. Он сползал с плеча, потому что мешок тебе собрали взрослый, а спина оставалась мальчишеская. Я видел и думал: сейчас остановлю. Ещё шаг, и остановлю.

Я опустил чашу на стол. Этого дня память Аррена почти не держала. Осталась дорога, край мешка у бедра и костяная рука на плече перед последними словами. Снег я не помнил. Возможно, тело помнило его лучше головы: под платком вдруг стало тесно, будто мелкая крупа снова забилась за ворот.

— Ты дошёл до камня, — продолжил дед. — Я тоже дошёл. Потом сказал всё, что положено говорить старшему. Что ты остаёшься моей кровью. Что твоя дорога просто легла в другую сторону. Хорошие слова были. Правильные. Я их много в голове повторял и каждый раз находил в них достаточно правды, чтобы ночью уснуть.

Рэн сдвинулся возле очага. Кажется, хотел повернуться, но удержался и продолжил смотреть в огонь.

Дед положил живую ладонь поверх костяной. Пальцы легли между белыми сочленениями протеза, привычно, словно он успокаивал чужую руку.

— Я знал, куда тебя отправляют, Аррен. Про ледяные ямы мне никто не рассказывал. Про эту Ржавую Иглу я сегодня услышал впервые. Только про Мясников знали все. Мы знали, что они ломают драконов, а отвергнутых держат дешевле зверя. Знали достаточно. Я позволил тебе уйти с человеком Клана и назвал это обычаем.

Слова прозвучали в Зале тяжело и просто. Я ждал, что вслед за ними появится объяснение: Ветряные давили, Рэн прислал письмо, скорлупа промолчала, старший обязан был соблюдать порядок. Всё это было правдой, и дед умел складывать такую правду в крепкую стену. Он уже начал говорить о ней прежде, у этого же стола. Сейчас старик смотрел на свои руки и стену не строил.

— Я проводил тебя сам, — сказал он. — Мог остановить. Мог оставить под своей крышей, посадить к общему молодняку, поставить перед Советом вопрос, которого все боялись. Мог хотя бы поехать с тобой и увидеть место своими глазами. Ничего этого я не сделал. Вернулся домой, снял мех и сел возле огня. Айра поставила передо мной еду. Я съел её. Вот это помню хуже всего.

Он поднял глаза.

— Прости меня, Аррен.

Я смотрел на него и не знал, куда деть руки. Несколько минут назад слова сами лезли наружу, толкались, мешали друг другу. Теперь в голове стало пусто. Я ждал этой просьбы? Наверное. Мальчик внутри точно ждал, хотя сам уже давно перестал признаваться в таком ожидании. От дедовых слов под рёбрами поднялось что-то тёплое и болезненное, дошло до горла, там застряло.

Можно было ответить сразу. Сказать, что прощаю. Деду стало бы легче, да и мне, возможно, тоже. Только язык не повернулся. Прощение, видимо, требовало сил, а я сегодня потратил их на другие глупости. Да и разве слова могут что-то изменить, разве слова могут все исправить так быстро?

— Я услышал, — сказал я наконец.

Дед медленно кивнул. Больше он пока ничего не просил.

Рэн повернулся от очага. Лицо у него оставалось спокойным, только мышцы возле скул стали жёсткими. Руки он всё ещё держал за спиной, и от этой неподвижности в нём чувствовалось больше напряжения, чем от прежнего резонансного давления.

— Ты закончил, отец?

Дед посмотрел на него.

— Этого разве мало, нужно что-то ещё?

— Для семейного разговора, возможно, достаточно. За стенами Зала стоят люди. Они слышали, как наследник Громовых отрёкся от Очага, от Совета и от твоего слова. Утром каждая фраза дойдёт до Ветряных, сколько бы ты ни велел держать её под крышей. Просить прощения можешь сколько пожелаешь. Порядок после этого сам себя не восстановит.

— Порядок, — повторил дед и немного повёл костяной рукой. — Сегодня много его возле этого стола собралось.

Рэн пропустил замечание.

— За подобные слова человека до утра оставляют под запором. Чтобы он восстановил дыхание и утром сумел повторить сказанное с ясной головой. Аррен истощён, его сердечное веретено едва держится. Он только что угрожал уйти из рода. Сейчас ему следует провести остаток ночи в задней комнате.

Я невольно посмотрел в глубину дома. За хозяйственным ходом находились кладовые и маленькая каменная клеть, где держали дорогую сбрую. Память Аррена принесла низкую лежанку, тяжёлую дверь и деревянный засов снаружи. Туда запирали молодых, когда драка между родичами заходила слишком далеко или дурной отвар выбивал человеку разум. Обычно на ночь. Иногда на несколько дней, если старший считал, что злость ещё не вышла.

В спине сразу отозвался холод стены Каменной Утробы. Пальцы Ржавой Иглы. Железо на шее. Я поставил чашу аккуратнее, чтобы не сжать её и не выдать себя.

— Он никуда не пойдёт, — сказал дед.

Рэн чуть повернул голову.

— Ты опять собираешься прикрыть всё своим словом?

— Сын, ты только что слышал, куда привело моё прежнее решение запереть беду подальше от глаз. Один раз мы уже отдали его людям, у которых на всякий вопрос находилась дверь с засовом. Теперь начнём здесь?

— Я говорю об одной ночи.

— С той дороги всё тоже начиналось с одного решения.

Рэн вынул руки из-за спины. Правая ладонь легла на пояс, где обычно висели ножны, и пальцы на мгновение нашли пустое место.

— Значит, последствий не будет, — произнёс он. — Он поставил под угрозу себя и чужого дракона. Перед всем Очагом объявил, что плевать хотел на его порядок. Теперь услышал просьбу о прощении и может продолжать.

— Последствия уже есть. Ты видел его во дворе.

— Откат не заменяет ответа перед людьми.

— А запор, значит, заменит?

Рэн сжал губы. Дед впервые за весь разговор поднял голову и выпрямился в кресле. В голос вернулась прежняя тяжесть, хотя говорил он всё ещё негромко.

— Закрывать его не позволю. Эту часть дела я решил.

Отец посмотрел на него несколько долгих мгновений. Потом перевёл взгляд на меня, словно проверяя, понял ли я, что только что получил ещё одну защиту. Понял. Только благодарности во мне почему-то не прибавилось. Наверное, после всего сказанного сама мысль, что двое людей обсуждают, запирать меня или оставить на скамье, уже звучала дико.

Я поднял чашу, сделал ещё глоток и сразу пожалел. Отвар успел стать совсем холодным, морозница горчила сильнее прежнего.

— Я никуда сегодня не уйду, — сказал я. — Если вам это поможет закончить разговор. Ноги до двери всё равно едва донесут. Запирать меня для этого незачем.

Рэн коротко качнул головой.

— Ты опять сводишь всё к тому, что способен сделать прямо сейчас.

— А ты всё сводишь к праву мной командовать.

— Потому что за твоими решениями другим приходится убирать последствия.

Я уже набрал воздух, однако дед ударил живой ладонью по столу. Вышло негромко, без привычного костяного стука, и всё же мы оба замолчали.

— Я попросил тишины, — сказал он. — Вот и дайте мне её ещё немного.

Старик провёл пальцами по краю чёрного камня. Белая выемка смотрела вверх, похожая на узкий глаз. Семь борозд расходились от неё к краям, и в каждой скопилась серая пыль со стола.

— Ты сказал много справедливого, Аррен. Достаточно, чтобы старик эту ночь уже не уснул. Про себя я услышал. Про Рэна тоже, пусть он сам решает, что с услышанным делать. Только про Очаг ты говорил так, будто он состоит из меня, камня Вейра и двери, которую перед тобой закрыли.

Я напрягся. Вот оно. Стена всё-таки начинала расти, просто дед сперва позволил себе постоять без неё.

— Дед…

— Дай договорить. Ты своё слово взял и держал столько, сколько смог. Теперь моё послушай.

Я откинулся на скамье. Спорить стоя сил уже не было, сидя, впрочем, тоже не особенно хотелось. Рэн остался возле очага, только теперь смотрел на отца внимательно и мрачно.

— Громовой Очаг живёт на этом камне дольше, чем помнят имена за моей спиной, — продолжил дед. — За это время люди теряли крылья, хоронили детей и делили одну меру зерна между тремя домами. После каждой такой беды оставалось слово. Где можно пройти. Сколько брать у кромки. Кому отдавать сильную скорлупу, когда в соседнем доме умерла линия. Большая часть обычая появилась потому, что однажды кто-то поступил по собственной воле и другим пришлось платить.

Он говорил ровно, однако прежней простоты в голосе уже не осталось. Возвращались длинные фразы, знакомые слова про род и память. Я видел, как старик понемногу снова становился главой Очага.

— Ты спрашивал, почему нельзя просто открыть Горло. Потому что там умерли наши. Почему я не поднял второй сбор вслед за первым. Потому что сейчас под седловиной уже лежат двое, а третий дышит через раз. Почему мы думаем о Совете, когда твой дракон голоден. Потому что после решения Совета у этого дома могут забрать выход к корню на целую весну. Тогда отвечать станет уже весь Очаг, и твой Сухарь первым почувствует цену.

— Я всё это слышал раньше.

— Слышал, — согласился дед. — А сегодня сказал, что тебе плевать.

Уязвлённость впервые вышла в его голосе открыто. Старик чуть нажал пальцем на камень Вейра. Сланец качнулся и лёг ровнее.

— Мне много лет было плевать на тебя, дед? — спросил я. — Когда я ушёл за камень.

Костяные пальцы дёрнулись.

— Нет.

— Тогда не делай вид, будто мои слова родились из нежелания понимать трудности Очага. Я их вижу. Только каждый раз выходит, что ради сохранения порядка кто-то должен лечь под него. Сегодня Сухарь. Раньше я.

— Я этого и не говорил.

— Ты к этому ведёшь.

— Я веду к тому, что правду мало выкрикнуть за Столом, внук. После неё остаются люди. Тебя услышали. Теперь им жить рядом с твоими словами.

Я потёр ладонью лоб. Голова начинала болеть возле висков, и отцовское присутствие у очага только усиливало тяжесть. Всё вроде звучало разумно. Очаг действительно нельзя было выдернуть из племени и поставить отдельно. Только дед снова брал широкую правду и накрывал ею один конкретный вопрос.

— А мне жить рядом с вашими решениями, — сказал я. — Эта часть тоже остаётся.

— Остаётся.

— Тогда в чём мы спорим?

Дед поднял на меня взгляд.

— Ты потребовал права отвечать за себя. Я всё это время пытался дать тебе другое. Место под крышей, своё слово перед Советом, защиту от тех, кто захочет назвать тебя чужим. Ты решил, что такая защита снова делает тебя мальчиком, которого можно отставить в сторону, пока взрослые разговаривают.

— Сегодня именно так и вышло.

— Вышло, — повторил он и медленно кивнул. — Значит, пришла пора перестать делать вид, будто одно можно удержать без другого.

Рэн оттолкнулся от стены.

— Отец, к чему ты ведёшь?

Дед повернулся к нему.

— Он хочет отвечать сам.

— Аррен истощён, едва держится на ногах, и понятия не имеет, как Вейр поведёт разговор перед семью родами. Там считают не искренность, отец. Там считают слово против слова, и Вейр начнёт как раз с того места, где Аррен слабее всего.

— Научится.

Отец сделал шаг от очага.

— Совет послезавтра. Ты собирался говорить за признание внука своим, отвечать по обету и объяснять сбор у кромки. Без твоего слова Вейр разберёт его прежде, чем мальчишка поймёт, какой вопрос ему задали. Первого же острого вопроса Вейра он не поймет.

— Тогда поймёт второй.

— Второго ему могут не задать.

Дед посмотрел на Рэна устало.

— Ты слишком долго жил при Троне, сын. Там человеку и правда могут не задать второго вопроса. Здесь пока говорят по кругу.

— Вейр и круг умеет замкнуть вокруг чужой шеи цепь.

— Умеет. Пусть Аррен сам увидит и получит опыт.

Рэн помолчал, и его голос, когда он снова заговорил, стал суше обычного.

— Я боюсь именно этого, отец. Ты снимаешь с него защиту зза сутки до того часа, когда она понадобится больше всего.

Я перевёл взгляд с одного на другого. Холод внутри вернулся, хотя теперь сидел выше, возле самого горла.

— Дед, говори прямо.

Он не ответил сразу. Живая рука легла на чёрный камень целиком, закрыв белую выемку.

— Второй камень касается моего приказа, — сказал старик. — За ним я отвечу сам. До рассвета пошлю Вейру слово. Тройную меру корня Каменной Жиле отдадим, когда сбор вернётся. Одного человека с первого весеннего выхода сниму. За нарушение кромки расплатится глава, который его допустил.

— А сильная скорлупа? — спросил Рэн.

— Право первой очереди уступлю. В нашем доме сейчас действительно хватает крыльев, даже если часть из них стоит здесь гостем.

Отец резко втянул воздух.

— Ты отдаёшь Ветряным лучшую кладку из-за одного ночного срыва?

— Из-за моего приказа поднять звено без слова хранителя.

— Ты сам решил не принимать эту сделку.

— Тогда я собирался нести оба камня за внука.

Он произнёс последнее слово сухо. Потом повернулся ко мне.

— Теперь понесу только свой.

Смысл дошёл сразу, хотя несколько мгновений я всё равно сидел, ожидая продолжения.

— Первый камень останется, — сказал я.

— Останется, — подтвердил дед и провёл пальцем по белой выемке камня, будто хотел стереть с неё что-то, чего стереть уже было нельзя. — Тем же, каким лежал.

— Тот, которым оспорили моё возвращение.

— Да.

— И перед Советом ты больше не станешь говорить за меня.

Дед убрал ладонь с камня.

— Я подтвержу то, что видел собственными глазами. Скажу, как встретил тебя в Ясной Степи. Скажу, что признал своей кровью и впустил под крышу. Врать ради тебя не стану. Твои поступки объяснять тоже не буду. На вопросы о трёх нитях, Клане и том, кем ты вернулся, ответишь сам.

Рэн подошёл к столу так быстро, что полы рубахи качнулись возле колен.

— Ты понимаешь, что делаешь? Первый камень ударит и по тебе. Вейр докажет, что старшинство Громовых держится на человеке, чьё решение сам Очаг уже перестал защищать.

— Пусть доказывает.

— Белое Крыло ещё можно поднять. Я договорюсь.

Что-то в его голосе заставило меня посмотреть внимательнее. Рэн сказал это слишком уверенно, словно разговор уже начался и требовалось только довести его до конца. Впрочем, сейчас сил разбирать отцовские тайны не осталось.

Дед качнул головой.

— Поднимать роды за спиной Аррена больше не станем. Он сказал, что место за столом ему безразлично. На совете получит возможность объяснить семи старшим, какое место ему всё-таки нужно.

— Это обида, отец.

Дед не ответил сразу. Опустил взгляд на чёрный камень, провёл по нему костяным пальцем, будто проверял, не сдвинулся ли за разговор, и только потом снова поднял глаза.

— Возможно, — сказал он. Голос вышел ровным, только челюсть на мгновение напряглась, как у человека, который сказал вслух то, что предпочёл бы оставить при себе.

Рэн замолчал, и я тоже. Дед явно не прятал решение за мудростью. В нём действительно была обида. Я ударил по дому, который он пытался вернуть мне, и старик теперь отпускал руку. Возможно, рассчитывал, что без неё я наконец почувствую вес собственных слов. Пожалуй, так и было.

— А Саар-Грай? — спросил я.

Дед прикрыл глаза. Вопроса он ждал, это стало понятно по тому, как медленно выдохнул.

— Его Вейру не отдам.

— Сделка шла целиком.

— Значит, целиком Вейр её не получит. За кромку расплачусь тем, что принадлежит Громовому Очагу. Скорлупой и долей выхода я вправе распорядиться. Потерянный грозовой принадлежит своей памяти. Его судьбу Совет услышит отдельно.

Рэн посмотрел на отца исподлобья.

— Тогда Вейр может оставить второй камень.

— Может. Я предложу ему возмещение по порядку кромки. Его третье требование касается другого дела, и пусть попробует связать их перед всем Кругом. Саар-Грая приведут к Совету, как решили. Если зверь сам встанет рядом с Арреном, люди это увидят. Если останется у ворот, увидят и это.

Я медленно выдохнул. Значит, разговор о Хан-Рахе дед всё-таки не перечеркнул. Не отдал чужого дракона, чтобы удобнее наказать внука. От этого решение не стало мягче, но хотя бы сохранило какую-то меру.

— Ты отказываешься защищать меня из-за сказанного сейчас? — спросил я.

Дед долго смотрел на меня. В его лице опять появилось то, что было во время просьбы о прощении, только теперь рядом с болью держалась усталость.

— Из-за сказанного и из-за того, что было до него. Я два дня закрывал тебя собственным словом. Отвечал за твой голос, твои поступки, за каждый твой шаг по этому дому. Ты принял эту защиту, пока она помогала, а когда она встала поперёк твоего решения, назвал её запором. Возможно, справедливо назвал. Значит, дальше она тебе мешает.

— Можно было спросить меня.

— Сейчас спрашиваю. Хочешь, чтобы послезавтра я снова говорил за тебя?

Ответ застрял. После всей речи сказать «да» означало бы сразу полезть обратно под то плечо, от которого я только что оттолкнулся. Сказать «нет» было тревожно. Вейр знал обычаи лучше меня, Пряха держала свой вопрос, а пять старших наверняка пришли бы каждый со своим вопросом. К тому же первый камень касался вещи, которую я сам до конца не мог объяснить

Дед ждал.

— Я хочу, чтобы ты сказал правду о том, что видел, — произнёс я. — Остальное скажу сам.

Рэн шумно выдохнул и отвернулся к огню. Дед кивнул, словно услышал именно то, чего добивался, хотя радости на лице не появилось.

— Так и будет.

Мы посмотрели друг на друга. Вроде бы стало ясно, хотя легче уже не было. Дед признал свою вину и тут же отступил от меня там, где его поддержка была нужнее всего. В одном человеке это почему-то помещалось без всякого труда. Наверное, люди вообще редко менялись целиком. Старик сумел увидеть прошлую жестокость, а нынешняя всё ещё казалась ему ценой взрослого слова.

Рэн снова повернулся к столу.

— Я этого решения не поддерживаю.

— Услышал, — сказал дед.

— Аррен не готов к Совету.

— Тогда подготовь его, — ответил старик, и в голосе неожиданно прорезалась прежняя жёсткость, та самая, с которой он тридцать лет вёл Очаг. — Ты ведь хотел учить сына, вот и учи, сутки длинные.

Отец замер. По лицу прошла короткая тень раздражения, затем исчезла.

— Осталось мало времени.

— Значит, не трать его на спор со мной. Каждое слово, что ты потратишь тут, за столом, внуку могло бы пригодиться там, перед Кругом.

Рэн посмотрел на меня. В его взгляде не было прежнего давления, зато появился холодный расчёт. Он уже, видимо, разбирал будущий Совет на вопросы и ответы, прикидывал, где Вейр поставит ловушку и сколько раз я успею в неё наступить. Эта помощь тоже могла оказаться очередной дверью с засовом.

— Потом поспишь столько, сколько позволит ночь. Завтра поговорим о Совете.

Я чуть не усмехнулся. Даже после всего он умудрился выдать подготовку как приказ. Ладно. На эту ночь у меня действительно оставалось мало сил, и спорить с телом было бессмысленно.

— Поговорим, — ответил я. — Если я сочту это нужным мне.

У Рэна снова напряглась челюсть, и он с мгновение просто смотрел на меня, будто взвешивал, стоит ли вообще отвечать.

Дед поднял живую руку.

— Хватит. Сухарю нужен корень, люди лежат у седловины, Кайр за стеной всё ещё не открыл глаза. Ваше упрямство до утра никуда не денется.

Он придвинул чёрный камень к себе и накрыл ладонью.

— Я пошлю к Вейру сейчас. Предложу плату за кромку. Если заберёт второй камень, одним вопросом послезавтра станет меньше. Если оставит, отвечу перед Кругом. За первый отвечаешь ты, Аррен. Моё слово рядом прозвучит один раз, когда меня спросят о Ясной Степи. Дальше защищай себя сам.

Последние слова он произнёс спокойно. Я взял чашу. На дне оставалось несколько глотков, совсем холодных. Выпил всё разом, почувствовал горечь на языке и поставил пустую посуду перед собой.

— Хорошо.

До этого я держался на злости, на усталости и на простом облегчении от сказанного. Теперь злость понемногу уходила, а за ней открывался Совет Семи, Вейр со своей Песнью, ясные глаза Пряхи и вопрос, который она приберегла именно для людей. Дед больше не собирался заслонять меня своим старшинством. Я сам этого потребовал, пусть другими словами.

И всё-таки назад ничего забирать не хотелось.

Дед позвал Айру. Хранительница появилась из бокового прохода почти сразу; видимо, далеко не уходила. Она остановилась у двери, посмотрела сперва на старика, затем на чёрный камень возле его руки. По одному этому взгляду стало ясно: часть разговора она услышала через стену или догадалась сама.

— Пошли человека к Вейру, — распорядился дед. — Передай: Громовой Очаг готов возместить нарушение кромки тройной мерой и уступить место на первом весеннем выходе. Право на сильную скорлупу до следующего Круга тоже снимаю. Саар-Грай в сделку не входит. По нему Совет услышит зверя.

— Полночь давно прошла, — заметила Айра. — Вейр обещал забрать камень до неё, если Громовые согласятся. Дешёвый выход мы уже упустили, он непременно припомнит время.

— Пусть припоминает, — сказал дед. — Дороже мы всё равно не отдадим. И пошли ещё человека за отцом Орхана - пусть придёт до света.

Айра молча кивнула, но тут же поджала губы.

— А первый камень?

Дед посмотрел на меня.

— Первый внук понесёт сам.

Хранительница медленно перевела взгляд на моё лицо. Я ожидал возражения. Она только подошла, забрала пустую чашу и потрогала её дно пальцами.

— Холодный выпил, — проворчала она. — Дождаться меня трудно было?

Айра поставила чашу на поднос. Возле выхода она задержалась, но больше ничего не сказала и закрыла дверь мягче обычного.

Дед поднялся из кресла. Делал он это медленно, опираясь живой рукой о край стола. Когда выпрямился, взгляд его на мгновение ушёл к именам на стене.

— Сегодня я попросил у тебя прощения, Аррен. Ответа ждать не стану. Такие долги быстро не закрываются.

Я кивнул, не найдя, что тут вообще можно ответить.

— А послезавтра, — продолжил он, — ты встанешь перед семью родами и скажешь то, что считаешь правдой. Только помни: после правды тоже приходится жить.

Он вышел следом за Айрой, оставив чёрный камень на Столе Крыла.

Мы с Рэном остались вдвоём. Отец смотрел на дверь, за которой исчез дед. Потом подошёл к столу и остановился напротив меня.

— Ты получил, чего хотел, — произнёс он.

Я провёл большим пальцем по влажному следу от чаши.

— Нет. Я хотел, чтобы меня услышали.

— Тебя услышали.

Рэн взял чёрный камень, перевернул его руной раскрытой ладони вверх и снова положил на гранит.

— Теперь готовься отвечать. Вейр начнёт с твоей крови, затем перейдёт к скорлупе. Пряха задаст свой вопрос тогда, когда твой ответ принесёт больше всего вреда. Я уже прикинул этот разговор и так, и эдак, и почти всегда выходит одно и то же: без опоры ты продержишься на двух вопросах, а Вейр приготовил семь. Если ты сумеешь перестать злиться на сам факт помощи, я покажу тебе, как они построят разговор.

— Помощь я принимаю. Мою жизнь в придачу к ней не отдам.

Отец посмотрел на меня долго.

— Посмотрим, сумеешь ли ты удержать эту разницу.

Он уже повернулся к двери, но у порога всё же остановился.

— Про то, как ты провёл чужую память через своего дракона, спрошу после Совета, — сказал он, не оборачиваясь. — В имперском Гнезде такому не учат.

Он направился к двери. Я остался за столом один, рядом с камнем сомнения. За стеной снова позвал Кайров грозовой, и на этот раз из малой комнаты донёсся какой-то звук. Тихий, хриплый, короткий. Возможно, Кайр выдохнул громче прежнего.

Я положил ладонь на холодный сланец.

Защиты деда больше не было. Странно, но вместе со страхом пришло ещё одно чувство, почти спокойное. На совете мне не придётся угадывать, какую часть моей правды старшие сочтут удобной и произнесут за меня. Придётся, видимо, говорить самому, как получится, и будь что будет. И все это в том случае, если я вообще останусь по итогу в этом месте.

Глава 3

Я ещё немного посидел возле чёрного камня, слушая, как за дверью стихали шаги Рэна. Отец ушёл куда-то в переднюю часть дома, потом скрипнула наружная дверь, впустила короткий порыв ветра и снова закрылась. Видимо, отправился к Тхар-Гхору или искать тех, кого собирался расставить возле моих драконов. Может, просто решил оставить меня одного, пока я не сказал что-нибудь ещё. После сегодняшнего разговора такой выбор выглядел вполне разумным.

В Длинном Зале стало тихо. Боковой очаг догорал ровно, красный свет ползал по Столу Крыла и цеплялся за выемки на чёрном сланце. Семь борозд расходились от белого глаза к краям, каждая удерживала немного серой пыли. Я провёл ногтем по одной, собрал пыль на подушечку пальца и стряхнул. Камень остался лежать, будто ждал утра и людей, которые умеют придавать вес любому куску породы, если положить его на стол с правильными словами.

Сам Зал тоже будто ждал. В нём это чувствовалось особенно ясно, когда люди уходили и переставали заслонять собой стены. Имена за дедовым креслом поднимались к низкому своду. Старые выбоины на граните темнели возле очага, одна скамья слегка просела посередине, а на ближнем краю стола сохранились мелкие зарубки. Может, Аррен и сам приложил к ним руку. Память попробовала отозваться, принесла чьи-то пальцы, сжимающие костяную рукоять, и сразу рассыпалась.

Под этой крышей один старший сменял другого. Они садились во главе стола, выслушивали споры, выдавали молодых за соседние роды, отправляли всадников к Пелене и потом выбивали их имена на стене. Наверняка всякое случалось. Драки тоже, чего уж там. Где люди делят одну крышу поколениями, там иногда летает посуда, даже если потомки предпочитают помнить одни обрядовые речи.

Какая-то часть мальчика Аррена знала этот стол иначе. В детстве он стоял возле пустого кресла, клал обе ладони на высокий край и представлял, как однажды сядет туда сам. В памяти дед оставался огромным, почти до свода, и мысль занять его место казалась такой же невероятной, как мысль вырасти выше двери. Всё-таки мальчик её держал. Иногда видел себя взрослым, с драконом на северной площадке и собственным голосом в Зале. Рядом, кажется, обязательно стояла мать. Её лицо память опять спрятала, оставив платок у меня на шее и тёплые пальцы, поправляющие ткань.

Я коснулся узора сложенных крыльев. В груди отозвалось слабое тепло, сразу смешавшееся с холодом серых жил.

Тот мальчик хотел стать хозяином Громового Очага, а мне следовало понять, чего хотел я.

Пока получалось скверно. Дом притягивал. Запах дыма, старая царапина в комнате, Айрины руки на платке - всё это принадлежало Аррену и уже понемногу становилось моим, хотя я понятия не имел, имел ли право так думать. Дед впустил меня под крышу. Признал. Попросил прощения. Через несколько минут он убрал свою защиту и оставил первый камень мне. В нём спокойно помещались обе вещи. Так-то люди редко укладывались в одну понятную схему, и дед исключением не оказался.

Рэн тоже наверняка вёл свою игру. Где-то пропадал этой ночью, явился к грозовому с криво застёгнутым воротом, а теперь слишком уверенно говорил, что сумеет поднять Белое Крыло. Возможно, он успел с кем-то договориться. Возможно, только собирался. Я знал одно: отец уже прикидывал для меня дорогу к Небесному Трону и смотрел на мои связи примерно тем же взглядом, каким хороший воевода смотрит на новый проход через хребет. Полезная находка. Её требуется укрепить, поставить дозор и включить в общий план.

Дед действовал открытее. Его поддержка ощущалась настоящей, и всё же собственное мнение юного внука он принимал до той границы, где оно начинало мешать Очагу. Тогда на стол возвращались обычай, ответственность старших и люди, которым после моих решений придётся жить дальше.

Я откинулся назад и сразу упёрся лопатками в холодную стену. Тело отозвалось тяжёлой болью вдоль позвоночника. Ноги гудели, пальцы на правой руке временами сами поджимались, а сердце всё ещё сбивалось, когда серые узелки холодели под кожей. Отвар Айры помог, но запас сил от этого не вернулся. Он просто дал телу несколько спокойных минут, чтобы оно перестало разваливаться прямо за столом.

Снаружи донёсся низкий гул.

Я выпрямился и прислушался. Грозовой Кайра позвал тихо, почти без прежнего надрыва. Звук прошёл через камень и задержался под сводом. Через несколько мгновений ему ответил Кар-Рох. Его голос я узнал сразу: глубокая вибрация, ровная и долгая, от которой где-то возле двери едва слышно дрогнула деревянная миска.

Грозовой снова загудел. Теперь в его голосе было меньше тревоги. Он словно проверял, остался ли собеседник рядом. Кар-Рох ответил короче, потом добавил второй звук, совсем низкий. Разобрать смысл через стены я, конечно, не мог, да и Нить после отката едва теплилась. Всё же общий рисунок показался знакомым. Они опять разговаривали.

Из-за меня грозовой сорвался, а Кар-Рох закрыл меня. Для драконов это вполне могло считаться ссорой. Теперь вот снова сговорились, лежали по разные стороны площадки и переговаривались через снег, пока люди в доме решали их судьбы. Хорошо. Пусть хотя бы здесь дело понемногу исправлялось само.

Я закрыл глаза и попробовал осторожно коснуться Нити. В груди сразу кольнуло. Перед внутренним взглядом возникло тяжёлое тёплое пятно Кар-Роха, смазанное по краям. От него пришло присутствие, дальше канал задрожал и начал распадаться. Я тут же отпустил. Кремень говорила правду: до утра лезть туда не стоило. Кар-Рох и без моего вмешательства знал, что делать.

Оставался Сухарь.

Он лежал выше, под крылом Шаэ-Рааха, и запас пустоты в нём продолжал убывать. До утра должен продержаться. Очень полезные слова. До утра всё каким-то чудом держалось: люди под седловиной, Кайр за стеной, Сухарь на уступе, я возле стола. Потом наступит рассвет, и старшие снова начнут решать, кто куда полетит и сколько обычая потребуется, чтобы вынести из дома одну корзину корней.

Чёрт бы побрал этот полёт, отложенный до утра. И всю затею с ожиданием тоже.

Я потёр лицо ладонями. Злость вернулась слабая, почти сонная, однако внутри держалась крепко. Общая кромка почему-то превратилась для всех в единственное место, где можно добыть мглокорень. Вертикаль огромна, Пелена окружает хребты со всех сторон, корень растёт возле её верхнего слоя. Не мог же он собраться одной грядкой под северной седловиной, чтобы Вейр считал каждый стебель через своих хранителей.

Наверняка имелись другие места. Дальше, хуже, с неудобным подходом. Люди выбрали общую кромку за близость и богатые заросли, потом поделили право сбора, поставили хранителя и обросли правилами. Обычная история. У нас возле реабилитационного центра тоже была одна удобная дорога к дальним вольерам, и после весеннего размытия все продолжали ходить по ней, ругаться и вязнуть по колено, хотя в обход существовала старая лесовозная тропа. Она отнимала лишние двадцазть минут. Люди терпеть не могли лишние двадцать минут, зато на ругань могли потратить полдня.

Мне требовалась карта.

Мысль пришла вместе с чужим воспоминанием. Где-то в доме хранились старые свитки. Маленький Аррен забегал туда прятаться, когда Айра искала его после очередной драки с Ясенем. Помещение находилось глубже в скале. Перед глазами мелькнула костяная рама вокруг двери, потом длинный коридор, в котором всегда пахло сухой кожей. Воспоминание было мутным, и я сперва решил, что речь идёт о кладовой. Хотя нет. В кладовой мальчик однажды опрокинул кувшин с жиром, запах там стоял совсем другой и держался, судя по ворчанию Айры, ещё целую луну.

Я упёрся руками в стол и поднялся.

Мир сразу поплыл. Пришлось переждать, пока чёрный камень перестанет раздваиваться, затем сделать глубокий вдох животом. Воздух дошёл до холодного комка под рёбрами и будто зацепился за него. Я удержал дыхание, расслабил плечи, потом медленно выпустил.

Тело умело восстанавливаться. Второй круг уже не раз вытаскивал меня после вещей похуже сегодняшнего отката. Кости срастались быстрее, кровь разгоняла тепло, истощённые мышцы возвращали силу за сроки, которые в прошлой жизни показались бы чудом. Сейчас требовалось дать этому процессу место. Дышать ровно, держать спину, убрать лишнее напряжение. Лечь тоже помогло бы, само собой. Только лежать я успею после того, как пойму, куда лететь.

Я сделал ещё один вдох и сосредоточился на тяжести в груди. Она слегка сдвинулась. Сердце ударило ровнее, потом опять сбилось, однако следующий толчок пришёл уже без резкой боли.

[СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ СНИЖЕН]

[Сердечное веретено: НЕСТАБИЛЬНО / ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАЧАТО]

[Остаточный эмоциональный откат: ВЫСОКИЙ]

[Рекомендация:]

[— покой]

[— поддержание ровного дыхательного цикла]

[— исключить работу с Нитями]

[— исключить полёт до стабилизации сердечного ритма]

Последнюю строку я убрал усилием мысли. Спасибо. Очень своевременно.

От Стола Крыла в глубину дома вели несколько дверей. Одна открывалась в хозяйственную часть, оттуда недавно выходила Айра. Другая была узкой, с гладким косяком, натёртым множеством плеч. Третья стояла дальше от очага и выглядела шире остальных. По краям её обрамляли светлые костяные пластины. На каждой были вырезаны короткие косые насечки, похожие на сложенные перья.

Да. Кажется, туда.

До двери оказалось всего несколько шагов, хотя ноги успели дважды напомнить, что предпочли бы иной порядок этой ночи. Я держался рукой за край стола, потом за спинку скамьи. Возле костяной рамы опора закончилась. Пришлось постоять, прижав ладонь к прохладной пластине, и снова привести дыхание в порядок.

За дверью лежал широкий коридор. Низкие лампы в стенах давно погасли, свет из Зала доставал лишь до первого поворота. Дальше чернела темнота. Я снял с крюка маленькую масляную лампу, зажёг фитиль от очажного угля и прикрыл пламя ладонью. Запах прогретого жира сразу напомнил детское укрытие. Аррен сидел где-то впереди, поджав колени, и старался дышать тихо, пока Айра проходила мимо. Она, скорее всего, прекрасно знала, где он находится. Просто давала отсидеться.

Коридор уходил в скалу шагов на двадцать или около того. Стены здесь обработали грубее, на них сохранились следы широкого инструмента. Пол плавно поднимался. В одном месте пришлось перешагнуть трещину, заполненную старой известью, и тело само поставило ногу чуть левее, на гладкий выступ. Мальчик проделывал это сотни раз.

В конце обнаружилась ещё одна дверь, тяжёлая, потемневшая от времени. На ней висела костяная защёлка. Замка не было. Я прислушался. Здесь сохранялась тишина.

Защёлка поднялась туго. Дверь подалась с низким скрипом, и в лицо пахнуло сухой кожей, каменной пылью и старым дымом.

Комната оказалась больше, чем помнила чужая память. Наверное, ребёнку она казалась просто тёмной пещерой с удобными щелями для пряток, а теперь лампа понемногу вытягивала из темноты целое хранилище. Стены уходили в стороны, свод держался на двух широких каменных рёбрах. Между ними стояли низкие полки из тёмного дерева, укреплённые драконьей костью. Дерево здесь ценили, потому доски были узкими, разномастными, кое-где со следами прежнего использования. Одна полка явно когда-то служила частью двери: на ней сохранилось круглое отверстие от ручки.

Книг в привычном смысле оказалось немного. Несколько толстых томов лежали в закрытом костяном шкафу, их кожаные корешки растрескались, а металлические застёжки потемнели. Рядом хранились свитки, стянутые ремешками и обёрнутые промасленной тканью. На стенах висели длинные полосы выделанной кожи с выжженными строками. Самые старые записи занимали каменные пластины. Их поставили вертикально в пазы вдоль дальней стены, и лампа высветила неглубокие знаки, стёртые пальцами тех, кто много раз возвращался к одним и тем же словам.

На отдельной стойке лежали кости с зарубками. Сперва я принял их за счётные палочки, затем заметил возле каждой короткую надпись на общей мове. Имена, год, место. Возможно, записи о кладках или полётах. Одна кость была обожжена с края. Другая треснула, и её стянули тонкой жилой, аккуратно, почти ювелирно.

Вот такая библиотека у горного племени. То, что удавалось поднять на высоту, пережить зимой и сохранить от сырости. Бумагу или пергамент берегли для вещей, которые требовалось носить с собой. Камень держал память дома. Кость, видимо, предназначалась для коротких записей, которые должны были пережить владельца. В общем, зрелище впечатляло. Особенно после Клана, где знания прятали по личным сундукам и выдавали ровно столько, сколько требовалось для следующего приказа.

Я поставил лампу на ближайшую полку и пошёл вдоль хранилища. Надписи были короткими: «Весенние кладки», «Западные ветра», «Доли соли», «Песни первого крыла». Некоторые слова читались с трудом. Старая мова смешивалась с общей, буквы менялись от одного поколения к другому. Память Аррена иногда подсказывала смысл, хотя чаще приносила знакомое ощущение без точного знания. Вот этот свиток дед доставал перед дальним полётом. На этой кожаной полосе Айра запрещала рисовать углём. Под нижней полкой можно было спрятаться, если втянуть живот и не чихнуть от пыли.

Карты нашлись возле дальней стены. Их держали в длинном ящике, который выдвигался из каменной ниши. На крышке был вырезан знак крыла над тремя уступами. Я потянул за кожаную петлю. Ящик застрял на середине, пришлось качнуть его вверх, и тогда память снова помогла: мальчик когда-то наблюдал, как дед открывал эту нишу, придерживая нижний край коленом.

Внутри лежало несколько свёрнутых кож. На каждой висела костяная бирка. Я перебрал их, читая подписи возле лампы. Дальние дороги к Небесному Трону сейчас пользы не давали. Восточные хребты тоже. Наконец нашлась карта плато Чёрного Когтя и прилегающих к нему кромок.

Развернуть её на полке не получилось. Кожа была широкой, края сами сворачивались обратно. Возле стены стояло каменное кресло с плоскими подлокотниками. В детской памяти оно принадлежало деду и казалось почти троном. Теперь я добрался до него, опустился и едва не застонал от облегчения. Сиденье оказалось холодным и твёрдым, но сейчас это всё равно было гораздо приятнее стояния.

Карту я положил на колени, прижал один угол локтем, второй краем лампы и принялся разбирать.

Нарисована она была, мягко говоря, так себе. Очертания хребтов гуляли, расстояния обозначались временем полёта при хорошем ветре, а некоторые вершины выглядели огромными просто потому, что рисовавший считал их важными. Масштаб менялся от участка к участку. Зато горы узнавались по форме. Здесь картографы работали с тем, что видел всадник: раздвоенный пик, белая осыпь, седловина с тремя зубцами, чёрный карниз. Для полёта этого хватало.

Громовой Очаг обозначили чёрным когтем возле северного края общего плато. Ниже уходила дорога к загонам и гнездовым скалам. За первым уступом стоял круглый знак Каменной Жилы. Их земли тянулись вдоль каменистого склона, где были отмечены старые выработки и две глубокие пещеры. Выше по гребню лежали Ветряные. Три косые черты повторялись возле дозорных площадок и у длинной тропы, шедшей к северным пастбищам. Белое Крыло занимало восточный поворот плато. Там хребет раздавался шире, и возле знака рода были нарисованы две гнездовые площадки.

Дальше встречались ещё родовые метки, которых я пока не знал. Один очаг обозначили расщеплённым рогом, другой — короткой волнистой линией. Значит, союз и правда был шире четырёх названных родов. Общие земли оставили без главного знака. На карте там шли дороги к пастбищам, площадка Совета и Гранёное Поле, отмеченное семью сходящимися линиями.

Северная кромка лежала ниже плато. К ней вёл самый короткий воздушный путь через цепь выступов. Посередине рисунка стояла седловина, похожая на провал между двумя наклонёнными зубцами. Рядом кто-то приписал: «боковой ветер после заката». Чуть дальше значился карниз. Наверное, тот самый, куда успели опуститься двое всадников.

Заросли мглокорня обозначались знаком из трёх расходящихся корешков. Их было много вдоль нижнего края карты. Самое густое скопление находилось как раз за северной седловиной, на общей кромке. Теперь понятно, почему Кайр повёл звено туда. При хорошем ветре дорога занимала несколько часов, и возвращаться можно было почти по прямой.

Я провёл пальцем от Очага до седловины. Здесь шёл узкий хребет, потом требовалось обогнуть высокий пик с расколотой вершиной. Дальше - снижение к трём чёрным выступам. За ними начиналась седловина.

Три тяжёлых толчка и оборванный четвёртый.

Палец остановился. Лететь через неё было нельзя. Рэн хотя бы в этом прав. Делать из себя героя сейчас означало бы красиво лечь рядом с остальными и добавить Кар-Роху проблем. Однако седловина занимала только один проход. Горы можно было обогнуть с запада, если набрать высоту над Ветряными, затем спуститься вдоль дальней стены. Путь получался длиннее. Насколько - карта давала только пометку: «четыре крыла до кромки». Возможно, четыре смены ветра. Или четыре глотка полёта на хорошем грозовом. Нет, слишком мало. Скорее старое обозначение участка между посадочными местами.

Я поискал объяснение на полях и не нашёл.

На юго-востоке обнаружилась другая кромка. Она лежала за землями Белого Крыла, уже вне родовых меток. Возле неё стояло слово «вольная», а рядом темнел знак мглокорня. Подход был чистым. По карте требовалось пройти два длинных хребта, пересечь широкую расселину и обогнуть участок постоянного восходящего ветра. Дорога туда занимала около семи часов, если подпись относилась к полёту на обычном дрейке. На сбор ушло бы ещё несколько часов. Столько же обратно.

Я начал считать. Сейчас глубокая ночь, около трёх, если внутреннее чувство времени окончательно не сбилось. Семь часов туда. Допустим, три часа на корень и отдых Кар-Роха. Ещё семь назад. Вернёмся к вечеру, примерно часов в восемь. Может, позже. Ветер на обратном пути способен добавить сколько угодно.

Отец Орхана придёт до рассвета, и рассказать ему правду о клановом вычищении должен был я.

Я опустил карту на колени и прикрыл глаза.

Саар-Грай был чужим драконом, но его судьба имела значение. Я видел, как он ждёт мёртвого человека, и уже коснулся той пустоты, которая осталась после Орхана. Вейру нельзя было отдавать зверя. Дед обещал привести его на Совет и держал слово крепче большинства людей, которых я встречал. Но Сухарь принадлежал моей стае. Он доверился мне и сейчас зависел от ресурса, который я обещал найти.

Приоритет получался ясным, хотя ясность эта радости не приносила.

На дальнюю кромку стоило лететь, если других вариантов не останется. Семнадцать часов в воздухе после сегодняшнего отката выглядели очень скверно. Кар-Рох тоже устал, через него дважды прошла чужая память, а недавно он удерживал грозового и меня сразу. Он полетит, тут сомнений не было, но потом расплачиваться телом придётся ему.

Сухаря взять с собой тоже не получится. Подросток потратит запас пустоты на полёт и выдохнется раньше, чем увидит Пелену. Шаэ-Раах мог сопровождать нас, если согласится, однако от его присутствия расстояние короче не станет. К тому же кто-то должен остаться возле Сухаря.

Я снова посмотрел на северную кромку.

Она находилась ближе. По прямой - около четырёх часов, судя по пометкам и прошлому разговору. Опасность держалась возле седловины. Я помнил её положение глазами грозового: неподвижный снег, тёмная складка впереди, карниз ниже и немного справа. Если подняться выше расколотого пика и обойти седловину широкой дугой с западной стороны, можно выйти к зарослям, сохранив расстояние от того поля. Вроде реально. Хотя карта рисовала высоту очень условно, и в темноте нужный выступ легко перепутать с соседним.

Лететь прямо сейчас было безумием. К рассвету мы окажемся возле опасного места, когда небо уже начнёт сереть. Это хотя бы давало видимость. Обойти. Спуститься к кромке. Нарвать столько, сколько унесёт Кар-Рох. Вернуться. Часа четыре туда, может, пять с обходом. На сбор хватит одного часа, если корень растёт густо. Потом обратно. К полудню или немного позже можно быть дома.

Если сердце выдержит.

Я провёл ладонью по груди. Ритм оставался неровным. Сон наваливался уже тяжело, голова сама клонилась к стене. Можно было уснуть прямо здесь, в каменном кресле, и проспать до рассвета. Потом Рэн придёт учить меня семи ответам Вейра. Дед будет ждать слова Каменной Жилы. Айра подаст горячий отвар. Всё пойдёт своим ходом, медленно и разумно, пока запас Сухаря не опустится к очередной границе.

Нет. На самотёк я это больше не пущу.

Но для начала требовалось восстановиться хотя бы настолько, чтобы дойти до драконов и не свалиться по дороге. Потом поговорить с Кар-Рохом. Если он откажется лететь, я останусь. Принуждать его после сегодняшнего я точно не стану. Если согласится, выберем ближнюю кромку и обойдём седловину. В крайнем случае развернёмся. Уйти от опасности тоже решение, и иногда единственно правильное.

Я наклонился к карте и начал запоминать путь. От Очага - вдоль северной стены, держать расколотый пик справа. После него набрать высоту над длинной белой осыпью. На западной стороне найти три тёмных выступа, похожих на когти. Седловина останется ниже и восточнее. Потом идти вдоль наклонного гребня до круглой вершины. За ней начинался спуск к кромке. Заросли отмечены возле двух водяных трещин, где талая вода уходит прямо в Пелену.

Я повторил ориентиры про себя. Потом ещё раз, уже с закрытыми глазами. Расколотый пик. Белая осыпь. Три когтя. Наклонный гребень. Круглая вершина. Две водяные трещины.

Вроде запомнил.

На всякий случай я ещё раз проверил западный обход. Карта показывала там старую посадочную площадку, отмеченную полукругом. Если Кар-Рох устанет, сесть можно будет до выхода к кромке. Возвращаться той же дорогой. В тёмное поле возле седловины не входить, даже если путь покажется чистым. Особенно если покажется чистым.

Я свернул кожу аккуратно, хотя пальцы плохо слушались и один край дважды ушёл внутрь. Бирку закрепил на прежнем ремешке. Потом уложил карту в ящик именно туда, откуда достал, и задвинул крышку. Следов моего визита всё равно хватало: лампа горела, пыль на полу смазалась сапогами. Прятаться я уже устал. Пусть утром спрашивают.

Подняться с кресла оказалось сложнее. Ноги затекли, левая на первом движении вообще не приняла вес. Я постоял, держась за каменный подлокотник, и снова заставил себя дышать медленно. Тепло пошло от живота к груди, затем разошлось в плечи. Получалось плохо, но всё-таки получалось.

Перед уходом взгляд зацепился за полку с надписью «Лечение крыла и крови». Там лежали два свитка и толстая кожаная тетрадь, стянутая костяной застёжкой.

Я задержался.

Возможно, в старых записях имелось средство от отката. Что-нибудь для всадника, который слишком глубоко провалился в чужую Нить и теперь едва держал собственное сердце. До полёта оставалось совсем мало времени, читать всё подряд я не мог. Я достал тетрадь, положил на полку и раскрыл.

Первые страницы описывали переломы крыльев. Дальше шли рисунки перевязей, затем рецепты мазей. Почерк менялся несколько раз. Один человек писал крупно и давил так сильно, что буквы проступали на обороте. Другой добавлял мелкие пометки между строк. Я перевернул ещё несколько листов и нашёл раздел о людях после тяжёлого отката.

Слова расплывались. Пришлось поднести лампу ближе.

Там упоминался горячий камень у груди, отвар морозницы и покой возле связанного зверя. Всё это я уже знал или получил. Ниже шла короткая запись о дыме родовика: его жгли возле человека, который потерял направление к собственному телу, и давали вдыхать, пока сердце не вспоминало домашний ритм.

Родовик.

Я замер, глядя на строку. Запах сухой ветви всё ещё тянулся из комнаты Кайра, хотя здесь, в глубине скалы, его почти забивали кожа и старый жир. Система отозвалась сама, будто только и ждала, когда я додумаюсь спросить.

[АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Возможная поддерживающая мера: ДЫМ РОДОВИКА]

[Ожидаемый эффект:]

[— стабилизация сердечного ритма]

[— снижение остаточного эмоционального отката]

[— ускорение восстановления ориентации сердечного веретена]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: НЕ УСТАНОВЛЕНА]

[Риск при кратковременном воздействии: НИЗКИЙ]

Ну точно.

Почему мне никто его не предложил? Кремень сама сидела за столом и слушала, как сердце сбивается. Мерн работал с Кайром, ему сейчас было не до меня. Айра принесла отвар. Возможно, родовик берегли для человека, чей дух до сих пор не развернулся. Возможно, дым помогал только своей крови, а мою кровь здесь как раз собирались проверять перед Советом. Хотя растение уже горело в соседней комнате, и для краткого воздействия мне хватило бы просто постоять у двери.

Я закрыл тетрадь и вернул застёжку на место. Лампу забрал с собой.

Обратный коридор дался тяжелее. Пока я сидел, тело успело решить, что ночь наконец закончилась и можно отключаться. Шаги выходили короткими. Возле трещины в полу носок зацепился за выступ, я ударился плечом о стену и некоторое время так и стоял, прислонившись лбом к холодному камню.

— Давай, — пробормотал я собственному телу. — Ещё немного. Потом ляжешь. Наверное.

Кому именно я это обещал, себе или мальчику Аррену, разбираться было поздно. Мы оба пользовались одними ногами, а те сейчас требовали убедительных доводов.

В Длинном Зале никого не появилось. Чёрный камень лежал на прежнем месте. Очаг просел ниже, по краю углей прошла тонкая синяя вспышка и погасла. Я поставил библиотечную лампу возле стены и направился к боковому проходу.

Запах родовика усиливался с каждым шагом. Он был сухим, терпким, чем-то напоминал горькую кору после дождя. К нему примешивался пар от горячей воды. За дверью негромко звякнул камень о край ступки, затем снова, с одинаковым промежутком. Мерн что-то толок.

Уже возле порога я почувствовал перемену. Голова прояснилась, будто в комнате открыли створку и впустили морозный воздух. Сердце сделало один тяжёлый удар, следом пришёл другой, ровнее. Тепло от дыма вошло через горло и разошлось под рёбрами. Серые узелки откликнулись слабым холодом, но прежнего спазма не случилось.

Я остановился, держась ладонью за косяк. В малой комнате горела низкая жаровня. Над ней тлела тёмная ветвь, выпуская тонкую струю дыма к каменному своду. Кайр лежал на узкой постели у дальней стены, укрытый мехом до груди. Его лицо оставалось бледным, губы чуть разомкнулись. Рядом стояла чаша с водой, а на полу валялась мокрая тряпица.

Мерн сидел ко мне боком на низком табурете. Кожаная сума лежала раскрытой у его ног. Старик держал между коленями тяжёлую ступку и медленно растирал в ней что-то тёмное. Каждый поворот пестика отзывался хрустом. Я сделал осторожный шаг внутрь, стараясь перенести вес на здорово державшую ногу.

Мерн перестал толочь и поднял на меня свои почти чёрные глаза.

Глава 4

Мерн смотрел на меня снизу вверх, не выпуская пестика, и молчал ровно столько, чтобы я успел почувствовать себя лишним в этой комнате. Взгляд у него был тот же самый, что и десять лет назад, когда он выдавливал из мальчишеского колена грязь после падения с ограды и не подумал сказать ни одного доброго слова. Аррен его тогда боялся, хотя, надо же, боялся как-то уважительно. В памяти этот человек никому ничего не обещал, не гладил по голове, не говорил, что скоро пройдёт. Просто сидел возле человека столько, сколько требовалось, и человек обычно выживал.

— Я на минуту, — сказал я, держась за косяк. — Хотел узнать, как он.

Дым от жаровни шёл тонкой прямой струёй и расходился уже под сводом, а ко мне доставала только слабая примесь, разбавленная сквозняком из коридора. Всё-таки даже этого хватило. Горечь царапнула горло, прошла ниже, и там, под рёбрами, холодный ком вдруг перестал давить так упрямо. Сердце сделало три удара подряд ровноми я поймал себя на том, что стою, не рассчитывая заранее, куда переставить ногу. Последние полчаса я двигался по дому от опоры к опоре, как по скользкой тропе, и разница оказалась заметнее, чем я ожидал.

[ПОДДЕРЖИВАЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: ДЫМ РОДОВИКА]

[Стабилизация сердечного ритма: НАЧАТА]

[Остаточный эмоциональный откат: СНИЖАЕТСЯ]

[Ориентация сердечного веретена: ЧАСТИЧНОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: ДАННЫЕ НАКАПЛИВАЮТСЯ]

[Рекомендация: кратковременное воздействие под наблюдением]

Последнюю строку я мысленно сдвинул в сторону. Главное было в первых: средство работало, и работало быстро. Значит, вылет переставал быть чистым безумием. Ещё немного постоять возле этой жаровни, вдохнуть погуще - и, может, хватит сил хотя бы дойти до Кар-Роха и спросить его по-человечески, а не вываливать на дракона мутную кашу вместо просьбы.

— Дышит? — спросил я, делая полшага внутрь, будто хотел рассмотреть лицо Кайра.

Мерн повернул пестик ещё раз, хрустнула какая-то сухая труха.

— Дышит, — проворчал он. — Ритм держит, тело помнит, куда ему возвращаться. Родовик на это и годится - напомнить телу дом. А вот сам он пока не идёт. Сидит там, где его прихватило, и выходить не желает. Такого силой не вытянешь, парень. Можно ветвь хоть всю ночь жечь, только человек сам решает, когда ему обратно.

Он говорил неохотно, с паузами между фразами, но по делу, и это меня немного успокоило. Раз объясняет, значит, не гонит. Я сделал ещё шаг, теперь уже ближе к жаровне, и дым лёг в лёгкие плотнее. Тепло разошлось от горла к ключицам. Пальцы на правой руке, которые последний час то и дело сами поджимались, наконец разжались и остались лежать спокойно.

Кайр лежал под мехом, и лицо у него было такое, будто он не спал, а очень сосредоточенно слушал что-то за стеной. Губы приоткрыты, скула острая. Я почему-то вспомнил, как он сажал грозового на площадку - по памяти Аррена, как перекидывал ногу через седло, - мужик был крепкий, из тех, кого в любом бараке первым делом просят поднять что-нибудь тяжёлое.

— А если завтра не очнётся?

— Тогда послезавтра, — сказал Мерн. — Или через десять дней. Или никогда. Видал я и такое.

И вот тут он перестал толочь.

Пестик замер в ступке, и эта неподвижность сказала больше любого окрика. Старик поднял голову и посмотрел мне в лицо так, как смотрят на вывих, прикидывая, куда нажать.

— Дальше не ходи, — сказал он. — Старший Очага велел отдельно: тебя к Кайру не подпускать.

Я остановился. Ноги встали сами, а внутри поднялось что-то мутное и злое, и поднялось быстрее, чем я успел его придержать.

— Почему велел?

— А вот это, парень, уже не моё. Велел - и всё. — Мерн повёл подбородком в сторону постели. — Мне объяснили просто: у него сейчас внутри ничего не держится, а у тебя, говорят, что-то в крови завелось. Что там от чего отзовётся, ни ты не знаешь, ни я. А проверять на нём я не стану.

Довод был разумный. Я даже понимал его лучше, чем Мерн мог предположить: серые жилы уже один раз отозвались на чужую память так, что зверь снёс половину чаши, и совать этот след к человеку, который висит на тонком волоске, было бы глупо. Всё это я понимал. Только рядом с пониманием было другое, и оно было громче. Только что дед при всех отказался запирать меня в задней комнате, а теперь выяснялось, что по дому уже разошлись слова о том, куда мне нельзя подходить. Может, распоряжение отдали ещё до нашего разговора. Может, оно вообще касалось только Кайра, а не меня.

— Я не собираюсь его трогать, — сказал я, стараясь, чтобы голос вышел ровным. — Ни руками, ни иначе. Постою у стены, посмотрю. Если он подаст знак, я хотя бы позову.

Мерн отложил ступку на колено и оглядел меня целиком, снизу доверху, не торопясь. Я понял, что он делает, примерно на середине этого осмотра, и понял слишком поздно: он смотрел на губы, на то, как я держусь за косяк, на секундную задержку, с которой я переносил вес с ноги на ногу.

— Позовёшь, — сказал он. — Ага. Ты сперва до двери дойди, не хватаясь. Ты, парень, сейчас не наблюдатель. Ты второй такой же, только на ногах. Губы серые, руку от стены оторвать боишься. Иди спать, — добавил он, и голос у него не изменился ни на волос. — Это я тебе говорю не как дедов человек и не как чей-то там. Как знахарь. Ляг, укройся, дыши ровно. Утром гляну.

Он снова взял ступку и повернул пестик. Разговор был закончен, и закончен так, что спорить оказалось не с чем. Людей он звать не стал. Даже не оглянулся проверить, ухожу ли я. Просто ждал, что выполню рекомендацию сам, без надзора, и это, чего уж там, задело сильнее всего.

Я отступил к двери, подержался за косяк ещё мгновение, забирая с собой последний нормальный вдох, и вышел.

За порогом воздух был холодный, чистый и совершенно пустой. Шагов через десять сердце снова сбилось, потом ещё раз, и стена вдруг оказалась ближе, чем должна была. Я коснулся её плечом и постоял, делая вид перед самим собой, что просто оступился.

Ну вот. Теперь стало понятно, где у этой травы граница. Она ничего не восстанавливала. Она собирала рассыпанное на короткое время, чтобы человек мог пройти несколько шагов и не упасть, а всё остальное оставалось лежать там, где лежало.

Разумный выход был очевиден и находился в десяти шагах позади. Вернуться, сказать Мерну прямо: мне плохо, дай ветвь, или пусти к жаровне на четверть часа, я сяду в углу и не буду мешать. Он бы, наверное, дал. Только перед этим взял бы меня за запястье, послушал грудь, посчитал удары, и очень быстро выяснил бы всё, а потом позвал бы Айру. А потом, возможно, и Рэна. И меня уложили бы до утра уже не по слову старших, от которого я отбился, а по слову лекаря, от которого не отбиваются.

Хуже всего было то, что он оказался бы прав. Именно поэтому просить его было нельзя.

Я двинулся дальше по коридору, придерживаясь стены, и на ходу разбирал, что вообще знаю. Родовик не взялся из воздуха. Айра принесла его сразу, как только Кайра занесли в дом, - не искала, не бегала, просто вышла и вернулась с сухой ветвью. Значит, запас лежит близко, где-то в хозяйственной части, и лежит отдельно от того, чем приправляют похлёбку.

Память Аррена отозвалась запретом. Айра ловит его за рукав возле низкой двери, куда детям нельзя было соваться с огнём. Внутри темно, под потолком что-то висит, и пахнет там так, что чихаешь ещё на пороге. Мальчишка таскал оттуда сушёные ягоды, и один раз его поймали, и было, судя по остатку чувства, довольно громко.

Через кухню я не пошёл. Там мог кто-нибудь сидеть, и объясняться среди ночи мне было нечем. Свернул в узкий хозяйственный проход, тот самый, которым носят мешки, чтобы не тащить их через Зал.

Дверь оказалась низкой, как и помнилось. Я пригнулся и вошёл.

Внутри было темно, холодно и сухо. Под потолком тянулись жерди, на них рядами висели пучки, все одинаково бурые, потому что за зиму любая трава выцветает до одного цвета. На полках стояли глиняные горшки с костяными крышками, лежали мешочки с выжженными знаками, свёртки ткани, связки корней. Пахло горечью, землёй, дымом и старым жиром сразу, и в этой смеси разобрать что-то одно было почти невозможно.

Знаки на мешочках память читала плохо. Половину я вообще не узнавал - мальчишку сюда пускали за ягодами, а не за наукой. Пришлось идти на ощупь и на нос: растереть между пальцами край листа, понюхать, сравнить с тем, что стояло в комнате Кайра, отложить. Горькое, но не то. Смолистое, совсем не то. Что-то сладковатое, от чего сразу заслезились глаза.

Времени это отнимало много, а его не было. Ноги слабели. В ушах появился глухой ровный шум, будто где-то далеко шла вода. Один раз я задел плечом связку корней, она поехала с жерди, и я поймал её у самого пола - звук в тихом доме показался мне оглушительным. Я замер, слушая коридор, досчитал про себя до двадцати. Никто не пришёл.

А потом я увидел их у дальней стены, почти в самом углу: тёмные ветви, связанные красной жилой. Древесина на срезе шла почти чёрная, кора в мелких светлых крапинах. Я поднёс к лицу, и узнал прежде, чем успел подумать, - горькая кора после дождя, сухое тепло и где-то на самом конце тонкая металлическая нота.

[РАСТЕНИЕ: РОДОВИК]

[Состояние: ВЫСУШЕН / ПРИГОДЕН К ТЛЕНИЮ]

[Основное применение:]

[— восстановление телесной ориентации после тяжёлого отката]

[— поддержка связанного при нарушении сердечного ритма]

[— усиление отклика на родовую память]

[Рекомендованное применение: под наблюдением]

[Передозировка: риск нарушения восприятия / ложной стабилизации]

Ложная стабилизация. Да уж, спасибо, я примерно этого и хотел. Мне не требовалось выздороветь. Мне нужен был кусок ясности длиной в один разговор с драконом и один взлёт, а дальше меня подхватят холод, движение и присутствие связанного - это я уже проходил, тело в полёте собирается само, ему становится не до жалоб.

Я снял два небольших пучка и сунул за пазуху. Руки всё ещё дрожали, ноги держали скверно, но внутри что-то встало на место. Есть трава. Есть карта в голове: расколотый пик, белая осыпь, три когтя, наклонный гребень, круглая вершина, две водяные трещины. Осталось выйти.

Кресало и кремень нашлись почти сразу, на нижней полке у двери, вместе со свёртком сухого трута, - видимо, держали здесь, чтобы не носить огонь через весь дом. Я зажал кресало в ладони и пошёл к выходу.

Запах родовика из-за пазухи доставал до лица при каждом шаге, и мне уже казалось, что он помогает. Скорее всего, не помогал, слишком мало и слишком холодно. Просто когда у человека появляется дело, которое можно выполнить руками, у него сразу собирается голова. Я шёл быстрее, чем четверть часа назад, заранее выбирая, где придержаться, и прикидывал по порядку: выйти во двор, подойти к Кар-Роху, спросить. Никого не будить. Если согласится - подняться раньше, чем в доме поймут.

За поворотом стояла Айра сложив руки на переднике, прямая, как всегда, и было совершенно ясно, что ждала она именно здесь и именно меня. Может, заметила, что я пропал из Зала. Может, увидела свет в дальнем коридоре. Я остановился. Пучок под курткой сразу сделался размером с полено, а запах, который минуту назад давал мне надежду, теперь выдавал меня вернее любой открытой двери.

Я приготовился к разговору про воровство и новый запрет, и уже разложил в голове ответ: трава общая, запас большой, Сухарь ждать не может, Мерн занят. Всё это оказалось не нужным.

— Взял, — сказала она. Не спросила. — Ну взял и взял, не последний пучок. Только скажи мне, Аррен, ты его где палить собрался? Во дворе, у стены, один, в темноте? Где?

— Постою немного, подышу и вернусь.

— Постоишь. — Айра шагнула ближе и посмотрела мне в лицо так, как смотрят на тесто, решая, подошло или ещё рано. — Я этой травой людей окуривала, когда тебя на свете не было. Она человеку сперва силу возвращает, а потом по голове дает. Понял, нет? Сперва тебе кажется, что ты встал. Ты и встанешь. Пойдёшь бодро, шагов пятнадцать сделаешь, а ляжешь на шестнадцатом, и ляжешь там, где тебя до утра никто не найдёт, потому что ты нарочно ушёл подальше от чужих глаз.

Я открыл рот и закрыл. Сказать на это было нечего, потому что она описала мой план почти дословно, только конец у неё вышел другой.

— Пойдём, — сказала она. — Я сама разожгу. Сяду рядом, буду смотреть, как ты дышишь. Как затрясёт - уберу, и всё. Дело недолгое.

— Айра, там Кайр, — сказал я. — Мерн один. Иди к нему, я правда только постою.

— Кайром Мерн занимается, и получше нас с тобой. — Она протянула руку и забрала у меня кресало, вынула из пальцев буднично, как забирают у ребёнка нож, которым он строгает не то. Родовик не тронула. — Мне сейчас один человек велит к себе идти, и это ты. Губы у тебя серые, Аррен. Я тридцать лет в этом доме постели стелю. И под живых стелю, и под мёртвых. Разницу знаю.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость, и злость была тем противнее, что цепляться в её словах было не за что. Всё правильно. Всё разумно. И именно поэтому весь мой план рассыпался, не встретив ни одного прямого «нельзя».

— Я не ребёнок.

— Ага, — сказала Айра. — Взрослый мужик, который ночью крадёт траву из кладовой, чтобы его никто не увидел. Очень взрослое дело, не спорю.

Она не повысила голоса ни на волос. И не стала спорить про Совет, про стаю, про свободу и про всё то, что я час назад выкрикивал за Столом Крыла. Она говорила только о том, дойду я до комнаты сам или нет. Против этого у меня не нашлось ни одной большой речи, а маленькие тут не работали.

Про то, что я собираюсь лететь, я не сказал, само собой. Дед снял с меня защиту, это верно, но разрешение подняться в воздух после сегодняшнего мне никто не давал и не даст.

— Ладно, — сказал я. — Пойдём.

Она пошла рядом настолько близко, что свернуть я мог теперь только через открытую ссору, с шумом на весь дом.

До моей комнаты Айра довела меня молча, и это молчание было, пожалуй, хуже любого разговора. Я шёл сам, ноги переставлял сам, никто меня не тащил и не держал под локоть, и всё равно каждый шаг ощущался как сопровождение. Знакомый поворот коридора, низкий свод, тёплая ниша у стены, где Аррен мальчишкой прятал под камнем костяной нож, - всё это дом приготовил для меня заранее, и еще недавно мне от этого делалось тепло. Сейчас каждая заботливая мелочь цепляла, как крючок. Одеяло на лежанке было отогнуто уголком. Возле изголовья стояла чаша с водой. Кто-то, видимо Айра, положил рядом второй мех, потому что ветер к ночи и правда повернул на север, и по полу тянуло холодом.

Она поставила у лежанки низкую жаровню, выложила на тумбу мой же трут и кресало и принялась отламывать от родовика короткий кусок, прикидывая пальцами длину так, как отмеряют соль в похлёбку. Я сел на край лежанки и смотрел на её руки. Спорить дальше смысла не было. Продолжу упираться - позовёт деда, а то и Рэна, и тогда к утру я буду лежать не по её слову, а по трём сразу. Соглашусь на окуривание - потрачу много времени и получу сиделку. Значит, Айру надо было не переубеждать. Её надо было отсюда убрать, и убрать надолго.

— Позови Мерна, — сказал я.

Она подняла глаза от ветки.

— Ты сама говорила, что одному это опасно, — продолжил я, и говорить оказалось легко, потому что почти всё в этих словах было правдой. — Пусть смотрит человек ремесла. У меня сердце сегодня уже дважды сбивалось так, что темнело в глазах. Если опять пойдёт, ты меня одна не удержишь. А Мерн знает, где нажать.

Айра не ответила сразу. Стояла с куском родовика в пальцах и разглядывала меня, и я почти видел, как она перебирает в голове последние минуты: только что вырывался от любого пригляда, а теперь сам зовёт знахаря. Так-то, если подумать, выглядело это странно. Я не стал добавлять ничего убедительного. Просто позволил плечам опуститься, как они давно просились, и опёрся ладонью о лежанку, потому что рука сама искала опоры. Врать проще всего, когда девять десятых картины настоящие.

— Мерн Кайра не бросит, — сказала она наконец. — Придётся ждать.

— Подожду. Никуда я отсюда не денусь, ты сама видела, как я хожу.

Она поджала рот, ещё раз посмотрела на мои серые, по её словам, губы и положила отломанный кусок родовика на тумбу рядом с кресалом, аккуратно, чтобы не раскрошился.

— Не трогай, пока я не вернусь, — сказала она и вышла, не притворив дверь до конца.

Я досчитал её шаги до поворота, потом ещё немного, пока они не растворились в глубине дома, и поднялся.

Тело выразило своё мнение сразу и без околичностей. Комната качнулась, лежанка ушла куда-то вбок, колени согнулись сами, и на одно мгновение мне по-настоящему захотелось сесть обратно, накрыться мехом и дать Айре выиграть. Одна мысль, короткая и очень убедительная. Я сжал кресало в кулаке, сгрёб с тумбы родовик вместе с трутом и пошёл к двери, держась за стену.

В коридоре я старался идти быстро, и получалось это примерно так, как получается быстро идти у человека с перебитой ногой: движение вроде есть, только всё оно уходит на то, чтобы не упасть. На поворотах я заранее переносил вес, ладонь скользила по холодному камню, и та часть меня, что помнила больничные коридоры и белые халаты, отметила с неприятной точностью, на что это похоже со стороны. Пациент тайком уходит из палаты. Ну да. Именно так.

За вторым поворотом я едва не врезался в Молчуна.

От него пахло снегом и ещё тем сухим грозовым запахом, который остаётся в воздухе после разрядов. Может, он был во дворе, носил тёплые камни к грозовому, проверял Сухаря, потом остался возле Кар-Роха и только сейчас пошёл в дом греться. Понятия не имел где он был, но спрашивать сейчас времени не было. Он увидел меня, увидел, как я держусь за стену, увидел ветку родовика в кулаке, и лицо у него сделалось такое, какое бывает у человека, застигшего другого возле чужого сундука.

— Задержи Айру, — сказал я тихо и быстро. — Она к Мерну пошла, скоро вернётся. Уведи её куда-нибудь, покажи что-нибудь, всё равно что. Хоть пару минут.

Молчун сложил руки на груди, потом резко развёл их и показал жест, который я знал ещё по Клану: куда. И сразу второй, ладонью вниз, вдоль моего тела, от лица к ногам, - ты посмотри на себя. Он очевидно не боялся деда и не боялся Рэна, дело было в другом. Я видел, что он попросту не понимает, куда можно так спешить сейчас ночью.

Объяснить я мог. Карта, западный обход, водяные трещины, корни для Сухаря. Только на объяснение ушло бы время, а на возражения ещё больше, и, если честно, я не был уверен, что у меня хватит сил выслушать возражения и всё-таки пойти. Так что я промолчал. Не соврал ему, просто не ответил, и Молчун это кажется понял, и от этого понимания его лицо стало ещё тревожнее. Полчаса назад я хотел видеть его как единственного человека под этой крышей, с которым можно быть самим собой. Сейчас он стоял передо мной препятствием, и я обходил его, как обходят камень на тропе.

— Потом, — сказал я. — Всё расскажу потом. Айру задержи.

Он не сдвинулся ни в мою сторону, ни в сторону кухни. Стоял и смотрел, и я, кажется, знал, почему. Один раз я вытащил его из чужой воли и назвал свободным человеком, и держать меня теперь за рукав было для него делом почти невозможным, как бы ему этого ни хотелось. Этого колебания мне хватило.

Наружная дверь подалась тяжело, и холод ударил в лицо так, что на мгновение перехватило дыхание. Зато вместе с холодом пришло пространство. Двор был почти пуст. Люди разошлись по слову деда, лампы у навеса погасили, свет держался только возле двери и у ограды, где лежал Кайров грозовой. Тёплые камни, обёрнутые тряпицами, были уложены вдоль его здорового бока. Зверь дышал тяжело, но ровно, и глаз его приоткрылся на моё движение, задержался на мне и снова закрылся.

Кар-Рох лежал в стороне, на том же расстоянии от грозового, на каком его оставил я. Голову он поднял сразу, как только я вышел на снег, и по одному этому движению я увидел всё разом: он был рад, что я вернулся, и ему очень не нравилось, как я иду.

Внутри поднялось что-то совсем мальчишеское. Дом за спиной, дракон впереди, никто не встал на пути. Ещё немного, ещё один шаг, и решать снова буду я.

Я подошёл к нему быстрее, чем следовало, и остановился только потому, что упёрся ладонью в его плечо. Времени было мало, это я понимал головой очень ясно. Айра дойдёт до Мерна, тот её выслушает, она вернётся. Молчун может пойти следом, а может и не пойти. Рэн вообще мог появиться у драконов в любую минуту, он ведь куда-то ушёл.

Кар-Рох переставил передние лапы, вытянул шею и опустил морду к моей груди, и в этом движении был вопрос. После сегодняшнего он не собирался вставать на крыло только потому, что связанный вышел во двор среди ночи. Ему требовалось понять, зачем.

Я положил ладонь на тёплую пластину между ноздрями и потянулся к Нити. Образ был готов давно, я сложил его ещё в хранилище над картой: Сухарь под крылом Шаэ-Рааха, живой корень у кромки, мы двое в воздухе, северная седловина перечёркнута, обход с запада. Простые вещи. Кар-Рох знал Сухаря, чувствовал тревогу стаи, понимал пространство лучше меня. В любой другой день этого хватило бы с запасом.

Канал не собрался.

В груди кольнуло резко, коротко и очень глубоко. Тёплое присутствие Кар-Роха возникло на мгновение и тут же расползлось мутными пятнами, как масло по воде. Корни не дошли вовсе. От полёта осталось одно ощущение высоты, и к нему тут же прилип чужой страх грозового, который я, видимо, до сих пор носил в себе после разговора у ограды.

Кар-Рох напрягся. Вместо просьбы к нему видимо пришёл ворох тревожных сигналов: боль, спешка, серый холод под кожей, желание куда-то двигаться. Для осторожного каменного зверя это выглядело вовсе не как план. Это выглядело как новый срыв, и он приподнял надбровные пластины, готовясь снова закрывать меня собой, хотя закрывать было не от кого.

Я попробовал ещё раз, надеясь, что близость дракона поможет собрать канал. Сердце сбилось, ударило дважды подряд и пропустило удар. Пальцы онемели, перед глазами поплыло тёмное.

[ПОПЫТКА АКТИВАЦИИ МЕНТАЛЬНОГО КАНАЛА]

[Результат: НЕУДАЧА]

[Резонансный резерв: НЕДОСТАТОЧЕН]

[Сердечное веретено: НЕСТАБИЛЬНО]

[Целостность передаваемого образа: 8%]

[Риск повторной попытки: ВЫСОКИЙ]

[Рекомендация: прекратить работу с Нитью]

Восемь. Я стоял, привалившись к плечу Кар-Роха, и смотрел на эту цифру, и она была смешнее любой Айриной насмешки. Я прошёл Мерна, кладовую, Айру, Молчуна, отбился от деда и от отца, вылез из дома, добрался до дракона. И последнюю дверь передо мной закрыло собственное тело.

Можно было говорить голосом. Показывать руками. Только Кар-Рох не знал карты, а лететь ночью в обход седловины, которую я сам видел только чужими глазами, без полного понимания между нами было бы самоубийством, причём для двоих. Да и приказывать ему я не собирался. Он и так кажется чувствовал, что всадник едва стоит, и никакой приказ здесь не помог бы, а если бы помог, то я потом сам себе этого не простил бы.

Азарт вытек из меня весь, будто из дырявого меха. Осталось холодное и очень ясное отчаяние. Дом вот-вот проснётся, и я не могу сделать последний шаг.

И тут я вспомнил, что вообще-то нёс за пазухой всё это время.

Родовик. Он был здесь, у самого сердца, два пучка, и один кусок отдельно, тот, который отломила Айра. Мне вовсе не требовалось ждать жаровни и правильного окуривания. Достаточно было поджечь одну малую ветвь прямо тут и получить несколько минут ясности, столько, чтобы Нить собралась.

Я вытащил пучок, трут и кресало. На морозе пальцы слушались скверно. Кремень выскользнул из руки, я поймал его о колено, ударил, и кресало прошло под неверным углом, без искры. Второй удар дал две слабые искры, которые ветер снял с трута раньше, чем они успели куда-нибудь упасть. Лампы у навеса не горели, огонь взять было неоткуда.

Я повернулся спиной к ветру, заслонил трут телом и ударил снова. Руки дрожали теперь уже не от холода, а от спешки, и удары выходили всё хуже. Искры ложились на сухое волокно и гасли, не удержавшись.

Кар-Рох опустил морду ближе, втянул запах ветки и недовольно фыркнул, обдав мне руки паром. У ограды приподнял голову грозовой. Шорох, чужой запах, человек, который дёргается в темноте, - всего этого ему явно было достаточно, чтобы насторожиться после сегодняшнего, и вдоль гребня слабо вспыхнула голубая полоса.

Из дома донеслись голоса.

Я не разобрал слов, только тон. Кто-то спрашивал, кто-то отвечал коротко, потом ещё один голос, ниже, кажется, Мерна. Значит, Айра уже вернулась в пустую комнату, и Молчун, если и пытался её задержать, то надолго не задержал.

Я ударил кресалом ещё раз, зло, и промахнулся мимо кремня вовсе.

И вот тут я остановился, потому что узнал эту петлю. Я в ней сидел много раз, и не только здесь. Чем сильнее торопишься, тем хуже работают руки. Чем хуже работают руки, тем ближе голоса. И чем ближе голоса, тем сильнее торопишься. Продавить это силой нельзя, я это знал по каждому зверю, которого пытались взять нахрапом, и по себе тоже.

Я опустил плечи. Поставил ноги шире, чтобы снег держал. Сделал короткий вдох носом, задержал, выпустил медленно, ровной струёй, как учил Гарь ещё в Клане, и потом ещё раз. Перестал слушать дом. Перестал следить за грозовым. Перестал держать в голове расколотый пик и три когтя. Оставил себе одну работу: получить искру.

Кар-Рох уловил, как изменилось моё дыхание, и шея у него чуть расслабилась.

Я спрятал трут между ладонью и грудью, закрыл его совсем, так что ветер не доставал, и провёл кресалом по кремню медленно, зато точно. Искра легла в волокно и осталась. Появилась крошечная красная точка. Я не стал дуть на неё, как хотелось, сильно и сразу. Поднёс ближе и выпустил воздух тонкой ниточкой. Точка расширилась, по краю трута пошёл дымок, а потом к ней лёг край ветви родовика.

Первый дым вышел слабый, почти прозрачный. Я поднёс тлеющий пучок к лицу, прикрыл ладонью и вдохнул осторожно. Горечь царапнула горло так, что я закашлялся. Второй вдох прошёл глубже.

Пришло резко. Шум в ушах отступил, будто кто-то закрыл дверь, за которой шумела вода. Холодный ком под рёбрами разжался. Сердце не стало здоровым, я это чувствовал вполне ясно, но оно нашло ритм и держало его, удар за ударом, без провалов. Двор вокруг вернул себе края: ограда, чаша, тёмная туша грозового, снег. И Кар-Рох рядом снова был Кар-Рохом, зверем с горячей чешуёй и тяжёлым, недовольным, очень внимательным присутствием.

[ДЫМ РОДОВИКА: АКТИВНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ]

[Стабилизация сердечного ритма: УСКОРЕНА]

[Ориентация сердечного веретена: ЧАСТИЧНО ВОССТАНОВЛЕНА]

[Остаточный эмоциональный откат: ВРЕМЕННО ПОДАВЛЕН]

[Доступность ментального канала: ОГРАНИЧЕННО ВОССТАНОВЛЕНА]

[ВНИМАНИЕ]

[Физический резерв не восстановлен]

[Субъективная оценка состояния может быть завышена]

[Продолжительность ожидаемого эффекта: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА]

Завышена. Ну да. Я это принял, как принимают долг, который всё равно придётся отдавать, опустил тлеющую ветвь ниже, чтобы не глотать дым без счёта, и положил свободную ладонь на Кар-Роха.

На этот раз Нить открылась.

Шла она с помехами, канал дрожал, и я не стал строить ничего длинного. Просто отправил ему одно за другим, короткими цельными кусками, так, как отдают человеку камни в руки по одному. Сухарь, лежащий без сил под крылом Искры. Живой корень у самой кромки, с тем запахом, который Кар-Рох знал. Мы двое в воздухе. Потом седловина, и поверх неё - тяжёлое ощущение запрета, такое, каким он сам обычно отвечал на опасность. Туда нельзя. Вместо неё широкая дуга: расколотый пик, держать справа, белая осыпь, три чёрных выступа, наклонный гребень, круглая вершина, две трещины, где вода уходит в Пелену. Я проговаривал это про себя, пока отправлял, потому что слова помогали удерживать картинку ровной. Пик. Осыпь. Когти. Гребень. Вершина. Вода.

Последним я передал ему выбор. Он мог отказаться. Его усталость я не отодвигал в сторону, как помеху, она входила в решение наравне со всем остальным.

Он долго держал морду возле моей груди, и я понимал, что он делает. Он мне не верил. Одного образа ясности ему было мало. Он проверял сам, слушая, как я дышу, как стою, сумею ли я удержаться на его спине, если он всё-таки встанет.

Я не стал прятать слабость целиком, всё равно бы не вышло. Отправил ему честно: если станет хуже, разворачиваемся. Решать, продолжать или нет, будет он. Не я. Это было то самое, что я нарушил вечером с грозовым, когда взял меру в свои руки и не удержал. Теперь мера снова была на двоих.

Кар-Рох решил.

По Нити пришло тяжёлой волной, в которой недовольство, решимость и что-то очень похожее на радость перемешались так, что разделить их я не смог бы. Для каменного полёт за едой для младшего был делом понятным. Никаких чужих памятей, никакой серой тишины. Добраться до ресурса, принести домой, удержать своих живыми. С такой задачей он умел жить.

Он опустился ниже и подставил спину.

Я перехватил тлеющий родовик так, чтобы дым не шёл ему в морду, сунул остаток за пазуху, к самой коже, и полез. Подъём дался тяжелее, чем я думал. Нога сорвалась с пластины, и Кар-Рох, не оборачиваясь, подставил крыло ниже, чтобы я мог наступить. Вот и ответ, если он мне ещё требовался: ясность и сила - разные вещи. Я добрался до места между лопатками, устроился в чаше, прижал колени к основанию шеи.

Урок Рэна вспомнился сам, ещё с того перелёта на Тхар-Гхоре. Не висеть всем весом. Не зажимать бока коленями, будто боишься упасть. Таз свободный, спина повторяет спину зверя. Только притяжения между нами сейчас было мало, я это чувствовал, так что руки я всё-таки положил на костяные выступы и держал крепко, а дышать начал так, как дышат, чтобы греться от дракона, настраиваясь на дыхание в ритм его крыльев.

В доме голоса стали громче. Хлопнула внутренняя дверь. Потом наружная поддалась, и по снегу легла полоса жёлтого света, дошла почти до ограды.

Я отправил Кар-Роху последнее, совсем короткое: вперёд, выше, за едой для Сухаря.

Каменный поднялся во весь рост. Грозовой у ограды следил за ним, но подниматься не пытался, только выпустил длинный пар. И с верхнего уступа, издалека, донёсся отклик Шаэ-Рааха, тревожный и в то же время такой, будто он этого ждал.

Кар-Рох сделал несколько тяжёлых шагов к краю площадки. Каждый толчок прошёл через мой позвоночник и отдался в груди тупой болью, которую родовик не убрал, он только позволил её вытерпеть. У самого края каменный расправил крылья, и я почувствовал, как под ним напряглось всё разом.

Никто уже не мог остановить меня словом. Вот она, та свобода, которой я добивался за Столом, и выглядела она ровно так, как и должна была: дальше за всё платим мы двое.

Кар-Рох оттолкнулся от камня.

Площадка ушла вниз, холодный воздух ударил в лицо, и огни Очага качнулись под крылом, как угли, которые встряхнули в жаровне. За спиной кто-то выкрикнул моё имя, кажется, Айра, и ещё кто-то выбежал на снег. Я не обернулся. Обернуться я всегда успею, если долечу.