Укротитель Драконов V

Глава 1

Слово «пришлый» ударило меня под рёбра, и на несколько секунд площадка вместе с закрытыми воротами, людьми на стене и чёрным зверем у дальнего края ушла куда-то в сторону.

Она явно знала.

Эта мысль пришла первой и сразу захватила всё, что было во мне. Женщина смотрела прямо на меня, хотя рядом сидел Повелитель Империи, чьё имя знала вся Вертикаль, а под нами стоял Владыка Бурь, способный одним выдохом превратить половину селения в обугленный камень. Для неё существовал только я. Слово прозвучало спокойно, почти буднично, и от этого сделалось ещё хуже, потому что так говорят о давно известном.

Я представил, что будет, если люди на стене услышат в нём тот же смысл, который услышал я. Внук старейшины ушёл за камень предков, прожил несколько месяцев у мясников, а потом вернулся с чужой душой под кожей, привёл трёх драконов и собственного отца на Владыке. Для любого человека здесь это выглядело бы проникновением врага прямо в сердце рода. Меня могли связать, запереть, отдать шаманам, попытаться вытащить из тела Аррена тем способом, который в этом мире считали надёжным. Способов причинить человеку боль здесь наверняка тоже знали достаточно.

Дед велел молчать.

Я стиснул челюсть и удержал взгляд на женщине. Хотелось спросить, кто она такая и откуда знает, а ещё сильнее хотелось оказаться далеко отсюда, где никто не помнил лица Аррена и не мог сравнить его со мной. В Клане я был Падалью, странным упрямым мальчишкой с полезным даром. Здесь у каждого человека могла найтись память обо мне.

Точнее, о нём.

Я перевёл взгляд на ремешок у неё на запястье.

Узлы лежали в два ряда. Некоторые потемнели от времени, края других оставались светлыми, словно их затянули недавно. Между ними виднелись короткие участки кожи, натёртые до блеска. На правой ладони у женщины лежала широкая мозоль поперёк пальцев, такая появляется от древка или длинного посоха. На плаще отсутствовали родовые знаки. Серо-лиловая кожа подтверждала мглохода, ясные глаза разрушали привычную картину. Я принялся разглядывать шов на её воротнике, заметил обломанный ноготь и увидел, как она переносит вес с пятки на носок перед каждым порывом ветра.

Когда смотришь внимательно, ум занят одной работой. Для паники у него остаётся меньше места.

Рэн медленно снял руку с чешуи Тхар-Гхора. Владыка почувствовал движение всадника и опустил переднюю часть тела ровно настолько, чтобы тот мог сойти. Отец спустился без помощи стремян, приземлился в снег и выпрямился между женщиной и седлом.

Он оказался ниже неё по склону, однако смотреть сверху ей всё равно не позволил. В его позе ничего не изменилось, а голос лёг на площадку громко, так что люди у ворот притихли сами.

— Ты находишься во дворе Громового Очага, перед старшим рода и членом Совета Семи, поэтому назовёшь имя, службу и право, по которому встала здесь с имперским зверем, пока тебя не пригласили. После этого объяснишь слово, которым встретила наследника Громовых. Подобные слова на родовой земле имеют вес, и даже служба мглоходов не даёт права бросать их без основания.

Женщина посмотрела на него. Глаза оставались ясными, с тёмным ободком вокруг радужки, и мигала она по-человечески, часто, когда ветер приносил снежную пыль.

— Зовут Пряхой. Имя для дороги годится, остальное тебе без надобности. Право у меня с собой, Повелитель, раз уж тебе спокойнее смотреть на свинец.

Она расстегнула плащ у горла, запустила пальцы внутрь и вытащила короткую цепочку. На ней висела овальная пломба размером с половину ладони. Свинец потемнел почти до черноты, а в его середину был глубоко вдавлен знак, похожий на закрытый глаз, через который проходила вертикальная трещина.

Рэн увидел оттиск и замер.

Со спины это выражалось едва заметно: плечи стали ровнее, подбородок чуть поднялся.

— Серая Печать, — произнёс он после паузы. — Я полагал, что её носители показывают право наместникам Пограничья и входят в родовые земли после приглашения старейшин.

— Приглашение было, — отозвалась Пряха и убрала пломбу под плащ. — Старейшины позвали того, кто умеет смотреть в поле. Я приехала. Всё остальное можно обсудить под крышей, когда люди перестанут мёрзнуть из любопытства.

— Серая Печать отвечает перед Небесным Троном, — сказал Рэн, и слова явно предназначались уже для тех, кто стоял на стене. — Совет Семи не получал известий о вашем движении на восток.

— Печать потому и серая, что её плохо видно из окон Совета.

На стене кто-то втянул воздух. Рэн повернул голову и звук оборвался. Пряха смотрела на него без вызова, словно сообщила давно установленный порядок вещей, который мог ему нравиться или не нравиться.

— Ты уклонилась от объяснения, — продолжил он. — Аррен родился в этих горах. Его кровь внесена в память Очага, мать носила его под этим небом, а дед держал у родового огня. За камень он ушёл по решению старших и сейчас вернулся домой. Слово «пришлый» к нему применить нельзя без причины, которую я все таки готов выслушать.

Пряха повернулась ко мне. Пауза длилась всего мгновение, однако в это мгновение она успела снова найти меня глазами, будто Рэн стоял перед ней прозрачный.

— Мглоходы называют пришлым того, кто входит в поле чужой тропой, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали у ворот. — Поле ведёт каждого по нити, которая выросла вместе с ним. Иногда человек приходит сбоку, через чужой след, и тогда за ним тянется запах дальней дороги. В слове нет хулы. Ваш наследник сам нашёл вход в Тэр-Ашт, хотя скорлупа трижды промолчала. Для нас такие всегда приходят издалека, даже если родились в соседней комнате.

Напряжение на стене ослабло. Один из стражей опустил копьё, древко тихо стукнуло о каменный край. Кто-то за воротами заговорил вполголоса и тут же умолк.

Объяснение звучало достаточно разумно. Драконы Аррена не выбрали его в скорлупе, связь появилась позднее, путь к ней прошёл через Клан и взрослого дикого зверя. Для племени это уже было чудом, которому требовалось название. Мглоход дала такое название, и людям по всей видимости стало легче.

Я продолжал смотреть ей в глаза, потому что понимал - она произнесла слово «пришлый» раньше, чем возникла необходимость что-либо объяснять. Произнесла только для меня, тихо, с трёх шагов. Теперь смысл укрыли местным обычаем и выставили перед людьми безопасной стороной, но мне казалось, что она думает совсем не то, что говорит.

Пряха чуть прикрыла веки. Получилось почти как кивок.

Слева от ворот сдвинулся Гром-Дед. До сих пор он стоял неподвижно, опираясь костяной рукой на длинный посох, и смотрел сперва на сына, затем на меня. За три дня пути его образ в Тэр-Ашт успел смешаться в памяти с лицом из чужого детства, а теперь передо мной находился живой старик, высокий, сухой, с окладистой бородой, куда набилась снежная крупа. Протез из драконьей кости выглядывал из-под рукава тусклой желтизной и казался продолжением посоха.

Он подошёл к Рэну и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Долго шёл домой, сын, — произнёс дед на горной мове.

— Дорога была занята делом, отец, — ответил Рэн тем же языком и склонил голову.

Дед поднял костяную ладонь, коснулся его лба двумя пальцами и сразу убрал руку. Так приветствовали взрослого сына, который давно имел свой очаг и возвращался под родовую крышу гостем высокого права. В памяти Аррена этот жест оказался знакомым, и вместе с ним внутри поднялось тёплое чувство, похожее на облегчение.

Потом дед посмотрел на меня.

Долго смотрел.

Я сидел в седле, держась за луку, хотя Тхар-Гхор уже стоял неподвижно, и чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к столу после большой беды. Дед видел моё лицо в белом поле. Видел двоих под одной оболочкой.

— Ветряные подняли голос против моего решения, — сказал он, обращаясь ко всей площадке. — Сделали по обычаю, через три свидетельства и камень сомнения. Их право признано. Старейшины постановили проверить вернувшегося до того, как он займёт место за Столом Крыла. Женщина Серой Печати стоит здесь по слову Совета, которое передал тот, кто оспорил моё. Своё слово она ещё не сказала, потому до четвёртого дня останется в Очаге под защитой обычая. На четвёртый день соберётся Совет.

Он переставил посох, и костяной наконечник сухо ударил о площадку. Несколько людей на стене выпрямились.

— Аррен из рода Громовых ушёл за камень предков после трёх тишин. Возвращение такого человека требует трёх дней без голоса, чтобы старое имя улеглось в доме и земля привыкла к его шагу. Этот обычай помнят хуже других, нынче я возвращаю ему силу. От заката сегодняшнего дня до рассвета четвёртого мой внук не произнесёт ни слова перед родом, перед гостями и перед собственным отцом. Каждый вопрос к нему пройдёт через меня. Каждый, кто станет вынуждать его нарушить обет, поднимет руку против главы Громового Очага.

Вот и всё.

Дед сделал из своего приказа обряд и произнёс его так, что люди приняли услышанное за часть старого порядка. Возможно, такой обычай действительно существовал. Возможно, он родился несколько минут назад у закрытых ворот. Спрашивать я не собирался.

Тепло поднялось из груди к горлу. Этот человек собственными руками проводил мальчика за камень, потом вернулся с края тихого ухода, чтобы исправлять совершённое. Теперь он снова встал передо мной и дал самое полезное, что мог дать в таком месте: время.

Я наклонил голову.

Дед едва заметно кивнул в ответ, после чего повернулся к воротам.

— Открывайте. Хватит держать кровь рода на ветру.

Засовы внутри двинулись с тяжёлым скрежетом. Створки расходились медленно, словно Очаг отвык впускать людей из далека. Копья на стене опустили, оставив в руках.

Рэн положил ладонь на шею Владыки, что-то передал ему через связь и отошёл. Тхар-Гхор припал ниже. Я выбрался из седла, спрыгнул в снег и сразу обернулся к Молчуну. Тот попытался повторить мой путь, зацепился ногой за дополнительный ремень и свалился плечом прямо на площадку. Мешок с записями ударил его по затылку.

Я подхватил его под руку. Молчун поднялся, отряхнул рукав и сделал вид, что именно так собирался сходить с Владыки. Лицо оставалось бледным после перелёта, а взгляд бегал по стене и копьям, оценивая новое место.

Я посмотрел на моих драконов.

Кар-Рох и Шаэ-Раах стояли рядом за спиной Тхар-Гхора. Грозовой держал голову высоко, голубые прожилки под чешуёй вспыхивали при каждом движении. Каменный встал чуть впереди него и повернулся боком к воротам, закрывая нас корпусом. Оба следили за людьми на стене.

Дед тоже посмотрел туда. Гордость мелькнула в его лице и сразу ушла глубже, туда, где её никто посторонний не должен был увидеть.

— Звери останутся на открытом уступе у северных загонов, — сказал он. — Тесная клетка им после дороги только жилы сведёт. Людей поставлю из своих, корм принесут. Рук без дозволения к ним никто не протянет.

Я коснулся нити Кар-Роха.

Тёплое присутствие ответило сразу, тяжело и уверенно. По каналу пришло ощущение камня под лапами, чужих запахов и ожидание моего решения.

Всё спокойно. Я рядом. Мне надо войти в дом.

Кар-Рох качнул головой.

Держитесь вместе. Передай Шаэ-Рааху.

Каменный коротко рыкнул. Грозовой повернул к нему морду, и между ними прошёл быстрый обмен звуками, слишком тихий для людей. Шаэ-Раах посмотрел на меня и опустил гребень, принимая.

А сухарь все глядел на огромного теневого штурмового - тот лежал на дальнем краю площадки, вытянув передние лапы. Вблизи он казался ещё больше. Чёрная чешуя собирала сумерки вокруг себя, из-за чего отдельные пластины терялись и тело выглядело вырезанным из цельной тени. Крылья были сложены вдоль боков; одно заканчивалось возле хвоста и прикрывало его почти до середины. Имперская сбруя сидела свободно, без тяжёлого седла, а свинцовые пломбы висели вдоль ремней через равные промежутки.

Сухарь подался к нему мелкими шагами, прижимаясь брюхом к снегу. Остановился, вытянул шею и потянул воздух. Штурмовой приоткрыл глаз. В темноте радужка отлила густым лиловым светом.

Шаэ-Раах проследил за подростком и остался на месте. Кар-Рох тоже не двинулся.

Сухарь подошёл ещё ближе, тихо щёлкнул зубами и издал тонкий вопросительный звук. Штурмовой ответил низким коротким гулом, от которого снег дрогнул вокруг его груди. Подросток сразу лёг на брюхо, вытянув к нему морду, и замер.

Пряха смотрела на них, перебирая большим пальцем узлы на ремешке. Потом подняла глаза на меня. Уголок её рта едва заметно сдвинулся.

Дед указал посохом на открытые ворота и мы вошли в селение.

Люди уже высыпали из домов и стояли вдоль дороги. Женщины держались у дверей, дети выглядывали из-за рукавов и низких оград, мужчины занимали места ближе к проходу. На меня смотрели так, будто из-за камня предков действительно вернулось существо, про которое пока не решили, положено ли его приветствовать.

Рэн шёл впереди рядом с Гром-Дедом. Молчун держался на шаг позади меня, сжимая лямку мешка обеими руками. Я чувствовал взгляды на его шраме и худой одежде.

Громовой Очаг появился за третьим поворотом.

Чужая память узнала его раньше меня. Тёмная сланцевая крыша, задней стороной вросшая в скалу, низкая ограда и резное крыло над тяжёлой дверью подняли изнутри такую волну тепла, что я на секунду замедлил шаг. Мальчик Аррен прошёл долгую дорогу. Его изгнали отсюда мёртвым внутри, а теперь он вернулся с тремя драконами и отцом, который назвал случившееся ошибкой перед всем Кланом Железной Узды.

Это были чужие чувства, но от этого они не становились слабее.

Рэн остановился у двора и обернулся.

— Пойдём в дом, — сказал он.

Я ещё раз посмотрел на людей, заполнявших улицу, и шагнул под череп Хан-Раха.

Внутри пахло очажным дымом.

Запах оказался знакомым телу. Я вдохнул его, и стены словно приблизились. Над дверью висела широкая лобная пластина старого багряного, вычищенная до жёлтого блеска. Мальчик много раз проходил под ней, касаясь пальцами края, пока ещё мог до него дотянуться только с прыжка. Сейчас рука сама поднялась, и я остановил её возле груди.

Длинный Зал уходил в глубину скалы. Огонь горел в боковом очаге, освещая низкий свод, и по тёмной столешнице Стола Крыла бежали красные отсветы. Восемь шагов гранита, память четырёх поколений. На стене за главным креслом были выбиты имена ушедших, и некоторые я знал, хотя никогда их не запоминал.

Домашние уже собрались. Мужчины сидели вдоль дальней стороны стола, женщины заняли места ближе к очагу. Разговоров не было. Когда вошёл Гром-Дед, все поднялись и дождались, пока он сядет во главе.

Я остался стоять у входа. Молчун замер за моим плечом.

По обычаю возвращённого должны были позвать к столу. Память Аррена знала это с детства: человек мог прожить вдали десятки лет, обзавестись собственным родом и забыть половину имён, а место в доме ждало его, пока старший не произнесёт приглашение. Я смотрел на пустую скамью по правую руку деда и знал, что когда-то сидел там мальчиком, болтая ногами над полом.

Из боковой двери вышла Айра-Кость.

Она казалась меньше, чем в воспоминаниях, и гораздо старше. Белые косы были уложены вокруг головы, спина оставалась прямой, родовой знак лежал на груди поверх тёмной одежды. В руках она держала глиняную миску, от которой шёл пар. Айра поставила её на пустое место и подошла ко мне.

Обнимать она не стала. Остановилась близко и долго рассматривала лицо, после чего опустила взгляд к моим сапогам. Смотрела на каменный пол у меня под ногами, будто там лежал ответ.

— Вырос ты, Аррен, — сказала она наконец. — Земля под тобой теперь другая, и шаг твой ей ещё незнаком. Поживёшь здесь, тогда услышим, как она тебя примет.

Она вернулась к столу и положила рядом с миской тёмную лепёшку.

Гром-Дед показал костяной рукой на место.

Я сел. Тепло поднималось от еды, пахло жиром и полынным корнем, и этот запах тоже знала чужая память. Внутри мальчик наконец выдохнул. Я почувствовал его где-то глубоко, рядом с собственным сердцем, усталого после слишком долгой дороги.

Только тогда я вспомнил о Молчуне.

Он всё ещё стоял у входа и не понимал, куда себя деть. Ни один человек за столом на него не смотрел прямо, хотя каждый будто следил краем глаза. Рэн занял место по левую руку деда и сидел неподвижно, ожидая.

Гром-Дед провёл пальцами по бороде.

— Этот человек пришёл с моим внуком из Клана Железной Узды, — сказал он. — Имени его в родовых книгах нет, голос свой он потерял давно, а Аррен объявил его нужным при себе. По слову Рэна и праву вернувшегося наследника он войдёт в Очаг личным человеком Аррена. Кров его будет под нашей крышей, пища пойдёт из нашего котла, ответ за его поступки держит тот, кому он принадлежит.

Слово «принадлежит» осталось в воздухе.

Айра поставила вторую миску у порога, на низкую каменную ступень рядом с местом, где сушили обувь и оставляли хозяйственные мешки. В памяти Аррена эта ступень предназначалась для подручных, которые заходили по делу и не имели права занимать скамью рода. Там же кормили старых сторожевых виверн, когда мороз загонял их под крышу.

Молчун посмотрел на меня. Он не выглядел оскорблённым. За десять лет в Клане человек привыкает к местам гораздо хуже. В его взгляде стоял простой вопрос: что делать?

Я кивнул на миску.

Молчун коротко склонил голову, прошёл к порогу и сел на камень, поджав длинные ноги. Взял ложку и замер, ожидая, пока начнут старшие.

За столом зашевелились. Кто-то переставил кубок. Женщина возле очага поджала губы.

Я посмотрел на миску перед собой, взял её двумя руками и поднялся. Тишина сделалась плотнее.

Прошёл вдоль Стола Крыла, сел на пол рядом с Молчуном и поставил еду себе на колени. Камень у порога был холодным даже через одежду. Молчун повернул ко мне голову и глаза у него расширились.

Я слегка толкнул его плечом и зачерпнул первую ложку.

По залу прошёл шёпот.

— Негоже…

— У порога, как подручный…

— Наследник рода с личным человеком на полу…

Костяная рука деда ударила по граниту. Звук вышел сухим и громким, будто треснула толстая кость.

— Тише, — сказал Гром-Дед. — Место за столом предложено. Внук выбрал другое. Пусть сидит там, где нынче ему спокойнее, а у кого от этого пища в горло не идёт, тот может оставить свою долю голодному.

Шёпот оборвался.

Молчун опустил голову над миской. Потом поднял на меня взгляд, и благодарности там было столько, что я снова толкнул его плечом, уже сильнее. Он качнулся, придержал еду и улыбнулся одними глазами.

Мы начали есть.

Несколько минут в зале слышалось только, как ложки касаются глины. Похлёбка оказалась густой, с кусками мяса, и после стольких часов в дороге я ел быстро, стараясь не обжечь рот. Огонь потрескивал. Айра ходила вдоль стола и наполняла кубки горячим отваром.

Гром-Дед дождался, пока люди немного насытятся, и положил обе руки перед собой.

— Громовой Очаг давно не видел такого вечера, — заговорил он. — Хан-Рах ушёл, и вместе с ним из дома ушло крыло, которое держало нас полвека. Две женщины нашего рода погибли в воздухе, после чего люди начали шептать о гнилой нити, будто смерть умеет выбирать кровь по имени. Рэн служит Небесному Трону, его Владыка принадлежит всему миру куда больше, чем этому двору. У Ясеня есть грозовой, остальные наши дети ещё учатся держать седло. Небо над Громовым Очагом опустело, и каждый здесь видел это собственными глазами.

Он медленно обвёл зал взглядом.

— Сегодня во двор сел Владыка Бурь. Следом пришли три свободных зверя, и каждый выбрал одного человека, которого мы провели за камень. Можно спорить об обряде. Можно поднимать старое право и искать в нём слова, удобные для собственного страха. Звери таких слов не знают. Они пришли за ним через зимние хребты и легли у наших ворот. Подумайте об этом до Совета. Подумайте хорошо, потому что род, чьё небо стало пустым, получил шанс снова подняться, а мы встречаем этот шанс копьями.

Рэн сидел по левую руку отца и молчал. Здесь его имперское звание словно осталось снаружи вместе с Тхар-Гхором. Пока говорил глава рода, Повелитель Империи слушал, не перебивая и не меняя лица.

В дальней части стола один из мужчин медленно кивнул. Женщина рядом с ним посмотрела на пустую скамью возле деда и опустила глаза. Кто-то продолжал качать головой, разглядывая меня у порога.

Дверь распахнулась, впустив полоску холодного воздуха.

В зал вошёл молодой парень в меховой куртке, расстёгнутой на груди. Снег лежал на его тёмных волосах, лицо раскраснелось от ветра. Он быстро прикрыл дверь и остановился, увидев меня.

Я узнал его сразу.

Ясень.

Сын погибшей дочери Гром-Деда, мой двоюродный брат по крови Аррена и настоящий брат по тем годам, когда они росли рядом. Они вместе лазили по карнизам, делили наказания, мечтали пройти скорлупу в один год. Ясень прошёл с первой попытки. Его грозовой вылупился через неделю и потянулся к нему мокрой мордой, пока Аррен стоял среди людей и улыбался так, чтобы никто не увидел, как ему больно.

Ясень тоже узнал меня. В лице что-то дрогнуло, и на миг он снова стал тем мальчиком из памяти, который перестал заходить в дом после второй тишины, потому что не знал, о чём говорить с отвергнутым братом.

— Прости, Громовой, — сказал он, обращаясь к деду. — На северном уступе молодой дрейк почуял чужих зверей и сорвался с привязи. Пришлось уводить его к Гранёному Полю, пока он весь загон не поднял.

— Садись, — отозвался дед. — Нынче за опоздание взыскивать не стану.

Ясень занял свободное место ближе к середине стола. Сел, принял миску от Айры и снова посмотрел на меня. Его взгляд задержался на Молчуне, потом вернулся к моему лицу.

Я молчал.

Он тоже ничего не сказал.

— На сегодня разговоров хватит, — произнёс дед. — Дорога была долгой, а чужие глаза весь вечер ждали, когда мы сами перед ними перегрызёмся. Ешьте. Совет начнётся своим днём.

Он сделал короткий жест костяной рукой в нашу сторону.

— Оба идите за стол. Раз уж мой внук показал, где желает сидеть, теперь дом покажет, что услышал его.

По залу прошёл тяжёлый вздох, но слово старшего уже прозвучало.

Я поставил пустую миску, поднялся и протянул Молчуну руку. Он ухватился за неё, встал и пошёл следом. Айра молча переставила наши миски на скамью. Для Молчуна освободили край стола рядом со мной, подальше от родовых мест.

Ясень следил за нами до тех пор, пока мы не сели.

Ужин завершился далеко за полночь. Люди расходились молча, оставляя после себя запах меха и холод от открывавшейся двери. Мне отвели прежнюю комнату Аррена, небольшую, с узкой лежанкой у стены и старой царапиной на камне, которую он когда-то сделал костяным ножом. Молчуну досталась коморка возле хозяйственного хода. Он поставил мешок в угол и сразу принялся проверять склянки, словно боялся, что перелёт или падение на площадке разбили самое ценное.

Я постоял у его двери, дождался, пока он заметит меня, и поманил за собой.

Мы вышли через задний двор.

Говорить я уже не мог. Дед произнёс обет при всём племени, и нарушить его в первую же ночь означало подарить Ветряным готовый ответ для Совета. К тому же я не знал слушают нас здесь или может следят, поэтому решил при немом стать немым тоже. Молчун, похоже, понимал это без объяснений. Он шёл следом, ступая в мои следы по свежему снегу.

Тропа к северным загонам оказалась знакомой телу. Я поворачивал раньше, чем успевал вспомнить дорогу, обходил выступающие камни и пригибался под низкой аркой, где мальчишкой много раз бился головой. Ночь стояла ясная. Над плато висели звёзды, острые от холода, а внизу лежало облачное поле, подсвеченное слабым лунным светом.

Чужих драконов в родовые загоны не поставили. Загоны были выдолблены под племенных дрейков, привыкших к запахам друг друга, и появление двух взрослых самцов могло поднять весь северный край. Моим отвели открытый уступ за оградой, широкий и защищённый от ветра каменной стеной. Там лежал старый кормовой навес, а в скале была вырублена неглубокая ниша на случай сильной метели.

Кар-Рох встретил меня низким довольным рокотом.

Он устроился возле стены, поджав под себя лапы, и уже успел вытоптать снег до камня. Шаэ-Раах лежал ближе к открытому краю, откуда видел дорогу и северное небо. При нашем появлении грозовой поднял голову. По его гребню пробежала голубая искра и погасла. Оба выглядели спокойными.

Я прошёл по уступу, проверил навес и посмотрел, откуда утром пойдёт ветер. Корм лежал в каменном коробе под тяжёлой крышкой. Вода замёрзла в широкой чаше, однако рядом имелся желоб, куда утром должны были принести горячую. Цепей здесь не было. В скале виднелись кольца для привязи, и сейчас через них свободно гулял снег.

Кар-Рох потянулся ко мне по нити.

Хорошее место.

Вместе со смыслом пришло ощущение крепкого камня под телом и множества драконьих запахов, в которых отсутствовала привычная горечь страха.

Здесь уважают зверей, передал он.

Я подошёл и положил ладонь ему на тяжёлую надбровную пластину.

Похоже на то, но нам всё равно придётся быть осторожными.

Кар-Рох выдохнул мне в грудь горячим воздухом. Я прислонился лбом к его морде и несколько секунд стоял так. Шаэ-Раах поднялся, подошёл сбоку и тихо рыкнул, напоминая о себе. Я коснулся его носа. Электричество защекотало пальцы.

Молчун держался возле навеса и смотрел на нас. Здесь, вдали от Длинного Зала, плечи у него снова расправились.

Сухаря я нашёл у дальнего края уступа. Он лежал отдельно, свернувшись плотнее обычного. Тёмная муть по краям тела почти исчезла, чешуя утратила глубокий блеск, который появился после ночи у кромки. Когда я приблизился, он поднял голову и тихо пискнул.

Система откликнулась сразу.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Теневой — Подросток]

[Физическое состояние: истощение на ранней стадии] [Время с момента насыщенного контакта с Мглой: 19 ч 41 мин] [Резонанс пустоты: ниже поддерживающего порога] [Рост тканей: активный] [Внешнее поле IV ранга: сохраняется] [Потребность в ресурсе: КРИТИЧЕСКИ ВОЗРАСТАЕТ]

[Ближайший известный источник верхнего слоя Пелены:] [Расстояние: около 6 часов полёта] [Высота спуска: ~1100 метров]

[Прогноз при текущей динамике: ухудшение в течение 12–18 часов]

Я перечитал окно и опустился перед ним на колени.

Шесть часов вниз. Потом столько же обратно, если он вообще сможет подняться после голода и быстрого роста. Тхар-Гхор мог донести нас, однако для этого пришлось бы просить Рэна сорвать всё, улететь из племени в первую ночь и вернуться перед людьми, которые уже держали копья на весу. Я провёл ладонью по боку Сухаря. Под кожей чувствовалось частое сердцебиение, а мышцы вдоль рёбер подрагивали. Рост продолжался и требовал ресурса.

Кар-Рох поднялся первым. Подошёл, опустил морду и осторожно толкнул подростка в плечо. Шаэ-Раах приблизился с другой стороны, обнюхал гребень и издал короткий урчащий звук. Сухарь ответил тихим писком, попробовал встать и снова лёг.

Я сел прямо в снег рядом с ним.

Что с тобой делать, дружище?

Вслух слова не вышли. Остались внутри, где им теперь предстояло жить три дня.

Молчун подошёл ближе. Посмотрел на Сухаря, потом на меня, присел на корточки и приложил два пальца к шее подростка. Досчитал удары, нахмурился.

За спиной заскрипел снег.

Я обернулся.

На тропе стоял Ясень - он пришёл один. Лунный свет ложился на его лицо сбоку, оставляя вторую половину в тени. Несколько мгновений он смотрел на Кар-Роха и Шаэ-Рааха, словно пытался привыкнуть к тому, что эти звери действительно находятся во дворе его рода. Потом кивнул мне и я ответил тем же.

Ясень двинулся вперёд осторожно. Кар-Рох повернул к нему голову и заворчал, от чего камень подо мной едва ощутимо дрогнул. Шаэ-Раах приподнял гребень. Я поднял ладонь, удерживая обоих, и они позволили Ясеню подойти до середины уступа.

— Они тебя слушают, — сказал он. — Сегодня весь Очаг только об этом и говорит. Три зверя пришли следом за отвергнутым, один из них теневой, второй грозовой, а каменный зовёт тебя через нить. Каждый рассказывает по-своему, и к утру у тебя станет уже пять драконов. К Совету, поди, будет семь.

Уголок его рта дрогнул, хотя веселья в глазах не появилось.

Я молчал.

Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на Сухаря. Заметил видно его состояние, задержался взглядом на тусклой чешуе, после чего снова повернулся ко мне.

— Я думал, ты погибнешь у мясников в первый месяц. Все так думали, хоть вслух никто и не говорил. Когда тебя провели за камень, ты даже не обернулся. Я стоял выше на тропе, за оградой, и ждал. Мне казалось, что ты посмотришь назад, тогда я спущусь и пойду за тобой до границы. Ты прошёл мимо. Я остался.

Он опустил глаза и носком сапога сдвинул снег с каменной трещины.

— Потом пришло первое письмо от Рэна. Там было три строки. Ты жив, принят Кланом, начинаешь обучение. Дед прочёл его за столом и спрятал. Я хотел написать тебе сам, только всякий раз вспоминал, как избегал тебя после второй скорлупы. Слова выходили глупые. Я откладывал до следующего дня, потом еще на неделю, и так и не написал ничего.

Я видел перед собой мальчика из чужой памяти. Того самого, что провёл ладонью по влажной морде вылупившегося грозового и ощутил нить с первой попытки. Аррен стоял рядом, улыбался и поздравлял брата, а ночью грыз край подушки, чтобы никто не услышал.

Ясень поднял голову.

— Теперь ты вернулся и смотришь на меня так, будто видишь впервые. Может, так и есть. Ветряные говорят, что за камень ушёл мальчишка, а домой пришло что-то, научившееся носить его лицо. Я спорил с ними утром. Сказал, что узнаю тебя сам, стоит только посмотреть в глаза. Вот смотрю сейчас и ничего не понимаю.

Ветер прошёл по уступу, поднял снежную пыль и потянул её к краю. Ясень явно ждал ответа. Наверное, ему хватило бы одного слова, произнесённого прежним голосом. Имени, которым Аррен называл его в детстве. Короткой фразы о разбитой коленке или о дне, когда они вдвоём спрятали у Гнездовых Скал мешок сладких корней.

Я мог найти эти воспоминания. Они лежали во мне готовыми.

Но Дед приказал молчать и я просто продолжал смотреть на брата Аррена.

Лицо Ясеня постепенно закрылось. Он коротко кивнул, словно получил ответ, которого боялся, и сплюнул в снег у края тропы.

— Значит, Ветряные хоть в чём-то попали, — сказал он. — Три дня пройдут. Тогда посмотрим, чей голос выйдет у тебя из горла.

Он развернулся и пошёл обратно. Шаги быстро стихли за поворотом.

Я проводил его взглядом. Первый разговор закончился хуже, чем мог и исправлять его вслепую смысла не было. Мне требовалось время, чтобы собрать память Аррена и понять этих людей. В Клане никто не знал прежнего хозяина тела. Здесь каждое движение могли сравнить с мальчиком, который жил среди них пятнадцать лет.

За три дня я должен был научиться быть Арреном для тех, кто помнил его лучше меня. Выбора всё равно не оставалось.

Сухарь вдруг поднял голову. Он втянул воздух, медленно повернулся к северной стене и встал. Слабость словно отступила на шаг. Дрейк опустил морду к снегу и пошёл, переставляя лапы коротко и часто.

Я узнал этот рисунок движения. Так он искал на карнизе над Мглой. Сухарь двигался зигзагом, тыкался носом в трещины и несколько раз возвращался к одному месту. Потом резко менял направление и шёл дальше вдоль стены. Я поднялся и последовал за ним. Молчун зашагал рядом, оглядываясь на оставшихся драконов.

Подросток ускорился. Я тихо шикнул, призывая его остановиться, и только после этого вспомнил об обете. Сухарь всё равно не отреагировал. Он миновал кормовой навес, обогнул скальный выступ и добрался до северной кромки, где старый бортик уходил прямо в породу.

Там находилась щель.

Её заложили крупными плоскими камнями, подогнанными один к другому. Кладку успел покрыть лишайник, в швах лежала старая промёрзшая глина. Она выглядела частью стены, пока не подойдёшь вплотную. Руки человека поработали здесь давно и старательно.

Память Аррена шевельнулась - Дед приводил его сюда. Мальчик был маленьким, едва доставал до верхнего края бортика. Гром-Дед стоял рядом и держал костяную ладонь у него на плече. Дальше воспоминание рассыпалось, оставив только запах мокрого камня и запрет подходить к кладке одному.

Сухарь прижал нос к узкому шву и жалобно запищал. Потом принялся скрести камень когтем.

Я поймал его за гребень, осторожно отвёл голову и сел рядом. Он дёрнулся к щели снова, пришлось удержать крепче и гладить по шее, пока дыхание не стало ровнее.

Молчун опустился возле кладки. Провёл пальцами по швам, поскрёб глину ногтем и заглянул в тонкую тёмную линию между камнями. После долгой проверки повернулся ко мне и покачал головой.

С той стороны он кажется ничего не увидел.

Я положил ладонь на ближайший камень. Сухарь уже затих и прижался боком к моему плечу, продолжая смотреть на заложенную щель. Я запомнил место.

Глава 2

Ночь я провёл без сна.

Метель ходила вокруг дома широкими кругами, наваливалась на стены, выла в дымоходе и время от времени с такой силой бросала снег в затянутое бычьим пузырём окно, что по мутной плёнке пробегала мелкая дрожь. Я лежал под тяжёлым меховым одеялом, смотрел в темноту над собой и ворочался, хотя лежанка была мягче всего, на чём мне доводилось спать за последние месяцы, а тепло держалось под мехом, доходило до ступней и понемногу вытягивало из тела усталость долгой дороги.

Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Клан. Я видел доски барака, почерневшие от сырости, слышал кашель Червей и сонное бормотание тех, кто разговаривал во сне. Потом приходила Тихоня. Она лежала у кромки Пелены с серым лицом, и сколько бы память ни возвращала меня к тому утру, я каждый раз снова смотрел на её шею и искал след укуса, которого там не было. Вспоминались остальные, оставшиеся в тесном лагере над поднявшейся Мглой, люди, с которыми я таскал мешки, делил похлёбку и ждал очередного гонга, хотя сейчас они уже могли идти по зимним дорогам куда-то дальше, переселяться в новый лагерь или погибнуть там, где Верхний ярус станет последним островком над Приливом.

Теперь между нами лежали полтора дня полёта. Время и расстояние уже отделили меня от Железной Узды, а поверить в это всё равно не получалось. Мне казалось, что утром откроется дверь, войдёт Трещина и гаркнет, чтобы Падаль поднимал задницу на Каменный поток, после чего весь Громовой Очаг исчезнет вместе со Столом Крыла, черепом Хан-Раха и запахом родового дыма.

Тила приходила чаще остальных - сидела возле стены в сером платье, поджав ноги, и смотрела на меня своими большими карими глазами. Иногда я видел её на зелёном поле из сна, где она смеялась и убегала по траве, а потом снова возвращалась та каменная комната, кувшин на столе и её осторожный голос. Мне хотелось, чтобы она оказалась здесь. Просто сидела рядом, касаясь плечом моего плеча, и одним своим присутствием делала этот дом менее чужим.

Наверное, ей я сумел бы рассказать всё. Сказал бы про Сережу Волкова, про другой мир, про снег за окном реабилитационного центра и про льва, которого защищал в последние минуты своей первой жизни. Рассказал бы про мальчика Аррена, чьё тело досталось мне вместе с памятью, стыдом и тоской по дому. Тила выслушала бы, провела пальцами по моим волосам и тихо произнесла настоящее имя, словно знала его с самого начала.

«Сергей. Я всегда чувствовала, что ты особенный».

Мысль получилась сладкой и глупой. Я повернулся на бок, натянул мех до подбородка и долго лежал лицом к стене.

Сколько прошло времени, я уже не понимал. За окном посерело, хотя до рассвета оставалось ещё далеко. Я сел на лежанке, закутался в одеяло и посмотрел на мутный прямоугольник окна. В груди жило странное тепло, которое появилось ещё при подлёте к Громовому Очагу и с тех пор никуда не ушло. Иногда оно становилось почти восторгом. Я находился дома, хотя этот дом принадлежал человеку, которого больше нигде не было.

Прошлую жизнь я вспоминал всё реже. Она отдалялась без моего разрешения, превращаясб в длинный рассказ, прочитанный когда-то давно, и всё труднее было поверить, что я действительно прожил тридцать восемь лет под другим небом. Мои руки стали руками Аррена, его дыхание давно стало моим, а имя отзывалось быстрее собственного.

— Аррен, — произнёс я вслух.

Слово прозвучало тихо и осталось под низким потолком.

Обет уже действовал. Я нарушил его, хотя в комнате никого не было и вопроса мне никто не задавал. От этого внутри шевельнулась тревога, затем затихла.

— Аррен, — повторил я.

Мне хотелось позвать мальчика, вытащить его из глубины и посадить рядом, чтобы он наконец объяснил, кто мы теперь друг другу. Я бы спросил, злится ли он за украденное тело, попросил бы совета перед Советом и рассказал, что у него теперь есть драконы, который пришли за ним в Громовой Очаг. Ответом осталось тихое тепло под рёбрами, похожее на голос без слов. Может быть, это и был Аррен, но доказательств у меня не было.

Дверь тихо отворилась. В щели показалась седая борода, затем вошёл тёплый свет свечи и выхватил из темноты сухое лицо Гром-Деда.

Он посмотрел на меня, сидящего в одеяле.

— Одевайся, — сказал дед вполголоса. — Время пришло.

Я вопросительно поднял голову.

— Кремень ждёт.

Он закрыл дверь и оставил меня собираться.

Через несколько минут мы уже шли по спящему селению. Метель усилилась. Ветер гнал снег вдоль стен, забивал проходы и швырялся крупой в лицо, отчего приходилось пригибать голову и смотреть под ноги. Дед шёл впереди, опираясь на длинный посох. Его костяная рука лежала поверх рукояти спокойно, ведь мороз для неё ничего не значил. Я держался следом, узнавая дорогу.

Дома молчали. Только возле северных загонов горел огонь в закрытом фонаре, и его слабое пятно плавало за снежной завесой.

Я сразу подумал о Сухаре. За несколько часов его состояние могло ухудшиться. Щель у северной стены, к которой он привёл меня ночью, осталась заложенной, а за кладкой явно находилось что-то, связанное со Мглой. Я видел, как он скрёб камень, слышал его жалобный писк и чувствовал, как под чешуёй дрожат истощённые мышцы. Обет связывал мне рот, люди Ветряных уже следили за каждым шагом, Пряха ждала своего часа вместе с теневым штурмовым. Но мой Сухарь уже не мог ждать и нужно было что-то придумать срочно.

Дед свернул между двумя домами, прошёл под низкой каменной аркой и остановился. Снег ложился ему на плечи и таял в бороде.

— Перед Советом Кремень должна увидеть тебя первой, — проговорил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Таков порядок для тех, кто вернулся после трёх тишин. Она хотела смотреть на рассвете, пока сердце ещё ходит беспокойно и человек не успел приготовить себе удобное лицо.

Я ждал продолжения.

— Молчание будет твоей защитой, — сказал дед. — Что бы она ни услышала, сиди спокойно. Что бы ни произнесла, слушай до конца. От неё всё равно ничего не спрячешь.

Я вспомнил слова Рэна на перевале: врать Кремень бессмысленно, она отбросит ложь как шелуху и увидит тебя голым.

Кивнул, а дед развернулся и пошёл дальше. Дом шаманки стоял на ветреной стороне, у Чаши Молчания, низкий и почти целиком вросший в склон. Крыша скрывалась под снегом, дверь представляла собой тёмную доску с вырезанным знаком раскрытого крыла. Дед постучал костяными пальцами один раз и вошёл, не дожидаясь ответа.

Внутри царила темнота. Под потолком висели сухие пучки трав, от стен тянуло корнями, старой кожей и тем горьким запахом, который остаётся на одежде после долгого погружения в Пелену. На шнурах покачивались кости. В глубине комнаты слабо светился мглокамень, вмурованный в плоскую чашу, и его лиловый свет лежал на полу узким кругом.

Кремень стояла к нам спиной. Она оказалась ниже, чем помнил её Аррен, маленькая и сгорбленная, словно годы постепенно складывали старуху пополам. Длинные белые волосы спускались до пола и собирали пыль. Тёмно-серая кожа на руках казалась высушенной над дымом, а балахон из драконьих шкур был увешан мелкими амулетами, которые тихо постукивали друг о друга при каждом вдохе.

Гром-Дед закрыл дверь, отошёл к стене и сел на низкий табурет. Посох лёг поперёк коленей.

Кремень заговорила, всё ещё стоя спиной:

— Голос старший запер. Хорошо сделал. Отвечать будешь рукой. Одно нажатие значит «да», два означают «нет». Ясно тебе, мальчик?

Я один раз сжал пальцы.

Она коротко засмеялась.

— Уже отвечаешь. Значит, дошло.

Я не могу поверить как она почувствовала, что я уже сжал пальцы, ведь она стояла ко мне спиной.

Кремень обернулась. Белые глаза смотрели немного выше моего лица, в пустое место над головой. Она протянула руку к стене, сняла сухую ветвь с чёрными листьями. Затем довольно ловко для слепой старухи подожгла от кремня кончик, он вспыхнул слабым огнём, затем начал тлеть.

Старуха провела ветвью по кругу, обкуривая комнату. Дым оказался сладковатым. Первый вдох ничего со мной не сделал, после второго тело стало тяжёлым, словно я всю ночь разгружал камни, а к третьему стены слегка качнулись. Сердце забилось быстрее.

— Садись, — сказала Кремень и указала на узкое ложе возле мглокамня.

Я сел. Камень под меховой подстилкой был холодным. Комната продолжала медленно плыть, а лиловый свет казался гуще и будто цеплялся за края предметов.

Кремень поставила тлеющую ветвь в чашу и подошла ко мне. Сначала взяла мои руки. Долго ощупывала ладони, проводила сухими пальцами по мозолям и старым шрамам, нажимала на суставы, слушая что-то своё. Потом положила ладонь на грудину. Я почувствовал её холод даже через рубаху. Она держала руку долго, вторую положила мне на горло, коснулась затылка и снова вернулась к груди. Белые глаза оставались поднятыми к потолку.

— Два вдоха, — прошептала она. — Два выдоха. Два сердца.

Сказала спокойно, словно за стеной шёл снег и она просто сообщила о погоде.

Моё сердце ударило так сильно, что ладонь старухи чуть приподнялась.

Значит, увидела. В груди сразу поднялось желание заговорить. Слова уже толкались в горле, требовали выйти все разом. Я хотел рассказать ей про смерть, про пробуждение на арене, про Систему и Аш-Рааха. Хотел выложить всё, что носил внутри, и принять любой приговор, который последует. Даже смерть в этот миг казалась легче бесконечного ожидания, когда каждый человек мог узнать правду по взгляду или случайному движению.

Дым пропитал комнату. Тело стало ватным, мысли распахнулись, и я вдруг понял, откуда взялась эта готовность.

Ветка! Это она меняет мое восприятие.

Я сосредоточился на ощущениях. Холодная ладонь лежала на груди. Подо мной давил камень. Пот стекал от виска к скуле. Желание признаться поднялось внутри и медленно поплыло дальше, как низкое облако над хребтом. Я позволил ему пройти.

Кремень убрала руки и села напротив. Её белые глаза смотрели в потолок, рот приоткрылся, из груди вышел долгий выдох.

Я перевёл взгляд на деда - он сидел неподвижно, держа посох на коленях. По лицу прочесть ничего не получилось.

Старуха вдруг начала напевать. Голос у неё был тонкий, скрипучий, временами срывался на шёпот. Мотив тянулся медленно и колол где-то под сердцем. Большую часть слов я не понимал, древняя мова сохранилась в памяти Аррена обрывками, однако несколько строк сложились сами.

Дальний странник шёл сквозь зимнее небо, нёс за пазухой имя, которому негде было жить. Земля услышала шаг и открыла тёплый камень, а забытый дом назвал его сыном. Тогда странник оставил дорогу у порога и впервые уснул, не считая чужие звёзды.

Я знал эту сказку.

Её рассказывали детям Громового Очага во время долгих метелей. Древний странник пришёл из места, куда не вели ни драконьи пути, ни тропы Мглы, долго ходил по миру и в конце нашёл гору, признавшую его своим. В детской версии он становился первым хранителем одного из родов, но вот дальше память путалась.

Слёзы выступили сами. Я сидел перед старухой, слушал песню и чувствовал, как они текут по лицу. Вытереть их я не мог. Казалось, любое движение оборвёт что-то важное, поэтому я просто дышал и позволял песне проходить сквозь меня.

Кремень резко умолкла - последняя нота исчезла, оставив комнату пустой. Дед повернул к старухе голову, и она улыбнулась.

— Скорлупа тебе тогда правду сказала, мальчик, — произнесла она, временами соскальзывая в старую мову. — Все три раза сказала правду. Тот, кому полагалось услышать зов, ещё не пришёл. Теперь пришёл.

Я смотрел на неё и понимал слишком хорошо: вот он я, когда у скорлупы стоял прежний Аррен, ответа не было. Потом появился я, и взрослые дикие драконы начали один за другим протягивать ко мне нити.

Я перевёл взгляд на деда, он нахмурился и подался вперёд.

— Скажи яснее, Кремень. Человек сидит перед тобой живой, три зверя ждут его на уступе, а ты опять заворачиваешь смысл в старые песни. Кто должен был прийти?

Старуха широко улыбнулась. Зубов у неё осталось мало.

— Думаешь, я ведаю? Я слышу ветер. Метель говорит, когда ей вздумается, а мне остаётся передавать. Мальчик ушёл далеко. Пришедший идёт рядом с ним. Дарован один другому, оба держат один шаг.

— Новый? — переспросил дед и посмотрел на меня. — Ты говоришь, мясники так его изменили? Или Аррен сам отрёкся от прежнего имени, пока жил среди них?

Кремень повела головой, прислушиваясь к дыму.

— Четвёртый раз будет, — сказала она. — Так говорят те, кто помнит глубже нас.

— Ты опять ушла от ответа.

— Этого хватит.

Она поднялась и снова подошла ко мне. Сухие пальцы легли на щёки, ощупали скулы и линию подбородка, словно старуха сравнивала моё лицо с тем, которого касалась много лет назад.

— Лицо погрубело. Щёки запали. Жёсткость в нём поселилась, мягкость тоже выросла. Другой Аррен вернулся. Два сердца принёс. Одно брошенное, другое найденное.

Гром-Дед шумно выдохнул.

— Загадки, опять загадки. Скажи хотя бы, есть ли нам чего опасаться.

— Сам решай. Я говорю, что вижу.

Кремень отошла к чаше и замерла, опустив лицо к тлеющей ветви.

Дед долго смотрел на неё и сказал:

— Другим знать об этом пока не следует. Слова про два сердца люди истолкуют так, как им выгодно. Ты всегда Громовым помогала, старуха, хотя делала вид, будто слышишь только ветер. Что скажешь на Совете, когда Ветряные потребуют твоего слова?

— Говорить мне пока не велят, — ответила Кремень. — Всё идёт своим путём.

Она протянула мне руку ладонью вверх.

— Дай свою.

Я вложил пальцы в её сухую ладонь. Старуха сжала их неожиданно крепко.

— Совету всего не скажу, но плата будет одна - мне не лги, ни голосом, ни рукой, ни телом. Ложь я всё равно найду, а времени у нас осталось мало. Правда способна погубить человека, потому держи её внутри, пока она нужна там. В главном оставайся честен. Так желает метель.

Её большой палец лёг поверх моих костяшек.

— Согласен, мальчик? Да или нет?

Я посмотрел на деда, а он ждал, не вмешиваясь. Ложь вскроется. Правда может погубить.

Я сжал руку Кремень один раз.

Она ещё несколько мгновений держала мои пальцы, потом отпустила, отошла к табурету и села. Плечи её опустились, голова склонилась, словно короткий обряд забрал все силы, которые старуха успела накопить за ночь. Тлеющая ветвь погасла, дым начал оседать, и мысли понемногу становились яснее.

Кремень долго молчала, прислушиваясь к чему-то под полом потом перебрала пальцами амулеты на груди и сказала тихо:

— В поле кто-то ходит поперёк.

Дед поднял голову.

— Мы уже почувствовали его в дороге.

— Он ищет, — продолжила она. — Ищет кого-то, кого я ещё не знаю.

Белые глаза повернулись ко мне.

— Никто не знает.

Глава 3

Из дома Кремень мы вышли уже на рассвете. За время обряда метель успела выдохнуться, снежная пыль ещё ползла вдоль стен тонкими струями, зато над восточным краем плато открылось чистое бледное небо, и мороз сразу сделался злее, потому что ветер больше не мешал холоду оседать на камне и хватать всё живое за пальцы. Дым тлеющей ветви продолжал ходить у меня в голове, ноги казались набитыми мокрой шерстью, ступени то становились выше, то возвращались на место, поэтому я держался на шаг позади деда и смотрел на костяную кисть, лежавшую поверх посоха. Он с самого выхода не проронил ни слова. Один раз оглянулся, быстро провёл глазами по моему лицу и снова отвернулся, словно увиденного ему хватило. Можно было представить, что сейчас ворочалось у него внутри после слов Кремень про два сердца, дальнего странника и того, кто пришёл лишь к четвёртому разу, хотя по сухой спине старика ничего прочесть не получалось.

Громовой Очаг просыпался вокруг нас медленно. Селение лежало на каменных ступенях, вырубленных вдоль склона широкой дугой, и каждый новый ряд домов поднимался на несколько человеческих ростов выше предыдущего, так что крыши нижних жилищ служили дворами для верхних. Между ними тянулись узкие проходы с низкими бортиками, защищавшими детей от падения, а там, где тропа пересекала расселину, лежали мостки из толстых досок, стянутых драконьей жилой и покрытых насечками для когтей. Дома врастали задними стенами в гору, каменные фасады темнели от многолетнего дыма, двери сидели низко, чтобы меньше выпускать тепло, и над каждым входом висел свой знак: обломок гребня, старая когтевая пластина, высушенное крыло маленькой виверны. На плоских крышах уже сгребали снег лопатами, возле желоба двое подростков кололи лёд шестами, а из открытого хозяйственного двора доносилось раздражённое блеяние горных козв. Люди замечали нас задолго до встречи, замедляли работу и провожали взглядами. Женщина с корзиной мокрых тряпок остановилась у стены, старик возле коптильни замер с ножом над тушей, мальчишка, тащивший охапку хвороста, едва не врезался в столб, потому что смотрел на меня поверх веток. При дедушке никто ничего не спрашивал. Шёпот начинался уже за спиной и тянулся следом по тропе, догоняя нас обрывками, в которых я различал своё имя, мясников и три тишины.

У развилки дед свернул к родовому дому, и я прошёл за ним ещё несколько шагов, пока сквозь остатки дурмана во мне не поднялось воспоминание о Сухаре, лежавшем возле северной стены. Я остановился. Посох деда стукнул о камень ещё два раза, после чего он тоже замер, видимо услышав, что мои шаги исчезли, и медленно обернулся. Я поднял руку и указал вверх, туда, где за рядом крыш начиналась тропа к северным загонам.

— Подождут твои звери, — произнёс он после паузы. — Сначала войдём в дом, съедим горячего, дадим дыму выйти из твоей головы. Айра-Кость уже поставила котёл, и за остывшую похлёбку она взыщет с меня так, словно я опять мальчишкой вылил жир в огонь.

Я покачал головой. Дед сделал шаг ко мне и долго смотрел, словно стараясь увидеть в моём лице ответ, которого шаманка ему так и не дала. Под этим взглядом стало трудно дышать. От дыма меня ещё слегка качало, вокруг останавливались люди, а я мог только снова указать вверх и надеяться, что старик вспомнит место раньше, чем потеряет терпение. Дед проследил за моей рукой, затем посмотрел на зрителей, которые внезапно нашли себе много срочных дел возле дверей и оград, шумно выдохнул через нос и постучал костяными пальцами по рукояти посоха.

— Хорошо. Раз после встречи с Кремень тебя сразу потянуло к северной кромке, значит, утро у нас вышло достаточно дурное и без хозяйки Очага. Показывай, куда тебя несёт.

Мы поднялись по двум лестницам, прошли вдоль верхнего ряда домов и вышли к ограде северных загонов. Там караулили четверо молодых всадников в меховых плащах, вооружённые короткими копьями с поперечными крюками у наконечников. Увидев деда, они расступились. Один приложил кулак к груди, остальные повторили жест, продолжая разглядывать меня из-под капюшонов. За оградой открывался широкий уступ, где снег успели вытоптать до камня. В скале чернели открытые сверху загоны, каждый отделялся от соседнего толстой перегородкой, по внутренним стенам шли глубокие борозды от когтей, однако запах здесь стоял здоровый, обычный для жилья крупных зверей: тёплая чешуя, мясо, навоз и мокрый камень. Ни привычной клановой вони старой крови, ни кислого духа застарелого страха я не почувствовал. Мы прошли дальше и спустились на утес к моим драконам.

Молчун уже был там. Он сидел у дальней стены, сгорбившись от холода, и накрывал Сухаря своим одеялом, которое привёз из Клана вместе со склянками и записями. Кар-Рох лежал вплотную к подростку справа, Шаэ-Раах устроился слева, прижав к его боку крыло, и оба подняли головы при моём появлении. Каменный издал низкий гул, прошедший по уступу через подошвы. Грозовой ответил коротким урчанием, по гребню пробежали две голубые искры и погасли возле основания шеи.

Молчун увидел меня, поднялся и показал сперва на Сухаря, затем провёл ладонью вниз перед грудью, после чего сжал кулак и дважды дёрнул им возле сердца. Хуже. Сил меньше. Сердце частит. Я подошёл и коснулся его плеча, молча благодаря за проведённое с ним время. Он кивнул и подтянул одеяло, сползавшее с тёмного бока.

— Верный человек у мясников попадается с той же частотой, что тёплый дождь над Ледяным Пиком, — сказал дед, остановившись возле нас. — Коли вправду нашёл такого в яме, значит, есть в тебе что-то, к чему тянутся даже те, кого долго учили держаться подальше от чужой беды.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на теневого. Сухарь лежал с закрытыми глазами и дышал часто, едва заметно вздрагивая на каждом третьем вдохе. Дед опустился рядом с ним на корточки, опёрся плечом о посох и осторожно провёл ладонью вдоль гребня. Подросток приоткрыл один глаз, узнал чужое прикосновение и тихо пискнул.

Я сосредоточился, и Система сразу откликнулась.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Теневой — Подросток]

[Физическое состояние: ИСТОЩЕНИЕ — ПРОГРЕССИРУЕТ] [Время с момента насыщенного контакта с Мглой: 28 ч 16 мин] [Резонанс пустоты: 9% — НИЖЕ КРИТИЧЕСКОГО ПОРОГА] [Рост тканей: активный] [Расход ресурса: ускоренный] [Внешнее поле IV ранга: сохраняется / нестабильно]

[Нарушения:] [— мышечная дрожь] [— угнетение ориентации] [— начальная деградация резонансного контура]

[Прогноз при текущей динамике:] [Ухудшение когнитивных функций: 3–5 часов] [Начало распада тканей: 7–9 часов]

[ТРЕБУЕТСЯ НАСЫЩЕННЫЙ КОНТАКТ С РЕЗОНАНСОМ ПУСТОТЫ]

Сухарь открыл глаза полностью, словно почувствовал, что на него смотрят, и мутный лиловый отсвет в них едва держался. Он сдвинул лапы под грудь, тяжело поднялся и замер, пережидая дрожь. Молчун протянул руки, собираясь поддержать его, однако подросток качнул головой и двинулся вдоль стены. Шёл знакомым рисунком, который я видел ночью: короткий зигзаг, морда у самого камня, остановка возле каждой трещины, возвращение к месту, где запах казался сильнее. Кар-Рох сразу поднялся и сделал шаг следом. Шаэ-Раах проводил младшего взглядом, расправил крыло и остался ждать возле одеяла.

Мы пошли за Сухарём к северной кромке. За старым кормовым навесом уступ сужался, ограда упиралась в скалу, и там кладка сливалась с породой так хорошо, что днём её было заметить ещё труднее. Плоские серые камни лежали слоями, края успел обжить чёрный лишайник, промёрзшая глина в швах потемнела от времени. Сухарь добрался до середины кладки, ткнулся носом в щель и протяжно заскулил. Из груди вышел слабый дребезжащий звук. Он поскрёб шов когтем, отломил кусок глины и снова прижал морду к отверстию, втягивая воздух с таким усилием, что бока заходили ходуном.

Рядом со мной дед застыл.

По его лицу прошла едва заметная судорога, после чего оно стало неподвижным, тяжёлым, словно старик внезапно увидел перед собой давно закопанную могилу. Он стоял так несколько секунд, глядя на камни, затем поднял костяную руку и положил мне на плечо. Точно так же, как в обрывке памяти, где Аррен был маленьким и едва доставал макушкой до нижнего края ограды.

Я повернулся к нему. Дед медленно снял руку, со скрипом втянув воздух, затем отошёл на пару шагов, оглядел кладку сверху донизу и снова посмотрел на Сухаря, который уже поскуливал при каждом вдохе.

— Ему туда нельзя, — сказал старик глухо. — Никому туда нельзя. Ты, Аррен, должен помнить это крепче собственного имени, потому что я приводил тебя сюда и сам показал горло. Ты тогда полез к камням через три дня, пока меня не было во дворе, и я нашёл тебя вон там, на коленях, с ободранными пальцами. Если память об этом ушла из твоей крови, Кремень, выходит, уловила правду: вернулся ты сильно другим, раз изнутри выпало то, что детям нашего дома вбивают раньше умения держать нож.

Я помнил. Обрывок стал яснее, стоило ему заговорить: холодный камень под коленями, кровь на пальцах, тяжёлое дыхание деда за спиной. Я помнил запрет, ещё чувствовал ладонь на плече и мог почти услышать детский плач, когда меня оттащили от щели. А вот причины в памяти не осталось. Я резко покачал головой и указал сперва на кладку, потом на висок.

Знаю. Помню. Но хочу понять что там.

Дед следил за моими руками, и у меня внутри начало подниматься раздражение. Обет должен был закрывать меня от Ветряных, от Пряхи и от людей, которые искали повод признать вернувшегося чужаком. Но рядом-то стоял человек, увидевший моё двойное сердце в Тэр-Ашт, человек, который сам придумал для меня эти три дня тишины, а я всё равно был вынужден махать руками и надеяться, что меня поймут. Я шагнул ближе, ткнул пальцем в кладку и развёл ладони, требуя объяснения.

— Знаешь запрет и спрашиваешь причину, — произнёс дед, медленно кивнув. — Хорошо. Эту часть я тебе расскажу, раз зверь сам привёл сюда и лёг у камня умирать.

Он подошёл к кладке, коснулся посохом одного из нижних блоков и некоторое время держал наконечник на старой глине, будто проверял, всё ли ещё закрыто.

— За стеной нет пещеры, в которой можно укрыться, — начал он. — Там горлышко. Узкая трещина идёт почти отвесно через тело горы и выходит много ниже, у верхнего слоя Пелены. Когда низовой ветер поворачивает вдоль северной стены, муть поднимается по ней до уступа, потому раньше Громовые держали это место открытым. Молодых приводили сюда на первый вдох, пока им рано было спускаться к кромке, а вылупков купали у щели, понемногу, чтобы кровь привыкала к горечи раньше настоящего полёта. Так делали мой отец и отец моего отца. Горло считалось даром горы, и род жил с ним столько поколений, что в старых песнях уже забыли имя первого, кто его нашёл.

Сухарь снова провёл когтем по камню. Дед замолчал. Посох в его руке чуть повернулся, костяные пальцы крепче обхватили дерево.

— Заложил его мой отец, — продолжил он тише. — В один зимний день низовой ветер пришёл раньше срока. У горла стояли трое молодых. Муть пошла густая, чёрная, со звуком, будто гора дышит через кровь. Потом оттуда что-то вышло. Двое ушли вниз и домой уже не вернулись. Третий вернулся на своих ногах, дошёл до длинного двора, позвал мать по имени и улыбнулся ей. Когда она подошла, он… — Дед оборвал фразу и провёл языком по губам. — Его пришлось остановить. После того отец собрал весь Очаг, велел заткнуть горло камнем и залить швы глиной с толчёной драконьей костью. Каждого ребёнка Громовых с тех пор приводят сюда однажды, показывают стену и запрещают подходить. Тебя я привёл в пять лет. Ясеня годом позже.

Он постучал посохом по кладке, и звук ушёл внутрь глухо.

— Потому выбрось это место из головы. Горло закрыто ради племени, и говорить о нём за пределами семьи нельзя. Слишком многие решат, что старый путь можно открыть снова, особенно теперь, когда Мгла поднялась, а молодёжь хочет силы быстрее, чем тело успевает её принять.

Я твёрдо покачал головой. Такого ответа мне было мало. Подошёл к Сухарю, положил ладонь ему на морду и почувствовал, насколько холоднее стала чешуя возле ноздрей. Он сразу прижался ко мне всем весом, заставив упереться ногой в камень, и поднял глаза. Лиловый отсвет плыл в них мутным пятном, взгляд уже терял фокус, словно подросток с трудом удерживал перед собой моё лицо.

Дед смотрел на нас долго.

— Я кладку не открою, — произнёс он наконец. — Через двое суток Совет. Ветряные уже положили камень сомнения перед старейшинами и привели Серую Печать, а ты в первый же рассвет после возвращения собрался вскрыть родовой запрет, из которого когда-то пришла смерть. Дай им такой подарок, и они разнесут его по всему Чёрному Когтю прежде полудня. Скажут, что чужое в твоём теле почуяло дорогу вниз и тянется к ней через теневого зверя. После этого мой обет станет пустым звуком, Кремень назовут выжившей из ума, а троих драконов объявят доказательством порчи. Я могу поставить против старейшин своё имя. Против страха всего племени одного имени уже не хватит.

Злость поднялась во мне быстро, горячей волной, какой я давно за собой не помнил. В Клане мне хотя бы позволяли отвечать, даже когда за ответ ломали рёбра. Здесь меня защищали молчанием, и теперь эта защита сжималась на горле железным кольцом. Я хотел заставить деда взглянуть на дрожь под чешуёй. Хотел сказать, что Совет может подождать, потому что живой зверь ждать уже почти не способен. Хотел заорать, чтобы все эти люди с их камнями сомнения и древними запретами убирались на Дно, пока я спасаю того, кто верил мне с первой встречи.

Из горла вышел только хриплый воздух.

Я поднялся и посмотрел деду в глаза. Слова уже сложились внутри: тогда я сам уйду отсюда, возьму Сухаря и спущусь к Пелене, даже если придётся нести его шесть часов на своей спине и ещё шесть тащить его обратно. Хотя конечно так я все равно бы не успел, просто чувствовал что уже бессилие меня захватило с головой. Я открыл рот.

Дед ударил посохом в камень.

— Стой, — сказал он жёстко. — Я вижу, как тебе даётся молчание. Вижу и то, что ты сейчас готов выбросить его вместе с моим словом, потому что решил, будто со мной можно говорить без опаски. Послушай старика до конца, внук, раз уж сам потребовал правды.

Он приблизился, остановился в одном шаге, и жёсткость в его лице понемногу ослабла.

— Со мной тебе тоже говорить рано. Ты вернулся от дальнего края, принёс в сердце то, чему здесь никто не знает имени, и стал человеком, которого я пока вижу только кусками. Я сам отправил тебя к мясникам. Своими руками провёл за камень, отдал письмо Рэну и позволил себе поверить, что сделал всё по обычаю, значит, сделал правильно. Во мне до сих пор живёт человек, которому хочется оправдать тот день. Он может услышать в твоих словах удобное, ухватиться за одну фразу и закрыть ею всё остальное, чтобы снова назвать себя справедливым старшим. Потому и мне нужны эти три дня тишины. Мне надо смотреть на тебя без твоего голоса, пока старые оправдания не угомонятся. Принять это тяжело, я понимаю. В этом доме я всё ещё старший, и, если желаешь остаться под его крышей, придётся выдержать моё слово до конца.

Я тяжело дышал, чувствуя, как холодный воздух царапает грудь. Молчун стоял возле Кар-Роха, замерев с одеялом в руках. Драконы тоже притихли. Даже Сухарь перестал скрести камень и лежал, прижавшись мордой к моей ноге.

Дед посмотрел на него, потом снова на меня. Уголки его рта дрогнули в усталой улыбке, и он положил живую ладонь мне на грудь, точно поверх сердца.

— Другим ты стал, это всякий слепой увидит, коли даст себе труд посмотреть. А то, как у тебя сердце рвётся за этого зверя, говорит мне больше, чем десять речей перед Советом. Ты ведь помнишь, как я любил Хан-Раха?

Память пришла сразу.

Огромный багряный лежал возле родового дома, занимая почти весь двор, и маленький Аррен спал у него между передних лап, укрытый крылом. Дед сидел рядом и вычищал щёткой пепел из швов между чешуями, разговаривая со зверем так тихо, что слов было не разобрать. Хан-Рах отвечал гулом, от которого дрожали миски на столе. В другом воспоминании они возвращались после зимнего вылета: у деда была рассечена щека, у дракона дымилось пробитое крыло, а оба держались так, словно дорога только началась. Потом пришёл последний день. Багряный уже не мог поднять голову, дед лежал рядом с ним на камне, прижавшись лбом к его морде, и весь Очаг стоял далеко, потому что никто не решался войти в это пространство, что принадлежало только им.

Полвека. Для человека это почти вся жизнь.

Я вдруг почувствовал потерю деда во всей её тяжести. Она сидела в нём глубже костяного протеза, глубже вины перед внуком, и каждое утро после смерти Хан-Раха старик просыпался в мире, где половина его самого больше не дышала. Потому он собирался уйти в Тэр-Ашт, как я уже успел здесь узнать, потому сидел в Чаше Молчания, готовясь сделать последний шаг туда, где его дракон ещё ждал.

Я опустил глаза и кивнул.

Ладонь деда задержалась на моей груди, затем ушла. Старик постоял рядом, глядя поверх моего плеча на заложенную щель, и повернулся к тропе.

— У Серой зверь того же корня, — бросил он через плечо. — Живёт высоко, летает далеко и дохнуть без Пелены вроде твоего не собирается. Значит, Серая знает способ. Только серые ничего не дают за тёплое слово и благодарность. Для них у всякой помощи есть цена, которую называют после того, как человек уже согласился.

Я поднял голову. Значит дед всё-таки пошёл мне навстречу, оставив единственную дверь, которую мог открыть без кладки и без нового камня в руках Ветряных. Я коротко склонился в знак благодарности.

Он видно заметил движение краем глаза, постучал посохом по камню и пошёл прочь, медленно спускаясь вдоль стены. Я дождался, пока дед скроется за кормовым навесом, и повернулся к Сухарю. Пряха находилась где-то в Очаге, её теневой штурмовой лежал на въездной площадке.

До первых изменений в разуме Сухаря оставалось несколько часов.

Глава 4

Я дождался, пока последний удар растворится среди звуков просыпающегося селения, выглянул из-за навеса и осмотрел ограду. Караульные стояли далеко, у входа на уступ. Оттуда кладку закрывали скала и крыша кормового сарая. Один всадник грел ладони над закрытым фонарём, второй разговаривал с товарищем, склонившись к капюшону. Сюда они не смотрели.

Первым делом я всё-таки обошёл навес. Проверил тропу, заглянул за каменный короб с кормом, прислушался. Пусто. Только драконы дышали за спиной, да Сухарь временами выпускал слабый дребезжащий скулёж, от которого мне хотелось схватиться за кладку и разнести её голыми руками.

Я вернулся к Молчуну и кивнул ему ближе.

— Хорошо, — тихо сказал я. Голос после долгого молчания вышел хриплым, пришлось прокашляться в кулак. — С тобой молчать я не намерен. К чертям их обет. Тут нас никто не слышит.

Молчун дёрнулся и сразу оглянулся на селение. Потом поднял ладонь к подбородку, нарисовал пальцами в воздухе длинную бороду и нахмурился так похоже, что я даже узнал деда. Следом он постучал воображаемым посохом по снегу и ткнул пальцем мне в грудь.

— Будет зол?

Молчун решительно кивнул.

— Не узнает. Сейчас у нас дело поважнее.

Он задержал на мне взгляд. Всего на миг, вроде бы, только я мне уже приходилось ловить такие мгновения у зверей и людей, которые очень старались ничего не показать. В тёмных глазах мелькнула растерянность. Молчун посмотрел на родовой дом внизу, затем снова на меня, и я вдруг понял, что именно он увидел: вернувшийся наследник прятался за кормовым навесом и проверял, не следят ли за ним собственные родичи. Для человека, выросшего в Клане, это выглядело знакомо. Для человека, который вроде как пришёл домой, - уже хуже.

— Чего? — спросил я.

Он покачал головой и отвёл глаза.

Я сделал полшага ближе. Молчун оказался почти вплотную к стене, хотя отступать от меня он вроде бы не собирался.

— Слушай. Ты всё правильно понял. Меня отсюда убрали. Провели за камень и отправили туда, где я должен был сдохнуть в первый месяц. Ну и как, по-твоему, я теперь обязан относиться к этим людям?

Молчун опустил взгляд на снег. Носком сапога он раздавил кусочек старой глины, отвалившийся от шва, потом поднял голову, и в глазах уже появилась прежняя ясность.

— Теперь понял? — продолжил я тише. — У нас свои задачи. У них свои. Сейчас надо привести Сухаря в норму, и решать всё это жестами даже с тобой я не стану. Полный бред получается.

Молчун подумал, потёр шрам на горле и кивнул. Один раз, твёрдо.

— Вот и ладно. Пошли ещё раз его посмотрим.

Сухарь лежал у кладки, положив морду на передние лапы. Кар-Рох устроился рядом и прикрывал его бок грудью, отдавая тепло через каменную чешую. Шаэ-Раах стоял чуть поодаль, у края навеса. Грозовой следил за тропой и временами поворачивал голову к младшему.

Я присел перед Сухарём, сунул ладонь под морду и осторожно приподнял её. Он застонал. Именно застонал, сдавленно, почти по-человечески, и открыл мутные глаза. Лиловый свет в них плавал где-то глубоко. Из ноздрей вышла тонкая дымка, быстро растворилась у моих пальцев и оставила на коже слабый холод.

— Малыш, — пробормотал я. — Худо тебе, вижу. Потерпи ещё. Мы что-нибудь придумаем.

Сухарь ответил скулежом и попытался ткнуться носом мне в ладонь. Сил хватило на половину движения. Голова снова легла на лапы, тяжёлая, будто чешуя разом стала каменной.

Я выпрямился, отошёл на пару шагов и сел задницей прямо в снег. Холод сразу пробрался через штаны. Ладно, зато голова начала проясняться после дыма Кремень. Молчун опустился рядом на корточки. Я ещё раз глянул в сторону караульных, увидел над крышей навеса край одного копья и заговорил едва слышно:

— Давай прикинем. До Пелены шесть часов полёта. Сухарь сам уже не поднимется.

Молчун указал на дрожащую лапу подростка, затем сложил ладони крыльями и позволил им сразу упасть. Само собой, он и без Системы видел достаточно.

Кар-Рох повернул голову ко мне. Нить отозвалась теплом под рёбрами, тяжёлым и ровным. По ней пришёл вопрос. Когда дракон сосредоточился, его зрачки расширились, почти проглотив тёмную радужку.

Я потянулся к нему через связь и собрал образ: Сухарь лежит поперёк широкой спины, Кар-Рох спускается к лиловому полю, удерживая крылья ровно. Добавил ощущение осторожности и спросил, сумеет ли он донести младшего.

Каменный поднялся. Снег осыпался с его груди. Он обошёл Сухаря, долго примерялся, потом опустил шею и попробовал подвести её под худой бок подростка. Сухарь жалобно пискнул, лапы соскользнули по пластинам. Кар-Рох замер, дал ему устроиться и медленно приподнялся. Тело Сухаря сразу поехало к крылу. Каменный опустился обратно, раздражённо фыркнул и передал мне образ широкой кожаной полосы, охватывающей грудь. Через спину шли крепления, стянутые жилой. В них лежал дракон, плотно прижатый к чешуе.

— Крепление нужно, — сказал я. — Особое. Такое за пару минут не свяжешь.

Молчун подошёл к Кар-Роху, провёл ладонью над спиной и показал, где должны пройти ремни. Потом развёл руки на длину целой шкуры, указал на навес и покачал головой. Я и сам понимал. Даже если кожа найдётся, её придётся резать, размягчать и подгонять под двух разных зверерей, а Сухарь к тому времени начнёт забывать собственное имя.

— Кар-Рох его не унесёт, — проговорил я. Каменный недовольно качнул гребнем и фыркнул мне в лицо горячим паром. — Я знаю, дружище. Ты смог бы с хорошей сбруей. Где её сейчас взять?

Молчун вдруг начал размахивать руками. Сначала показал огромный живот, потом вытянул подбородок и ткнул вверх. Я нахмурился.

— Рэн?

Он кивнул и сложил руки широкими крыльями.

— Тхар-Гхор. Ну да. Владыка донесёт и пятерых таких.

Молчун указал вниз, потом сложил ладони крышей и показал на большой дом за верхним рядом построек.

— Рэн ушёл туда?

Кивок.

— К старейшинам, значит.

Молчун сцепил пальцы, сделал важное лицо и долго шевелил губами, изображая разговор. Получилось довольно убедительно. Я посмотрел на серое утреннее небо. Сверху сыпался мелкий сухой снег, редкий, почти невидимый. Воздух пах свежестью, хотя возле кладки к ней примешивалась знакомая горечь Пелены, слишком слабая для человека и вполне достаточная, чтобы Сухарь полз к ней через боль.

— Сейчас идти к Рэну, вытаскивать его от старейшин, потом объяснять, что случилось. Ещё обет этот. Ладно, объясню на пальцах. Дальше надо придумать, как закрепить Сухаря на Владыке. Тхар-Гхор, конечно, может взять его лапой…

Я представил эту картину и поморщился. Молодой теневой висит в когтях огромного дракона, под ним шесть часов зимних хребтов, а сил поправиться при каждом порыве ветра уже почти нет. Тхар-Гхор удержит. Наверное. Вот только стоило ему сжать лапу чуть сильнее или Сухарю дёрнуться во время спуска, и спасать дальше станет некого.

— Нет. Пока договоримся, пока соберёмся, уйдёт всё оставшееся время. И в лапе его тащить нельзя. Плохо дело.

Я поднялся и подошёл к кладке.

Горло, как назвал его дед. Мгла была совсем рядом, всего по другую сторону нескольких слоёв плоского камня и старой глины. Сухарю хватило бы лечь у открытой щели. Возможно, даже лезть внутрь не пришлось бы. Низовой ветер принёс бы муть сам, дал ему вдохнуть, насытил чешую. Такая простая вещь. Кар-Рох тоже приблизился, коснулся носом стены и отправил мне новый образ: тяжёлое плечо врезается в кладку, камни лопаются по швам и валятся внутрь. Судя по ощущению, ему потребовался бы один удар. Ну, может, два, если старая глина с драконьей костью держала крепче обычного раствора.

— Знаю, что ты можешь, — тихо сказал я. — Ты каменный. Эти кирпичики тебе на один хороший толчок.

Кар-Рох переступил передними лапами и приготовился. Я коснулся нити, удерживая его, затем обернулся к Молчуну.

Тот стоял, сжав губы, и медленно качал головой. Он показал на кладку, провёл ребром ладони по горлу, потом указал вниз, вслед ушедшему деду. В его жестах встречалось много способов сообщить о смертельной глупости, и сейчас Молчун, кажется, использовал сразу половину из них.

Я снова посмотрел на стену. Разбить её легко. Последствия окажутся тяжелее камня. В этих горах глава рода оставался хозяином дома, обычая и памяти. Его запрет слышали поколения, а сегодня он произнёс его мне в лицо. Дед сожалел о прошлом и пытался исправить совершённое, однако гордость старого всадника никуда не делась. Я уже видел людей такого склада. Они могли простить удар, нанесённый врагом, и годами помнить непослушание близкого. Вскрытое Горло даст Ветряным готовое оружие к Совету, а деду придётся защищать меня после прямого нарушения его воли.

Кар-Рох снова прислал треск камня, уже нетерпеливее.

— Подожди, — попросил я. — Этот выход пока оставим.

Он отступил, хотя недовольство по нити пришло тяжёлой волной. Шаэ-Раах коротко рыкнул от края навеса. Кажется, он был согласен с каменным: младший умирал рядом, а люди берегли стену.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить всё, что могло нести пустотный резонанс. Пелена. Мглокорень. Первородный Разлом, который сейчас находился дальше любой доступной дороги. Теневые драконы, взрослый штурмовой Пряхи. Потом перед внутренним взглядом всплыл дом Кремень и плоская чаша возле стены. В неё был вмурован мглокамень, и лиловый свет цеплялся за края вещей. Такой же кристалл когда-то давал Тень. Его хватало, чтобы видеть в Пелене и поддерживать слабое поле вокруг себя. Вроде логично. Мглокамень родился во Мгле и наверняка сохранял часть её резонанса.

Я сосредоточился на Сухаре и мысленно запросил оценку.

Система ответила после короткой задержки.

[ИСТОЧНИК: МГЛОКАМЕНЬ — МАЛЫЙ КРИСТАЛЛ]

[Концентрация резонанса пустоты: НЕДОСТАТОЧНА ДЛЯ НАСЫЩЕНИЯ]

[Возможный эффект при прямом контакте:] [— временная стабилизация резонансного контура] [— отсрочка дальнейшего распада: ориентировочно 1–1,5 часа]

[Полное восстановление ресурса: НЕВОЗМОЖНО]

Час. Может, чуть больше. Запасной выход получался скверный, однако он всё-таки существовал. Для него требовалось снова идти к Кремень, просить камень из чаши и садиться под её белые глаза. Старуха наверняка ещё раз полезет слушать мои сердца, а после утреннего дыма я пока с трудом доверял собственным ногам.

— Мглокамень возможно сможет придержать распад, — сообщил я Молчуну. — Час, может, полтора. У Кремень такой есть. Оставим на крайний случай.

Молчун поднял палец, показывая, что запомнил.

Я вернулся к Сухарю и опять вызвал сканирование. Перед глазами дрогнули строки. Несколько символов расплылись, собрались заново, будто сама Система ловила прерывистый сигнал.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Теневой — Подросток]

[Физическое состояние: ИСТОЩЕНИЕ — ПРОГРЕССИРУЕТ] [Резонанс пустоты: 8% — КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ] [Внешнее поле IV ранга: НЕСТАБИЛЬНО]

[Деградация резонансного контура: РАЗВИВАЕТСЯ]

[Связь с носителем: ПОМЕХИ] [Искра Связи: 30% / колебания] [Передача эмоционального отклика: ПРЕРЫВИСТАЯ]

Я потянулся к нему через нить. Раньше Сухарь ощущался лёгким тёплым пятном возле сердца, беспокойным и живым, с быстрыми вспышками интереса. Сейчас тепло приходило рывками. Возникало, пропадало, снова било под рёбра, причём каждый следующий отклик делался слабее.

Я сел рядом и вдруг заметил, как спокойно перебираю варианты. Полёт. Сбруя. Тхар-Гхор. Горло. Мглокамень. Всё лежало передо мной рабочими задачами, как когда-то у клетки с умирающим зверем, когда следовало проверить дыхание, вызвать врача и подготовить инструменты. Я умел так делать. Холодная голова спасала жизни, чего уж там.

Только Сухарь чувствовал меня через нить. Мой младший дракон лежал у стены, гас и всё ещё доверял, что я вытащу его отсюда.

Слово «клиент» даже мысленно к нему уже не подходило.

Я положил ладонь ему на морду. Чешуя возле ноздрей была холодной, хотя у здорового теневого там всегда держалось живое тепло. Сухарь открыл глаза. Нить дрогнула, и на этот раз отклик пришёл сильнее, словно близость помогла ему нащупать дорогу через помехи.

Система вывела новую строку.

[КРИЗИСНАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ: АКТИВНА]

[Физический контакт со связанным существом поддерживает формирование Нити]

[Скорость деградации канала: временно снижена]

— Я тебя не брошу, — сказал я.

В прошлой жизни я говорил это много раз. Волку, который рвал себе лапу о решётку. Старому медведю после операции. Леопарду, восемь месяцев отказывавшемуся подпускать людей. Животные не понимали слов целиком, зато слышали дыхание и знали, когда человек врёт.

Сухарь смотрел на меня мутными глазами. Через несколько ударов сердца лиловый отсвет стал чуть яснее.

— Ты тоже чувствуешь, да, малыш?

Из его груди вышло слабое урчание. Оно оборвалось посередине, однако по нити прокатилось тёплое узнавание. Я прижал ладонь плотнее и посидел так ещё немного, пока дыхание подростка не выровнялось хотя бы на несколько вдохов.

Дед оставил дверь. Серую, неприятную, с ценой, которую назовут после согласия. Остальные двери либо требовали времени, либо рушили дом вместе с кладкой.

Я поднялся.

— Идём к Серой, — шепнул я Молчуну.

Он сразу коснулся шрама на горле, потом указал на мой рот и развёл руками. Получилось ясно: один связан обетом, второй лишился голоса много лет назад. Торговцы из нас выйдут отменные.

Я впервые за утро усмехнулся.

— А у тебя в мешке что лежит?

Молчун вопросительно поднял брови.

Я подошёл к навесу, где стоял его тощий дорожный мешок. Молчун дёрнулся следом, но я уже развязал горловину и осторожно раздвинул свёрнутые тряпки. Под дощечками нашёлся короткий обломок угля, рядом лежал обрезок светлой кожи, приготовленный для новых записей.

Я поднял оба предмета.

— Будем пользоваться твоим инструментом.

Молчун посмотрел на уголь и уверенно кивнул. В его лице появилось деловое выражение. С разговорами он справлялся хуже многих, а с записями - лучше половины Клана.

Перед уходом я подошёл к Кар-Роху и положил ладонь на надбровную пластину. Тепло нити приняло меня сразу.

Останься с ним. Держи в тепле.

Передал образ Сухаря между ним и Шаэ-Раахом, укрытого их крыльями.

Чужих не подпускай. Людей деда не пугай и не рычи на них, что бы здесь ни случилось. Мы скоро вернёмся.

Кар-Рох прислал недовольный образ копья, приближающегося к младшему.

Только если подойдут к Сухарю, уступил я. Тогда встань между ними. Без огня и без пара.

Каменный качнул тяжёлой головой. Шаэ-Раах подошёл сам - Грозовой тихо щёлкнул зубами, развернулся и лёг возле Сухаря, прикрыв его бок крылом.

Молчун спрятал уголь и кожу во внутренний карман, проверил завязки мешка и закинул его на плечо. Мы вышли из-за кормового навеса.

Караульный у ограды заметил нас сразу. Молодой парень с обветренным лицом переставил копьё к другой руке, осмотрел меня, потом задержал взгляд на Молчуне. Вопросов не задал. Обет деда защищал от них, пока люди помнили, кому принадлежит слово в этом дворе.

Он отступил и пропустил нас на тропу.

Я прошёл первым. Уже спускаясь к верхнему ряду домов, почувствовал спиной чужой взгляд. Караульный провожал Молчуна: его клановую одежду, шрам через горло и мешок, в котором человек без рода нёс всю прежнюю жизнь. Молчун тоже это видимо почувствовал. Плечи у него на миг поднялись, затем он поправил ремень и пошёл рядом со мной.

Где-то внизу нас ждала Пряха. А за спиной, у заложенного Горла, нить Сухаря снова дрогнула и на несколько шагов потерялась в помехах.

Глава 5

Мы спускались от северных загонов вдоль верхнего ряда домов, и я впервые смотрел на Громовой Очаг без спешки. Вчера всё смешалось: закрытые ворота, копья на стене, Пряха со своим «пришлым», потом ужин, Ясень и Сухарь, который уже тогда начал гаснуть. Утром дорога к Кремень прошла в метели, обратно меня качало от её дыма, так что селение двигалось вокруг отдельными кусками. Сейчас голова понемногу прояснялась, мороз щипал щёки, редкий снег падал почти отвесно, и можно было наконец увидеть, куда я, собственно, вернулся.

Громовой Очаг оказался меньше целого города и куда больше родового двора, каким я представлял его по памяти Аррена. Каменные дома поднимались по склону ступенями, в каждом жило несколько семей, связанных одной кровью или давним долгом. Между крышами тянулись проходы, по мосткам таскали дрова, возле длинной стены женщины развешивали шкуры, которые тут же покрывались белой пылью. Чуть ниже парень моего возраста выводил из открытого загона виверну, придерживая её за ремень под челюстью. Зверь упирался, скрёб когтями камень, а парень терпеливо ждал, временами почёсывая ему шею. Никто рядом не орал. Крюк у него висел за спиной и выглядел рабочим инструментом, вроде пешни или топора.

У коптильни двое стариков укладывали мясо на деревянную решётку. Один заметил меня, толкнул второго локтем, после чего оба замолчали и проводили нас глазами. Дальше женщина вытряхивала половик с крыши; увидев меня, она так и осталась стоять с поднятыми руками. Ну да, вернулся отвергнутый, привёл троих свободных драконов, ещё и отец прилетел на Владыке. Будет о чём говорить до весны, если Совет раньше не решит, что обсуждать меня следует уже в прошедшем времени.

Молчун шёл рядом и разглядывал дома ещё внимательнее. Он всю жизнь провёл в Клане, где у каждого порога имелась своя цена, а открытая дверь обычно означала, что внутри ждёт приказ. Здесь люди тоже смотрели на него. Клановая куртка выдавала чужака с первого взгляда, шрам через горло объяснял остальное, хотя толком, конечно, ничего не объяснял. Молчун держал ремень мешка одной рукой и слегка сутулился. Когда встречные освобождали дорогу, он каждый раз замедлялся, будто ждал подвоха.

Я коснулся его локтя и показал вперёд. Иди рядом.

Он глянул на меня, расправил плечи и сделал полшага ближе.

За последними крышами склон уходил вниз широкой чашей. Снег там лежал белыми полями, только над редкими постройками поднимался дым. Сначала я решил, что вижу дальние хозяйственные дворы Громовых, потом память Аррена поправила меня. За первым уступом начиналось селение Каменной Жилы. Выше, на гребне, стояли дома Ветряных. Ещё дальше, где скала поворачивала к востоку, жили люди Белого Крыла. Между ними тянулись дороги, гнездовые площадки и общие пастбища. В хорошую погоду от края плато можно было увидеть почти весь Чёрный Коготь, хотя часть родов пряталась за соседними хребтами.

Так вот что называлось племенем.

Раньше это слово рисовало в голове одну деревню, несколько десятков всадников и стариков у общего костра. В реальности передо мной лежала целая страна, просто люди здесь редко употребляли привычные мне названия. Каждый род держал собственный очаг, выбирал старшего, кормил своих драконов и отвечал за свой кусок плато. Вместе они собирали воинов, делили гнездовья и торговали с Империей. Если один дом слабел, соседи могли помочь. Могли и откусить часть его прав, чего уж там. Память подбрасывала обрывки старых споров, имена людей, которых уже давно не было в живых, и детское ощущение, что Ветряные всегда приходят на общий выпас раньше положенного.

Я шёл и постепенно понимал деда. В Громовом Очаге его слово было законом, пока дело оставалось внутри родового дома, но возвращение отвергнутого затрагивало весь Чёрный Коготь. Здесь начинались общие обычаи, и каждый сосед получал право спросить, что именно Громовые притащили из-за камня вместе с тремя драконами. Право неприятное, зато оно работало в обе стороны. Если завтра Ветряные попробуют забрать чужое гнездовье или спрятать больного зверя перед общим смотром, Гром-Дед тоже положит камень сомнения и потребует ответа.

Система эта складывалась веками. Может, почти тысячу лет, если память Аррена ничего не путала. Род разрастался, занимал новый уступ, строил загоны, потом спорил с соседями из-за воды или кладки. После драки появлялось правило. После следующей драки правило уточняли, вписывали в песню или вырезали на камне. В общем, обычай здесь был старым шрамом: когда-то под ним болело живое мясо, теперь по нему определяли, куда можно двигать рукой.

Совет держал всё это вместе. Через него распределяли доступ к имперским торговцам, решали, чьи молодые пойдут на Гранёное Поле и какой род получит яйца после весенних кладок. Ограничение Совета могло оставить селение без соли, железа или права выводить зверей на общую охоту. Тогда люди начинали уходить, молодняк слабел, и через несколько зим род превращался в название на старом камне. Потому каждый очаг жил на виду. Даже тайны старались прятать так, чтобы соседи видели аккуратно закрытую дверь и могли сделать вид, будто за ней ничего нет.

Горло в эту картину вписывалось плохо.

Я оглянулся на северный уступ. За крышами его уже не было видно, однако нить Сухаря время от времени отзывалась под рёбрами слабым теплом. Каждый такой толчок приходил с запозданием, будто подросток звал меня через длинный каменный ход.

Ну ладно. Политика племени могла ждать, но его тело - уже нет.

На следующей развилке я остановился. Въездные ворота находились ниже и чуть западнее, гостевые дома стояли возле главной дороги. Где именно поселили Пряху, я понятия не имел. Спросить первого встречного мешал обет. Можно было достать уголь и нарисовать серую женщину с огромным теневым штурмовым, только после такого рисунка весь Очаг узнает о нашей торговле раньше, чем мы доберёмся до неё.

Молчун посмотрел по сторонам, потом сложил ладони над головой, изображая навес, и повёл согнутой рукой, как длинной драконьей шеей. Следом ткнул вниз, к воротам.

— К зверю, — тихо сказал я, едва двигая губами. — Вроде логично.

Он кивнул, и мы продолжили спуск.

Чем ниже лежала улица, тем больше попадалось приезжих. Родовые знаки на плащах менялись, лица становились незнакомыми даже памяти тела. Возле общей поилки ругались двое мужчин, один держал молодую ледянку под уздцы, второй пытался протащить мимо нагруженного мшистого. Их спор упирался в то, кто обязан уступить дорогу. Оба говорили о древнем праве первого крыла и при этом тянули зверей каждый в свою сторону, пока ледянка не щёлкнула зубами возле чужого рукава. Тогда мужчины дружно отступили, дали драконам разобраться самим, и через несколько мгновений мшистый тяжело полез на край тропы.

Я невольно усмехнулся. Люди могли выстроить обычай длиной в тысячу лет, а два упрямых зверя всё равно решали дело быстрее.

У ворот караулили двое. Вчера на стене стояли копья, сегодня створки держали открытыми, хотя поперёк дороги лежала толстая цепь с костяными пластинами. За ней начиналась въездная площадка, утоптанная множеством ног. На дальнем краю темнел гостевой навес. Даже со спины штурмовой Пряхи занимал возле него столько места, что палатка рядом казалась детской игрушкой.

Он лежал грудью к дороге, сложив крылья вдоль боков. Чешуя собирала вокруг себя тени, и взгляд скользил по телу, с трудом цепляясь за отдельные пластины. Имперская сбруя сидела свободно. Свинцовые пломбы на ремнях слегка постукивали от движений зверя.

Пряха сидела у его морды на корточках и чистила одну из пряжек жёсткой щёткой. Рядом стояла раскрытая сумка, в ней лежали свёрнутые ремни и несколько костяных коробочек. Я успел заметить, как она достала из маленького подсумка серый комочек размером с ноготь, поднесла к ноздрям штурмового и дождалась, пока тот втянет запах. Потом положила ладонь ему на нос, склонилась и долго выдыхала. Серо-лиловая кожа на её шее потемнела, словно под ней прошла тень. Штурмовой прикрыл глаза и довольно загудел. Снег возле его груди дрогнул.

Пряха оборвала выдох и повернула голову.

Расстояние между нами оставалось приличным, однако её взгляд сразу нашёл меня. Ясные глаза с тёмным ободком вокруг радужки смотрели спокойно, до неприятного внимательно. Женщина медленно поднялась, всё ещё держа ладонь на морде дракона, и провела пальцами по его ноздре.

Я посмотрел на Молчуна, кивнул и достал из внутреннего кармана обрезок светлой кожи вместе с углём.

Уголки губ Пряхи шевельнулись. Она снова села к пряжке и принялась вычищать из шва ледяную крупу.

— Двое немых пришли торговаться, — сказала она, не оборачиваясь. — Ну, садитесь. В ногах правды всё равно мало, а у вас её, погляжу, и в горле поубавилось.

Под навесом стояла низкая походная палатка из серой кожи, закреплённая прямо на камне костяными крюками. Полотнище закрывало её от ветра со стороны ворот. Внутри виднелась лежанка, поверх неё лежал аккуратно свёрнутый мех, рядом стоял сапог с вынутой стелькой. Выходит, Пряха действительно ночевала здесь, возле своего зверя. Ей наверняка предлагали гостевой дом, но она выбрала навес.

Мы сели на сложенные шкуры у края палатки. Молчун устроился рядом, положив мешок на колени. Я протянул ему кожу с углём и показал сперва вверх, в сторону северных загонов, потом изобразил дрожь пальцами - мол нарисуй теневого, напиши его состояние.

Он понял. Разгладил обрезок на колене и уже провёл первую черту, когда Пряха тихо засмеялась. Смех у неё вышел почти без звука, только плечи дрогнули.

— Решили начертить мне, как теневой сохнет без Пелены? — спросила она. — Давайте. Особенно подробно нарисуйте, что у него под третьей пластиной возле сердца. Я, может, всю жизнь ждала, пока клановый червь объяснит мне устройство моего же зверя.

Уголь замер в пальцах Молчуна. Он перевёл взгляд на неё, потом на меня.

Пряха отложила щётку, вытерла руки о край плаща и полезла в палатку. Из полотняного мешочка достала две тёмные лепёшки, плоские и сморщенные. Одну протянула мне.

— Бери. Ашха-сур. Дорожная мякоть.

Я повертел лепёшку в пальцах. Она была холодной, с вкраплениями каких-то семян, пахла дымом и горькими травами. Молчун смотрел на меня, словно ожидая решения. Ну конечно. Отравить нас Пряха могла и без завтрака, однако после ветки Кремень я уже с подозрением относился ко всему, что незнакомая женщина предлагала положить в рот.

Я сосредоточился.

[АНАЛИЗ: ПИЩЕВОЙ КОНЦЕНТРАТ]

[Основной состав: высушенная мякоть горного корня / животный жир / ферментированные семена]

[Токсические компоненты: НЕ ОБНАРУЖЕНЫ]

[Эффект: ускоренное насыщение / поддержание температуры тела]

[Рекомендация: ДОПУСТИМО К УПОТРЕБЛЕНИЮ]

Я благодарно склонил голову и откусил край. Лепёшка сразу прилипла к зубам. Вкус оказался вяжущим, с дымной горечью, которая через несколько мгновений сменилась мягким жиром. Жевать приходилось долго. Зато тепло быстро пошло в живот, и голод, забытый возле Сухаря, напомнил о себе так резко, что я проглотил остаток почти не разжевав.

Пряха протянула вторую лепёшку Молчуну.

— Еда всем годится, — добавила она. — Серым, белым, слишком умным и тем, кто пока только учится.

Молчун взял угощение после короткой паузы. Пряха достала флягу, сделала глоток и передала мне. Металл оказался тёплым. Я понюхал горлышко. Пахло можжевельником и чем-то кислым, вроде забродившей ягоды.

Первый глоток обжёг язык, потом жар растёкся по горлу и опустился к груди. Я ждал привычного алкогольного привкуса. Его не появилось. Пойло было крепким по ощущению, а вот голова при этом осталась ясной.

— Отжим кхарры, — пояснила Пряха. — Корень давят ещё живым, потом держат в холодном камне. Пока фляга полна, можешь голышом по плато ходить. Правда, люди начнут смотреть. Тут они к подобному относятся строже, чем у нас.

Она снова беззвучно рассмеялась.

Я вернул флягу и впервые рассмотрел её как следует. Лицо у Пряхи было узким, с высоким лбом и прямым носом, возле левой ноздри лежал тонкий белый шрам. Серо-лиловая кожа делала черты резче. Рот казался слишком живым для привычной неподвижности мглоходов: губы часто изгибались, будто женщина всё время удерживала внутри ещё одну реплику. В уголках глаз собрались мелкие морщины. Волосы у неё были густые, почти чёрные, с серой прядью над виском; сейчас они выбились из-под капюшона и ветер бросал их на щёку.

Красивой её вполне можно было назвать. Просто взгляд всё время уходил к ясным глазам, потом к серой коже, и человеческие черты складывались с задержкой.

Молчун сделал глоток из фляги, закашлялся и подозрительно посмотрел внутрь. Пряха забрала её, встряхнула возле уха.

— Так. Значит вы пришли из-за теневого малька?

Я кивнул и толкнул Молчуна плечом. Тот снова взялся за уголь.

— Оставь, — сказала Пряха. — Ваш подросток провёл слишком долго без насыщенной мути. Рост у него сейчас быстрый, поле тянет больше, чем плоть умеет удерживать. К полудню начнёт путать знакомые запахи. Потом забудет дорогу к своей нити, хотя будет лежать рядом с хозяином. Когда дрожь уйдёт, вам покажется, что ему полегчало. Это мышцы перестанут слушаться. После кожа у ноздрей станет холодной и контур начнёт осыпаться внутрь. Правильно говорю или вы не знаете?

Я медленно кивнул.

Слишком правильно. Она описала то, что Система показывала сухими строками, и добавила детали, которых там пока не было.

Молчун держал уголь над кожей и явно не понимал, продолжать ли записи. Наконец положил его поперёк колена.

Пряха поднялась. Ветер сразу подхватил волосы и бросил ей на лицо. Она убрала прядь за ухо, подошла к штурмовому и положила ладонь на его гребень.

— Значит, хотите получить то, без чего вашему мальку скоро станет совсем худо. Можно дать ему часть того, что я ношу для своего. Можно взять у моего зверя. Вам, я полагаю, всё равно, откуда придёт серое, лишь бы пришло вовремя.

Я тоже встал и решительно кивнул.

Она обернулась через плечо.

— Печать пустых рук не носит.

Свинцовая пломба, та которую она показывала отцу. Серая печать, так называлась ее служба, насколько я помню. Закрытый глаз, рассечённый трещиной. Вчера у ворот этого хватило, чтобы Рэн замолчал.

— Сначала договоримся о цене. Потом я помогу. Скажу прямо, что беру, прежде чем вы согласитесь.

Пряха подошла ближе. Теперь наши лица разделяло меньше шага. От неё пахло той самой кхаррой и холодным металлом.

— Интересный ты, Аррен, — произнесла она. — Таких я ещё не встречала. Владыкой тебя уже зовут?

Я не шевельнулся.

— Прошёл через Клан, выжил, собрал вокруг себя зверей, которые людей обычно к горлу не подпускают. Про подобных потом складывают песни. Если они доживают до первой песни.

Последние слова она произнесла с лёгкой улыбкой и протянула руку к моей груди.

Тело дёрнулось раньше мысли. Я перехватил её запястье и отвёл в сторону. Пряха позволила это сделать. Только чуть наклонила голову.

Я вопросительно поднял бровь.

— Хочу посмотреть, как у тебя держатся нити, — пояснила она. — У нас место, где они сходятся, называют наррой. Сердечным веретеном, если переводить на вашу мову. Нить наматывается слой за слоем. У обычного связанного нарра держит одного зверя. У Владыки разрастается так, что может принять стаю и не лопнуть. Я умею её чуять. Не всякий серый умеет, кстати.

Сердце ударило сильнее. Женщина стояла спокойно, её ясные глаза казались двумя окнами в зимнее небо. Силу в ней я почувствовал ещё у ворот. Она не давила, просто заполняла пространство, и от этого хотелось либо отойти, либо приготовиться к драке.

Я отпустил её руку.

Пряха довольно кивнула.

— Не бойся. Только погляжу.

Два пальца легли мне на грудину. Жест получился до жути похожим на прикосновение Кремень, хотя сухая старуха щупала тело осторожно, прислушиваясь к нему, а Пряха вошла сразу.

По груди прошёл холод. Он продавил кожу, добрался до рёбер и растёкся внутри тонкими щупальцами. На миг мне показалось, что туда вползло живое существо. Оно трогало нити возле сердца, тянулось вдоль них, задерживалось на каждой и шло дальше. Давление усилилось. Воздух застрял в лёгких.

Что она делает?

Я схватил её за запястье. Пальцы Пряхи оставались на месте ещё один удар сердца, потом она открыла глаза. Усмешка исчезла. Взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным.

Я отвёл её руку и покачал головой.

— Знаю, — тихо сказала она. — Среди приятного это ремесло редко поминают. Мне хватило.

Она отступила, села возле палатки и достала ещё одну лепёшку. Откусила, тщательно прожевала, глядя куда-то поверх ворот.

— Три нити, — произнесла она наконец.

Снова откусила. Молчала так долго, что я уже собирался кашлянуть.

— И сквозняк.

Вот и поговорили. Три нити я понимал. Сквозняк в груди звучал хуже, особенно после слов Кремень о чужом, который ходит поперёк поля. Может, Пряха называла так мою нарру? Веретено с дырой внутри, через которую гуляет ветер. Вроде логично. Хотя нет, логики тут имелось примерно столько же, сколько в песнях слепой шаманки.

Я прокашлялся, привлекая внимание.

Пряха повернула голову, посмотрела на меня и словно решила, что объяснений на сегодня уже достаточно.

— Хочешь знать, как мой зверь живёт в высоких горах вдали от Пелены?

Я кивнул.

Она положила ладонь на морду штурмового.

— Мглоход носит серое в крови. Теневой умеет брать резонанс из Пелены и из того, в ком Пелена поселилась глубоко. Мой зверь вырос, его собственный контур давно замкнулся. Ему хватает того, что он получает от меня, пока мы идём по чистому небу. Твоему мальку сейчас нужен полный источник. Он растёт слишком быстро. Поле Владыки рядом подгоняет плоть, а молодой контур за плотью не успевает.

Я вспомнил, как Сухарь вытянулся после полёта с Тхар-Гхором, как затвердел его гребень. Кивнул.

— Мой всё равно получает серый вдох, — продолжила Пряха. — Для памяти. Чтобы пахло домом. Ты видел.

Она подняла с камня тот серый комочек, который подносила к ноздрям штурмового, и положила себе под язык. Потом коснулась ладонью его носа, закрыла глаза и медленно выдохнула. На этот раз я стоял ближе. Серый оттенок прошёл от её шеи к губам, словно кровь на миг потемнела под кожей. Штурмовой втянул воздух. Лиловый свет в его глазах стал гуще, по краям чешуи поползла тонкая дымка.

Я шагнул к нему и показал на северный уступ.

Можно так же Сухарю?

— Нет. Твой ещё не переваривает такой вдох. Я дам ему свою меру, и молодой контур захлебнётся. Да и связи между нами нет. Серое идёт туда, куда знает дорогу.

Она провела большим пальцем по нижней губе, собирая остаток тёмной влаги. Я заметил движение и сразу отвёл взгляд. В нём было что-то хищное. Моя голова предложила несколько других толкований, ни одно сейчас пользы не приносило.

— Сам ты тоже не источник, — сказала Пряха. — В крови у тебя горечь Закалённого второго круга. На глоток хватит, но бочку из неё не наполнишь. Быстро ты поднялся, кстати. Несколько месяцев у мясников - и уже второй круг. Неплохо.

Она облизнула губы ещё раз и улыбнулась, заметив мой взгляд.

Я указал на штурмового.

— Да, — ответила она. — Он даст твоему мальку нужное.

Штурмовой приоткрыл глаз. Лиловая радужка повернулась ко мне.

— Морр-Шаат, — сказала Пряха. — Дорожное имя. Коротко Шаат. Если согласится тебя принять, можешь обращаться так. Полного имени всё равно не удержишь.

Я повторил имя про себя. Шаат.

— В моих краях того, кто отдаёт серое, зовут старшим дыханием, — продолжила она. — Шаат станет им для твоего подростка. Напрямую он влить не сможет. Контур малька уже осыпается и закроется от чужого потока. Понадобится мост.

Она ткнула пальцем мне в грудь.

Я посмотрел на неё, потом на дракона.

— Теневой уже тянулся к Шаату при вашем прилёте, — сказала Пряха. — Шаат ответил. Мог отвернуться, тогда разговор бы закончился. Теперь осталось понять, подпустит ли он тебя. Серое пойдёт от него в твоё тело, найдёт нить малька и уйдёт по ней. Ты проведёшь поток.

Молчун торопливо поднял кожу. Пока мы говорили, он успел начертить несколько строк. Протянул запись Пряхе.

Она прочла, склонив голову.

— «Как передать, что держать, где дышать», — перевела вслух и усмехнулась. — Умный у тебя немой. Всё хочет разобрать до того, как полезет руками в неизвестное.

Молчун коснулся шрама и постучал углём по последней строке.

— Называется Ашш-нарра, — сказала Пряха. — На общей мове говорят «серый вдох». Печать придумала своё мёртвое слово: «перенос по носителю». Будто серое можно пересыпать из мешка в мешок и опечатать сверху.

Она сплюнула за край навеса.

В тот же миг перед глазами появились строки.

[ОБНАРУЖЕН МЕТОД РЕЗОНАНСНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ]

[АШШ-НАРРА]

[Бытовое обозначение: СЕРЫЙ ВДОХ]

[Имперская классификация: ПЕРЕНОС ПО НОСИТЕЛЮ]

[Назначение: передача резонанса пустоты связанному существу через существующую Нить]

[Статус освоения: 0%]

[Для формирования навыка требуется практическое применение]

Я опустил глаза. Получалось, Шаат даст резонанс, я пропущу его через себя, и поток уйдёт к Сухарю. Слово «пропущу» звучало слишком удобно, потому что насколько я знал все химичкеские принципы - в теле всегда что-то оставалось. Даже обычный дым оседал в лёгких, а тут речь шла о самой Мгле.

Пряха наблюдала за мной.

— Думаешь правильно, — сказала она. — Часть останется.

Я поднял голову, не веря ее словам и тому как она считала мои мысли.

— Сядь, Аррен. Сейчас расскажу, сколько именно и чем за это платят.

Я опустился на шкуры. Молчун сел рядом, держа кожу наготове. Пряха устроилась напротив и положила руки на колени.

— Ты будешь трубой, — начала она. — Колодца внутри у тебя пока нет. Без Шаата, Пелены или мглохода передавать окажется нечего. Это первое. Серое пойдёт только по готовой нити. Чужого зверя так не накормишь. Только своего.

Она коснулась пальцем серой жилки на тыльной стороне ладони. Та исчезала под рукавом.

— У нас остаток со временем уходит. Кровь умеет его выводить обратно в поле. У тебя он останется. Под кожей проступят серые жилы. Сначала возле груди, потом дальше. Каждый перенос добавит ещё. Обратно их уже не соберёшь.

Молчун перестал писать и посмотрел на меня.

Пряха продолжила тем же спокойным тоном:

— Повторять можно после двух полных суток. Раньше серое начнёт оседать в сердце и лёгких комками. Твоему мальку насыщение потребуется чаще. День, может, день с половиной, пока рост не успокоится. Значит, сегодняшний вдох дотянет его до завтра и ещё немного. Дальше придётся искать Пелену или договариваться снова.

Вот так. Решение закрывало сегодняшнюю дыру. Завтра рядом появлялась новая, почти такая же.

— Во время переноса твой канал раскроется наружу, — добавила Пряха. — Через него можно почуять тебя. Иногда кто-то смотрит в ответ. Если заметишь чужое внимание, держи нить малька и продолжай дышать. Дёрнешься - поток ударит в обоих.

Пряха наклонилась вперёд.

— На что ты готов ради своего дракона?

Я посмотрел в сторону северного уступа. Нить Сухаря снова дрогнула и пропала. Ответ уже лежал во мне, просто женщина, видимо, хотела услышать его правильно.

— Ну что? — спросила она. — Серое останется в теле. Следы увидят люди. Через два дня повторить не получится. Готов?

Я кивнул.

— Если теневой действительно твой, цена тебя не остановит, — сказала Пряха. — Многие со зверями этого корня не связываются. Имперцы знают, сколько силы даёт теневой, знают и то, что один хороший теневой в поле обойдёт двоих грозовых. Всё равно сторонятся. Мгла для них чернь, проклятие мира, грязь под ногами.

Она беззвучно рассмеялась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты тоже так думаешь?

Вопрос попал точно в то место, которое я старался никому не показывать. Передо мной на миг возникло чистое небо древнего мира. Два сердца Аш-Рааха били в груди одним ритмом. Семеро лежали на дне, придавив собой Голод, и их дыхание поднималось сквозь камень. Я видел достаточно, чтобы слово «проклятие» уже ничего не объясняло.

Я медленно покачал головой.

Пряха замерла. Всего на мгновение, потом подняла руку и убрала волосы с лица.

— Для племенного мысль редкая, — произнесла она.

Снег шуршал по крыше навеса. У ворот один караульный переступил с ноги на ногу, цепь тихо звякнула по камню.

Пряха сплюнула в снег и снова посмотрела на меня.

— Хорошо. С этим ясно. Теперь ответь: принимаешь перенос и его след?

Я кивнул.

Она ждала.

— Сказать надо, — произнесла Пряха. — Голосом.

Молчун уставился на меня. Даже Шаат поднял голову чуть выше.

Я показал на кожу с углём.

— Нет. Мглоходы записям не верят. Рука может написать то, от чего сердце уже отказалось. Слово проходит через дыхание. Потому скажи.

Обет деда действовал до четвёртого дня. Он защищал меня от вопросов рода и одновременно давал время самому деду. В этом был смысл. Сейчас он связывал рот, пока Сухарь лежал возле каменной стены и терял себя. Ну уж нет. Я слишком долго видел, как люди превращают полезное правило в святыню, а потом кормят этой святыне живых.

— Да, — сказал я. Голос вышел хриплым. — Согласен.

Шаат тихо заворчал. Гул прошёл по камню и поднялся в ступни.

Пряха посмотрела на него.

— Да, Шаат. Я вижу. Этот и вправду на горных мало похож.

Она снова повернулась ко мне.

— Помощь будет. Теперь моя цена.

Пряха поднялась и медленно подошла. Я остался сидеть, пока она не остановилась совсем близко. Её пояс оказался на уровне моего лица. Поза выглядела нарочно выбранной, и мне это сразу не понравилось - я начал подниматься.

— Сиди, — сказала она.

Вот ещё.

За один день в родовом доме меня связали молчанием, заставили отвечать руками и напомнили, где мне можно ходить. Теперь чужая женщина решила определить, на какой высоте будет происходить наш разговор. Я все равно поднялся.

Пряха оказалась ниже меня, однако отступать ей и в голову не пришло. Мы встретились взглядами.

— Говори, — сказал я тихо.

Уголок её рта приподнялся.

— До Совета у меня своё дело. У тебя, как вижу, тоже. За серый вдох ты дашь мне один честный ответ. Я задам вопрос при людях. Соврёшь или промолчишь - узнаешь, что значит обмануть мглохода. Откажешься сейчас, и мы разойдёмся. Твой подросток к полудню начнёт забывать имена. Решай, Аррен.

Я поднял указательный палец.

Один?

Она кивнула.

— Один вопрос. Один ответ.

Вот теперь цена стала тяжелее. Она знала про три нити и сквозняк, называла меня пришлым и явно видела куда больше остальных. Какой вопрос задаст? Кто я? Откуда? Что произошло в клане? Любой ответ мог открыть половину моих тайн.

С другой стороны, вопрос оставался один и она не уточнила, что ответить я обязан голосом. Правда тоже имела границы. Можно ответить точно и оставить остальное при себе, если формулировка позволит. Разбираться с этим придётся позже. Сейчас у стены лежал Сухарь.

— Хорошо, — сказал я.

Пряха долго смотрела мне в глаза. Лицо у неё стало неподвижным, даже ветер словно перестал трогать волосы. Потом она отступила.

— Договорились.

Она подошла к Шаату, положила ладонь ему под челюсть и что-то прошептала на языке, которого память Аррена не знала. Штурмовой выслушал, прикрыл глаза и качнул тяжёлой головой. Пряха погладила его по носу, затем обернулась к нам.

— И ещё одно. Поле у малька твоего не по росту. Телом дрейк, а в поле его слышно как Владыку. Мглоход такое чует сразу, и не только мглоход. Владык в мире меньше двух десятков. Каждого знают по имени, у каждого свой хозяин, и все они записаны. Когда в поле появляется ещё один, Печать идёт смотреть, чей он и откуда взялся у нового хозяина. Вопрос «откуда он у тебя» однажды задаст человек, которому ты можешь быть безразличен как человек, его будет волновать лишь дракон.

Я вспомнил Тхар-Гхора, поднимающегося над Вратами, и то, как у людей Клана разом отнимались ноги. Такого зверя. И Сухаря, который сейчас лежал у стены и не мог поднять голову. Неужели мой сухарь способен стать таким огромным существом?

Молчун медленно опустил уголь.

Пряха посмотрела на него.

— А твой немой видит больше, чем пишет. Верный человек. Умный. Просто ещё не раскрылся до конца.

Молчун окаменел. Пальцы сжали кожу так, что она пошла складками.

— Это я тебе не советы даю, Аррен, — добавила Пряха. — Само сказалось то, чему следовало выйти.

Она ещё несколько мгновений стояла возле Шаата, перебирая большим пальцем узлы на ремешке. Потом затянула горловину подсумка, накинула капюшон и сказала:

— Теперь идёмте. Мальку пора дышать.