Украсть у президента

Глава 1

Владимир Гриньков

Украсть у президента

Роман

Корнышев впервые увидел человека, приговорённого к пожизненному заключению. Измождённое лицо. Нездоровый цвет кожи. Нервные суетливые движения. Взгляд потухший. Он всё время прятал глаза. Едва его ввели, зыркнул взглядом, зафиксировав в памяти два новых, никогда прежде не виденных лица – Корнышева и приехавшего с ним Горецкого – и тут же уставился в пол, как провинившаяся и ждущая неминуемого хозяйского наказания собака.

Вид этого человека неприятно поразил Корнышева. Никогда прежде не был с ним лично знаком, но видел фотографии из той, прежней жизни, и случившаяся в этом человеке перемена лучше всего поведала о степени свалившихся на него несчастий. Корнышеву вспомнился состоявшийся у них с Горецким накануне разговор.

– Я попробую его раскачать, – сказал Горецкий. – Но надежда есть только в том случае, если он ещё не потух окончательно. Если сломался и живёт уже не как человек, а как животное – с ним уже ничего не сделаешь. Это психика, уважаемый. Такая штука – вроде бы что-то эфемерное, руками не потрогаешь, а вот перемкнёт человека, и ничего ты с ним не сделаешь, как ни бейся.

Сейчас, когда Корнышев увидел осуждённого, ему показалось, что дела плохи. Даже посмотрел украдкой на Горецкого, пытаясь определить, какое впечатление на него произвела эта встреча, но Горецкий был невозмутим, рассматривал вошедшего, словно пытался понять, с какой стороны к тому можно подступиться.

– Здравствуйте, Виталий Сергеевич, – сказал Корнышев. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Осуждённый послушно опустился на стул, но перед тем бросил на Корнышева быстрый взгляд. Похоже, ничего хорошего он не ждал. Он вообще не ждал от жизни ничего хорошего. Прав Горецкий. Если человек сломался, попробуй-ка выцарапать из него что-либо полезное. Вряд ли получится.

– Назовите себя, – попросил Корнышев.

– Иванов Виталий Сергеевич. Статья сто пять, часть вторая. Приговорён к пожизненному заключению.

– А что такое у нас статья сто пять? – спросил Корнышев.

– Убийство, – ответил Иванов глухим голосом, глядя в бетонный пол.

– А часть вторая?

– Убийство двух и более лиц.

– С кем же это вы так жестоко обошлись? – спросил Корнышев и его вопрос прозвучал неуместно легкомысленным в этих страшных стенах, откуда для собеседника Корнышева будет только одна дорога – до тюремного кладбища, где его когда-то небрежно зароют, а вместо памятника воткнут в землю табличку с номером.

Иванов поднял глаза и посмотрел на Корнышева затравленным взглядом. Корнышев молчал. И всё это выглядело так, будто он действительно ожидал ответа.

– В приговоре всё написано, – пробормотал Иванов, не понимая, что он него нужно этому незнакомцу, крепкому молодому мужику с холодно-циничным взглядом умных глаз, в котором человек служивый угадывался несмотря на его вполне цивильный наряд.

Таких людей Иванов, перемолотый жерновами правосудия, теперь был способен распознавать с первого взгляда.

– А я от вас услышать хочу, – сказал Корнышев.

– Двойное убийство, – хмуро поведал Иванов. – Сотрудник милиции и офицер ФСБ.

– Как же это вас угораздило! – будто бы даже удивился Корнышев.

И снова Иванов глянул затравленно. Горецкий не зря говорил о превращении человека в животное. Сейчас Корнышев как раз и видел перед собой затравленного, загнанного в угол зверька. Огрызаться уже не может и во взгляде у него – тоска и обречённость.

– По пьянке, что ли? – спросил Корнышев. – Или такой у вас был злодейский умысел?

Он сохранял серьёзный вид, но в его фразах сквозила какая-то несерьёзность, и Иванов терялся, потому что в его собственной судьбе ничего несерьёзного за последний год не было, всё имело смысл и имело цену, цена всегда оказывалась непомерно высокой, и эту цену Иванов безропотно платил, как дань за содеянное им.

– По пьянке, – пробормотал Иванов.

– Вместе пили? Соображали «на троих»?

– Примерно так, – морщился Иванов.

– А не поделили чего?

– Я не помню. Я же говорил. В материалах дела всё есть.

– А раньше у вас конфликтов с погибшими не было?

Иванов посмотрел на задавшего вопрос Корнышева тяжёлым взглядом и ничего не ответил.

– Вы вообще на какой, так сказать, почве с ними сошлись? – спросил Корнышев. – Друзья детства, что ли?

– В смысле? – тяжело смотрел Иванов.

– Вы у нас по профессии – кто?

– Водитель, – мрачно сказал Иванов.

– И чего же мы такое водим? – снова прорезалась необъяснимая легкомысленность вопроса.

– Машину мы водим, – метнул затравленным взглядом Иванов. – КАМАЗ.

– Так вот я и спрашиваю: что может быть общего у старшего лейтенанта милиции, полковника ФСБ и приехавшего на заработки шоферюги–рязанца? Что такое должно случиться, чтобы они сели вместе пьянствовать?

– Я не понимаю.

– И я не понимаю, – поддакнул Корнышев.

– Я не про то, что не понимаю, почему пьянствовать, – пробормотал Иванов. – Я про то, к чему это всё.

– Всё – это что?

– К чему весь этот разговор.

– Этот разговор к тому, что я хочу понять, как оно там всё было, – произнёс ровным голосом Корнышев.

– Я же рассказал на следствии. Я всё подписал.

– А зачем вы подписали? – вдруг спросил Корнышев и посмотрел внимательно.

– То есть как? – растерялся Иванов.

– Зачем вы признались в убийстве?

Иванов смотрел так, будто не понимал, чего от него хотят эти люди.

– Вы понимаете, что никогда отсюда не выйдете? – вдруг произнёс молчаливший до сих пор Горецкий и испуганный взгляд Иванова переметнулся на него. – Пожизненное заключение – это ведь навсегда. А слово «навсегда» в этих стенах звучит намного безнадёжнее, чем там, на воле. Потому что здесь «навсегда» – это очень короткий срок. Здесь долго не живут. Не курорт.

Лицо Иванова потемнело и сморщилось, и он за две секунды постарел сразу на двадцать лет, словно торопился подтвердить справедливость сказанных Горецким слов.

– И ещё одно соображение, – произнёс Горецкий. – Ведь не может быть, чтобы вы не задумывались о смертной казни. О том, что смертную казнь могут вернуть. Это чепуха, что закон обратной силы не имеет. У нас ещё как имеет. Вы про валютчиков историю слышали? Которым товарищ Хрущёв лоб зелёнкой намазал. Тогда, в послесталинские времена, страна перед иностранцами двери приоткрыла, и ушлые ребята стали у иностранцев валюту покупать. Первые валютчики были. И ничего ребята не боялись, потому что по уголовному кодексу им в случае чего грозили смешные три года. И когда их повязали, они так и думали, что всё обойдётся. А товарищ Хрущёв, узнав, сколько денег эти молодцы заработали, осерчал и сказал, что таких расстреливать надо. И уголовный кодекс за один день переписали. Специально для этих ребят. Вот вчера ещё им три года грозило, а сегодня уже расстрел. И ведь расстреляли, – поведал Горецкий и посмотрел на собеседника сочувственно–печально.

Иванов нервно двинул кадыком.

– Что вам от меня нужно? – спросил с тоской и было видно, что действительно не понимает.

Горецкий не ответил и Корнышев догадался, что тот передаёт Иванова ему – подготовил «клиента» и предоставляет Корнышеву возможность продолжать.

– Мой товарищ хочет сказать, что здесь действительно не комфортно, – подключился к разговору Корнышев. – Во всех смыслах не комфортно. Тюрьма – место крайне неприятное. Но по-настоящему человек это осознаёт, только оказавшись здесь. Тут ведь действительно долго не живут.

– Что вам от меня нужно? – повторил страдальческим голосом Иванов.

– Вы хотите отсюда выйти? – быстро спросил Горецкий.

Иванов посмотрел ошарашенно. Он испытал такое потрясение, что лишился дара речи. Шок надо пережить. Сильный шок – тем более.

– Откуда вы знали убитых вами людей? – спросил Корнышев, не давая Иванову опомниться. – Что вас связывало?

Иванов тяжело дышал, лицо побагровело, и казалось, что ещё немного – и он заплачет.

– Вы – простой водитель! – говорил Корнышев. – С вами садится пить водку полковник ФСБ! Вы уверены, что так всё было?

– Я не понимаю, – процедил–проскулил Иванов.

– Вы – шофёр! Вы простой шофёр! И вы убиваете своих собутыльников! Двоих офицеров! – сказал Корнышев, боковым зрением видя, как Горецкий что-то быстро пишет на листке бумаги.

Горецкий двинул листок по столу в направлении Корнышева. Корнышев скосил глаза и прочитал короткий текст, одну единственную строчку. На листке было написано: «Дави его! Дави!»

– Вы признались в убийстве и это не оставляет вам никаких шансов! – сказал Корнышев. – Вы здесь сгниёте заживо! Вы этого хотели?

– Я не хотел …

– А чего вы хотели?!

Плечи Иванова затряслись, он склонял голову всё ниже и ниже, и казалось, что ещё немного – и он свалится со стула и шмякнется лицом в бетонный пол. Но удержался каким-то чудом. Сидел на стуле и трясся.

– Я помираю, – бормотал он, всхлипывая.– У меня тут был инфаркт и я тут был при смерти. Я без сознания лежал. Мамочки мои милые, за что судьба такая! – взвыл он вдруг, ужаснувшись собственной неприглядной участи. – Я же всегда по-честному! Я ж мухи никогда! За что я сдохну здесь?!

Привлечённый шумом, в комнату заглянул дежуривший за дверью конвоир с резиновой дубинкой, но Корнышев сделал движение рукой и дверь закрылась. Корнышев выложил на стол две фотографии: двое мужчин, один старше, другой младше.

– Вы их узнаёте? – спросил Корнышев.

Иванов поднял залитое слезами перекошенное лицо, вытер ладонью слёзы, мешавшие ему смотреть, вгляделся в фотографии. Губы его дрожали, словно у несправедливо обиженного ребенка. Всмотрелся в фотографии, взгляд его потемнел, он отвёл глаза.

– Что? Знаете? – спросил Корнышев.

– Зачем это всё? Зачем вы меня мучаете? – проскулил Иванов.

– Знаете? – возвысил голос Корнышев.

– Да-а-а!!! – некрасиво кривил рот Иванов.

– А откуда вы их знаете?

– Это я … их …

– То есть это убитые вами люди?

– Да-а-а!!!

– Вам эти снимки показывали на следствии?

– Да! Да! Да!

Раздавленный и жалкий человек. У него начиналась истерика. Но окончательно утонуть в безумии Горецкий ему не позволил, бесхитростным и спокойным тоном задав вопрос:

– А в жизни вы их помните?

Иванов ещё морщил лицо и шмыгал носом, но что-то с ним произошло. Будто он задумался невзначай и теперь уже выглядел озадаченным. Корнышев и Горецкий молча на него смотрели и ждали, пока он дозреет. Дозрел. Шмыгнул носом, поднял глаза на своих собеседников, сказал:

– Я не понял.

– Фотографии эти вы помните, – доброжелательно и совсем не кровожадно произнёс Горецкий. – Вам их на следствии показывали, сами говорите. А в жизни вы этих людей помните?

– Д-да, – с запинкой и не очень уверенно подтвердил Иванов.

– Помнить – это значит уметь рассказать – где, когда и при каких обстоятельствах, – всё тем же благожелательным тоном произнёс Горецкий. – Так расскажите хотя бы об одном случае, когда вы с этими людьми общались.

Иванов смотрел озадачено.

– Может, вы их и не знали вовсе? – подсказал Горецкий.

– Знал, – с прежней неуверенностью произнёс Иванов.

– Соседями были? – перебирал варианты Горецкий. – Или вместе в баньке парились? Или, может, в больнице в одной палате лежали?

– Не могу сказать, – пробормотал Иванов.

– Ну где мог шоферюга обычный запанибрата якшаться с полковником ФСБ? – снова подступился к интересующему его вопросу Корнышев.

– Почему вы всё время меня об этом спрашиваете? – постепенно дозревал Иванов.

– Потому что это странно выглядит.

– Что странно?

– Что вы и те два офицера – вместе. Понимаете? Может, вы их и не знали вовсе? Даже не догадывались об их существовании?

Неспроста Корнышев об этом говорил. Едва Иванов об этом подумал (и даже ещё не успел осмыслить как следует), как Корнышев озвучил что-то совсем уже странное:

– Или вы, может быть, никакой не шофёр?

Оба собеседника Иванова смотрели на него во все глаза и он совершенно растерялся, обнаружив скрытый смысл в нелепом на первый взгляд вопросе.

– Вы грузовик водили? КАМАЗ? – спрашивал Корнышев. – Когда и где? И как это вы в Москве оказались, за столько километров от родной Рязанщины? Зачем вы в Москву приехали? Чтобы этих вот двоих убить? – ткнул пальцем в фотографии Корнышев.

– Нет, – растерянно смотрелИванов.

– А где вы работали шофером? – продолжал Корнышев. – Что за организация?

– Агрофирма. Колхоз бывший. В Рязанской области. Там в документах ведь всё указано.

– В каких документах?

– В деле моём. Уголовном.

– Да, в деле справка с места работы есть, – подтвердил Корнышев. – И характеристика с места работы тоже есть. Вот только места работы нет.

– Как это?

– Так это, – сказал Корнышев. – Нет такой фирмы в Рязанской области. Уже давно нет. Разорилась. И деревня стоит пустая. Там никто не живёт много лет.

– Как же так! – пробормотал Иванов. – А работал-то я где?

– Хороший вопрос! – оценил Корнышев. – Вот я почему и говорю: может, вы и не шофёр вовсе?

– А кто же я? – глупо спросил Иванов.

Вместо ответа Корнышев выложил на стол какое-то удостоверение

– Взгляните, – предложил он.

Иванов поднялся со стула и приблизился. С фотографии на удостоверении на него смотрел молодой и уверенный в себе мужчина. Ведьмакин Александр Никифорович. Так в удостоверении было написано.

– Узнаёте? – спросил Корнышев.

Иванов замотал головой. Не узнал. Впервые видел этого человека.

– Это вы, Виталий Сергеевич, – сказал Корнышев. – Это свое удостоверение вы держите в руках. Вы офицер ФСБ, а никакой не шофёр. Никогда вы шофёром не были.

* * *

– Какой солнечный я сегодня видела сон! – мечтательно сказала Женя. – Если бы каждую ночь так солнечно и радостно!

– Сон? Интересно! – поднял голову Глеб. – Что там было, в этом твоём сне?

– Кипр.

– Что? – удивился Глеб.

– Кипр, – невозмутимо повторила Женя. – Остров такой.

– Ты когда-нибудь там была?

– Никогда. Но я почему-то знала, что это именно Кипр. Там, в моём сне. Монастырь высоко-высоко на горе. Под самым небом. И там столько света, столько солнца и так там тепло! Я иду, а навстречу мне …

Радостная улыбка ещё присутствовала на Женином лице, но в глазах её уже плеснулась растерянность.

– Ну, этот, – сказала она и улыбка её стала беспомощной. – Как его … В чёрной одежде они ходят …

– Монах, – подсказал Глеб, пряча глаза.

Он не видел лица сестры, но и без того знал, что она злится. Женя швырнула на стол чайную ложку, которую держала в руках. От её недавнего состояния счастливого умиротворения не осталось и следа.

– Женя! Ничего страшного не происходит, – пробормотал Глеб. – Я тоже иногда забываю какие-то слова. Вертится на языке, ты хочешь это слово сказать, оно где-то рядом, а вспомнить его не можешь, хоть плачь – такое знакомо каждому человеку. Каждому! Это не твоя беда и не твоя проблема, это вовсе не проблема, это знакомо всем.

– Зачем ты меня успокаиваешь! – зло сказала Женя. – Меня не надо жалеть! Меня не надо обманывать! Мне так только хуже! Я не такая, как все! И ты это знаешь!

– Женя …

– Ты это знаешь! – крикнула она. – И не надо врать! Другие тоже забывают слова? Да! Но они не могут вспомнить одно слово из тысячи! А я – одно из десяти! Мне с людьми трудно говорить, у меня речь, как у маленького ребёнка, я бекаю и мекаю, я не всегда могу сказать то, что хочу, у меня слов не хватает, я забываю слова, я без … этого … как его …

Она посмотрела растерянно, её пыл угас и глаза уже заполнились слезами.

– Не надо, – попросил Глеб мягко.

– Ну как его? – плачущим голосом произнесла Женя. – Человек, который помогает … которые с языка на язык …

– Переводчик?

– Да, переводчик, – сказала Женя и заплакала. – Я хотела сказать, что я без переводчика скоро говорить не смогу.

Она плакала, а Глеб даже не пытался её успокоить. Бесполезно. Проверено.

– Давай спать ложиться,– только и сказал он. – Поздно уже.

Женя закивала, закрыла лицо руками и ушла в свою комнату. Легла на кровать, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку и долго так лежала, пока её не сморил сон. А уже ночью, когда она спала, вдруг пискнул её мобильный телефон. Она встрепенулась, оторвала голову от подушки, но в комнате было тихо, и она готова была снова окунуться в сон, как вдруг повторно пискнул мобильник. Только теперь она поняла, что ей пришло SMS–сообщение. Потянулась, взяла мобильный телефон в руку, взглянула на экран.

ДОСТОЕВСКИЙ ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

СТРАНИЦА ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ

Это было не понятно, но она даже не стала себя утруждать размышлениями о том, что бы могло значить, и заснула.

* * *

У Иванова тряслись руки. Корнышев посмотрел на Горецкого, тот всё понял без слов, склонился над стоящим на полу портфелем, достал из портфеля небольшую металлическую фляжку, отвернул крышку, протянул фляжку Иванову со словами:

– Выпейте немного.

Иванов замешкался и тогда Корнышев сказал внушительно:

– Пейте! Можно!

Иванов послушно сделал несколько глотков. Во фляжке был коньяк. Горло обожгло алкоголем и Иванов закашлялся. Его собеседники молча за ним наблюдали.

– Простите, – пробормотал Иванов. – Я очень извиняюсь.

Смотрел виновато. И снова Корнышев подумал о том, что этот человек похож на собаку. Для него сейчас каждый был хозяином. И Корнышев. И Горецкий. И начальник тюрьмы. И тот вертухай с дубинкой, который стережёт за дверью.

– Вспомните, – попросил Корнышев и снова придвинул к Иванову те самые фотографии, – где и при каких обстоятельствах вы видели этих людей.

Иванов с готовностью впился в фотографии взглядом.

– Выбросьте из головы то, что вам сказали на следствии, – посоветовал Корнышев. – Забудьте о том, что вы их убили. Думайте о том, где и когда вы их видели при других каких-то обстоятельствах. Где вы могли с ними познакомиться и какие у вас с ними могли быть общие дела.

– Знакомо мне как-то, – пробормотал Иванов. – Конечно, знал я их …

Взял в руки фотографию того, что был постарше.

– Вы с ними вместе служили, – подсказал Корнышев.

– Да? – удивился Иванов. – А где?

Корнышев посмотрел на Горецкого. Тот неопределённо пожал плечами, давая понять, что и сам пока не понимает, валяет Иванов дурака или вправду ничего не помнит.

– Вы были офицером ФСБ, – сказал Корнышев. – Служили в секретном подразделении и выполняли очень важнуюработу. Помните, что это была за работа?

Иванов мотнул головой. Не помнил. И вообще смотрел на Корнышева так, словно тот рассказывал ему увлекательную байку.

– А потом вы исчезли, – сказал Корнышев, – И вы, и ваши товарищи. И никаких следов. Мы долго вас искали. И нашли вот здесь.

Иванов смотрел недоверчиво и ждал продолжения. Продолжения не было. Пауза затягивалась. Иванов понял, что он него ждут, когда он что-нибудь скажет. Подумал и произнес многозначительно:

– М-да, вот какие дела!

Выглядело это комично, но никто не засмеялся. Напротив, даже какое-то разочарование проступило на лицах собеседников Иванова.

– Я очень извиняюсь! – опять повторил Иванов, испугавшись.

– Почему вы не хотите нам помочь? – вздохнул Корнышев.

– Я хочу! – ещё больше испугался Иванов и даже руки к груди приложил, давая понять, что он бы со всей душой, да вот только не понимает, чего от него хотят. – Вы мне только скажите – чем!

– Вы можете понять, что вы – это он! – постучал Корнышев пальцем по удостоверению Ведьмакина Александра Никифоровича.

Иванов скользнул по удостоверению взглядом, испуганно посмотрел на Корнышева и трусливо мотнул головой.

– Вы мне только скажите, чего вам от меня надо, – пробормотал он. – Я же в ваших руках, из меня сейчас чего хочешь можно сделать, но только я не понимаю, чего вы хотите.

– Я хочу, чтобы вы для начала вспомнили этого вот человека, – сказал Корнышев и придвинул к собеседнику одну из двух фотографий.

Ту, на которой был мужчина помоложе. Иванов всмотрелся. Он хмурился и двигал губами. Но в итоге так ничего не сказал. Поднял голову и посмотрел на Корнышева виновато.

– Я скажу вам, в чём ваша проблема, – произнёс Горецкий. – Вы не можете поверить или не хотите верить, что вы, во-первых, не шофёр, и, во-вторых, не Иванов. Вы не тот человек, кем себя называете. Понимаете?

Иванов с готовностью кивнул. Он смотрел на Горецкого таким преданным взглядом, что, наверное, расцеловал бы его, если бы ему это позволили сделать. Горецкий вздохнул. Но он ещё не оставил надежды добиться своего.

– Поэтому я опять вот об этом человеке, – сказал Горецкий и придвинул к Иванову фотографию. – Попробуйте его вспомнить.

Иванов всмотрелся в лицо молодого мужчины на фотографии. Потом поднял глаза на Горецкого. Спросил:

– А что я должен о нём вспомнить?

– Ну не может быть, чтобы вы вообще о нём ничего не знали!

– Я знаю, конечно, – осторожно согласился Иванов.

– Что? – склонился над столом Горецкий. – Что вы о нём знаете?

– Что я его убил.

– Тьфы ты! – в сердцах сказал Горецкий.

Но Корнышев уже коснулся упреждающе его руки и произнёс:

– Достаточно, я думаю. Давайте на этом закончим наш разговор.

* * *

– Может быть, он просто валяет дурака? – сказал Корнышев, задумчиво глядя за огромное стекло, за которым была видна взлётно-посадочная полоса и разбегающийся по той полосе пассажирский авиалайнер.

Горецкий отпил из бокала пиво, поставил на стол перед собой, и покачал головой:

– Нет, Слава, не думаю.

Самолет оторвался от взлётной полосы и стал подниматься в небо, высоко задрав нос.

– Почему же? – пожал плечами Корнышев. – Предположим, что он там просто спрятался.

– В тюрьме?

– В тюрьме, – кивнул Корнышев.

– Он там не спрятался. Его там спрятали. Это разные вещи, Слава. Это произошло помимо его воли. Хозяева упекли его в тюрьму за убийство, которого он не совершал. И он бы на всё пошёл, только бы оттуда вырваться. Там плохо и там страшно. И ещё он сел не на три года и не на пять. У него пожизненное, Слава. Так не прячутся. Он хочет сюда, поверь, – повёл рукой вокруг Горецкий. – В нормальную жизнь он хочет, где много солнечного света. Где пиво можно пить. Где женщины красивые. И он на всё готов. Только он пока не понимает, чего от него хотят. Он не понимает, что он не Иванов, а Ведьмакин. Он не понимает, что он сидит ни за что. Мы ему его же собственное удостоверение показываем, а он не реагирует никак. До него даже не доходит, что это вполне может оказаться правдой. У него с мозгами что-то такое, что мы никак до него не можем достучаться.

Горецкий с мрачным видом отпил пиво. Корнышеву вспомнилось, как Горецкий сказал ему об Иванове: «Я попробую его раскачать. Но надежда есть только в том случае, если он ещё не потух окончательно»

– А если он уже как зомби? – сказал Корнышев. – Если ему действительно с мозгами что-то такое сделали, что его в нормальное состояние уже не вернуть? И все наши хлопоты – псу под хвост. Искали его, искали, нашли, обрадовались, а толку оказалось – ноль. С чем в Москву возвращаемся? Что Калюжному скажем? Что проверили, что это действительно Ведьмакин, только он уже совсем не Ведьмакин, а Иванов, потому что сам себя считает Ивановым, а из прежней своей жизни не помнит ничего.

– Нет-нет! – замотал головой Горецкий. – Ведьмакина мы этого докрутим. Нам от него отступаться нельзя, потому что он один только и знает, как оно там всё было.

Объявили регистрацию на московский рейс. Горецкий допил пиво.

– У меня есть приятель, – сказал он. – Когда-то учились вместе. Я как-то с ним встречался. Десять лет после выпуска. Дату отмечали. Я помню, что он кое-что из своей практики рассказывал. Были у него интересные пациенты. Травмы и заболевания головного мозга и сопутствующая этому амнезия. Наш Иванов, конечно, с совсем другой историей. Но попробовать можно.

* * *

Глеб заглянул на кухню.

– Завтрак готов, – сказала Женя. – Смотри, что у нас сегодня!

На тарелках было впечатляющее разноцветье: нежная зелень свежих листьев салата с похожими на росу капельками влаги, алые дольки помидора, тугобокие иссиня-чёрные маслины, и кружочки сыра необычной бело-коричневой расцветки, заставляющей вспомнить о зебрах.

– О-о! – оценил Глеб. – Что это у нас такое необычное? Зебрятина?

– Зебрятина, – повторила вслед за ним Женя и закусила губу, принуждая себя вспомнить, что бы такое могло обозначать произнесённое Глебом слово.

Глеб вовремя спохватился и поспешил обратить всё в шутку.

– Это я слово такое придумал, – широко улыбнулся он, давая понять, что ничего страшного не происходит. – Зебра – ну ты знаешь, это лошадь такая полосатая. А зебрятина, следовательно – это мясо зебры.

Он подцепил вилкой полосатый кружок. Женя неуверенно засмеялась.

– Это сыр, Глеб. Называется чечил. Я запекла его в духовке на решетке. Поэтому он полосатый.

– Красиво, – оценил Глеб.

Он был рад, что всё обошлось и с Женей снова не случилась истерика. И ещё ему хотелось её отвлечь. Рассказать ей что-нибудь нейтральное. Чтобы она только слушала, как можно меньше говорила сама, и чтобы ей не приходилось вспоминать в очередной раз какое–нибудь слово, которое вертится на языке, но никак ей не даётся.

– Можно куда-нибудь поехать, – сказал Глеб, ловко орудуя ножом и вилкой. – В эти выходные. За город. А?

Он посмотрел на Женю весёлым взглядом человека, предвкушающего близкий отдых.

– На тех же лошадях покататься. Я тут знаю одно место …

Долька помидора соскользнула с вилки и упала на светлые брюки Глеба.

– Вот, чёрт! – всполошился Глеб.

– Водой! – посоветовала Женя. – Скорее!

Глеб вскочил из-за стола и направился в ванную комнату.

Зазвонил телефон. Женя сняла трубку.

– Алло? – сказала она осторожно.

– Доброе утро! – мужской голос.

– Доброе утро, – отозвалась Женя, ощущая зарождающуюся панику.

– Это Женя?

– Д-да.

– Как дела, Женечка? – добавилось игривости в мужском голосе.

– Нормально, – смогла сказать она, хотя паника разрасталась и вот-вот должна была накрыть её с головой.

Она не знала, с кем говорит, она не помнила, кому принадлежит этот голос, пыталась лихорадочно вспомнить, но не получалось.

– А у брата вашего как дела? – прямо-таки излучал доброжелательность голос незнакомца.

– Тоже нормально, – пробормотала Женя. – А вы кто?

– Я Горецкий.

– Как, простите? – морщила лоб Женя.

– Го-рец-кий.

И это ей не помогло. За фамилией не возникал образ. Ничего знакомого. Она была готова заплакать от бессилия.

– Мы с вами знакомы? – в отчаянии спросила Женя.

– Да.

Да! Какой кошмар! Она его не помнит!

– Заочно, – продолжал мужской голос.

Стоп.

– Заочно? – недоверчиво переспросила Женя.

– Да, – засмеялся этот неведомый ей Горецкий. – Мне о вас рассказывал ваш брат.

– То есть мы с вами никогда раньше не виделись?

– Нет.

Уф-ф-ф!

– Но очень бы хотелось, – доверительно сообщил Горецкий. – Глеб сейчас дома?

– Дома! Да! – поспешно ответила Женя, испытывая неимоверное облегчение оттого, что Горецкий – не её знакомый, которого она не может вспомнить, а знакомый её брата, и как же хорошо, что всё так удачно разрешилось в итоге.

– А можно мне с ним поговорить?

– Конечно, – с готовностью отозвалась Женя. – Глеб! Тебя к телефону!

Пришёл Глеб. На штанине расплывалось мокрое пятно и Глеб хмурился. Взял телефонную трубку.

– Алло! Илья? Привет–привет! Да нормально всё у меня. Работаем потихоньку … Ну, давай. Конечно. Встретимся … О-о-хо-хо! Не смеши меня, Ильюша! «Консультации»! Тоже мне нашёл светило! Но чем смогу – помогу. Да. Давай. Буду ждать звонка. Был рад услышать … Пока.

Положил трубку на рычаг. Женя нервно мяла в руках полотенце.

– Что-то случилось? – спросил Глеб.

– Неприятное чувство, – хмурилась Женя. – Я каждый раз, когда слышу в телефонной трубке голос, не понимаю – я этого человека знаю или я его не знаю.

– Горецкого ты не знаешь, – успокоил её Глеб. – Но познакомишься. Он сегодня в гости к нам приедет. Вечером. Приготовишь нам чего-нибудь?

– А вот хоть как сейчас, – кивнула на тарелки Женя. – Просто, вкусно и сытно.

– Согласен! – одобрил Глеб. – Часикам к шести, ладно?

* * *

Олега Харитоновича Калюжного Корнышев еще ни разу не видел в генеральском мундире. В Питере, откуда они оба были родом и где под началом Калюжного служил Корнышев, Калюжный ещё был полковником. Потом его перевели служить в Москву, уже через месяц присвоили генеральское звание, ещё через полтора месяца новоиспечённый генерал перетянул за собой в столицу Корнышева, и тут обнаружилось, что кителей им не носить, потому что даже в случившийся вскоре профессиональный праздник они ни парадной формы не надевали, ни наград, и даже ни в каких торжественных мероприятиях не участвовали, словно и не для них был этот праздник. И местом службы им определили неприметный особнячок в лабиринте переулков старой Москвы: никакой вывески, старая, в потёках масляной краски, входная дверь, пыльные окна, в которых угадываются казённого вида занавески, и припаркованные у особнячка заурядные «жигули» да «нексии», не способные привлечь внимания случайного прохожего.

В этот особнячок прямо из аэропорта и приехали Корнышев с Горецким.

Вошли в здание, миновали вторую входную дверь, более основательную и прочную, чем наружная, прошли через рамку металлоискателя, и тут же были остановлены двумя охранниками, потому что металлоискатель возмущённо запищал. Из вещей, которые были у Корнышева и Горецкого, охранники позволили пронести бумажники, ключи и часы, но изъяли мобильные телефоны, диктофон и видеокамеру.

– Камера нужна для Олега Харитоновича, – предупредил Корнышев.

– Я доставлю её в кабинет лично, – ответил на это охранник.

Он сопровождал Корнышева и Горецкого на второй этаж и лично завёл их в кабинет к генералу. Калюжный уже знал о визите. Успели позвонить снизу. Маленький и круглый, как Колобок, он выкатился из-за стола, сунул для приветствия каждому из гостей свою пухлую ладошку, охранника выпроводил жестом, предварительно забрав видеокамеру, и только когда они остались втроём, спросил, взвесив камеру на руке:

– Здесь этот ваш Иванов-Ведьмакин?

– Так точно! – ответил Корнышев.

Калюжный подключил видеокамеру к телевизору и был он в этот момент похож на мужичка, главу многочисленного семейства, который своих чад и домочадцев выпроводил, наконец, из дома и сейчас заряжает кассету с порнофильмом, которую давно хотел посмотреть, да всё никак не удавалось.

На экране появился Иванов. Он сидел на привинченном к полу стуле и затравленно смотрел в объектив видеокамеры. Обездвижевший Калюжный молча всматривался в измождённое лицо человека на экране, потом повернул голову, посмотрел на своих гостей и сказал негромко:

– Ведьмакин! Это он! Помню его, конечно. Но как изменился! А?

Похоже было, что увиденное его потрясло. Корнышев и Горецкий благоразумно промолчали.

– Какой цветущий был мужик! – покачал головой Калюжный. – Я на совещании его видел, – сделал неопределённый жест рукой, куда-то вверх показывая. – И там он в перерыве анекдоты так травил … смеялся, – почему-то вспомнилось Калюжному.

Наверное, не мог представить, чтобы вот этот человек, что на экране, умел смеяться. Ведь не засмеётся сейчас. Не получится.

– Но это он! – сказал Калюжный. – Конечно, он!

Распрямился и отступил от экрана.

– Рассказывайте! – потребовал. – Что он там вам наговорил?

– Ничего, – ответил Корнышев.

– То есть как – ничего? – неприятно удивился Калюжный.

– Его фамилия Иванов, – ровным голосом сообщил Корнышев. – Звать его Виталий Сергеевич. Он шофер по профессии. КАМАЗ водит. Приговорён к пожизненному заключению за убийство двух человек, которых он знать не знал и которые неизвестно откуда взялись.

– А фамилию Ведьмакин вы ему называли?

– Так точно. И даже удостоверение ему показывали. Никакой реакции.

– Придуривается! – зло засопел Калюжный.

– Нет, товарищ генерал, не похоже, – подал голос Горецкий. – С головой у него что-то.

– Всё забыл? – недоверчиво глянул генерал.

– Так точно!

– Вспомнит, – сказал Калюжный. – Я ему память верну гарантированно.

– У меня есть к кому обратиться, – скромно сообщил Горецкий. – Можно проконсультироваться.

– Со стороны никого не привлекать! – нахмурился Калюжный.

– Я ведь не предлагаю Ведьмакина этогопосторонним показывать, – осторожно сказал Горецкий. – Я просто поговорю со знающими людьми. Обрисую симптоматику. Попрошу совета. Мало ли с кем такое несчастье может приключиться. Всё будет обезличенно, Олег Харитонович. Чистая теория. Никакой конкретики.

Калюжный вопросительно посмотрел на Корнышева. Тот правильно истолковал генеральский взгляд.

– Я тоже думаю, что надо советоваться со специалистами, товарищ генерал, – сказал Корнышев. – Мы ведь попробовали с наскока … Инфаркт … Реанимация …

– Да, я помню, – хмурился генерал.

– Никакого результата, – сказал Корнышев. – А ведь должен был запеть. Не запел. Значит, всё серьёзно. Значит, в мозгах у него там сплошной туман. Но в любом случае его оттуда надо вытаскивать.

– К нам?

– Да. Вывозить в Москву. И уже тут его потихонечку крутить.

– Ты уже продумал, как его оттуда вытаскивать?

– Конечно, – подтвердил Корнышев. – Осуждённый Иванов должен быть этапирован в следственный изолятор ФСБ для проведения следственных действий в связи со вновь открывшимися обстоятельствами.

Калюжный задумался, словно оценивал озвученную Корнышевым формулировку.

– Ладно, – сказал после паузы. – Давайте его перетаскивать в Москву.

Посмотрел на экран, где сутулил плечи Иванов, который на самом деле был Ведьмакиным. Покачал головой, вздохнул.

– Какие фортеля нам жизнь подбрасывает! – сказал, будто всё ещё не веря. – Вот человек! – кивнул на экран. – Двадцать пять миллиардов долларов держал в руках! А по нему не скажешь!

* * *

Гостей было двое. Дверь открывал Глеб, первым он увидел приветливо улыбавшегося Горецкого, а уже потом за спиной приятеля обнаружил незнакомого человека. Горецкий перехватил взгляд Глеба и поспешно сказал:

– Мой товарищ. Его Слава зовут. Мы вместе ехали. Не возражаешь?

– Прошу, – пригласил Глеб.

Они вошли в квартиру, Горецкий стиснул руку Глеба, хотел произнести что-то приветственно-шутливое, как вдруг к гостям вышла Женя – нарядная, благоухающая, кроткая – и сказала негромко:

– Здравствуйте.

Несмотря на свой возраст, она сейчас выглядела школьницей. Ей бы фартучек школьный, да косички заплести – вылитая старшеклассница накануне выпускного вечера. Глебу бросилось в глаза, какое лицо сделалось у пришедшего с Горецким гостя. Смотрел на Женю не отрываясь. Глеб даже взревновал.

– Знакомьтесь, – сказал он, чувствуя некоторую неловкость. – Моя сестра, Евгения.

– Так вот вы какая, Евгения! – улыбался Горецкий, предлагая той улыбкой дружить и знакомиться ближе. – Что же ты, Глебушка, всё время сестру от нас прятал? Сколько учился с тобой – хоть бы ты познакомил. Глядишь, и семейная жизнь моя была бы какая другая …

– Женя не жила в Москве, – сухо сообщил Глеб.

Ему не столько досаждала бесцеремонная говорливость Горецкого, сколько жадно-внимательный взгляд его спутника.

Горецкий обнаружил состояние Глеба, о чём-то догадался, засмеялся и дружески похлопал Глеба по плечу. Глеб усмехнулся.

– Прошу, – пригласил он. – Вы прямо с работы? Поужинаем? У нас всё готово.

На кухне был накрыт стол. Облепленные укропом аккуратные шарики молодой картошки, тушёная капуста с мясом, копчёности, салаты и полосатые кружочки сыра. Из спиртного была только водка. Когда сели за стол и Глеб стал разливать водку по рюмкам, Горецкий посмотрел вопросительно на Женю.

– Она не пьёт, – сообщил Глеб.

– А за встречу? – удивился Горецкий.

Глеб глянул строго.

– Понял! – сказал догадливый Горецкий и даже руки поднял – сдаюсь, мол, извиняйте.

Корнышев за столом оказался лицом к лицу с Женей, и хотя старательно изображал свой к ней неинтерес, скользил якобы заинтересованным взглядом по стенам кухни, было заметно, что это неискренне. Глеб думал, что хотя бы Женя этого не замечает, но он ошибался. Она вдруг звякнула нервно вилкой о тарелку, подняла на Корнышева глаза и спросила:

– Мы с вами можем быть знакомы?

Корнышев растерялся. Горецкий замер, не понимая, что происходит. И Глебу пришлось вмешаться.

– Женя хочет знать, могла ли она когда-то раньше видеть вас, – сказал он.

– Да, – подтвердила Женя и судорожно вздохнула. – Вы так на меня посмотрели … Как будто я должна вас знать … Будто мы были раньше знакомы … Но я не помню вас …

Горецкий посмотрел на Глеба. Глеб старательно прятал глаза.

– Нет, я вижу вас впервые, – сказал Корнышев. – Просто когда я учился в школе, у нас в классе была девочка, чем-то напоминающая вас. Я, когда вас сейчас увидел, сразу стал вспоминать, где я видел похожее лицо. В школе …

Хмурый Глеб поднял свою рюмку.

– Давайте за встречу, – предложил он, чтобы побыстрее сгладилась неловкость ситуации.

– Нет, за твою сестру, – перебил Горецкий.

Глеб поднял глаза, увидел устрёмленный на Женю взгляд Корнышева, и сказал:

– Хорошо, давайте выпьем за Женю.

Выпив водку, Горецкий подцепил с тарелки и отправил в рот дольку помидора, потом воткнул вилку с полосатый кружок сыра и тоном всезнайки сказал:

– Сыр халлуми.

Глеб усмехнулся и посмотрел на Женю.

– Этот сыр называется чечил, Илья.

– Он называется халлуми, – с невозмутимым видом повторил Горецкий. – Я ел такой на Кипре. Киприоты жарят его на решетке, поэтому он получается такой полосатый.

Глеб посмотрел на него задумчиво.

– Ты был на Кипре? – спросил он.

– Был, – подтвердил Горецкий. – Дважды. Дорого и жарко. В Турции лучше. Женечка, вы в Турции были?

– Нет, – покачала головой Женя. – Не доводилось.

– Не может быть! – уверенно сказал Горецкий. – Каждый россиянин уже хотя бы раз отдыхал в Турции! Это же сейчас как раньше были Сочи! Женя, вы меня обманываете!

Женя смущённо улыбнулась.

– А хотите, поедем вместе? – предложил Горецкий. – Я и вы! А?

И снова Женя смущённо улыбнулась, не зная, как ей на это реагировать. Чтобы отвлечь от неё внимание гостей, Глеб снова наполнил рюмки. Он подумал даже, что неплохо было бы под каким-нибудь предлогом выпроводить Женю. Посидит ещё за столом минут двадцать, а потом пускай себе идёт. Не нужно ей этих потрясений в виде бесцеремонных гостей. Теряется она. Ей неуютно. И это ещё гости не знают про проблемы. Только ещё соприкоснулись, только она спросила у приятеля Горецкого, кто он такой и не могла ли она его знать раньше, да и то они по счастью пока не поняли ничего, а уж если Женя себя во всей красе проявит и дело до истерики дойдёт – тут гости насмотрятся, мало не покажется.

– Значит, за нашу с вами совместную поездку, Женя! – предложил тост Горецкий. – А всё-таки жалко, что вы с нами не пьёте, – вдруг озаботился он. – Может быть, совсем чуть-чуть?

Женя посмотрела на Глеба, словно прося у него защиты. И он понял, что сейчас очень удобный момент. Вот сейчас её и надо выпроваживать.

– Ты всё так же себя неважно чувствуешь? – спросил участливо Глеб. – Может, пойдёшь отдохнёшь?

Женя с готовностью кивнула. Кажется, она испытывала облегчение оттого, что ей не нужно будет здесь присутствовать.

– Да, хорошо бы, – сказала она, глядя с благодарностью на Глеба.

– Не-е-ет, так не пойдёт! – возмутился Горецкий. – Только что я вас увидел и вы уже лишаете меня своего общества!

Но Женя уже поднялась из-за стола. Её ничто тут не могло удержать. И напоследок, прежде чем уйти, она спросила:

– Глеб! А что такое достоевский?

Тишина изумления повисла над столом и стало слышно, как далеко внизу, под окнами, шумят расшалившиеся дети.

Корнышев смотрел на Женю. Горецкий смотрел на Глеба. Глеб смотрел в стол и медленно багровел, словно вдруг разглядел в столешнице нечто неприличное.

– Достоевский, Женя – это такое писатель, – неестественно ровным голосом сказал Глеб.

– Понятно, – смутилась Женя.

И только теперь гости поняли, что всё это – не шутка.

Женя вышла из кухни. Глеб поднял глаза. Гости молча смотрели на него.

– Она больна, – сухо произнёс Глеб. – Прошу прощения за то, что сразу вас не предупредил.

* * *

Когда остались втроём, можно было переходить к разговору о делах, ради которых приехал Горецкий, и посмурневший Глеб уже не притрагивался к водке, но Горецкий хотел, чтобы беседа текла как бы сама собой, вроде бы ничего серьёзного, просто собрались старые приятели с единственной целью пображничать, и дело только в этом, а разговоры – это между прочим, только чтобы за столом не молчать. Горецкий лично разлил водку по рюмкам, скосил глаза на хмурого Глеба, но демонстративно не заметил его хмурости и сказал беспечно:

– А я только сегодня в Москву прилетел. Получается, что с корабля на бал. Давай, Глеб, выпьем. За то, что не отказываешь. За то, что к тебе в любой момент можно завалиться и водки попить.

Он старательно пытался вытащить Глеба из трясины расстроенных чувств, но это было так прямолинейно и так всё на виду, что Глеб решил, что надо всё проговорить до конца и тем самым закрыть тему, чтобы не оставалось поводов для домыслов и чтобы не случалось больше неловких ситуаций.

– Женя попала в автокатастрофу, – сказал он, посмотрел на Горецкого и улыбка на лице Ильи мгновенно испарилась. – Катастрофа была страшная. Её приятель, который был за рулём, погиб. Сама же она была в коме несколько дней. Выкарабкалась чудом, но её собирали буквально по кусочкам, у неё сейчас всё тело в швах. Первое время после того, как она пришла в себя, она никого не узнавала. Помнила только отдельные слова. Ей давали в руку ручку, предлагали написать своё имя – она не могла этого сделать. Сейчас в это трудно поверить, но тогда это был не человек, а эмбрион. Она тогда и она сейчас – это небо и земля. Но какие-то проблемы сохраняются. Она всегда мучается, когда ко мне кто-то приходит. Пытается угадать, видела раньше этого человека и должна ли помнить его имя. Я не знаю, восстановится ли она когда-нибудь полностью.

– Черепно-мозговая травма? – спросил Горецкий.

– Да, – кивнул Глеб. – Ушиб головного мозга тяжёлой степени.

– И тем не менее прогресс впечатляет, – оценил Горецкий. – Девушке повезло, что у неё такой братец.

Глеб сделал движение рукой, желая показать, что не об этом сейчас речь, но Горецкий продолжил настойчиво:

– Глеб! Я на сто процентов уверен, что без тебя бы она не поднялась. Ты и сам понимаешь, что если бы не твои знания и не твой опыт – она была бы сейчас в куда более плачевном состоянии …

– Ладно, закончим, – предложил со вздохом Глеб. – Давай к делам перейдём.

– А я как раз о делах, Глеб. За твоим советом пришёл. Очень похожая история. У пациента амнезия с полным замещением личностной самоидентификации. Он – это не он, а кто-то другой. А себя настоящего он совершенно не помнит.

– Была травма? – вопросительно посмотрел Глеб.

– Да, – на всякий случай подтвердил Горецкий.

– Физическая? Психическая?

– Я не в курсе, – осторожничал Горецкий.

– Но ты его историю болезни видел?

Горецкий нервно забарабанил пальцами по столу.

– Там какая-то путаная история, Глеб, – сказал он. – Может, ему и вправду настучали по голове. Или в его жизни произошло что-то такое ужасное, что крыша поехала. Или, может, накачали его чем-то …

Глеб поднял голову и их с Горецким взгляды встретились. Потом Глеб перевёл взгляд на Корнышева. Тот смотрел на него выжидательно.

–Тогда это уголовщина, – сказал Глеб.

– Именно! – с неожиданной для Глеба готовностью подтвердил Горецкий.

– Илья, ты меня извини, но я вряд ли смогу тебе помочь.

– Почему? – спокойно спросил Горецкий.

– Когда к хирургу домой приходит человек со свежей огнестрельной раной и просит частным образом и без огласки извлечь пулю …

– Ты же не хирург. И я без пули, – попытался перевести разговор в шутливую тональность Горецкий.

– Это та же уголовщина! – твёрдо повторил Глеб.

– Уголовщина, – снова подтвердил Горецкий. – Поэтому мы этим делом и занимаемся.

– «Мы» – это кто? – уточнил Глеб и взгляд его стал отстранённо–недоверчивым. – Ваша клиника?

– Я ведь не в клинике, Глеб. Уже давно, – сказал Горецкий. – Я хотя и по специальности вроде бы, но уже совсем по другому ведомству. Которое всякими такими странными историями и занимается.

Тут многоопытный Корнышев продемонстрировал Глебу своё служебное удостоверение. Глеб вчитался в текст, посмотрел на своих гостей озадаченно, и стало ясно, что эффект достигнут.

– Наш пациент напрочь отказывается вспоминать свою прежнюю жизнь, – ковал горячее железо Горецкий. – Я действительно не знаю, вследствие чего это всё. Но есть подозрение, что психотропы.

– Я по этой тематике не работал, – сообщил Глеб.

– Я в курсе, – кивнул Горецкий. – Я к тебе за другим пришёл. Ты ведь у нас дока по восстановительной терапии. Ты мозги вправляешь, как хороший хирург вправляет кости. У тебя есть опыт и есть наглядные результаты твоей работы. Вон она, Женька, – Горецкий показал рукой вслед ушедшей Жене. – Ты из неё человека сделал. Получается у тебя. Есть надежда. Я знаю, что ты мне скажешь. Что надо знать первопричину. Что разбившийся мотоциклист с ушибом головного мозга и мамаша, свихнувшаяся после смерти своего любимого чада – это совершенно разные случаи и курс лечения у каждого будет свой. Но вот привозят к тебе пациента, а у него ни истории болезни нет, ничего – ну на улице его подобрали, допустим. И что – его не будут лечить? Ведь всё равно лечим, Глеб. Всё равно вытаскиваем. Ищем подходы, ищем способы.

Глеб смотрел задумчиво.

– Раз ты меня к своему пациенту не повёз, значит, показывать мне его не собираешься, – высказал он предположение.

Горецкий развел руками – ты же и сам, мол, всё понимаешь, такие условия работы, все под начальством ходим и не нам свои порядки устанавливать.

– Тогда хотя бы на словах, – сказал Глеб. – Симуляция исключена?

– Практически стопроцентно, – кивнул Горецкий.

– Основная версия – психотропы?

– Да.

– Клинические проявления?

– Он абсолютно адекватен, Глеб. Если только не знать, что он не тот человек, за которого себя выдает.

– Он полностью идентифицирует себя с этим вымышленным?

– Да.

– Этот вымышленный хоть каким-то боком соприкасается с ним прежним?

– Нет. Две разные биографии.

– И никаких пересечений?

– Нет.

– Ты хочешь вернуть его в его прежнюю жизнь?

– Да.

– А он сам этого хочет?

– Да! – твёрдо сказал Горецкий.

– Ты уверен?

– Ему в нынешней жизни так плохо, Глеб, что он бы с радостью превратился в себя прежнего. Но он не знает про себя прежнего. А мы пока не знаем, как ему помочь.

– Но его настоящая биография тебе известна, – предположил Глеб.

– Да.

– В подробностях?

– Практически да.

– Можно попробовать, – сказал Глеб. – Моя Женя была совсем плоха. Ничего не помнила. Чистый лист бумаги. Куцая биография новорождённого. Ни событий, ни лиц, ни имён. Но со временем всё восстановилось. Откуда-то всплыло. Значит, всё это не пропало, а где-то хранилось. Ей надо было помочь. Заставить вспомнить.

– Ты сам ею занимался? – спросил Горецкий.

– Да.

– Как ты возвращал ей память?

– Я рассказывал ей то, что она сама когда-то знала, но забыла. Рассказывал случаи из её собственной жизни. То, что знал. Рассказывал о её знакомых. О ком знал. В общем, ей нужно было рассказывать всё то, что знала она прежняя. Наверное, многое со временем она вспомнила бы сама. А я просто помогал ей пройти этот путь быстрее.

– Нет, это невозможно! – вырвалось у Горецкого. – Я имею ввиду случай с нашим пациентом. Там есть такие подробности … В его прежней жизни … Что лучше бы ему это не вспомнилось.

– Он и так вряд ли вспомнит всё стопроцентно, – сказал Глеб. – Но набор эпизодов, которые всплывут в его памяти, будет хаотичным. Ты не сможешь это контролировать. Ему вспомнится то, что вспомнится. В произвольной последовательности. И ты должен будешь рассказывать ему о нём самом всё. Без изъятий. Если хочешь получить какой-то результат. Потому что ты не можешь предугадать, что из рассказанного тобой поможет ему что-то вспомнить, а что – нет. И потом … Ты ведь ему про его жизнь будешь рассказывать не столько для того, чтобы он что-то для тебя вспомнил, а в первую очередь для того, чтобы он снова стал тем, прежним. Человек помнит себя, вспоминая какие-то эпизоды из своей жизни. Вспоминает эпизоды и понимает, кто он есть. Так ты верни ему эти эпизоды для начала. Верни ему память.

* * *