Украденный 4. Хроники

Часть 1 Король медведь Глава 1

Возвращение в Октафор было горьким, как полынь. И казалось странным, что всё здесь осталось таким же. Город по прежнему кипел жизнью, окраины тонули в грязи и нищете, рынки исправно работали, на них всё так же вещали жрецы, призывая к справедливому возмездию преступлениям дакайцев и уничтожению Дакайи.

И три года назад было так же — призывы жрецов, шум рынка. Но тогда всё это радовало, ведь он сопровождал своего господина, юного Ари, сына герцога Ямора. Будущего повелителя почти что трети Кабии: Северных врат и Степей за отрогами. Направлялись в Дакайю они твёрдо верили, что уж им-то удастся наконец сломать ворота проклятого Моава и остановить войну.

Ничему не суждено было сбыться! Хуже того, Ари, его господин погиб. А Верд, никчёмный слуга, почему-то всё ещё жив. Стрелы врагов обошли его, а милосердный герцог Ямор не захотел покарать за смерть сына.

После возвращение Верд бродит, как раненый зверь — ищет где бы укрыться и кусает всех, кто протягивал руку. Он хочет только одного: вернуться домой, в Кабию, может, его исцелят родные долины, окруженные скалами со всех сторон.

Тут, в Октафоре он будто на прилавке торговца — вечно на виду. Только вот герцог Ямор никак не желает ехать домой, засел в замке и чего-то ждёт. А время летит, прошло уже почти три месяца после их возвращения! Герцог не хуже его знает, что скоро на севере пойдет снег, Перевал засыплет по краешек и до следующего года родной долины им не видать.

Герцог давно отправил своё войско домой, с ним в столице Томоза осталось от силы три сотни воинов, телохранители и слуги герцога, и еще он, Верд, бывший телохранитель и оруженосец покойного сына. Ари мёртв, его кости покоятся в сундуке и Верд не знает, кто он теперь? Какого его место? Его светлость молчит, и спросить о таком нельзя. Вот он и бродит, скрываясь от горечи воспоминаний, не зная, куда себя деть и чем заняться.

В доме герцога совсем невозможно — слуги косятся, шепчутся о гибели Ари, единственного наследника. Каждый лезет с расспросами, вернее лезли, пока он не отбил охоту.

Но всё равно до него доходят слухи, слуги болтают, мол его светлость лишился рассудка, по ночам не спит, разговаривает с ларцом, в котором лежат кости Ари.

Верд верит в это. Он и сам каждую ночь видит своего погибшего господина. Иногда сны светлые, снятся их детские игры в замке, на берегу Синеокого озера с ледяной водой.

Но чаще снится предпоследний день. Он видит дымные хвосты, видит, как Ари облизывает губы, пересохшие и треснувшие от жара и дыма, и говорит, что когда вернутся домой, оба со скал прыгнут в озеро и будут пить ледяную воду, досыта. Потом улыбается радостно, будто бы десятки дакайцев не лезут разом на стены в то время, как войско герцога далеко, в пустыне, гоняется за призрачным караваном, ничего не зная о нападении.

К закату завтрашнего дня Ари умрет и он, Верд, ничего не может с этим поделать!

После таких снов его знобит и подбрасывает в постели, и потом до рассвета он не спит, таращась в темноту. А днем бродит с красными глазами, злой на весь мир, пока ноги сами не приносят его во мрак «Бирючьего логова», как на службу.

Он садился подальше от очага, в углу. Берёт одно и тоже — вишневую, кислую, вкуса первого разочарования, жженый сахар и сухари. Этого хватало.

Отпивает глоток, другой и прикрыв глаза ждёт. Мысли сперва как песчинки в сапогах, под проклятым городом Моавом — колючие и липкие, сколько не тряси ногой, не избавиться, но спустя глоток-другой колкие грани постепенно сглаживались и он мог вспоминать и думать.

Кабия по договору отправляла на помощь Томозу в войне против Дакайи собственные войска раз в три года. В этот раз честь возглавить воинов выпала герцогу Ямору, господину Северных врат Кабии. В начале весны они прибыли в Томоз и встали возле Октафора.

В столице к войску, что привел из Кабии герцог Ямор, должно было присоединиться изрядное число томозийцев, чтобы затем всем вместе отправиться дальше, на юг, в проклятую пустыню, где солнце днем выжигает все живое, а по ночам шакалы воют громче плакальщиц.

Пока в замке короля шли приемы и советы Ари и Верд целыми днями гуляли по городу. Три года назад все здесь казалось восхитительным юному Верду. Они с Ари любили послушать проповеди на Веримской площади, уж очень заманчиво и красиво говорили жрецы. Послушать их, у дакайцев не было ни души, ни сердца, все беды в мире исходили от них, зловонное дыхание этого народа поднималось к небу и растекалось ядовитыми облаками, омрачая жизнь всему белому свету и пока они существуют, ни будет покоя ни Томозу, ни Кабии.

Ари пытался пересказывать эти проповеди за ужином отцу, Верд слышал эти разговоры, он ведь прислуживал своему господину, но герцог Ямор такие беседы пресекал и требовал, чтобы Ари не говорил глупостей. Им даже казалось, герцог вовсе не рад предстоящим подвигам. Это было странно — в смелости герцога не стал бы сомневаться ни один житель Долин и Степи за отрогами.

Теперь, разглядывая алые блики сквозь пыльное стекло бутылки, Верд думал, что в Октафоре ничего и не изменилось. Всё так же на площадях звучат старые проповеди, даже слова те же. Только вот теперь Верд знает, что каждое слово в них — ложь, ложь! Дакайцы обычные люди без пёсьих голов, может быть более смуглые. Он бился с ними лицом к лицу и знает это.

— Все жертвы были напрасны и пусты, — бормочет он, видя на пыльном стекле десятки тел на белом, как снег песке, под коричневыми стенами Моава, сложенными из глиняных кирпичей. Алая кровь просвечивает сквозь песок, как наливка сквозь пыльное стекло.

Верд делает судорожный глоток и ещё один и только тогда тела пропадают из глаз и он замирает, разглядывая узоры на пыли.

Под стены Моава, они прибыли воодушевлёнными. Герцог был настроен одержать скорую победу. Благодаря его стараниям, они привели в Дакайю неисчислимые силы, каких ещё не было.

Очень быстро ворота Моава пали, войско вошло в город. Не успели ещё они похоронить погибших при штурме Моава, пришла весть, что дакайцы большим войском обходят их и идут к единственной дороге через пески, по которой идет на подмогу караван с едой, оружием и лекарствами.

Спешно герцог Ямор поднял усталых воинов и двинулся дакайцам наперерез. В Моаве же оставил собственного сына, юного Ари и отряд из пяти сотен копейщиков и лучников. Этого должно было хватить на случай восстания в городе.

Два дня оставшиеся кое-как справлялись с постоянными бунтами, которые вспыхивали то в том, то в другом конце города. Оказалось, что мужчин, способных держать оружие в Моаве гораздо больше, чем они думали.

На них нападали, когда они патрулировали улицы, когда шли на рынок, или в купальни. Наконец Ари принял решение собрать всех у ворот и обороняться, пока не вернется войско, так было безопаснее всего.

Они заняли здание гостиницы у базара и сторожевые башни у ворот, выставили караул. Верд сам лично проверил все подземелья и углы, запер все входы. Прошел ещё день, они чувствовали себя в окружении врагов, но в безопасности, ох, глупцы!

Им отравили воду в колодце и на четвертый день большинство воинов едва дышали, исходя пеной и тошнотой. Свежей воды взять было негде. Ари возглавил отчаянную вылазку и под свист стрел, летящих по ним с каждой крыши, они добыли воду в одном из дворов, опустошив колодец. Назад из десяти вернулись только семеро. Двое из них было ранено.

К вечеру с городской стены заметили, что к городу подходит караван. Тот самый, спасать который умчался герцог Ямор.

Это было странно и оглядывая со стены кабийские и томозийские знамена, Верд все больше ощущал во всем этом что-то дурное и пока ещё караван был далеко от ворот, тайно, ничего не сказав Ари, выпустил из боковой калитки двух гонцов, наказав им скакать день и ночь напролет, догнать герцога, где бы он ни был и вернуть его в город, ибо Верд чувствовал, ничего хорошего от всего этого не будет.

И действительно, когда до ворот оставалось не более ста шагов из-за знамен, рухнувших в песок, из-за повозок, показались конники, сидящие в седлах по-дакайски и выхватив сабли, они ринулись к воротам.

Позже Верд не раз благодарил судьбу за то, что у какого-то дакайского полклводца сердце не выдержало и он дал команду атаковать когда они еще не прошли в ворота. Иначе их перебили бы тут же. А так они могли ещё что-то сделать.

Ари погнал воинов вперед, спешно закрывать едва заделанные ворота и занимать оборону, но тут, позади, в узких улочках показались дакайцы с оружием. Они, словно вода в прилив, вытекали отовсюду и крича отчаянно, и подгоняя людей, Верд поджог две подводы и погнал их в толпу сея панику.

Под крики и гомон они утащили все, что успели в башню слева от ворот и успели захлопнуть двери, обитые железом. Все это, впрочем, было как мертвому припарки, их — чуть больше сотни, а дакайцев — тысячи.

— В Главную башню! В башню! Все сюда! — кричал Ари и они сбросили веревки, надеясь, что кто-то из кабийцев или томозиев успеет взобраться по стене. Двое, выбравшись из гостиницы бросились к ним и были тут же сняты стрелами. Остальных дакайцы зарезали и выбросили из окон вниз.

Они с Ари поднялись наверх и осмотрелись.

— Нам конец, — весело сказал Ари и сплюнул. Внизу было черно от шапок дакайцев, они были повсюду — за стенами города и прямо тут, у подножия башни.

— Это и был их план, — мрачно сказал Верд. — Пока герцог будет гоняться по пустыне за призраком дакайского войска, они отобьют город и заберут наши припасы. Всё, что было сделано будет напрасно.

— Постараемся не позволить им этого, или хотя бы умереть с честью, — улыбнулся юный герцог и Верд горько сказал:

— Если я умру, большой беды не будет. Но если умрете вы — осиротеют Северные врата, единственный оплот Кабии против чудовищ, что поселились в ледяных пустынях на развалинах Сиверии. Вы — единственный наследник его светлости и надежда на будущее.

— Ну, скоро нам будет вовсе не до вопросов наследования, — так же улыбаясь, ответил юный Ари, — Но мы попытаемся дожить до приезда отца. Если они не пробьют двери (а им нечем сделать этого, так как таран в узкий простенок не подвезти), то крошечный шанс есть. В подвале мы успели укрыть часть припасов, а здесь, наверху наш козырь — противовес от ворот. И если отец вернется, пока хоть один из них жив, он сумеет войти в Моав. Так что выходит, теперь все зависит от отца. Как скоро он поймет, что нас обманули и пора возвращаться.

Затем его улыбка превратилась в горькую усмешку, когда он глянул в окно:

— Дакайцы не глупы, смотри, что они придумали!

Верд увидел, как катят по улицам бочки смолы.

— Надо перестрелять их, — мрачно сказал он.

Однако дакайцев было слишком много. Они разлили смолу, сколько они не поливали их сверху камнями и стрелами. Видя, что помешать не удастся, Ари приказал экономить заряды и бить только прицельно. Почти сотня дакайских тел осталась внизу, но песок у подножия и стены пропитались чёрной смолой. Его подожги стрелами, издали. Чёрный, густой дым полез наверх.

Стены башни были толщиной в тело взрослого мужчины. Двери закладывались железными засовами сверху и снизу .Их строили на случай нападения, как автономные сооружения, чтобы до последнего удерживать врата города. Так что о том, что дакайцы проникнут внутрь, Верд не переживал, как не боялся, что башня может загореться. Гореть тут было нечему, камень да железо.

Но когда смола загорелась, дышать стало трудно. Дым поднимался вверх со все сторон сразу, раздирая лёгкие и заставляя их надсадно кашлять. Прямо сквозь дым дакайцы лезли наверх по верёвкам, о верхнюю площадку то и дело звякали железные крючья.

Сутками они не спали, сбрасывая крючья под грохот ударов в железную дверь. Стрелы взлетали снизу и падали по касательной, стрелять иначе было невозможно, мешали городские стены. Но все же это стоило им многих воинов. Потом стало совсем плохо — на жаре протухла вода, а солнце пекло жарко сквозь черные хвосты дыма. Даже прогорев смола издавала смрад и дакайцы больше не пытались поджечь их, видно поняли, что это не принесёт пользы.

Когда дым начал рассеиваться, им пришлось пожалеть об этом. Дакайские стрелки стреляли теперь с городских стен, а снизу всё летели крючья.

На третий день камни и стрелы кончились. Они принялись рубить веревки и головы, поднимающихся наверх. Верд знал, что долго им не продержаться.

Будто небо было на стороне их врага — скоро снизу послышались радостные крики. Дакайцам удалось найти изъян в оправе двери и теперь, зацепив ее крючьями, они пригнали быков и впрягли их.

Спустя ещё час дверь рухнула. Ари отправил вниз всех, кто еще остался и на крыше теперь были только они с Вердом. Вот тогда он и заговорил, что вернувшись искупается в озере. А затем добавил:

— Ничего, — и улыбнулся, но вышел оскал. — Винтовая лестница надолго задержит их — она узкая, так что лучников не следует бояться.

Верд кивнул, так и есть, верно. Если бы не усталость, они могли бы держаться вечно. Но усталость возьмёт свое. Они сражаются третьи сутки без сна и воды, их легкие горят и руки едва держат оружие.

Впрочем, размышлять много было некогда, теперь они вдвоем сбрасывали крючья, уклоняясь от стрел. Им не давали ни минуты передышки. Дакайцы лезли днем и ночью, понимали, как важно добить их сейчас и укрыться за воротами, пока не подошло войско герцога Ямора.

Прошел еще один день. Тела, упавшие с лестницы внутри башни начали вонять. Запах поднимался вверх, смешиваясь с чадом, все еще исходившим от смолы. Но Ари улыбался, когда их взгляды встречались.

— Держись, дружище! Теперь уже недолго осталось! — обещал он и Верд не хотел уточнять, что тот имеет в виду. Итак было ясно, если герцог не появится в ближайшие часы, их сметут.

И вдруг, будто во сне, снаружи раздался вой рога и крики на родном языке. Не веря, Верд поднял голову: с гребня холма, как прилив, вниз стекало огромное войско герцога.

Дакайцы все эти дни пытались отвязать подъемный механизм, но механизм состоял из огромных шестерней и пока что заменить его не удалось, так что ворота все еще стояли открытыми. Ари издал клич горных стрелков и закричал:

— Герцог подходит! Герцог здесь!

Из темного нутра башни ему ответило не более десятка усталых голосов.

Ари нырнул вниз и вскоре вернулся.

— Я проверил механизм. Вдруг стало страшно, а вдруг сломался и сейчас они закроют ворота! Только вот я уронил меч. Что ж, надеюсь кто-то из дакайцев поймал его глазом!

Он тут же подхватил с пола пару дакайских кривых сабель, благо дакайского оружия на площадке скопилось немало, как и его хозяев. Только вот им уже оно было не нужно.

— Еще немного осталось, брат мой, — проговорил Ари одними губами.

Войско герцога тем временем уже входили в город. Крючья больше не летели вверх, дакайцам было уже не до них. Ари и Верд подошли к краю площадки и глянули вниз. У подножия башни шло целое сражение.

— Отец приказал им спасать нас, — кивнул Ари. — Смотри, как они бьются! Пойдем внутрь, поможем нашим сбросить мерзавцев вниз. Опасаться, что на крышу взберутся дакайцы больше нечего.

Не говоря ни слова, Верд последовал за ним. На узкой лестнице башни осталось только семеро из их воинов, остальные были мертвы, или тяжело ранены. Однако измученные лица улыбались. Они знали, что в этот раз победа за ними.

Наконец уже снизу, из самой башни, послышались крики своих. Они двигались вперед, сметая дакайцев, как прилив. И когда казалось, что они уже спасены, стрела просвистев возле уха Верда, воткнулась в шею Ари и прошив насквозь, застряла в горле. Юный герцог покатился по ступеням прямо к ногам Верда. Но еще до того, как он упал, Ари был уже мертв. Стрела убила его мгновенно.

Глядя в пыльное стекло бутыли Верд повторил про себя — на сыне герцога был дакайский шлем, который он надел, спасаясь от стрел и солнца. Да еще меч, Ари уронил его, когда проверял механизм ворот. Другого оружия не было и он подобрал дакайские сабли…

Стрелявший пришел сам, когда все уже было кончено и герцог, бледный как небо этого проклятого края, склонился над мертвым сыном.

Стрелок сказал, что видел наверху Верда, в где Верд, там и господин Арегаст, потому-то он и выстрелил в дакайца, который стоял на лестнице. А теперь, ваше сиятельство, я готов к смерти.

Герцог Ямор приказал отпустить стрелка и выгнать. Он даже не смотрел на него, а вот Верд порывался разрубить стрелка мечом.

Он слышал потом, как рассказывали про это. Что он был похож на высохшую мумию с потрескавшейся кожей, весь с ног до головы измазанный кровью, своей и чужой, с горящими безумием глазами. Говорили еще, что меч у него пришлось отбирать, но это было ложью — хоть и с неохотой, он подчинился первому же слову герцога, когда тот воскликнул:

— Оставь его!

Уже поостыв, он понял почему герцог отпустил стрелка. Он винил себя в смерти сына, ведь это он послал стрелков на крышу, одержимый тревогой; и не подумал, что в тесной темной башне они могут сделать хуже.

Тело Арегаста, господина и друга Ари, сожгли под стенами Моава, чтобы не позволить гнили тронуть благородной плоти в тот же день. Обугленные кости завернутые в плащ с белой совой и сложили в ларец, чтобы похоронить в родной земле. С тех про прошел год, кости Ари все еще лежат в резном ларце, в покоях герцога.

Чего ждет герцог — неизвестно, только кажется, домой он не собирается и приказаний никаких не отдает. Глядя в стекло бутылки Верд задумался — может быть герцог не говорит с ним потому, что не хочет его видеть и ждет, когда Верд сам исчезнет куда-то?

От этого ему стало так горько, что он сделал пять долгих глотков. Кислая вишнёвка обожгла горло. Он вытер лоб и стиснул зубы. Может быть и впрямь уйти? Как он вернется домой, как будет смотреть в лицо людям?!

Он мотнул головой: нет, уйти нельзя. Он слуга герцога и будет ждать его приказа сколько потребуется. А куда его светлость его пошлет, не ему решать. Пусть шлет куда угодно — на край света, или на плаху, теперь все равно.

Он налил себе остатки в кружку, выпил залпом, даже не почувствовав вкуса потому, что тоска, наполнила его и затопила с головы до ног и она не имела ни вкуса, ни запаха. Он уронил голову на стол, вспоминая, что было потом.

Все их жертвы и усилия, всё, оказалось напрасным. Подкрепление не шло, еда кончалась, колодцы травили дакайские колдуны и шпионы. Герцог отправил посланцев к морю, в Гавер, где была крепость, просить подкрепление, но Гавер стоял сожженный, дымящийся и на пепелище нашли только обгорелые кости. Герцог сказал, что остаться дальше для них всё равно, что покончить с собой. Они уходили, оставляя ряды могил в горячем песке и не успели подняться на холм, как дакайское войско вошло в Моав и захлопнуло ворота. Крики и проклятья понеслись над ними.

— Зачем было все это? Зачем?! — повторил Верд и легонько стукнул по столешнице. Впрочем, на злость сил у него не было. Он сложил руки и так и остался лежать.

Начавшаяся в зале возня привлекла его внимание. Он поднял голову, снял со щеки прилипшую щепку и вишневую косточку. Постояльцы тащили к очагу стол, на крышку установили все три огарка, которые до сего момента освещали трактир. Три огонька дрожали от многочисленных сквозняков и тень, что отбрасывл сгорбленный старик на стену трепетала тоже.

Он был слеп — две девушки под руки вели его. Усадив, подали доску с натянутыми струнами, самодельную арфу. Обычно такие вещи ужасно фальшивили..

Верд с первого взгляда понял, что этот старик с севера. Теперь его страны уже нет, Сиверия исчезла. Её жители разбежались по всему свету...

Девушки сели рядом со стариком и достали деревянные трещалки. Остальные посетители, видимо, были этому рады. Изо всех углов, поближе к старику вылезали люди. Хозяин трактира свесился через стойку — приготовился слушать.

— Я спою вам старую песню о моей несчастной родине. Её больше нет! Сиверия осталась только в памяти, — объявил старик. — Эта песня о том, что уничтожило Сиверию. О сестрах-принцессах, красавицах Лазозе и Манини!

Тут же поднялся шум, эти имена хорошо знали всюду. Верд поморщился. Встать бы и уйти, но голова еще не обрела достаточную легкость. Он поднял бутылку и показал ее хозяину, опрокинув над столом. Будто по волшебству, возникла ещё одна.

Старик коснулся струн, сперва легонько, словно пробуя, затем повел мотив. Немудрящая мелодия полилась под закопчёнными сводами:

Острые камни на дне ущелья!!

Острые камни на дне ущелья!

Острые камни, не раньте больно,

Бедного художника; примите его!

Верд подумал, нет ничего более глупого, чем винить во всём двух девчонок, пусть даже и принцесс. Будто бы Сиверия это ерунда какая-то, а не славное и могущественное королевство. Кто верит, что разрушить его смогли любовные шашни?! Только девчонки, да мастеровые, которые так любят истории с моралью.

Он, Верд, слышал от сиверийцев, которых немало было в угодьях герцога Ямора, что случилось на севере. Принцессы не имели к этому никакого отношения.

— Верд? — окликнули его вдруг и он нехотя повернул голову.

Кто сумел его разыскать в этой клоаке? В темноте почти не видно лица парня, который отодвигает по хозяйски скамью и садится напротив:

— Как дома, правда?

Часть 1 Король-медведь. Глава 2

— Как дома, да? — на лавку, напротив него рухнул человек. Кружка грохнулась о стол, щедро расплескивая пену; и Верд прищурился, разглядывая широкое лицо и суконный плащ. Сперва он решил, что это какой-то посетитель обознался в темноте, а потом узнал его. Это не ремесленник, это Жикар, Жикар один из конюхов герцога Ямора.

— Откуда ты тут взялся... — сказал Верд негромко.

— Узнал? — Жикар рассмеялся квакающим, мелким хохотком. — А с виду ты пьян.

— Тебя за мной послали?

— Не. Я забрёл сюда выпить. Эта местечко для конюхов, бедных горожан, неудалых ремесленников! В вышитом плаще только ты! Я тут долго смотрел, думал, обознался, или это и впрямь ты? Да, а что ты тут делаешь?

«Я тут потому, что никто из ремесленников и горожан не сунется ко мне. Кроме тебя, конечно. Неужто думаешь, я начну тебе что-то объяснять?» — подумал Верд, но вслух ничего не сказал.

Помолчав некоторое время, Жикар подвинулся ближе, навалившись на стол:

— Эй, Ведко! Ты простишь, что я так тебя называю? Мы ж с тобой бегали вместе по заднему двору герцога Ямора. Только тебе повезло, а мне — нет! Так уж позволь по старой памяти называть тебя Ведко, а, Ведко?!

Да, оба они бастарды из замка. Мальчишки не знающие отцов. В отличии от Жикара, Верд никогда не видел и матери. Однако от прежнего прозвища "Ведко", которое дали ему в насмешку за то, что он всё время пытался научиться чему-то, он поморщился. Тот, кто выбрался с заднего двора не любит, когда его тянут обратно. А еще Верд считал, что кое-что сделал, чтобы заслужить своё нынешнее имя, дарованное герцогом взамен прозвища.

Оба, и он, и Жикар, мечтали выбраться с заднего двора в люди. Только у Жикара все ограничивалось одними мечтами, в то время, как Верд старался быть полезным, мылся каждую неделю, стирал вещи, следил за обитателями чистой половины и старательно перенимал их манеры.

Он выглядел так, что его начали допускать на главный двор во время праздников. Там его заметил управитель, который решил, что чистенький, услужливый мальчишка подходит для мелких поручений. Верд был благодарен и старался и был честен. И хоть служил от сердца, никогда не терял достоинства.

Все это не объясняло, конечно, небывалой удачи, что обрушилась на него когда герцог выбрал его пажом для собственного сына.

Для бастарда с заднего двора это было все равно, что найти сокровище — немыслимо, невозможно. И все же это произошло и Жикар намекает именно на это, мол ты взлетел незаслуженно, носишь плащ, а я все еще конюх, обрюзгший в свои восемнадцать, пропахший парами квашеной капусты и крепкого табака и таким и останусь…

— Молчишь? Ну ладно, могу называть тебя господин, если хочешь! Или лучше Неустрашимый? Хорошее прозвище дали тебе на юге, после Моава, да. Я-то сидел тут, в Октафоре, охранял лошадок, дом и мёрз, пока вы совершали подвиги… да. Неустрашимый значит. Герой. Первый воин герцога Ямора! Только мало кто знает, что на самом деле, Неустрашимый Верд, всего лишь босоногий Ведко с заднего двора. Ублюдок и бастард.

Жикар расхохотался, склонился к кружке, поперхнулся и долго кашлял. Белки глаз покраснели, когда он поднял голову и поставил кружку на стол.

— Пойло ударило тебе в голову, — сказал Верд спокойно, — Советую быть осторожнее в словах.

— Как скажете, ваша милость! — отсалютовал тот кружкой. — Я присел только спросить. Очень уж любопытно. Ты, как с юга вернулся, ходишь будто не в себе. А ведь вернулся героем. Герцог тебя любит и приближает к себе. Так че ты грустный такой? А, ваша милость?

— С чего ты взял, что можешь задавать мне такие вопросы?

Жикар будто не слышал:

— Не, ну правда! Ты взлетел, как звезда!

И у Верда вдруг вырвалось наболевшее:

— Да от чего же быть счастливым? Знаешь сколько людей осталось в песках, на юге? Ты многих из них знал тоже. Они уже никогда не вернуться домой. И всё это было пустой, напрасной жертвой!

— Будто кому есть до того дело! Через год отправят новое войско, которое поляжет там и так всегда было. Конюха по кличке Бочка помнишь? Он рассказывал, ещё во времена его деда воевали с Дакайей. А покойники... что ж, кому сколько отмерено, больше всё равно не проживёт, — Жикар прищурил глаза. — А ты будто сам из благородных стал. Думать взялся. Не наше это, думать!

Он поднял кружку, хлебнул, еще и еще; пена потекла по щекам, он стукнул ею о стол, взглянул на Верда и вдруг глаза его сверкнули злобой:

— Передо мной-то можешь не строить из себя! Добрая душа выискалась! Страдает! Что бедный господин потерял сына! — он закатил глаза, изображая экстаз. — Только это для них, для благородных из замков, я-то знаю, ты по ночам пляшешь от радости. Ведь сынка герцога нет больше, стало быть, тебе открыт путь. Наследника у герцога нет, жена старая. А ты, говорят, его бастард. Не просто так же он поднял тебя из грязи!

В первый момент Верд был так ошеломлен, что только распахнул глаза пошире. Вот о чём сплетничают конюхи и прислуга?! Стало мерзко, будто попил из лужи. Он медленно встал на ноги, хотя кровь так и билась в висках. Сгреб Жикара рукой за ворот и поднял вверх. Вторая рука сжалась в кулак. Некоторое время он смотрел в побелевшее лицо того, кто когда-то был ему равным:

— Впредь помни свое место и не смей больше подходить ко мне. Ведко с заднего двора больше нет. Воин Верд же тебе не ровня. И более не рассуждай о том, о чем не имеешь понятия. Или его светлость узнает о твоих словах. Что тогда будет — ты знаешь.

Он разжал руку, не дожидаясь ответа. Полузадушенный Жикар рухнул на пол. Никто не обратил внимания на них. Остальные посетители либо были увлечены балладой, либо отвернулись, не желая вмешиваться в дела человека, носящего меч.

Он бросил деньги на стол и вышел из « Бирючьего Логова», ощущая досаду. Впрочем, что еще он мог найти в таком месте кроме грязи? С кем поведешься…

В комнате его ждал слуга герцога Ямора:

— Ваша милость, слава богу, вы тут! Его светлость велел вам срочно прийти, как только появитесь!

— Но сейчас глубокая ночь, — с сомнением сказал Верд и слуга ответил:

— Он сказал — как только вы вернетесь. Срочно.

Герцог не спал. То ли ждал их, то ли правду говорили, что он почти не спит теперь. Он сидел у стола над раскрытой книгой и повернулся, едва услышав шаги:

— Верд. Хорошо, что ты пришел. Я надеялся, ты вернешься до рассвета.

— Я здесь и готов служить вам, ваша светлость!

— Садись, — герцог махнул рукой, — Хочешь есть? Или пить? Нет? Ну тогда слушай.

Верд присел, но только на самый краешек стула. Негоже разваливаться в креслах при герцоге.

— Итак. Завтра в город приезжают послы с востока, от его величества короля Матиуша. Его Величество, король Томоза, ищет крепких союзов с соседями, ибо война с Дакайей стоит дорого. Наёмники не возникают из воздуха. Сиверия пала от неизвестной чумы и теперь оттуда к нам приходят только чудовища, которые захватили уже Глухоманье. И ресурсы Кабии не бесконечны. Теперь нам нужны друзья.

Он вздохнул тяжело. Верд молчал, слушал. Наконец-то закончилось безделье. Лишь бы герцог не рассердился, почуяв от него запах мерзкой вишнёвки!

— Пока еще это тайна, но завтра в Октафор прибудут послы от короля Матиуша. Просить руки принцессы.

— О, — промолвил Верд.

— Переговоры об этом держали в тайне. Ну, ты понимаешь.

— Да, ваша светлость, — сказал Верд, который на самом деле не понимал ничего. Союзы, ресурсы... Впрочем, он тут же забыл об этом, когда услышал:

— Я хочу, чтобы ты утром от моего имени и от имени Кабии поехал встречать послов из Моравы.

— Но… как… — у него пересохло во рту, — Я?!

— Не только ты, конечно, — улыбнулся герцог, — там будут старший сын графа Вереска из долины за Сакракардом, а из Томоза будут свои сановники: граф Тол, граф Манин… другие.

— Но… я? Как же… — он был растерян невероятно.

— Таковы обычаи, Верд. Прибудет не сам король, его послы. И встречать их не по рангу первым сановникам. Мы встретим в городе и проводим к королю. Вот если бы ехал сам король, мы отправились бы навстречу, за ворота, а в городе его ожидал бы сам король и вместе они отправились бы в замок. Понимаешь?

— Да…

— Ты, кажется, недоволен? — нахмурился герцог и Верд проговорил:

— Нет, нет, ваша светлость, как я могу! Но что скажут граф Тол и граф Манин, разве я им ровня?! Не вышло бы…чего, — он тут же закрыл рот. Негоже подвергать решения герцога сомнениям и критике!

— Конечно, должен был поехать Арегаст, — герцог покосился на полку, на которой стоял ларец. — Так было задумано с начала…, но он… не может.

Голос его изменился, ясно послышались отголоски непролитого горя. Но тряхнув головой, он продолжил:

— Я долго думал над этим. Размышлял... и пришёл к выводу, нет никого лучше, чем герой, спасший наступление в Моаве. Неустрашимый воин Верд…

— Но я не уберег своего господина Ари… — чуть слышно пробормотал Верд.

Герцог помолчал, глядя на пламя в камине. Потом повернулся и взглянул на Верда:

— Последнее время про тебя говорят разное. Будто ты бродишь по самым темным углам города. Пьёшь, встреваешь в драки и скандалы. Это так?

Подумав, Верд сказал:

— Да, это правда. Я опозорил вас, ваша светлость!

— Почему ты делал это?

Верд проговорил тихо:

— Я не могу найти себе места. Я был оруженосцем вашего сына. Но теперь я никто. Я думал, вы захотите, чтобы я уехал.

Герцог ничего не сказал, а Верда вдруг как прорвало:

— Я ждал, вы прогоните меня прочь! Ари умер, я не защитил его, а ведь я дал слово умереть первым, прикрыть собой его спину… простите!

— Ты прикрывал ему спину и потому стрела вошла в шею. Я всё думаю, если б тогда не послал стрелков… впрочем, что толку говорить об этом. Я не казнил того лучника потому, что пока он жив, я могу говорить себе: такова судьба. Но если я накажу кого-то, то признаю, это сделал я сам.

Он всхлипнул и Верд замер.

— Не нужно было брать Ари с собой, нельзя было оставлять его одного в Моаве. Я хотел вырастить сына сильным и гордился его силой, смелостью и ловкостью и поощрял…

Верд налил в хрустальный бокал ледяной воды, подал. Герцог взял себя в руки, лицо приняло прежнее выражение:

— Верд, никогда не смей винить себя, или того стрелка в произошедшем. Это была судьба. Запомни.

— Значит вы хотите, чтобы я остался и не желаете меня отправить прочь?

— А ты чего желаешь? Куда бы ты отправился? — нахмурился герцог.

Верд некоторое время молчал, обдумывая ответ:

— Я скажу, ничего от вас не скрывая. Учитель, который обучал Ари, сказал как-то: «Сомнения — мутный ил на дне души. Они могут отравить самые светлые воды самых добрых побуждений». И был прав, сомнения отравили мою душу. Я всё время думаю о том, что на площадях жрецы учат, будто дакайцы — исчадия зла. Но я бился с ними. Это не правда! Почему же они лгут?!

— И еще, — продолжил он, — Говорят, как только мы всё делаем, чтобы закончить войну, но это не так! В прошлом году войска были в Моаве, но подкрепления не пришли, Гавер оставило войско и его сожгли, корабли, которые везли продовольствие исчезли, всё это будто нарочно сделано, чтобы не позволить нам победить их окончательно… ох, простите, ваша милость! — сообразив, что сказал, он замялся и замолчал.

— Продолжай, — сказал герцог Ямор.

— Хорошо все обдумав, я понял, что жрецы врут и не только они врут. Мне страшно сказать это вслух, но… причина войны тоже ложь. Принцессы Манини может быть и не существовало никогда! Это всё только легенды. Так почему же мы воюем с дакайцами? Как быть, когда знаешь, что всё ложь? И я хотел уехать, может быть у соседей мне удастся найти добро честь и славу?

Герцог странно улыбнулся и сказал:

— Как-то раз, когда я еще был юношей, учитель сказал мне, что нет ничего горше разочарования, когда молодой человек становится взрослым и понимает, что мир устроен не так, как рассказывают в сказках. Тебе же я скажу, поезжай, познакомься с послами. Поговори с ними, расспрашивай об их земле и обычаях. Если тебе это подходит — я тебя отпущу. Если сочтешь, что там люди добрее и обычаи честнее, поезжай. Мы поговорим об этом потом.

— Благодарю вас, — поклонился Верд.

— А это я решил отдать тебе… — герцог встал и открыл ларец. Оттуда он вынул меч, завёрнутый в богато вышитое покрывало:

— Это меч ковали в Сиверии и король Сиверии подарил когда-то его моему предку, как защитнику Северных врат. Он сказал, что благородный клинок отталкивает зло и потому так ясно сияет. Меч пропитали магией ледяных гор и сломать его невозможно, даже поцарапать нельзя. Погляди на лезвие, оно будто сверкает. Столько героев держали его...

Верд только сглотнул когда ножны из узорной кожи легли ему в руки. Рукоять меча сверкнула золотом. Тускло мерцал синий камень, вплавленный в неё. Лезвие блеснуло золотым и синим. Дол украшал тонкий рунный узор.

— Носи его с честью. Это поистине королевский клинок.

Верд не мог выдавить ни звука.

— Все, иди к кастеляну, — герцог снова сел и прикрыл глаза. — Мне нужно поспать, а тебе пора собираться.

Рассвет Верд встречал в седле, сонно тараща глаза. После разговора с герцогом пришлось спешно подбирать новый наряд, ведь своих вещей у Верда было немного и ни одна из них не подходила для такого случая. Кастелян открыл перед ним сундук с нарядами покойного Ари и Верд закрыл глаза. Надеть вещи покойного сына герцога, будто кощунство.

Ему предложили белоснежную рубашку из тонкого сатина, кожаный жилет и куртку с выбитыми гербами герцога Ямора — белой совой на серебряном фоне; кожаный пояс с пряжкой в виде герба, штаны и высокие сапоги для верховой езды.

В Томозе все ещё стояло позднее лето и плащ не потребовался. Может быть из-за подходящей одежды, или еще по какой-то причине, никто не смотрел на него косо, а молодой граф Вереск дружески улыбнулся и подъехал ближе.

Не успели они обменяться приветствиями, как слуги с факелами и знамёнами тронулись вперед, кавалькада медленно двинулась к воротам. Выехав на дорогу за мост до первого поворота, они остановились.

Прибежал мальчишка с криком:

— Едут!

Накануне на тракте выставили часовых, которые при приближении послов должны были выстрелить вверх горящей паклей.

— Это большая честь — быть сейчас тут, — сказал граф Вереск тихо. — Видно герцог вас очень ценит.

Верд вежливо ответил:

— Я был поражен этим не меньше вашего.

— Да? — граф Вереск весело улыбнулся, — А я, признаться ждал этого. Кто еще мог приехать в посольство, кроме вас?

Верд произнес:

— Тогда вы догадливей меня. А я испуган. Признаюсь, я меньше боялся под стенами Моава!

Вереск рассмеялся:

— Вы очень милы! Знаете, мой наставник говорит, каждый человек находится именно там, где и должен быть. Мол в этом и заключается мудрость и истина.

— Тогда выходит, Ари был именно там, где надо? Не нравится мне такая справедливость!

— Мир очень жесток, мой дорогой друг, это так… А знаете что? Приезжайте ко мне в гости, когда вернёмся домой. У нас красиво, узкую долину обрамляют снежные пики, с них течет серебряная река.

— Приготовимся, господа! — остановил их окрик графа Тола. — Они едут!

Вереск замолк и Верд озадаченно задумался: получить такого приглашения он не ожидал. Они ведь не ровня! Но это он обдумает после, а что делать сейчас? Герцог ночью не сказал ничего, а он и не спросил, дурень этакий!

Граф Тол сказал:

— Итак, впереди встанем мы, граф Манин и я. За нами — вы, граф Вереск и вы, простите, господин Верд, нам так и не сообщили ваше имя!

— Я так и называюсь — Верд, воин, ваша милость, — отвечая он.

Однако граф лишь благосклонно кивнул:

— Так вы, тот самый герой, что под Моавом сражался три дня с дакайцами, пока не подошло подкрепление? Говорят, вы с покойный сыном герцога Ямора, благородным Ари, вдвоем удержали ворота Моава?

— Несомненно речь обо мне, ваша милость, но мы были не вдвоем. Нас было около сотни. В начале. А к концу осталось семеро, — пояснил Верд.

— Что ж, как-нибудь вы расскажете нам все это в подробностях, а пока займите место подле нас, — произнес граф равнодушно и отвернулся.

Воцарилась тишина, только кони переступали под ними, да ветер шуршал в траве.

Вереск, наклонившись, прошептал:

— Любопытно вам, кого прислал к нам король Матиуш? Говорят, самого графа Малиту. А как вы думаете? Кто, кроме него устроит все лучше?

— Я ничего почти не знаю о Моравах, — смущенно признался Верд. — Кто такой граф Малита?

— Тише, господа, прошу вас! — обернулся к ним граф Манин.

Цокот копыт раздавался уже совсем рядом, над вершиной холма показались верхушки знамен. В хмари осеннего утра вереница всадников выбралась из тумана, будто еж, ощетинившийся колючками знамен и штандартов.

Впереди ехал мужчина гигантского роста на огромном коне. На шлеме развивался волчий хвост, а на куртке герб — серая крыса, оскалившая пасть на черном фоне.

— Это он, граф Малита! — не выдержав шепнул Вереск. — Неужели вы не слышали это имя? Он негодяй, но он просто шикарный негодяй!

Часть 1 Король-медведь. Глава 3

Граф Малита выглядел как разбойник с тракта. Его лицо перечеркивал старый шрам, который шел через подбородок, щеку и бровь. Он окинул каждого цепким взглядом, будто оценил в миг.

Церемония приветствий закончилась быстро — никто не хотел задерживаться на ветру. Граф Тол и граф Манин заняли места по бокам от графа Малиты. Верд пропустил первых всадников и уже почти занял своё место в кавалькаде на пути к замку, как вдруг на холм, скрипя колесами, въехал огромный воз.

Верд мазнул по нему взглядом и вдруг глаза у него распахнулись сами собой — из-под попоны, накрывающей воз сверху, мелькнул золотой бок. Не веря глазам, он замер на месте. Верхняя часть попоны торчала вверх, облегая выступ, похожий на… да нет. Быть не может! У него перехватило дыхание. Верд обернулся в недоумении и растерянности и натолкнулся на пылающий яростью взгляд графа Малиты.

Когда он наконец занял место в колонне, к нему подъехал невысокий мужчина из свиты графа Маиты в ярко синем, стеганом кафтане. Улыбнулся широко раскрывая почти беззубый рот, ткнул в его сторону рукой и изрёк:

— Я ест сыр Верт! — Потом ткнул себе в грудь и произнёс следующую невероятную фразу:

— Ты есть креви Хест. Ты димай, та?

Верд соображал почти минуту, потом кивнул:

— Аа, ты говоришь, что ты — креви Хест! А я есть Верст. Понял. Только не Верст, а Верд, понимаешь? Надо сказать, «ты Верд», так правильно, понял?

Мужчина довольно улыбнулся:

— Правильно понял! Ты есть креви Хест! Я есть сыр Верст. Ты димай?

Верду оставалось только проговорить:

— Что за димай такой! Да и ладно, ладно, димай! Ты ел сыр с дамой, хорошо!

— Сыр с дамой, хорошо! — разулыбался мужчина. За всю дорогу они больше не сказали друг другу ни слова, только улыбались, сталкиваясь взглядами. Иногда, если ветер менялся, Верд старался дышать через рот — воняло от посла невыносимо.

Во дворе замка их обязанности закончились — тут встречали послов первые сановники, в числе из и герцог Ямор. Теперь все перейдут в парадный зал, где будет сам король Томоза.

Верд подумал: что положено делать дальше? Ожидать его светлость? Убраться со двора поскорее? Он уже собирался уезжать, как со ступеней сбежал вниз граф Вереск:

— Верд! Вот вы где! Хорошо, что не уехали!

— Вы искали меня? — удивился Верд.

— Да! Знаете, вечером послов нужно развлечь. Это уж конечно тоже на нас ляжет. Но не волнуйтесь, я понимаю, вы до вчерашнего вечера не знали и не готовились! Я уже всё приготовил — ужин, тут, в городе. Будут музыканты, вино и девушки. Словом, всё, что любит граф Малита. И вы конечно должны быть с нами!

— Уместно ли будет?

— А как вы думали?! Вы же были в свите! Теперь на вас лежит ответственность за гостей. Кроме того, скажу вам по секрету, — он понизил голос и широко улыбнулся, — граф Малита дважды по дороге про вас спрашивал и просил, чтобы вы обязательно были.

— Серьёзно? — поразился Верд.

— Похоже взошла ваша счастливая звезда, мой друг. Пользуйтесь!

— Спасибо, — пробормотал он смущенно.

Герцога Ямора он так и не дождался, уехал к себе и завалился спать. Разбудили его когда уже стемнело. Слуга принес таз с водой и новую одежду из запасов покойного Ари. В этот раз рубаха была из из белого шелка.

Тут показался мужчина увешанный ножницами, баночками и расческами. Верд хотел воспротивиться, но оказалось, что его прислал герцог.

— Личное распоряжение его светлости, — шепнул слуга, — костюм и парикмахер. Его светлость хочет, чтоб вы всем соответствовали… как положено.

Спустя некоторое время все вихры были аккуратно подстрижены и причесаны. На плечи накинули кожаный жилет и длинный кафтан черного бархата, расшитый мелкими гербами и серебром. Новые сапоги сидели ровно по ноге и не скрипели. Но за голень Верд все же сунул свой любимый нож.

У входной двери он остановился — какой-то важный вельможа шел прямо на него; и тут же понял — в стекле его собственное отражение. О боги, он и в самом деле выглядит как герцог.

Вскоре Верд дивился огромному холлу в высокими арочными потолками (как в Моаве!). Шаги заглушал густой ковер с южным узором. Огромная зала сияла, будто освещенная солнцем. Всё роскошно, даже очень: длинный стол, укрытый белым кружевом, стулья с высокими спинками и серебряная посуда.

Где-то на галерее негромко играл оркестр, а в другом конце зала из-за второй пары дверей, раздавался женский смех и плеск воды.

— А вот и вы, Верд! — Граф Вереск спешил к нему навстречу:

— Вас то я и ждал! Поглядите по сторонам и скажите! Чего здесь не хватает?

Он и ответить не успел, как прибыли гости и всё покатилось, как представление на ярмарке. Поклониться, улыбнуться, сказать нужные слова. Но вскоре официальная часть закончилась, лица у всех раскраснелись. Бокалы наполнялись чаще, чем прилично и разумно это делать и комната наполнилась смехом и музыкой.

Всё чаще кто-то покидал общее застолье, чтобы уединиться за дверями, где раздавался призывный женский смех. Некоторые клевали носом, некоторые возвращались. На диване затеяли карточные игры, затем откуда-то там появились девушки.

Верд, которому всё это было в новинку, не знал, как себя вести. Что скажут о таком и будет ли доволен герцог? Он мало пил и всё поглядывал на главного гостя, графа Малиту. Этот тоже был совершенно трезв.

Ночь еда вступила в свои права, когда на ногах уже никто не стоял. За столом остались только хозяин дома — граф Вереск, он, Верд и главный гость граф Малита. Да и Вереск был пьян, почти что безобразно.

Подняв голову вдруг заявил:

— Я люблю вас как родного брата, дорогой Верд! Называйте меня по имени — Кикик! Будем отныне как братья!

Затем ему на колени села девица и граф Вереск захрапел, уместил лицо на её груди. Граф Малита следил за этим с усмешкой, которая играла на его губах.

— Господин Верд герой не только в битве? — сказал он отрывисто и с акцентом, — наш хозяин, граф Вереск… вернее, Кикик, как он просит себя звать отныне, готов упасть под стол, а вы будто и не пили вовсе! Как так, сударь? Почему же вы не пили?

— Я пьян, — ответил Верд, досадливо снимая с шеи руки девушки, которая обняла его сзади. Она тут же попыталась влезть к нему на колени. — Я пьян настолько, насколько можно быть пьяным, чтобы не терять лица.

— Он пьян! А я трезве…ве… йе! — сказал юный граф. Локоть его соскользнул и он едва не вмазался лицом в крышку стола.

— Да, я вижу, дорогой Кикик. Не хотите ли прилечь и отдохнуть немного? Нет? Ну как пожелаете, — усмехнулся граф Малита и глядя в глаза Верду выпил полный бокал вина: — Редкий человек имеет талант сохранять трезвую голову во время застолий. Но говорят, у вас много и прочих даров. Вы — неустрашимы, храбры, сильны и бог знает, ещё что у вас за пазухой?

Верд не понимая, куда тот клонит, решил не отвечать.

— Да, вы внимательны. Слишком внимательны даже. А вот как у вас с болтливостью? Можно ли вас назвать судаоб Болтливый? Или господин Говорун?

Тут до Верда дошло: речь о том, что он заметил утром, когда послов встречали за городом. Вот о чём так беспокоится граф Малита! Он сказал осторожно:

— А вас можно ли вас назвать господин Через-Чур Запасливый?

— В нашей земле к имени обычно добавляют приставку «ри, рин, или риэн», а вместо слова господин у нас говорят «хертес, или хёрст».

Верд подумал, что это наверное и называется искусство уловок и намёков, которое учитель тщательно прививал Ари. Но не ему. Он спросил прямо:

— Тогда скажу так: есть в вашей свите хёрст Запасливый? Или ри Слишком Предусмотрительный?

— О, граф Малита предусмотри… ри… о-очень… — граф Вереск всё-таки уронил голову на стол.

— Завидую таким людям, — граф Малита глянул в его сторону, склонив голову на бок, будто рассматривал забавную зверушку, — он пьян и свободен, как дитя! Если же я выпью бочку, ничего не изменится. Сколько бы я не выпил, моя голова работает всегда одинаково. Говорят, из-за этого, — он прикоснулся рукой к шраму на лице.

Верд промолчал, ожидая ответа и изо всех сил старался не реагировать на девицу, которая так и норовила влезть к нему на колени и поцеловать в губы.

Граф хмыкнул и махнул рукой:

— Пошла вон. Быстро.

Девиц как ветром сдуло.

— Вы ждете ответа. Но ведь и я тоже. Вы помните, я спросил?

— Являюсь ли я сударем Болтливым? Нет, я никому не рассказал о своих подозрениях. Но не рассказал лишь потому, что не понимаю принесет ли вред ваш багаж, граф, или вы просто не подумав, притащили то, что я заметил.

— Подозрениях? Бросьте! — Пожал плечами князь Малита. — Верьте своим глазам. Вы же видели золоченый бок и верхушку, вырезанную в форме королевской короны, хоть ее и прикрыли попоной. А ведь я приказывал — подождите, пока мы уедем подальше! — он вздохнул, — Я уже наказал этих людей… как по вашему их называют? Обозников?

— Возничих, — машинально поправил Верд. — Итак, я видел сундук со свадебными дарами. Хотя ещё даже не было сговора после которого последует объявление о помолвке, после которого только и нужно отправлять за свадебными дарами для невесты. Привезти же их заранее, значит нанести оскорбление. И мне осталось лишь понять каковы свадебные обычаи у вас в Мораве, чтобы понять, хотели ли вы нанести оскорбление.

Граф Малита сказал:

— Каковы наши свадебные обычаи? Да таковы же, как и тут. Ни одна девчонка из захудалой деревни не примет свадебного дара прежде чем о её свадьбе будет объявлено в церкви. Так что да, об обычаях мы все знаем… и всё же привезли дары заранее.

— Тогда зачем? Я вас не понимаю. Вы хотите сорвать сговор?

— Ни в коем случае! — воскликнул граф. — То, что вы видели, не наша вина, винить в этом надо скорее вас.

— Не понимаю, — помотал головой Верд.

— Вы очень ловкий и дальновидный, да? — вдруг спросил граф Малита, навалившись на стол грудью. — Большинство дальше носа не видят. А вы разглядели и все поняли. И не стали поднимать шума. Видно, что умны, хоть молоды очень. И я спросил кто вы? Человек, полный разума такая редкость. Знаете, что мне сказали?

Верд качнул головой не понимая, как принимать все эти похвалы. За чистую монету?

— Мне рассказали, что родились вы бастардом и тут я понял откуда эта сообразительность. Ведь не будь её, пасти бы вам свиней, пахать, или ходить в слугах в лучшем случае. А вы вдруг выбились в пажи. Как вам удалось провернуть это? Подкуп домоправителя? Интриги? Соблазнили госпожу?

— Как вы смеете… — ошеломлённо проговорил Верд.

— Знаете, что я первый своего имени? Собственный герб я придумал сам и поместил на нём крысу на лазурном поле. Серую крысу. Крыса — это коварство и ловкость и это мой девиз. Но ещё я выбрал крысу потому, что она, как и я родилась в грязи и вынуждена выживать с рождения. Да, я бастард, как и вы, но сейчас в Моравах говорить об этом запрещено под страхом смерти. Когда-то за мою жизнь и гроша не дали б, а сейчас я первый человек после короля.

Он махнул рукой и слуга свернул и унёс скатерть, на которую граф Вереск напускал слюней. Его самого тоже подхватили слуги и унесли с осторожностью.

— Так вот, я говорил, что вы — как я, — проводив их взглядом, продолжил граф Малита. — Выбились в пажи из грязи. Добились что герцог сделал вас оруженосцем собственного сына. Стали героем! Непобедимым и прочее. Ваше имя на слуху. Что ж, похвально. И даже смерть герцогского сына вы переживаете, как гибель брата. Все говорят, вы вернулись как в воду опущенный с юга. Страдаете. Пьете в тавернах. Подаете платок старику герцогу.

Он широко ухмыльнулся:

— И мне интересно, Верд, скажите, между нами, на что вы нацелились? Женитьба на его дочери? Или вы его ублюдок? Других сыновей у него не будет скорее всего. Он стар, жена тоже. Значит… значит ему остается признать вас, так? Это почетнее, чем получить всё через женитьбу.

Он рассмеялся.

— Только одно я хочу узнать — это вы помогли его светлости-младшему покинуть этот мир? А? Или это коварная судьба всё же?

— Ещё одно слово и я убью вас! — воскликнул Верд. Как же далеко зашли слухи! Не только слуги болтают эти непотребства!

— Прекрасно! Истинный гнев! — граф сдвинул ладони, будто аплодировал. — Восхищен! Вы шикарны!

Ведар молчал не зная, что ответить. Оскорбить посла? Или сделать вид, что все это пьяные шутки? Граф Малита склонился к нему:

— А теперь к делу: это ваш король хотел, чтобы мы привезли свадебные дары сразу. Он спешит.

— Но это не может быть правдой. Это против традиций!

— Молчите, шутки шутить будете с другими. Я объясняю вам всё, что вы, возможно и не знали. Так что молчите. Итак, недавно у нашего короля, недавно умерла жена. Четвертая, — добавил он и многозначительно поднял палец. — Первая умерла, захлебнувшись в тазу для умывания. Вторая — отравилась ягодами. Третья простудилась. Ее нашли с синим раздутым лицом. Четвертая, земля ей пухом, скончалась сразу после нашего отъезда из Морав. Упала с лошади и сломала шею. Увы.

Верд почувствовал, как холодеют руки. Граф признается в страшных преступлениях?! Но почему?

— На что вы намекаете?!

— Разве я намекаю? — нахмурился граф. — Я вам прямо говорю — все четыре королевы умерли не своей смертью. Но ничего, конечно же не доказано и не будет доказано. Между тем про нашего короля уже сложили сказку. Страшную сказку, там есть немного о проклятии и поиске истиной любви. Но правда в том, что наш король любит женщин. И считает, что спать с женщинами без брака грех.

— А убивать жен, это что же?! Не грех?! — оглядевшись по сторонам проговорил Верд тихо.

— Ну не он же убивает их! Руки Его Величества чисты. Он считает, что этого достаточно, порой сообщить, как ему надоела предыдущая королева.

— Вы кажется шутите надо мой!

— Даже не думал. Вы понравились мне, а вас видно никто не посветил в детали. Вы хотите слушать дальше про свадебные дары, или с вас довольно?

— Хочу, — сказал Верд зло.

— Хорошо. Сейчас эта свадьба нужна только вашему королю, вернее не вашему, вы же кабиец, а королю Томоза. Его послы предложили нам очень выгодные условия для свадьбы. Некоторые земли и договор вечной дружбы. Договором, конечно, можно подтереться, эти бумажки ничего не стоят, но земли это другое. В замен от нас нужно некоторое число воинов для нового похода в Дакайю. Так что четвертая королева вскоре умерла, не успели мы и покинуть Моравы вместе со свадебными дарами. Вы успеваете за мыслью?

— Чушь. Зачем ему отдавать земли и спешить со свадьбой…

— Да включите разум, о господи! Вы не идиот ведь! Вы забыли, что Томоз и его союзники вот уже почти две сотни лет ведут войну с Дакайей?! Эта битва отнимает все силы у ваших королевств, истощая их, выматывая. Сиверия, ваш северный союзник, пала сама по себе. Она была истощена регулярными отправками войск и запасов. Затем... вы же знаете, там появились какие-то чудовища?

Верд кивнул. Да, это так. Когда-то на севере существовало сильное государство, но больше его нет. Там тьма, оттуда к ним бегут люди и рассказывают такое, что кровь стынет в жилах. Да что говорить, эти твари уже и в Кабии себя чувствуют вольготно, заняли Глухие горы.

— Да, ваша Кабия уже захлебывается и трепещет! Вы были сильны в обороне, но война в чужой стране губит вас, у вас нет на это средств и ресурсов, но вы не закончите эту войну пока вас не уничтожат.

Граф налил себе вина в кубок, сам. Выпил:

— Пересохло горло от этой болтовни. Так мне продолжить?

Верд кивнул. Как ни чудовищны были его слова, но он хотели их услышать.

— Томоз держится лучше других, он более многочислен и богат. Но и у него есть враг на востоке — король Матиуш, который так и смотрит на его земли, а союзники Томоза исчерпали все силы. На юге, у Дайкайи та же беда, что и у вас. Их Моав вот вот утонет в песках, они живут только за счёт того, что пополняют свои резервы людьми с юга. Они имеют коричневую кожу и дико сильны. Пока ещё они сражаются за них, но рано или поздно они решат, что нет смысла сражаться с вами, нужно убить дакайцев, а с северянами заключить мир. И весь вопрос только в том, доживет ли до этого мига Томоз. Ему необходимо дожить, иначе ему конец и вам — с ним вместе. А ваш король мудрый человек. Он хочет, чтобы выжил его народ! Возможно, заплатив за это жизнью дочери.

— Её тоже убьют? — спросил Верд мрачно.

— Не обязательно. Если вы прижмете наконец дакайцев, наш король не рискнет с вами ссорится. Но если война не закончится в ближайшее время… я медной монеты за жизнь вашей принцессы не дам. Она не красотка, а наш король, храни его небо, любит красивых женщин.

— Все что вы сейчас сказали — чудовищно! — воскликнул Верд, — Наш король знал бы, что рискует жизнью дочери и…

— Девчонка против королевства, вы шутите, да? — усмехнулся граф Малита.

— Я думаю, если бы положение было столь ужасно, мы давно бы закончили эту войну. Но пока что она приносит деньги и…

— Гораздо меньше, чем вы тратите. К тому же, кто даст вам её закончить?

— Что вы имеете в виду? Король Томоза и король Кабии вполне могли бы закончить все, если б только…

— Вы — наивный юнец!

— Вы сами глупы! — запальчиво воскликнул Верд. — Кто по-вашему управляет королями?! Кто не даст им заключить мир?

— Я прощу вам оскорбление, — сказал граф Малита. — Вы и правда ничего не понимаете. Кто управляет, спрашиваете вы? Хотите, я скажу?

Над столом повисло молчание. Верд сжал губы.

— Ну хорошо, я не буду слишком гордым. Хотите знать кому на самом деле нужна война, проследите за певцами войны. Кто на площадях не дает народу забыть о ней? Кто денно и нощно, неустанно провозглашает дакайцев чудовищами без ума и сердца? А ведь они обыкновенные люди, как вы и я. Вы должны знать это, вы сражались с ними.

Верд спросил едва разжимая губы:

— Хотя всё это ужасно, но кто по-вашему эти певцы войны?! Я спрашиваю так просто и не поверю вам, чтобы вы не сказали. Потому, что знаю — мой король не управляем никем, но управляет страной и решения принимает сам!

— Прекрасно, — кивнул граф Малита. — Пусть так. Кто эти певцы? Выйдите на площадь, мой дорогой друг. Услыште голоса тех, кто вещает громко о необходимости войны. Если захотите проверить, достаточно ли они убедительны, спросите любого, нужно ли воевать с Дакайей. И каждый слуга, мастеровой и крестьянин скажет вам: необходимо.

Он сделал ещё глоток и продолжил:

— Певцы войны это те, кто проповедует её. Вы знаете их.

Верд и правда знал. Они с Ари немало слушали этих проповедей в своё время.

— А вот кто заказывает им эти песенки… может быть вам нужно проследить их до гнезда, если не понимаете, откуда ветер дует?

Верд сказал:

— Довольно разговоров на сегодня. Мне пора возвращаться.

— Я не стану вас задерживать, а хозяин спит, — сказал князь. — И о нем не волнуйтесь, он все забудет к утру, даже если что-то и слышал… постойте! Я хочу предложить вам место у нас. Я попрошу, чтоб вас включили в свиту вашей принцессы. Хотетие перебраться в Моравы? У вас уже будет покровитель и… что, возможно важнее, укрытие, когда всё окончательно обвалится и Кабия падёт вслед за Сиверией, а за ними рухнет и Томоз?

— Всё это бред, — отрезал Верд. — Вы пьяны. А что до вашего предложения… я смогу защитить принцессу от вашего короля, если наступит такое время?

Граф Малита покачал головой:

— Ни единого шанса. Вы никогда не узнаете, когда и кому я отдам приказ. Впрочем, до этого может и не дойдет. Если дакайцы падут первыми.

— Понятно, — пробормотал Верд. — Прощайте.

— Так вы отказываетесь от моего предложения?

Верд кивнул:

— Ни единого шанса, что я поеду в Моравы! Ни единого!

Часть 1. Король-медведь. Глава 4

Верд вышел на улицу, будто не в себе. Где же искать правду? Податься на восток, за море и проверить, есть ли за солёной водой люди? Но какие у них порядки, вдруг они и вовсе едят друг друга?! Можно отправиться в отдалённые долины в родной Кабии, туда, где одни только скалы, да сырые ущелья. Там живёт беднота, они не имеют ничего, кроме скота, который пасут в долинах, но и там нет ни правды, ни справедливости...

Он размышлял об этом, пока шёл назад. Так был зол, когда покидал дом графа Вереска, что не забрал и коня из конюшни, не хотел ждать и минуты! И вот теперь пешком пробирался через улицы в центре города.

Тут ещё не спали, поздние гуляки, ночные торговцы, кто арендовал лотки на ночь потому, что они были дешевле в это время, а Октафор — город восьми врат и никогда не спит.

На площади у рынка он вдруг заметил большую толпу и подошел ближе. Должно быть это слуги Неведомого, которые, читают свои проповеди и ночью. Вон, и клобуки их видны.

Но никакой проповеди не было, Верд заметил в центре толпы старика и вдруг узнал его. Именно он пел в Бирючьем Логове балладу о принцессах. И на него указывали пальцами слуги Неведомого.

Он подошел к ним:

— Что сделал этот несчастный?

Его смерили взглядом, оценили герб с белой совой.

— Союзник Томоза из прекрасной Кабии, приветствуем тебя! Этот нечестивец не стоит твоего внимания!

— Но что он сделал?

— Он предатель или глупец, а кто именно — разберутся.

Кто-то в толпе шепнул:

— Он призывал к мятежу, господин.

Стражники подняли старика под локти и повели прочь. Его жалкое барахло осталось прямо в грязи. Верд окинул взглядом трещотки, чашку, старую попону и приказал мальчишке собрать всё это. Когда парень увязывал узелок, из него показался уголок бумаги.

Верд велел подать бумаги себе. Прочитал:

Молчат седые холмы

Небеса многоголосием птичьим свищут

Стонут и шепчут мольбы

В плаче добрые чаянья тонут

Немые объятия вяжут язык

Но ни крик

Ни молчание не помогут.

Сердца загораются гневом

Не слышат рассудка велений

Не верят советам ничьим

Лишь стихии небесной напевам

Приходит дурная пора

Народ в эти дни от селений

Отводит стада

Прячет семьи и хлеба не сеет

Вожди раздают обещанья

Воины головы бреют

Уже обвинённые правды не ищут

Отчаянье

Время для страшных решений.

Война

Кузница сильных и злых поколений

Он обвёл взглядом людей, повторил последние строки. От него шарахнулись.

— Старик пел это?

— Да, господин! Он говорил злые, крамольные слова! — зажмурился мальчик.

Верд посмотрел туда, где вниз по улице уводили старика. «Хотите знать кому на самом деле нужна война, проследите за певцами войны». А если проследить за теми, кто не позволяет говорить об отчаянии, которое уже давно живёт в сердцах?

Он пошёл следом за стражей, которая вела старика, отстав на десяток шагов. Идти далеко не пришлось, сразу за рынком, возле небольшого дома, стража остановилась и постучала в ворота.

С каких пор подстрекателей ведут не в городскую управу? — думал Верд следя как открывается калитка и слуги Неведомого низко кланяясь, что-то говорят, указывая на старика.

Там, во дворе было темно, но он видел человека в черном плаще с капюшоном. Он смотрел на слуг Неведомого как на собственных, свысока. Выслушав их, кивнул и стража втолкнула в калитку старика. Тут же блеснула синевой вспышка. Верд понял — там, за воротами колдун и сильный.

Он подождал пока калитка закроется, а стража и слуги Неведомого разойдутся по улице и спросил у нищего на углу:

— Кто живёт в этом доме?

Тот глянул куда указывал Верд и сказал:

— Там поземельщики, сударь.

— А кто они?

— Слуги Оплота, известно!

— Те самые? — уточнил Верд. — Что служат деспоту, который мнит себя господином мира?

— Не стоит так говорить о его всеблагом и премудром господине Мешемире, — испуганно сказал нищий. — Он может услышать и прогневаться. А если господин и повелитель Мешемир прогневается, худо будет всем.

Верд ушел прочь, кинув нищему монетку.

У подъезда Верд столкнулся с герцогом, который возвращался к себе. Его светлость вышел из легкой кареты, наклонив голову, меж бровей и в уголках глаз пролегли горькие складки. Увидел Верда:

— Возвращаешься среди ночи? Что ж, развлекайся напоследок. Как только будет объявлено о помолвке принцессы, мы уедем домой. Здесь нам делать нечего. Ты вернёшься на родину, или граф Малита уговорил тебя поехать в Моравы? Сегодня он очень много хвалил тебя.

Домой… его будто обдало свежим воздухом родного края от одного этого слова. На глазах выступили слезы. Он не видел родных краев три года, с тех пор, как уехал на юг. Верд прошептал:

— Да, я поеду с вами, если позволите. Поеду домой.

— Ну и хорошо, — герцог кивнул ему.

Засыпая в ту ночь Верд видел перед собой хрустальные воды Синеокого озера, в котором отражалось синее северное небо. По краям озеро заросло соснами и мелким кустом. Вода в нем ледяная даже летом. С верхней площадки в замке Правен видны снежные вершины на другом берегу. Там Глухоманье и зимой оттуда приходят снежные бури.

А если бы можно было пронзить взглядом горы и посмотреть на восток, то до самого края анназар взгляд не уткнулся бы ни в одну преграду. На многие-многие дни пути там лежат только степи, гладкие, как доска, Иштанийские степи. Это владения герцога Ямора, простирающиеся до восточных отрогов Небесных стражей. На всем протяжении до ни нет ни одного городка, только рядом с замком, в предгорях примостился небольшой городок, Мэнэкэн, а потом ничего, вообще ничего, кроме травяного моря.

Здорово зимой сидеть возле очага в главном зале замка и слушать истории о чудовищах, заселивших Сиверию. Страшно и волнительно в груди представлять, как разломились Ледяные горы, когда-то стерегущие Сиверию от ледяных ветров с Океана, как вылезли оттуда чудовища, как ледяной холод убил когда-то зеленую землю и сковал навечно морозом.

А еще дома остался учитель, который всему обучал юного Ари и ему, Верду досталось от тех знаний. Учитель мудр. Может быть он поможет во всем разобраться?

Но из Октафора они выехали только через месяц, после помолвки принцессы. За это время были пиры и турниры, и снова пиры. Верд сидел за высоким столом, рядом с герцогом Ямором, в одежде его сына, с мечом его сына и гербом его дома.

Верд знал, теперь многие думают о нем именно то, что пьяный Жиль сказал тогда, в «Бирючьем логове». Будто он рад и только о том и мечтал в жизни — сесть на место Ари. Но хуже того, что так думают и высокие люди, такие, как граф Малита.

Дакайя далеко и только десяток воинов был с ними в той башне. Там было ясно всем, что случилось, но стоило уехать на север, как люди начали сомневаться. И с этим ему придётся смириться.

Было б проще, если б герцог объяснил ему почему он посадил его, нижайшего из слуг, на место сына? Но он молчит, а о таком не спросишь. И невольно приходят в голову мысли, а что если он и в самом деле сын его светлости?! Но лучше гнать такие мысли прочь, едва они приходят в его бедную голову. А они приходят, когда на пирах он ловит взгляды своих соседей. Будто бы они смотрят на него спрашивая: «Почему на тебе герб твоего господина? Кто ты такой?»

Остается только смотреть на всех, будто бы он чувствует себя на своем месте, а не мечтает каждую секунду провалиться сквозь пол. Учитель как-то сказал, что у Верда бывает абсолютно безмятежный вид, когда его спрашивают о сложном, о таблице умножения например, или об устройстве мира. И вот теперь ему пригодилась это наблюдение, в самые трудные моменты он начинал вспоминать таблицу умножения и складывать про себя многозначные числа. Любопытные лица перед ним расплывались будто бы в тумане, а со стороны казалось, что он невозмутим и спокоен, словно скала.

Не обошлось и без неловких ситуаций. Он носил герб герцога Ямора, встречал послов от его лица, а значит должен был принимать вызов на бой вместе со славными воинами королевства. Распорядитель битв, как-то отвел его в сторону и обратился с долгой, пространной речью, что все воины, конечно, равны и особенно прекрасно, что он является героем...

— Но ведь ваше положение при его светлости не прояснено. Потому поймите нас! Мы не знаем… не знаем, кем вас считать. Объявленным… впрочем, не надо углубляться в эту тему! Я только попрошу об одном — помните… о боги, как сложно, находить слова! Помните, что это свадебный турнир и его гости…ммм… особенно посланцы короля Матиуша должны… получить удовольствие от него, а не разочарование.

С этими словами он был таков, а Верд еще долго смотрел в удаляющуюся спину, прикидывая, как выбил бы его высокородную задницу из седла. Однако, подумав, плюнул — ему и так-то не хотелось драться. Если б можно было вызвать самого Малиту, вот бы было весело!

Но тут и герцог строго запретил о таком и думать. Но в одном Ведар себе не отказал — выбил из седла графа Вереска в последний день празденств. А потом они уехали домой.

Воздух холодел по мере того, как они удалялись от Октафора. В Линфероне уже закончилось лето и улицы были завалены сухими листьями. После Линферона дорога будто бы все время шла ровно, но если оглянуться, каждый раз они оказывались чуть выше, чем раньше. Может от этого Верду казалось, что они едут прямо в небо, синее, высокое небо, какое бывает только на севере.

Проехали Перевал, только недавно законченный великий путь через Небесных Стражей. До того пересечь их можно было только узкими долинами, либо через подземные города.

Но пятьдесят лет назад король Кабии принял предложение Оплота и принял их помощь в постройке Первала. По замыслу это должен был быть путь, соединяющий богатую Сиверию и отдаленные города Кабии с торговыми городами юга. Говорили, что у Перевала появятся новые города, заселённые торговым народом...

Правда Сиверии больше нет, но почему-то колдунов Оплота это не смутило. Видимо Перевалу достаточно и Кабийских городов.

Небольшое войско, сопровождающее герцога, с удивлением разглядывали Перевал и новые заставы, возникающие по краям: Сакракард, возле старого королевского замка.

Герцога сопровождали только телохранители, большая часть войска разъехалась по домам, ещё едва только вернулись из Дакайи, оставаться в столице такой ораве было незачем, так что теперь никто не задерживал их в пути. Кроме сундука с останками Ари, никакого багажа у них не было и ехали быстро.

Но вот, наконец миновали горло Перевала и выехали на равнины Иштанийских степей.

Их приветствовали без особого восторга и криков, Верд знал, люди здесь рады своему господину, но понимают его горе, весть о котором уже достигла их. Вот потому нет никакой радости и громких приветствий.

Они ехали вдоль горного хребта, который уводил к самому Океану. С каждым днем казалось, что воздух становится все свежее, небо чище, а дом — ближе; и вдруг надежда, которая исчезла из его души напрочь, робко подняла голову внутри.

Спустя месяц после того, как покинули Октафор, они наконец увидели знакомые места. Широкая равнина, по которой шла дорога, заросла травой. Осень раскрасила ее в оттенки серого и желтого. Холодные лучи северного солнца золотили отцветшие головки луговой травы, а дорога, укатанная конями и повозками, отсвечивала серебром. Ветер гнул сухую траву, трепал и будто воды в озере, катились травяные волны до самого горизонта.

Далеко за ними, прилепившись к горному хребту, белел замок Правен. Стены его были сложены из серого камня, (Верд знал почти каждый, ведь не раз взбирался по ним вверх, наперегонки с Ари), но издали они казались белыми. Черепичные скаты крыш и башен раскрывались к небу. Поодаль темные сосны спускались к воде, а дальше, за гладью Синеокого озера в синей дымке угадывались силуэты Глухих гор.

— Как прекрасно! — невольно вырвалось у него, а герцог Ямор сказал:

— Ну вот мы и дома.

И прежде, чем они тронулись в путь, Верд тихо сказал, что ему нужно отлучиться.

— Куда же ты так спешишь, не успев посетить родной дом? Впрочем, поезжай, если нужно, — он махнул рукой и кавалькада всадников пустилась вперед.

Проводив их взглядом, Верд развернул коня. Его путь лежал к укромному месту на берегу озера, найти которое было не просто и только такие неугомонные сорванцы, как они с Ари сумели когда-то его обнаружить. Путь лежал прямо сквозь густую траву и кустарник, и Верд вскоре оставил коня.

Мальчиком, он легко перепрыгивал с кочки на кочку, перебирался над затопленными низинками, цепляясь за ветки. А теперь пришлось изрядно взмокнуть, пробираясь через заилившуюся старицу.

Наконец, миновав русло, он оказался у небольшого холма, покрытого густым камышом. Среди частых стеблей возвышались в пол человеческих роста развалины старой башни.

К ним то Верд и направился. Остановился, разглядывая местность. Внизу камни плотно покрыты мхом, а остатки башни вросли в землю. У самой земли можно было разглядеть черную яму. Если не знаешь, подумаешь, что это звериный лаз. Верд двумя ударами ноги расширил проход. Земляная глыба, ухнув, улетела вниз и шлепнулась с глухим звуком где-то далеко внизу.

Вздохнув он нащупал у входа связку смоляных факелов. Пару сунул за пояс, а один поджег и скользнул внутрь. Пляшущее пламя осветило длинную лестницу, теряющуюся внизу. Ступени покрыты осклизлым мхом, сильно пахнет плесенью. Место жуткое, но в детстве, когда они с Ари нашли этот лаз, восторгу их не было предела.

Конечно они никому не рассказали о своей находке. Им, вернее сыну герцога, запретили бы ходить сюда настрого. Так что добрый десяток лет этот проход был их общей тайной.

Верд привычно свернул влево. Теперь коридор пошел прямо, а потом — вверх. Стало посуше. Обычно они с Ари выбирали эту дорогу, хотя сперва пытались обследовать все подземные ходы. Но некоторые вели в тупик, один обвалился; и сколько они не светили внутрь, не смоги разглядеть ничего, а камни, брошенные вниз почему-то не стукались о дно, сколько они не прислушивались.

Из того прохода они тогда сбежали, крича во все горло, а потом пометили краской и больше не ходили к бездне.

Еще один ход сворачивал вниз и терялся в подземном озере, нырять в которое они так и не решились. Было еще два, которое вели к огромной пещере, в которой мог поместиться весь замок вместе с двором и службами. Там несколько разрушенных статуй. Это были люди похожие на слуг Неведомого, они стояли в круг у алтаря летучей мыши.

Поняв, что забрели в подземное капище, или заброшенное кладбище древних людей, они попятились и не решались повернуться спиной к этому месту.

Эта находка умерила их пыл на долгое время, но потом они нашли тот коридор, которым сейчас следовал Верд и с тех пор только им и пользовались.

Свет факела стал тускнеть. Потому, что сюда проникал дневной свет из трещин в потолке. Появились полустертые ступени, и разрезав мечом густую паутину, Верд выбрался наружу и оказался на крошечном островке в бухте Синеокого озера. Во все сторону его окружала водная гладь, а над входом в подземелье росла кривая сосна и наверное только из-за ее корней этот вход еще не завалило.

В детстве им с юным герцогом нравилось думать, что никто кроме них не знает об этом подземелье. Но сейчас Верд вдруг подумал, что за долгие годы наверняка какой-нибудь рыбак, или охотник находил эти ходы в земле. Может быть, кто-то даже заходил в них. Но наверняка никто не решался зайти так далеко, как они.

Сейчас он не понимал, почему в детстве они так беспечно лазили по темным подземельям. Тогда он ещё не понимал, что такое утрата и жизнь казалась бесконечной. Сейчас он ни за что не позволил бы господину Ари лазить в этих подземельях.

Впрочем, сейчас об этом поздно думать. Присев, он разгреб землю у корней и достал коробочку с двумя палочками синего цвета, из древесины горной сосны. На одной было написано его имя, а на другой — Арегаст.

Верд сел на землю и положив веточку на камень, прочел молитву и сжёг ее. Струйка дыма взвилась в небо. Палочка тлела, а он вспомнил, как накануне отъезда они пробрались сюда с Ари и закопали у корней ветки со своими именами, следуя древнему ритуалу. Чтобы привязать дух к родной земле.

«Если я останусь жив, то вернусь и сожгу твое имя и призову тебя, чтобы ты смог вернуться назад и вечно скитаться здесь, под родным небом! И ты сделаешь для меня тоже самое, если я умру на юге! Не хочу, чтоб мой дух навсегда остался там», — сказал тогда Ари.

Верд тогда думал, что если и придется выполнить этот ритуал, то уж точно не ему сжигать палочку, а сыну герцога, ради которого он готов умереть. И вот он делает это…

Некоторое время он сидел, разглядывая высокие сосны на том берегу. Вечерело и стало холодно. Последний дымок отлетел и растаял. Порыв ветра вдруг возник, подхватил пепел, бросил его в ледяную воду озера.

— Ари? — позвал он тихо. — Это ты? Слышишь меня? Дай знак!

Никто ему не ответил и вздохнув Верд скзал:

— Ты видишь, теперь твой меч у меня? Его отдал мне твой отец, я не просил его. Теперь я ношу твой меч и твою одежду… впрочем ты все видишь с Той стороны и читаешь в моём сердце. Пришла пора прощаться, мой добрый господин, мой брат Ари! Я никогда не забуду тебя!

Он встал и отряхнул штаны, зажег факел и шагнул в проход. Тени плясали по стенам и отзвук шагов отражался от стен. А потом ему показалось, что кто-то идет за позади него и пытается попасть в такт с его шагами.

Верд встал и не услышал ничего, кроме перестука капель и дыхания множества сквозняков. Но тишина подземелья вдруг показалась ему зловещей и подняв факел повыше он резко развернулся и сказал в темноту:

— Кто здесь?!

Никто ему не ответил и уняв дыхание он пошел вперед, невольно прислушиваясь к звукам и вскоре снова уловил его — тихое эхо чужих шагов, не попадающих в такт. Кажется? Но нет, это не эхо, это по правде.

Он развернулся и похолодел — на грани света и тьмы мелькнула уродливая тень. Миг — и она исчезла. Не выдержав он бросился прочь, размахивая факелом. Сердце стучало о ребра и ничего кроме собственного дыхания, он не слышал.

Пропасть выскочила из тьмы. Со страха он свернул не туда! Ноги заскользили, почти съезжая с края. Верд уцепился за выступ стены и факел, вылетев из рук, упал за край. С минуту он еще сверкал во тьме, а потом погас, будто исчез. И ни звука больше, будто факел завис в воздухе, или провалился в ад. Верд знал куда его занесло — он стоит у бездны. И тут с той стороны, откуда он пришел, послышались тихие, отчетливые шаги.

Верд схватился за пояс. Где-то тут должен быть еще факел и огниво... но ничего не было, он всё потерял. Должно быть вылетели, когда он бежал.

— Кто тут? — выдавил он, судорожно шаря руками за поясом.

— Кто тут?! — ничего, кроме кромешной тьмы, не видно.

Шаги раздавались уже рядом и он выставил вперед нож:

— Назовись!

Шаги стихли, будто оборвались. Волосы на затылке встали дыбом — он ощущал, что совсем рядом с ним стоит кто-то. Стоит и смотрит. И почему-то Верд точно знал, он ясно видит его.

— Ари? — прошептал он севшим голосом, — это ты?!

Во тьме раздался смешок. Только смеявшийся стоял не перед ним, а сбоку, почти за плечом. Вскрикнув, Верд развернулся и рубанул воздух. То, что было там, шагнуло к пропасти, короткий звук покатившихся по обрыву камней и тишина. Оно прыгнуло вниз и исчезло за краем. И сразу же стало легче дышать. Будто злое облако, что клубилось вокруг него, рассеялось.

Некоторое время он прислушивался, но ничего больше не услышал. Да и нечего было слышать, существо, что шло за ним, исчезло, бросилось с обрыва. Верд подумал что наверное там и правда нет дна. Эта бездна — вход в царство мертвых. Стоит лишь шагнуть и окажешься там. У него закружилась голова, и цепляясь за стены, на ощупь, он пошел прочь.

Выбраться удалось спустя много часов. Снаружи уже стемнело. Преодолев последнюю ступеньку, он рухнул животом на землю и вдохнул свежий, прохладный воздух.

Неподалеку всхапнул конь, верная животина разыскала его, как пёс пришёл по следам!

— Я дам тебе яблок, обещаю! — сказал Верд и встав на ноги, отряхнул грязь с одежды.

Рядом, в зарослях камыша копошились болотные выпи.

Он увёл коня на сухое место, а там вскочил в седло. За полосой ивняка темнела равнина, а замок на холме переливался огнями и даже сюда ветер доносил отзвуки голосов. Верд вдруг увидел, что прямо сквозь травяное поле от замка в его направлении двигалась человеческая фигура в длинном плаще с капюшоном. Он узнал его сразу и погнал коня навстречу, спрыгнул:

— Это же учитель! Здравствуйте!

Отбросив капюшон так, что стали видны побелевшие до серебра волосы, учитель протянул руки и не удержавшись, обнял его:

— Ты вернулся, дорогой Верд! Это большое счастье.

— Вернулся лишь я, недостойный, а наследник, господин Ари…

Учитель кивнул:

— Знаю. Уже давно я знаю о нашей великой потере и оплакиваю его раннюю смерть, когда не молюсь о его душе... однако, живым следует думать о живых. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Часть 1. Король-медведь. Глава 5

Медленно, во тьме, они пошли к замку. Конь плелся за следом, поминутно останавливаясь и пощипывая траву.

— Я сразу понял, куда ты пошел, — заговорил учитель Местрель, — Мне очень хотелось увидеть тебя, понять, каким ты стал. Война меняет людей.

— Меняет, — согласился Верд.

— Тебе понравилось там? Вы с юным господином были очень рады, что примите участие во всем этом…

— Нет. Там всё было ужасно.

— Война всегда ужасна, — вздохнул старик.

— Мы не знали этого прежде. Мы думали, всё будет как в книгах, которые читали. Но первый же бой очень многое меняет. А потом ещё вечная усталость, жара, голод.

— И диарея, — усмехнулся грустно учитель.

Они замолчали на какое-то время, а потом господин Местерель спросил:

— Ты видел сам, как погиб юный герцог?

Верд кивнул.

— Не торопись! Может быть тебе рассказали, что он умер? Может быть ты не видел сам?!

— Я видел, — возразил Верд. — Он был прямо передо мной, как вы. Стрела вонзилась в шею, сзади, немного под углом. Проткнула насквозь и вышла из горла. Он сразу упал и уже не мог дышать, только дернулся. Я… пытался помочь ему. Но ничего не смог сделать. Ничего нельзя было сделать уже.

Верд остановился и повернулся к старому учителю:

— Я никому не говорил об этом, но я ведь знал почему-то, что смерть витает над нами. Когда мы уезжали, я знал, что один из нас уже не вернется. Но был уверен, что умереть там — моя судьба.

— Говори, прошу тебя! — вдруг горячо попросил его учитель. — Всё, что было, все твои мысли!

Верд вздохнул:

— Я не знаю точно. Мне казалось, будто смерть охотилась за нами. Да, тогда я думал, что за нами. Но оказалось, лишь за ним. Граф Вернер вёл небольшое войско на Лаотан, но никто из дакайцев будто не интересовался им. Войска Вернера взяли Лаотан и Бив. Дакайцы будто и не заметили. Однако вокруг нас они вились как пчелы.

Учитель присел на поваленное дерево и указал ему рядом с собой. Верд сел и продолжил говорить то, чего не замечал раньше:

— Мы захватили Моав и я понял, что вокруг нас беда. Я боялся спать — Ари то и дело пытались убить. Он смеялся, когда я говорил, что его будто преследуют все дакайцы, но я-то видел. А потом его светлость герцог Ярмор уехал ловить дакайцев, которые якобы ловили наш караван. Я думал — это полстроено, чтобы отбить Моав, но что, если они хотели смерти только Ари?!

И тут же перебил сея сам:

— Нет, какая чушь! Господина Ари убила стрела нашего лучника…

— Его голова могла быть затуманена и его рука взведена чужой волей. Вспомни, каким он был потом?

— Растерянным. Он испугался того, что сделал. Не знаю!

И вздрогнул — мимо них прошли двое, видимо возвращались из деревни. Навеселе, смеясь, они прошли мимо и затянули песню.

— Люди рады вернуться домой. Герцог ушел к себе, сейчас он с женой, наверное плачут, и их слезы смешиваются над ларцом. А во дворе живые радуются жизни, — произнёс учитель.

— Когда мы с ним сражались на верхней площадке, скидывая вниз крючья и самих дакайцев, что лезли наверх со всех сторон разом… была короткая передышка, дакайцы видимо устали. И вот, когда я лежал и смотрел в их тусклое небо, как вдруг услышал, что меня зовут. Я думал — это Ари и повернулся к нему, но увидел вместо него мужчину в черной одежде. Он стоял на краю площадки, ко мне спиной, и я слышал его голос в голове. Он хотел, чтобы я убил Ари. Его голос звучал внутри меня и будто бы пытался… меня вытеснить из меня же. Не знаю, как объяснить лучше. Я потряс головой и он исчез. А я подумал, что это сон.

— Что ещё было? — спросил учитель?

Верд вздохнул:

— Однажды, в предпоследний день, на площадку вышел один из наших солдат, что сражались внутри. И я не знаю как…, но я понял, зачем он пришел. И я бросил в него нож, когда он уже занес меч над Ари, котрый не видел его потому, что с его края к нам лезли дакайцы.

Верд вздохнул:

— До сих пор я не знаю, было ли это, или мне просто напекло голову?

— Моав теперь весь заселен колдунами… — сказал задумчиво учитель.

— Откуда там взялись колдуны? Я слышал, они живут только в Оплоте?

— Уже нет. Колдуны теперь есть и в других местах. Поземельщики говорят, будто люди сами научились колдовать, но… говорят, что это их деспот проводил страшные опыты и научился делать колдунов.

— Зачем ему это? — не понял Верд. — Магия — это сила. Зачем ей делиться?

— Кто знает… кто знает, для чего он ставит опыты, один страшнее другого.

Верд нахмурился:

— Там, на юге… в Октафоре, я говорил с одним человеком, графом Малитой. И он сказал, что войну нам навязли поземельщики. и наши короли не могут ее остановить.

Учитель вдруг прикрыл глаза и из уголка глаза показалась слеза.

— Вы плачете?! — воскликнул Верд.

Учитель молчал и он тоже молчал, не зная, что ещё сказать. Наконец старик проговорил:

— Ты не знаешь, но я родом с юга. Из славного Гисата. От него до Оплота пол дня пути.

Верд затаил дыхание, понимая, что вскоре услышит что-то важное.

— В детстве я попал в школу слуг Неведомого. Нас учили идити и раскрывать глаза людям. Мы должны были нести им знание: дакайцы — исчадия ада, не достойные жить. И я свято в это верил. Пока не узнал, что в школе есть еще классы, где учат, что томозийцы исчадия ада. И что Дакайе не будет покоя, пока стоит Томоз. Эту школу содержал Оплот и платил за нас золотом. Так что... я думаю, граф Малита был прав.

Они снова помолчали. Неподалеку, за стеной, во дворе замка, нестройные голоса тянули песню. Ночной ветер лениво ворошил траву на лугу.

— Потом я бежал из школы и отправился на юг, чтобы увидеть дакайцев. Я хотел глянуть на них и убедиться в том, что в школе мне лгали. После я хотел поехать в Томоз.

— Так вы были в Дакайе! — воскликнул Верд, — А я думал, вы выросли в этом замке!

— Я пристал к очередному войску, что отправлялось на юг, в Моав. Я сказал, что являюсь слугой Неведомого и потерял своих. Они были мне рады. Но позже они уже не радовались мне. Из-за крамолы, которую я сеял, говоря, что дакайцы, может быть, не псы.

Вдруг откуда не возьмись налетел ветер. Учитель встал, огляделся. Верд понял — он испуган.

— Что такое? — спросил он, вспомнив, что господин Местрель никогда не выезжал за стены, даже в соседний Мэнэкэн на ярмарку.

— Давай вернемся в замок, — он развернулся и быстро пошел по дороге, — негоже говорить о таком… здесь.

Верд вздрогнул и огляделся. Где это «здесь»? И сказал вслух:

— Чего вы боитесь? Мы же у самой стены замка?

Учитель развернулся, глаза у него горели страхом:

— У него везде есть уши. Он слышит всё, что сказано, всюду! Я чую его, а он — меня. То, что тебе показалось порывом ветра — его длань, она дотянулась из тьмы вересковых полей! И стены замка не спасают! Оглянись — голоса стражей раздаются будто из иного мира, мира за стеной. А тут, по другую сторону, мрак и странные запахи и звуки, что ветер приносит из тьмы! Это его голос. Его сила. Уйдём!

Ничего не понимая, Верд последовал за ним, до самых ворот. У подъемного моста учитель оглянулся и посмотрел назад. Верд оглянулся тоже. Там ничего не видно, только густая тьма и силуэты гор. И ничего больше.

Во дворе смолкли при их появлении. Стражи бросились приветствовать его. Его хлопали по плечами — все уже слышали о его подвигах в Моаве. И их безмолвные жесты выражали уважение и сочувствие: тут разделяли его горе и не держали подозрений в голове. Ведь многих из тех, кто был во дворе Верд знал лично. Он кивал им, вот настоящие люди, которые... и тут же он заметил, что многие не подошли ближе, они стояли в тени стен, там, куда не доставал свет костра.

Люди всегда будут думать — вот он, стоит перед нами, такой же, как и мы все. Но почему он взлетел так высоко, а мы — нет? В нем есть что-то особое? Нет, ничего. Значит он обманул всех.

Он нахмурил брови и тут учитель коснулся его руки и сказал:

— Прости им, ибо они не ведают, что твориться в твоей душе.

Он будто знал всё. Верд кивнул и подняв голову, посмотрел вверх, туда, где часто отдыхал по вечерам герцог Ямор. Сейчас на галерее, опоясывающей двор было пусто. Окна покоев освещены слабым отсветом очага. Его светлость сейчас не спит. Они с женой перебирают воспоминания о сыне, всё, что им осталось…

Конюх забрал его коня и увел в конюшни. Стражи ушли обратно к костру, разложенному внутри железной чаши. Верд последовал за учителем, к внешней лестнице, ведущей на галерею. Смоляные факелы торчали из стен через каждые пять шагов.

Учитель, довольно ловко для его лет карабкался по ступеням вверх, Верд следовал за ним до одной из площадок на верхних уровнях замка. Отсюда внутрь вели два дубовые двери. Одна в дозорную башню, а вторая на винтовую лестницу, которая обрывалась под самой крышей. Там-то, на самой верхотуре и находилась комната учителя.

Часовой скользнул по ним взглядом и одними глазами улыбнулся Верду. Потом глаза его чуть расширились, когда он увидел меч у него на боку. Верд прошел мимо. Они остановились в тени стен, на балкончике, нависающем над замком.

Верд видел как далеко внизу светились стрельчатые окна и факелы на нижней галерее. Он видел двух часовых, обходящих ее. А дальше, за стеной, лежала темная равнина. На горизонте виднелись вершины гор.

— Итак, я попал в Дакайю, с войском северян, — сказал тихо учитель, — и в мои обязанности входило отпевать покойных и лечить раненых. Проводить службы, как слуге Неведомого. А еще я помогал водоносам искать воду и колодцы, спрятанные дакайцами.

— И вот однажды вода у нас кончалась, так что нужно было найти хоть что-то. Потому мы уходили все дальше и дальше в пустыню. Ты ведь знаешь, даже в самой сухой пустыне есть вода. Только очень глубоко. Дакайцы знали про это и у них всюду были свои колодцы. Они очень глубоки, очень. Однако тогда нам попадались только пересохшие. На дне — слой песка. Мы не знали, на что решиться. Наши ждали хоть немного воды, а у нас у самих ее осталось едва чтоб напиться еще раз.

— И мы сидели у пересохшего колодца, прячась в его тени до темноты, чтобы пойти дальше. Водоносы были в отчаянии, они сказали, что нет смысла иди куда-то еще, дальше только глухие пески на много дней. Я все твердил про себя молитву и сжимал аметист, оправленный в серебро. Наконец, когда тьма опустилась, мы собрались уходить и вдруг услышали, что внутри колодца кто-то вздохнул, словно бы проснулся и заворочался.

— Мы сидели не живы не мертвы от страха, когда оно вдруг начало взбираться внутри по стенам. Бах! И песчаный фонтан взлетел в воздух, засыпав нас. А когда он осел, я увидел, что товарищи мои мертвы все, до одного. Я так и не понял, что убило их. Потом я побрел назад, один, потеряв дорогу. Меня спасли — отец герцога Ямора нашел меня и решил, что это — знак. Так я стал учителем его сына и внука.

Верд внимательно смотрел на него, не понимая.

— Мой господин так и не узнал… что в ту ночь меня не просто так оставили в живых.

— А почему? — прошептал Верд.

— По ночам, во сне, в вижу то, что случилось тогда у колодца. Я помню это только через свои сны.

Верд молчал, потом, не выдержав, спросил:

— Так что там случилось?!

— То, что вышло из колодца оглядело нас. Оно влезло внутрь наших душ и поковырялась там, оглядывая каждый уголок. Оно отбраковало моих товарищей, а меня оставило и направило через бурю, под ноги герцога Ямора.

— Зачем? — прошептал Верд.

— Оно сочло меня пригодным.

Верд посмотрел на него:

— Я не понимаю вас… пригодным… к чему?

— Оно приказало мне, не голосом, но иначе. Чтобы я убил герцога Ямора и его наследников.

Верд невольно ахнул.

— Я думал, что сделаю это, перешагнул через трупы моих товарищей. Во сне я вижу, оно выпило их, оставив только мумии… всю жизнь я боролся с тем приказом. Не выходил из замка. Молился. Но я знал, всё напрасно. Оно доберется до нас… и оно добралось.

— Но кто, кто, кто это был?! Кто желал им смерти?!

— Я думаю… это песочные колдуны, — устало сказал учитель, — Их научили в Оплоте, дали им силу и умение. Зачем Оплот делал это? Не знаю. Но они взрастили когтистое чудище. Тварь из преисподней с черной шкурой и алыми глазами. Оно смотрело на нас… прямо в душу!

Он вздрогнул и помотал головой, отгоняя видение:

— Я не подчинился его приказам и охранял герцога всю жизнь и его сына охранял по мере сил.

— Но почему вы не сказали ничего герцогу, почему?! Тогда он бы... — воскликнул Верд сжимая руки.

Учитель мрачно ответил:

— Я не мог. Сумел лишь не пойти на поводу у этой твари. Несколько месяцев назад я проснулся ночью и почувствовал, что с меня будто упали оковы. Я вспомнил о том случае о колодце понял, что могу теперь говорить о нем. Так я узнал, что сын герцога Ямора погиб. А через несколько недель пришло письмо с вестью о его гибели. Но я знал о ей задолго до того письма! Эта тварь… кем бы она не была, добилась своего.

— Но зачем?! Я не понимаю! — воскликнул Верд, и учитель ответил:

— Нас хотят уничтожить. Лишить край господина. Разрушить северные врата. И тогада через них, на юг, прямо по Перевалу хлынут чудовища. Они уже рядом — в Глухих горах. Они потекут, как поток. И тогда мы падем, а с нами и Томоз.

— Надо рассказать про это герцогу! — воскликнул Верд и учитель покачал головой:

— Нет, он всё знает. Он лучше прочих понимает, как обстоят дела. Именно потому он собирал так тщательно последнее войско. Он собрал всех, кого мог! Больше, чем собирали когда-либо и сказал: «если Томоз выставит обычное войско, мы наконец закончим эту войну и веренмся домой, чтобы решить свои дела». Но Томоз не дал даже обещанного числа солдат.

— Почему?! — воздел руки Верд.

— Враги уже среди нас, — сказал учитель, глядя вниз.

— Это дакайцы?! Это они всё придумали?!

— Дакайцы… откуда им взять столько сил и мудрости? Нет, я не думаю, что это длакайцы так искусно разделяют нас. Нет… впрочем… я не знаю. Но думаю — они не имеют таких сил.

— Войну необходимо закончить… — прошептал Верд потрясенно.

— Вот и его светлость так же думает, — кивнул учитель. Потом поднял голову:

— Верд. Теперь, когда проклятье спало и я могу говорить, я всё расскажу его светлости. Когда он казнит меня, помолись обо мне. Я хотел, чтобы ты знал все и не ненавидел меня. Для меня это важно, ты и Ари, я любил вас как собственных сыновей, которых у меня никогда не было…

— Учитель! Учитель Местрель! — они вздрогнули, вынырнув из кошмара, который захватил их. Верд повернулся, недоумевая, что за женщина могла искать их и замер, у верхней ступени лестницы стояла девушка в белоснежном платье. Она была так прекрасна, что казалась не настоящей. Ужаленный её красотой в самое сердце, он растерялся и замер, не понимая, уж не греза ли она? А она сказала:

— Учитель Местрель, я вас нашла! О… вы беседуете с Вердом! Я не помешала?

Затем она обратилась к нему:

— Добрый вечер, Верд. Я так рада вас видеть! Теперь только вы напоминаете мне об Ари. Я все глаза выплакала, когда мы узнали, что Ари погиб. Но потом нам рассказали, что вы живы и я молилась, чтобы хоть вы вернулись домой. Вы почти что его голос... Я знаю, с вами я смогу разделить и горе и воспоминания. Только вы любили моего брата так же сильно, как и я…

Брата?! Но выходит перед ним… Анна?! Он так удивился, что молчал дольше положенного.

Часть 1. Король-медведь. Глава 6

Анна улыбнулась ему слабо:

— Так вы не узнали меня, Верд? Не удивительно, когда вы уезжали я еще была ребенком. Вы приносили мне лилии из пруда и однажды подарили крольчонка. Помните?

Наконец он отмер:

— Простите, ваша милость! Я не узнал вас… мне так стыдно!

Она грустно улыбнулась:

— Что ж, время идет. Я выросла, а Ари… его уже нет. Как странно!

И подавив тяжелый вздох, сказала, обращаясь к учителю:

— Мама... плачет и отец с ней. Им так горько от его потери! Я была у себя и молилась, и вдруг подумала — не только я одна потеряла брата, а мой отец сына. Другие тоже потеряли близких и… я пришла к вам, посоветоваться, учитель Местрель, что мы можем сделать для этих людей?

Она посмотрела на Верда и добавила:

— Если только вам не нужно обсудить с господином Вердом что-то важное. Тогда я подожду вас сколько нужно.

— О нет, госпожа Анна! — воскликнул Верд, краснея от одной мысли, что эта девушка будет ждать ради него, — Мы поговорим позже, я вас оставлю!

Учитель Местрель грустно посмотрел на него и поднялся:

— Прощай Верд. Я думаю, мы больше не сможем поговорить. Помни мою просьбу!

— Госпожа Анна, давайте спустимся вниз и поговорим. А потом я пойду к вашему отцу, у меня к нему неотложное дело.

Он на прощание обнял Верда и только тут Верд понял, как всё серьёзно. Да, этот разговор не окончится просто, ведь речь о подстрекательстве против наследника. И пусть измена не свершилась, но сам факт заговора и укрытия его, слишком серьёзно, чтобы герцог простил.

Он прогворил:

— Что бы не случилось, я буду вас помнить!

— И ради этого, защити этот замок и этот мир насколько сможешь, — улыбнулся слабо учитель.

Они ушли к лестнице, а Верд замер, глядя им вслед. На прощание Анна ещё раз улыбнулась ему:

— Я благодарю вас за все, что вы сделали для моего брата! И искренне считаю вас героем. Никто лучше вас не позаботился бы о нем.

Она некоторое время ждала ответа, но он вдруг почувствовал, что горло его сжалось и не смог выдавить ничего кроме «эээ...»

Она ушла, так и не дождавшись ответа поспешила к лестнице, по которой спускался учитель. Ускользнула, лёгкая, как тень. Верд смотрел ей вслед. Потом сел на лавку и выдохнул:

— Благодарю, госпожа, за ваши слова и вашу доброту! Вы согрели мне сердце… ах я болван! Не смог даже слова выдавить! Она решит, что я туп, как бревно!

Он покачал головой, досадуя своей неловкости. Но как же она повзрослела. И стала так хороша — будто облачко в утренней лазури. Есть от чего потерять разум. Тут ему стало стыдно своих мыслей. Ведь он влюбился, только что, с первого взгляда и не в равную, а в госпожу Анну, дочь его светлости, родную сестру Ари. Он не должен даже думать о ней так!

Но внутри будто разлегся теплый урчащий котик. Ах, как же приятно просто держать в памяти её чистое лицо и то она сказала! А как она добра! В своем горе думает о других! Самоотверженное сердце. Сколько добра в таком крошечном теле!

— Кто тут! — он вздрогнул и вынырнул из светлых грез.

— Да это я, Верд! Вернее... господи Верд, — перед ним стоял караульный. Когда-то, когда он еще был Ведко, они вместе мечтали вырасти и пойти в стражу.

— Пока никто не видит, можешь звать меня как прежде, безо всяких господ, — улыбнулся он, — когда-то мы были друзьями.

— Да? — Дрок хмыкнул и присев рядом огляделся и достал самокрутку, — Жикар говорил, что ты загордился и избил его в Октафоре лишь за то, что он назвал тебя без прибавки «господин», по старой памяти.

— Он оскорбил его светлость и меня, — нахмурился Верд. — Пусть благодарит судьбу за то, что я не выдал его.

— Я не поверил Жикару, слишком уж он тебе завидовал всё время, — Дорк раскурил козью ножку и протянул кисет Верду: — будешь? Так и не начал курить? А я вот все хочу бросить… Верд, а что это у тебя? Меч покойного господина Ари?

— Да, — Верд хоть и ощущал, что носит меч не по праву, не мог не гордиться и восхищаться им.

— Ого.

— Именно. Видишь? — он потянул рукоять и лезвие, отливающее холодной синевой, наполовину показалось из ножен.

— Да… — Дрок посмотрел на него и серьёзно сказал: — Говорят, ты бился как лев там. Говорят, герцог отличил тебя за это. Будто ты всё сделал, чтобы спасти господина Ари.

— Так и было, — серьезно ответил Верд и сунул меч обратно. — Только некоторые думают иначе.

— А тебе то что? — присвистнув, Дрок сплюнул и растер сапогом, — Ты взлетел над ними, так же высоко, как мы поднялись над нижней галереей. Какое тебе дело до червей внизу?

Верд хмыкнул и ничего не ответил.

— Ладно, мне пора идти дальше. Я в карауле нынче ночью, — Дрок поднялся и тут же спросил:

— Наверное это твое? Нашел у верхней ступени, — он протянул ему книжку в бархатной обложке и ушел.

Верд взял её в руки и вдохнул аромат тонких духов. Сомнений нет, это Анна обронила книгу на ступенях. Он открыл обложку, мечтая погрузиться в волшебный мир её души. Узнать, о чем она думает, что читает. И прикрыл глаза: нельзя! Сейчас он будто бы вторгается в ее внутренний мир. А вдруг это дневник?

Но это был не дневник. Под бархатной обложкой, на сафьяновой странице было написано:

«На песке речном и мокрой глине

Камешком и палочкой ивовой

Рисовал когда-то пастушонок

Самые прекрасные картины».

Неужели? Она, такая утонченная и прекрасная читает эту легенду о принцессе Лазозе их павшей Сиверии?! Он открыл книгу и пролистнул несколько страниц. Нет, ему не показалось, так и есть.

Однако эта находка ни на йоту не испортила его мнения об Анне. Наоборот, в ее образ добавилось немного наивности и простоты, что сделало её только краше в его глазах. Он сунул книгу в карман, наслаждаясь её близостью и отправился к себе. Утором он найдет способ вернуть книгу владелице.

Одни боги знают почему в ту ночь Верд не спал и почему улыбался, глядя в дощатый потолок, широко открытыми глазами. Однако, как бы далеко не увели его мечты, все разбилось о листок бумаги, который принес слуга, едва лишь чуть рассвело.

Герцог писал, что высоко ценит его самого и услуги, оказанные им его дому. Что всю ночь они с женой оплакивали сына; и не могли не вспомнить, как он любил Ари и защищал его. И в память о сыне, хотят позаботиться о судьбе бывшего оруженосца. Чтобы принять его волю, ему следовало прийти в верхние покои, после завтрака, на утреннюю аудиенцию.

Мрачнее тучи стало лицо Верда, когда он закончил читать. Он смял бумагу в кулаке и встав на каменный пол босыми ногами, долго пил из кувшина.

Что значит эта весть? — думал он одеваясь в свои старые штаны и холщовую рубаху. Это благодарность, или завуалированная ссылка, немилость? Что приготовил ему герцог? Службу, или отправит его с глаз, в отдалённый удел, на другой края Стражей, к землям анназар?

Затем он подумал, что даже кусок земли в предгорьях, или на дальних граница х большая милость. Это имя, это земля и право рода. Нельзя же даже мечтать, что он когда-нибудь жениться на госпоже Анне. Наверняка она сосватана уже за какого-нибудь графа Вереска.

Его же судьба сторожить дальние рубежы и обрабатывать скудную землю, сеять хлеб в какой-нибудь долине, меж чахлых стволов и окошек ржавой воды. Или его отправят на помощь, в Глухоманья. Людей там мало, никто не хочет сражаться с чудовищами, что лезут из Сиверии.

Так, или иначе, Анне, госпоже Анне! Не место в таких местах, а другого у него и нет. И значит надо смириться и принять...

Он бы легко и даже с благодарностью принял это еще вчера. Всю дорогу он думал, что герцог приготовит ему? Ясно было, что его не оставят в замке теперь, когда Ари больше нет. Но теперь, увидев её ночью, на стене башни, он уже не мог и думать ни о чём больше.

С горечью Верд натянул одежду. В голове билось — кто знает, может в замок ему суждено будет вернуться через пять лет… может даже ему придет письмо, что сюзерен приглашает его на свадьбу дочери с кем-то из влиятельных господ…

Он обхватил голову руками, думая, что лучше б ему остаться там, на юге, вместо Ари. Это всем принесло бы больше счастья! Не в силах оставаться в четырех стенах, Верд вышел из комнаты, сжимая в руках её книгу. Если ему не изменяет память, младшая сестрёнка Ари любила прежде гулять у пруда когда ещё только всходит солнце. Может и теперь она не изменила своей привычке?

Увидеть её ещё лишь раз, а там будь что будет!

Он шел быстро, сворачивая с аллеи на аллею. Вот заросли шиповника, вот еловая аллея. Когда-то они с Ари бегали тут вдвоем, а смешная девочка, которую они не принимали всерьез, катала обруч по траве. Все изменилось. Смешная девочка стала самой прекрасной девушкой на свете. Ари убит, а он сам горит изнутри от раздирающих противоречий. Когда-то все, чего ему хотелось — поступить в стражу его светлости. Теперь он возжелал его дочь. Чего он захочет еще? Корону?

Верд усмехнулся и свернул к пруду, что был вырыт посреди парка. Дорожка уперлась в зеленую лужайку, что сбегала к воде, блестя пожелтевшей, росистой травой. Старая ива росла у самого берега, а под ней — скамья. Он замер, не веря глазам. Неужели это возможно? Она тут. Пришла. О небо! Он готов был броситься к её ногам, но заставил себя сдержаться.

Шагнул вперед, чувствуя, что язык снова прилип к небу, а сердцу стало тесно. Такого с ним не было даже под Моавом… он едва не развернулся и не сбежал. Но тут Анна повернулась и увидела его.

Бежать было поздно. Чувствуя, что отяжелевшие ноги едва держат, он пошёл к ней, щурясь от утреннего солнца.

— Доброе утро! — она ничколько не сердилась, и кажется была рада его видеть.

— Я… простите, если помешал вам! — смог выдавить он.

— Я рада вас видеть, — сказала она и опустила голову.

Верд замер перед ней, глядя на легкий шарф, покрывающий её светлые волосы. О, стать бы ему тем шарфом!

— Вы… немного бледны, — наконец выговорил он.

Прошло не менее минуты, прежде, чем она произнесла, срывающимся голосом:

- Садись рядом. Вот сюда, - и её тонкая рука упала на скамью.

Не веря ушам, Верд немедленно опустился рядом. Край шарфа сразу упал ему на колени и он осторожно поправил его пальцами и уже не выпустил из рук. Анна только вздохнула и он увидел, как розовеет её лицо.

Неужели?! Она что-то чувствует к нему?!

И вдруг слезинка покатилась по её щеке. Не в силах выдержать этого, Верд протянул руку и осторожно стер её, едва коснувшись щеки. Наклонился, заглянув в лицо. Под глазами ее залегли лиловые тени, а в глазах плескалась тоска. И он проговорил, дрогнувшим голосом:

— Что с вами?! Вас кто-то обидел?! Скажите мне кто и я… я убью его!

Она помотала головой:

— Нет, никто не обижал меня. Никто! Но вы узнаете… от отца… страшную новость. Я не спала всю ночь. Я… я молилась, но мне не стало легче. Не знаю, что же делать?!

Он, кажется, всё понял:

— Госпожа Анна, вы говорите о приговоре учителю Местрелю?

— Что? — удивилась она. — Но я не понимаю. Нет, с господином учителем всё хорошо, я ушла и они остались с отцом… после я была в храме Неведомого… мы отпевали погибших и утешали вдов и детей. Они не увидели даже тел их близких, ведь они остались там, в Дакайе. Только кости моего брата привезли на родину. Но когда я вернулась в свои покои, мне не стало легче. Нет… нисколько.

— Отчего же вы так страдали?! — выговорил он волнуясь. Её ответ вдруг показался ему очень важным.

Госпожа Анна подняла вдруг голову:

— Так вы не знали.

Он услышал тяжкий вздох, затем слабое:

— Отец выделил вам земли. Вы уезжаете…

Она горестно вздохнула, а Верд вдруг ощутил невероятную радость.

— Я пришла сюда, чтоб отдохнуть немного. Прийти в себя. Вскоре мы начнем раздавать помощь тем, кто лишился близких. Скоро зима, что делать несчастным вдовам и детям погибших?

Она вдруг заплакала и Верд замер, не зная, что делать. Он только выдавил:

— Вы… так добры!

— И глупа! — проговорила она, — я надеялась, что за всеми этими хлопотами забуду о… вашем отъезде! Но я не забуду никогда!

Её всхлип заставил его сердце забиться счастливо. Неужели… о, небо!

— Мне никогда не отвлечься! Никогда, — повторила она и пожаловалась: Я теряю всё, даже любимую книгу, и ту потеряла! А где — не помню.

Верд ошеломленно улыбнулся.

— Впрочем вы решили, что я бессердечная, да? — спросила она. — Родители мои скорбят о сыне, а я будто и позабыла Ари.

— Нет, нет! — горячо возразил он. — Нет, я никогда так о вас не думал!

— Я плакала о брате дни и ночи, когда пришла весть с юга о его смерти. Мы с матерью не могли больше ни о чем думать, кроме этого. Так что не думайте, что мне было все равно… я выплакала все глаза. И теперь могу грустить о себе.

Она вдруг сжалась, как воробышек и уткнулась лицом в ладони. Верд видел, как вздрагивают ее плечи и чувствовал, как под его кожей будто ходят волны — так хотелось ему протянуть руку и прижать ее к себе, успокоить, защитить. Он не посмел. Только смотрел, молча, а внутри все рвалось на части.

Наконец он сказал тихо:

— Прошу вас, не плачьте! Я не могу видеть ваши слезы.

— Уфф, ну я и глупенькая! — она тряхнула головой.

— Нет, нет, — он присел перед ней на корточки, — плачьте, если вам угодно!

Она рассмеялась:

— Я вас поняла! Я и сама как вы — все что скажу — невпопад.

— Вот, — он встал и распахнув куртку вытащил из внутреннего кармана бархатную книгу, — вчера я нашел ее у лестницы. Это ведь о ней вы печалились?

Она прижала книгу к груди и посмотрела на него с восхищением:

— Вы нашли её! Вы всегда меня защищали и помогали и я… молилась о вас!

И Верд вдруг вспомнил: Анна, госпожа Анна, всегда крутилась рядом, всегда, с тех пор, как она начала говорить осмысленно, она смотрела на него вот так же — восхищённым взглядом! А он только что это заметил! Так она…

— Вы будете мне писать? Ох, смотрите!

Косяк уток поднялся в небо над болотами и сделал круг,

— Они улетают на зиму. Летят на юг. Туда, где погиб Ари. Ах! Если б только все это прекратилось! Вся эта война! Ну почему же мы должны воевать все время? И сколько еще людей погибнет?!

Он вдруг не выдержал:

— Госпожа... нет, просто, Анна! Простите меня за дерзость, но я хочу спросить. Вы готовы подождать немного?

— Подождать чего? — она вся раскраснелась.

— Меня, — сказал он смущенно, но решительно, — Я, видимо, скоро уеду. Но я вернусь. Вернусь, чтобы ещё раз вас увидеть. И тогда задам вам один важный вопрос. Вы согласны ждать этого дня?!

Она покраснела вся и опустила голову, а потом пробормотала:

— Неспособность ждать приносит только горе. Вы не любите старую легенду, но она учит, что все беды в мире из-за гордости и неспособности ждать. Я не такова, как принцесса Лазозе. Она то любит, то не любит. Как и её избранник. Мне кажется, они заслужили все свои страдания своей же гордыней… Хотя бы за то, что сделали несчастными других. Вы же помните сказку?!

Он кивнул:

— Да, помню. И вы правы. Я не из тех, кто бросает слова на ветер. Я обещаю, что вернусь.

— Когда? — проговорила она тихо.

— Через год. Тогда всё уже будет ясно. Я скажу вам, возможно ли…, но нет, пока что рано даже думать.

И он не выдержав, проговорил, слова словно вылетели помимо воли:

— Я никого не встречал еще, к кому бы так хотел вернуться, Анна! Ваше сердце прекрасно, как и ваше лицо!

Она покраснела и отвернулась.

— Вы дадите мне что-нибудь, какую-нибудь мелочь на память о вас, чтобы долгими днями я мог... да хоть вот эту книгу! Я прочту её ради вас и верну и...

Её щёки пылали, как заря над садом:

— Не... зачем же... книгу?! Всего лишь книгу! Я... я дам вам ее и… если хотите… свой локон... на память.

И он упал на колени:

— О, Анна! Вы сделаете меня самым счастливым человеком на свете! Я буду хранить его вот тут, у сердца!

— И я возьму с вас обещание - вернуть мне локон ровно через год, — она вдруг запрокинула голову и на миг взглянула ему в лицо.

Он будто бы летел, или падал — в ушах шумело:

— Ровно через год я вернусь с ним в руках. И тогда…

Она вдруг встала и оказалась напротив него. Ее лицо пылало так же, как и его:

— Мне… пора. Туда. У восточных ворот собираются люди. Те, кто пришел за помощью. Скорее, возьмите мой локон. Срежьте сами, своей рукой!

И она сбросила шарф. Верд протянул руки, коснулся её волос. Запустил пальцы. Невозможная вольность, невыносимое счастье!

Он достал нож. Анна наклонила голову, почти касаясь его плеча. Затем, достала ленту из корсажа, её руки коснулись его рук, они переплелись на миг.

— Вот моя лента… перевяжите волосы… чтобы не потерять… — бормотала она.

— О, я не потеряю! Клянусь, — шептал он, украдкой касаясь её волос на макушке. Затем накинул ей на голову шарф. Сжал руку и спрятал локон за пазуху.

Она быстро пошла прочь, а Верд упал на лавку и сжав кулаки, едва сдержался, чтобы не запеть во все горло. И тут ужасная мысль пришла ему в голову: что, если Жикар и другие сплетники правы?!

О Неведомый, нет! Нет! Пусть он будет кем угодно, только не бастардом его светлости! Любое испытание он готов нести, но только не это!

Часть 1. Король-медведь. Глава 7

Однако в кабинет герцога Верд явился в хорошем настроении. Немного подумав, он решил, что невозможно, чтобы небо так посмеялось над ним — внушило любовь и тут же отобрало её. Он помолился Неведомому и дал клятву выдержать всё, всё, тот пошлёт ему, только не оказаться братом Анны. В небе, прямо над ним в этот момент запели птицы и он счёл это добрым знаком.

— Ты весел? — приветствовал его герцог, — я ждал, что ты придешь хмурым и взволнованным, но ошибся и раз этому. Ты доверяешь мне и я это вижу.

— Разве я смею вам не верить. После всего, чем вы одарили меня?! — проговорил Верд.

— Ну что ж, присядь, — герцог кивнул ему на лавку. — Разговор у нас будет долгим.

Верд присел и поклонился:

— Я слушаю вас так внимательно, как могу и обещаю, что подчинюсь всем вашим приказам.

— Итак, пришло время дать тебе новые права и цель. И я жалую тебе удел земли. Он находится довольно далеко. Медвежий угол, так его называют.

Верд вскинул голову не веря ушам. Медвежий угол?! Земля на старой границе с Сиверией. Последний форпост на границе с заброшенными землями, замок Ингамалан. Когда-то эта крепость стояла между Кабией и Сиверией, окруженная торговым городом, но вот уже много-много лет как Сиверия пала и торговать стало не с кем.

Сперва оттуда бежали купцы и горожане, потом вообще все из-за регулярных нападений чудовищ, что лезли с заброшенных земель.

— Я понимаю как ты удивлён этим, — вторгся в его голову голос герцога. — Вероятно ты думаешь, что я надумал убить тебя, отправляя туда? Но это не так. На данный момент замок Ингамалан оберегает большой кабийский гарнизон, кроме того туда до сих пор бегут выжившие из Сиверии и мы уговариваем здоровых мужчин остаться и охранять рубежи. А построив под стенами укрепленный городок, мы придаем им решительность стоять до конца, защищая собственные семьи.

Верд сказал:

— Я подчинюсь вашему приказу, даже если вы пошлёте меня прямо в пасть к чудовищам. Разве не мой долг умереть за вас?

— Верно, но я хочу, чтобы ты понимал, куда едешь и зачем. Потому слушай. Кроме того, что замок Ингамалан является последним оплотом земель человеческих, он имеет ещё и особое значение. Ты знаешь, что нас называют хранителями северных врат. Думал ли ты, что такое северные врата и где они расположены?

Верд сказал:

— Ну… мне всегда казалось, что ваши владения, простирающиеся с запада на восток и есть северные врата, сами по себе…

— А что обозначает имя Ярмор, ты тоже не знаешь?

Верд лишь пожал плечами. Почему-то учитель никогда не рассказывал ему этого.

— Владения моего рода происходят из замка Ингамалан, именно там началась наша история. А имя Ярмор, от слова ярмарка — ярмарочный герцог. Наши предки стали править в этом городе и построили там замок. Долгое время он служил оплотом окрестным людям, которые искали защиты и спокойной жизни. С той поры замок Ингамалан и город звались северными вратами в добрую жизнь. Много позже небольшое поначалу владение обросло землями и стало целым герцогством, но началось оно с замка и небольшого городка. И человека, защитившего этот мир от чудовищ.

Верд вскинул голову:

— Чудовищ?!

— Всё так, — кивнул герцог. — В прежние времена чудовища уже жили. Постепенно их вытесняли всё дальше, на север, пока не скинули в Океан. Но вот они появились снова. И снова кружат у замка Ингамалан. Но замок стоит крепко и выстоит. И я хочу, чтобы ты отправился туда, увидел всё. Организовал оборону и набрал людей. Устранил все недостатки и затем, через год, ты вернёшься сюда и расскажешь мне, как обстоят там дела. Далее мы с тобой будем решать, как лучше укрепить оборону с севера. Потому, что видит Неведомый, людей и ресурсов у нас не так уж много, а эти бесконечные войны с Дакайей просто убивают нас!

Верд спросил:

— Я могу поговорить с кем-то, кто знает о чудовищах севера больше?

— В замке Ингамалан есть слуги древнего бога. Они носят знак летучей мыши и умеют колдовать. Они знают всё о чудовищах, говорят, их предки уже сражались с ними. Поговори о чудовищах и узнай всё, что возможно у них.

Верд кивнул:

— Хорошо, ваша милость. Когда же мне отправляться?.

Тут герцог взглянул на него как-то странно и сказал:

— Мы собираем обоз с оружием, солдат и узников, которые встанут на защиту крепости. Как только они будут готовы… я думаю это случится не позже казни учителя Местреля.

Верд поднял голову:

— Вы всё-таки решили его казнить?

Герцог спросил:

— Он говорил с тобой?

Ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— Тогда ты должен понимать — я не могу поступить иначе, — сказал герцог.

— Может быть можно хотя бы отправить его со мной на север, в замок?! — попросил Верд. — Там он найдёт применение своим талантам! И поможет…

— Ты будто ничего не понимаешь, — резким тоном перебил его герцог. — Учитель Местрель признался мне вчера, что много лет назад получил приказ от колдунов Моава! Приказ убить меня, или моего сына. Да, он смог удержаться и не выполнить его, но он находится под колдовским заклятьем. Колдуны могут через него видеть и знать всё, что делается в замке! И наверняка знают!

Он замолк и Верд тихо спросил:

— Почему вы так думаете?

— Потому, что я собрал небывалое войско. Снабдил его всем, чем было нужно. Отправляясь в Дакайю я сделал всё, чтобы наконец взять Моав и закончить войну, но о нашем наступлении будто знали. Нас ждали и сделали всё, чтобы мы не смогли выиграть. Откуда они знали? Я не сообщал о своих плана никому. Даже в Томозе ничего не знали. Но когда мы прибыли, там не приготовили даже своего обычного войска! Лишь половину. Другие задерживались по каким-то странным причинам. Они должны были прибыть на подмогу чуть позже, но ты знаешь, что случилось со всеми подкреплениями — их либо не было, либо они попали в засаду! Так что вся эта разгромная горечь, всё наше несчастье, всё, на плечах учителя Местреля, который виновен в том, что промолчал!

Верд задумался. О способах ментального воздействия колдунами он смутно слышал.

— Но ваша милость, а что, если не учитель всему виной? Что если это Томоз нас предал? Что, если нам просто перестать воевать с Дакайней и отправлять туда армии? И тогда…

— Тогда армия Дакайи, вооруженная легкими мечами, с отрядами темнокожих колдунов, придет к воротам Октафора, как уже бывало. О, дай мы им всего лишь год, они поднимут голову из песка и придут к нам! Нет, пока жива Дакайя, нам не будет покоя. И если мы оставим Томоз в этой битве, он падёт, а за ним падем и мы.

Верд хотел спросить, нельзя ли заключить мир, но герцог продолжил:

— Дакайцы, как и мы, едва держатся. Всё решиться очень скоро — кто-то падёт и мы должны лишь немного выстоять. Я знаю, с юга, из песков, к ним приходят не только подкрепления, там завелись песчаные чудовища, которые истощают их. И в этом — наша надежда.

Он помолчал и добавил с горечью:

— Если бы только не провал прошлого года! Если бы только…

Верд сказал:

— Но может быть Томоз, как наши союзники, могут помочь нам в борьбе с чудовищами, как мы помогаем им на юге?

— Томоз с запада кусают Моравы. У них нет сил, как и у нас. Мы все висим на волоске. Не просто так король Томоза отдаёт свою дочь на съедение Моравскому королю, которое называют чудовищем. Её и часть земель на востоке под договор о ненападении, который моравцы обязались соблюдать десять лет. Но потом…

Он встал на ноги:

— Что ж, Верд. Собирайся. Тебе пора принять на себя многие и многие заботы отныне.

Верд поклонился и вдруг замер:

— Ваша милость?

— Да?

— А меч? Ледяное пламя мне принести вам, или…

Герцог вскинул голову:

— Верд? Ты ещё ничего не понял? Ледяное пламя отныне твоё. Как и первый удел наших владений, называемый ныне Медвежий угол. Он же является краеугольным во всем герцогстве.

Верда будто морозом продрало от этих слов. Герцог, который понял его чувства, ничего не стал объяснять, только сказал:

— Поезжай, Верд и готовься. Через год, когда ты вернёшься, мы поговорим о твоей женитьбе. Я думаю, пора.

Верд спустился в библиотеку. Там, развернув старые карты, он нашёл на них замок Ингамалан и долго рассматривал окружающие угодья. Впрочем, рассматривать там было нечего. Вокруг замка лежали лишь бескрайние степи, окруженные полукружьем гор.

Затем, оставив книги, он отправился вниз, в печеры, в которых держали заключённых. Прежде его может и не допустили бы, но теперь, когда он носил на боку Ледяное пламя, запоры открывались сами собой.

Учителя Местреля он нашел в дальней камере и остановился у решётки. Подняв голову, тот улыбнулся ему:

— Пришёл попрощаться, Верд? Я рад тебя видеть.

— То, в чём вас обвиняет герцог, что через вас колдуны следили за нами, это правда?

Учитель Местрель опустил голову:

— Увы, Верд, я не знаю этого. Может быть и так. Может быть они являлись через сны. А может быть и нет. Но то, что за герцогом следили с помощью колдовских чар отрицать глупо.

Верд вздохнул:

— Что ж, в этом мне не разобраться. Скажите мне хотя бы одно: кто мои родители? Уж это вы должны же знать, ведь не с неба я появился на заднем дворе!

Учитель поджал губы:

— Увы, увы, я не знаю. На заднем дворе дети появляются будто и правда с неба. Их подбрасывают в овечьи ясли, в коровник. Их кормят и поят молоком, потом дают клички вместо имён. Это замковые люди, вечно живущие там. Я не знаю, кто откуда берется.

Верд подумал, что учитель и правда не знает, скорее всего, но… он вскинул голову:

— Не лгите хотя бы в конце вашей жизни! Скажите мне, я должен знать!

— Не требуй от меня того, что мне не по силам. Я дал слово сохранить тайну и не могу нарушить слово на пороге смерти.

Верд посмотрел на него: вот оно что! Он дал клятву.

— Что ж, я не буду спрашивать, — кивнул он. — Но имя того, кому вы поклялись, вы можете сказать? Это ведь не нарушит клятвы!

Учитель некоторое время думал, а потом кивнул:

— Что ж, это я скажу. Клятву я принёс некоей Катерине Линн.

— Катерина Линн, — прошептал Верд и подумал, что наверняка это имя его матери. Только вот он никого не знал с таким именем.

Они попрощались с учителем и Верд ушел во двор, осматривать обозы. Но не успел он спуститься вниз, как его остановила служанка:

— Господин Верд, моя госпожа, благородная Ида Диевс просит вас прийти к ней.

Госпожу Иду Диевс в замке мало кто видел. Эта дама занимала покои в одной из башен и довольно редко спускалась вниз, вернее — никогда. Даже на праздник Средзимья её никогда не было видно. Кто она и почему живёт в замке, говорили много. Говорили, что она — ведьма, говорили, что сам герцог иногда поднимается к ней в покои, чтобы получить совет и ещё много чего говорили.

Верд никогда ещё сам не видел, только издали, вернее снизу. Когда он был ребёнком госпожа Диевс любила гулять на закрытой галерее. Лица дамы снизу было не видно, только край руки, накидку. Служанки в такие моменты не любили появляться во дворе, боялись, что «ведьма сглазит». А вот детям было до смерти интересно посмотреть на ведьму.

До этого самого момента Верд думал, что госпожа Диевс вообще ничего о нём не знает и теперь, невероятно удивлённый, следовал за её служанкой.

Наверху в покоя госпожи было почти темно. Все окна закрыты плотными шторами. В камине, в комнате, куда его проводили, горел в очаге огонь, разгоняя сырость и сумрак.

Служанка ушла, оставив его и Верд увидел, что в кресле, у огня сидит кто-то. Прежде он думал, что госпожа Диевс старуха, морщинистая, с всклокоченными волосами. И вдруг оказалось, что она лет на десять старше жены герцога. На ведьму она вовсе не походила. Не старая ещё, ухоженная женщина с печальным лицом.

Верд встал напротив:

— Вы хотели меня видеть, госпожа?

Она проговорила тихо:

— Да. Подойдите.

Он сделал несколько шагов и остановился прямо перед ней. Прозрачные голубые глаза уставились на него:

— Вы поедете в Глухоманье?

— Что? Нет, госпожа!

— Значит он так и не решился отправить вас туда… — она сложила перед собой руки. — Ну да. Теперь ему это совсем не нужно… что бы ему не говорили… он не может так поступить… это было бы глупо.

— Я не понимаю вас, госпожа, — сказал он, хотя и видел, что она говорит не с ним, а скорее с самой собой.

— Что ж, я не буду вас задерживать, — вдруг заявила она. — Если не сейчас, то позже вам всё-таки придётся поехать в Глухоманье…

— Не думаю, что так, — с усмешкой проговорил он.

— И не думайте. Но когда поедете, окажите мне одну услугу…

— Я могу пообещать вам всё, что угодно, госпожа, но это слово вряд ли будет исполнено потому, что говорю вам, я не собираюсь в Глухоманье и его светлость меня туда не направлял.

— Ещё направит, — заявила она. — И вот когда вы там окажетесь, вы обязательно встретите Талко Яро. Я прошу вас передать ему привет от меня. От Иды Диевс. И передать подарок.

Кресло заскрипело потому, что она потянулась к столику и передала ему мешочек. Верд не знал, нужно ли протягивать руку. Он повторил:

— Как я могу взять на себя обязательство, которое…

— Возьмите платок, — она настойчиво протянул ему мешочек и Верд со вздохом принял его. — И передайте привет. А ещё скажите ему. Это память о той ночи. Он знает о чем речь. И скажите — этот платок и то, что с ним, мой ему дар.

— При всёс уважении, госпожа, вы говорите загадками. Я не знаю, что ваши слова значит. Сами посудите, могу ли я их передать, не опасаясь нанести вреда его светлости и всему, чему служу?

Водянистые глаза уставились на него, как иголки:

— Но ведь ты не можешь выполнять слово, так? Ты не поедешь в Глухоманье и никогда там не окажешься. Разве трудно в таком случае тебе просто взять этот платок, положить его в карман и запомнить слова?

Он согласился: да, не сложно.

— Хорошо.

— Повтори то, что я просила передать Талко Яге.

— Что госпожа Ида…

— Нет! — воскликнула она. — нет, ты всё спутал! Не госпожа! Запомни — просто Ида.

— Хорошо, — кивнул он. А она сумасшедшая, скорее всего. Вот, как горят глаза! Наверное дальняя родственница герцога, или его жены. Они приютили её и заботятся о несчастной. Он не будет её зря волновать. И повтори:

— Я скажу Талко Яге, что ему передаёт привет Ида Диевс. Что она посылает ему дар — вот этот платок и то, что в нём. В память о той ночи. Он знает о чём речь.

Она откинулась на спинку кресла и кивнула:

— Ну хорошо. Теперь иди.

Верд наконец отправился вниз. Во дворе плотники готовили небольшой помост — для казни учителя. Он прошел мимо тяжело вздохнув. Ничего не поделать, хотя и жалко его. Но если его светлость прав, делать нечего.

Следующие две недели промелькнули, как один день. Он оплакал учителя Местреля, а на другой день, во главе кавалькады выехал из ворот. Анна смотрела на него с верхней галереи. Им так и не удалось больше увидеться наедине — сколько Верд не приходил в сад, Анны там не было.

Только несколько взглядов, которыми они обменялись в зале во время прощальной трапезы и вот теперь ещё один взгляд её прекрасных глаз. Который он будет хранить в памяти весь предстоящий год. До самой новой встречи.

Ворота закрылись, когда он уже давно выехал на дорогу, обгоняя обозы, неспешно пылящие по краю. Стало холодно, в воздухе уже пахло зимой. Когда они прибудут в замок Ингамалан уже наверное выпадет снег. Он попытался представить, каков он из себя, этот замок и позвал одного из солдат, который служил там уже не первый год.

Это был пожилой кабиец, ветеран, долгие годы бившийся у чудовищами. От него Верд узнал многое об этих тварях. Затем, когда беседа подошла к концу, солдат сказал:

— Вот уже много лет я служу в замке и там у меня семья и дом, а всё равно каждый раз приезжая в Правин будто дома оказываюсь.

— Ты родом из Правина? — вежливо спросил Верд.

— Да, господин. И я и моя дорогая жена, Катерина.

Верд вскинул голову:

— Катерина?

— Да, сударь. Когда-то она была служанкой в замке Правин, да потом её сосватали за меня. Уж сперва она плакала — так не хотела ехать в пасть к чудовищам. Но потом ничего, привыкла. Хотя в Правине ей конечно лучше было. Работа была чистая. Но видимо прогневала она чем-то госпожу…

— А кто была её госпожа? и как звали твою жену до свадьбы?

— Звали её Катерина Линн, а кто была её хозяйка, я не знаю, никогда не спрашивал.

Верд подумал, что расспросит сам. Только бы добраться до замка и там он наконец всё узнает. Возможно, узнает, что эта самая Катерина и есть его мать, а отец какой-нибудь проезжий торговец. И стоит ли узнавать? Ведь теперь он господин всего замка.

Он так и не решил, что делать, ушел в шатер. Не спалось, на душе было тревожно. Из-за того, что он сын прислуги? Но это он и так знал всегда. Нет, было ещё что-то. Так и витала в воздухе тревога. Верд встал, выглянул наружу. Всё спокойно.

Только он хотел проверить часовых, как вдруг услышал на дороге отдалённый стук копыт. И направился поскорее навстречу, чувствуя, что тревога была не случайна и что-то ужасное приближается к нему из тьмы.

Взмыленный гонец появился в круге света. Соскочил с коня:

— Мне нужен господин Верд! Срочно! Послание от герцога…

— Я здесь и слушаю! — сказал Верд.

Гонец протянул ему письмо, сложенное вдвое. Открыв его, Верд увидел:

«Ты должен немедленно вернуться. На замок напало чудовище. Оно выбралось из-под Синеокого озера, из пещер. И украло Анну…»

Верд опустил записку. Мыслимо ли?!

— Говори, — потребовал он. — Говори, что с госпожой Анной?!

— Её украл дракон. Крылатое чудовище вылезло из пещер под Синеоким. Украло госпожу и скрылось тем же путём. Старики говорят, проходы ведут в Глухоманье. Солдаты герцога отправились в погоню через подземелья, но ходы обрушились. Его светлость просит вас отправиться в Глухоманье прямо отсюда. Пока его светлость соберёт войско, пройдёт время, а вы уже в пути.

Верд поднял письмо. Там было тоже самое. Герцог умолял его скакать в Глухоманье, куда видимо дракон и унёс Анну.

«Разыщи там некоего Талко Ягу и пообещай всё, что угодно за помощь. Помни — Талко предатель. Много лет назад он отправлен был мной в Глухоманье ради борьбы с тварями, но предал нас и убил наших людей. Затем обосновал там притон и живёт не соблюдая законов божеских и человечьих. Он знает всё о чудовищах. Потребуй его помощи, угрожай солдатами, обещай всё, чего только он не попросит — прощение, титул.

Верд, умоляю! Разыщи Анну!»

Он пробормотал:

— Талко Яга. Ведьма наворожила. Проклятые ведьмы. ну ничего, вернусь, спрошу с тебя, Ида. За каждый волосок, который упадёт с головы Анна, за каждую слезинку!

Верд стоял там, где остатки дороги скрывались под грудой камней. Безусловно, он заблудился. Получив письмо его светлости, он выехал немедленно, не взяв даже слуг. Один он прибудет быстрее и сможет помочь. Знать бы, куда ехать теперь, достигнув Глухоманья. Вечерняя тьма превращала дальние края скал в мутные, дрожащие тени. Темнело здесь быстро.

Верд вдруг подумал, что даже сумерки в Глухоманье совсем другие. Здесь тьма будто поднимается из разломов в земле, стекает из трещин в скалах. И вот тьма достигла небес. Тускло блеснули звезды в просветах рваных туч. И тишина Глухоманья обрушилась на него со всех сторон.

Верд опустил коню шоры. Все знали, в этих горах так и шныряли твари, особенно по ночам. Если испугавшись конб понесёт, несдобровать ему.

В кромешной тьме не видно ничего, теперь, когда горячка и жажда действия прошли, он подумал, что стоит, наверное, переждать до рассвета. Иначе он запросто может заблудиться и сверзнуться в пропасть. Этим он Анне не поможет...

В поисках подходящего места, он медленно направил коня вперёд, по ущелью, рваными зубцами поднимающему свои стены стены к небу. Тьма стояла кромешная. Звезды не освещали дорогу, и двигаться приходилось на ощупь. Было тихо, до странности тихо. Ни треск, ни шорохи, которыми всегда бывает наполнен ночной воздух ни нарушали эту тишину.

Верд двигался все медленнее, внимательно разглядывая отвесные стены, змеящиеся причудливым узором трещин. Края их взлетали вверх, обрываясь неровными зубцами. Некоторые казались похожими на причудливых тварей. Вскоре он решил, что не найдёт подходящего места и пришёл к выводу, что остановиться лучше прямо тут, как вдруг поодаль раздался треск падающего камня и грохот. Эхо прокатилось по ущелью, отражаясь от стен и многократно усиливая звук. Верд вздрогнул, нагнулся, лаская коня, вставшего на дыбы, и тут же покрылся холодным потом.

Край скалы, на который он смотрел минуту назад, оторвался и взмыл в небо. Развернулись кожистые, рваные крылья, закрывая тучи и звезды. В следующий миг тварь уже мчалась прочь. Кто это был? Дракон? Не успел Верд подумать, как ущелье ожило и загомонило. Крики и визг доносились спереди и сзади, обрастая эхом, многократно множась. Видимо твари молчали из страха перед главным чудовищем, а он, глупый, двигался прямо ему в зубы.

Между тем конь тряс головой, поднимал передние ноги и нервно оглядывался, уши-то у него открыты и он слышит хохот чудовищ. Пришлось, спешившись, встать перед мордой и долго успокаивать его. Но успокаивая коня, Ведар тоскливо думал, что глупо было с его стороны ринуться сюда в одиночку. О чём он только думал. Но теперь уже поздно сожалеть, нужно пережить эту ночь.

Через несколько минут гомон унялся, и конь постепенно успокоился. Верд, разорвав свой плащ, обмотал копыта коня. Другой кусок постелил наземь и сел. Теперь они остались вдвоём, во мраке.

Прошло еще немного времени, и вдруг в тишине кто-то закричал так, что ущелье вздрогнуло. Крик был полон ярости и злости. Верд вытащил меч, пытаясь понять, откуда исходит угроза. Но через секунду первому чудовищу ответило второе.

Камни загрохотали, огромные твари неслись навстречу друг другу совсем рядом, пронзительно вереща. Даже здесь земля подрагивала под их ногами, каких же размеров эти чудища?!

К счастью, конь замер, не помчался. Он остолбенел от ужаса. А чудовища между тем сцепились в страшной схватке. Ему не оставалось ничего, кроме как слушать вой чудовищных глоток и треск. Но вот кто-то завизжал. Визг, отражаясь от стен, разносился по ущельям какое-то время, но вскоре затих. Его сменил хруст челюстей и чавканье.

Наверху снова зашевелилась часть скалы, и кто-то огромный прошел по краю прямо у них над головой. Прошелестели шаги кого-то помельче, почти возле них. Во тьме Верд не видел, кто это был, просто заметил тень, мелькнувшую рядом. Твари мчались к месту пиршества. Не заметит ли какая-нибудь и его...

Конь, не выдержал, рванул, и теперь он уже не стал успокаивать его, а лишь отпустил повод, а сам прижался покрепче к скале. Освободившись, животное, бросилось прочь, не разбирая дороги. В тишине жутко звучал молчаливый цокот копыт. Длилось это не долго. Цокот быстро оборвался. Чьё-то горло издало рёв и затем слышался лишь хруст костей. Вместе с конём исчезли и его сумки.

Верд остался один, во тьме, окруженный криками и чавканьем множества глоток. Идти вперед означало смерть. Идти назад — тоже самое. Оставаться на месте, он чувствовал, тоже нельзя. Сейчас это ущелье будто замковая площадь, привлеченные запахом крови по нему ринуться все окрестные твари, которых, видимо, много. И вскоре кто-то заметит его.

Узкий тоннель, в который он свернул, был на удивление тихим. Толи все твари, населяющие его ушли на пир, толи их тут и не было, но Верд пробравшись в узкую горловину пока ещё никого и не встретил. Он внимательно оглядывал верхушки скал, боясь пропустить еще какую-то крылатую тварь, поэтому и не заметил мелкое существо, когда оно бросилось на него снизу, целясь в горло.

Если бы Верд был чуть менее ловким, все бы закончилось прямо тут. Но он был опытным воином в свои годы и сумел выставить вперёд руку, в которую и вцепилось существо. В следующий миг тварь с перерезанным горлом без звука свалилась на землю.

Верд наклонился, разглядывая её. Чуть больше крупной собаки. С острой мордой, усеянной острыми, мелкими клыками. Голая кожа, никакой шерсти. Что за богомерзкое существо?!

Это не дракон и не детеныш дракона. У него даже нет крыльев! Откуда они здесь, все эти твари, которые за пару часов пролетели и пробежали мимо него?

Он услышал шорох и тут же родной брат убитого спрыгнув с верхушки скалы, приземлился на его спину. А в следующий миг еще один вцепился в сапог, почти прокусив его.

Верд разрубил их в два движения и выпрямившись охнул: в темноте видно было лишь колышущиеся тени, но он понял — их собралось довольно много. Вот почему нельзя было сворачивать в узкие ущелья, о чём и предостерегали его солдаты.

Затем Верд успокоился. Твари были мелкие и слабые, а он одет в кожаные высокие сапоги и нагрудник. Да, они куснули его за руки несколько раз поначалу, но зубы едва оцарапали кожу. Он мог сражаться с ними сколько угодно — хоть всю ночь, хоть до следующего вечера и даже не устать. Это было проще, чем в те времена, когда они с Ари три ночи без сна рубились с дакайцами, пока не подошло подкрепление.

Кучка мертвых тварей росла возле него, всё шло неплохо и тварей поубавилось, а затем они и вовсе разбежались. Но почему-то руки вдруг ослабели. Меч стал слишком тяжел и навалилась жуткая усталость. Будто бы он стоит тут уже неделю. А может так и есть? В голове мутилось.

Верд едва смог убрать меч. Затем опустился наземь. Рядом послышались шаги - твари возвращались. Он слышал звуки, которые они издавали, будто спрашивали друг у друга: пора нападать? Или ещё нет.

В двух шагах от него показались смутные тени. Верд потянулся за мечом, но рук не было. Встать он тоже не мог. Затем, ему наверное показалось, он услышал свист стрел и чудовище возле него вдруг упало. А потом с ним кто-то заговорил.

Верд хотел предупредить, что здесь опасно. Зубы этих тварей ядовиты. Это было последним, что он подумал перед тем, как отключится.

Пробуждение было не из приятных.

«Я ранен?» — подумал он и попробовал пошевелиться. Но не смог.

«Как же несчастная Анна?!»

— Пришли в себя, что ли? — проскрипел неприятный голосок сбоку, и Верд завертел головой, открыл глаза и увидел, что мерно качается, привязанный к седлу, а сбоку от него едет еще один всадник, одетый в потрёпанный костюм, с таким лицом, что открывать кошелек при нем не следует.

— Кто вы? — хотел он спросить, но не смог.

Его спутник сказал:

— Каким надо быть дураком, чтобы ночью сунуться в ущелье к царапкам? Думаю, завтра же Яго тебя выгонит. Ему не нужны идиоты.

Ведар ответил бы, если б мог, но мог от лишь смотреть.

— Ой-ёй-ёй! — хмыкнул человек. — Глазки то как сверкают! Дай вам меч, вы б меня зарубили, ей богу! Только ручки коротки. Молись, чтобы я тебя не выбросил тут, у дороги.

От такой наглости Верд завертелся, пытаясь встать и нащупать меч и закричать:

«Да как ты смеешь?!» Но тело всё ещё почти ему не принадлежало.

— Ладно, посмеялись и хватит. Моё имя Иликай, а ты своё сказать не можешь. Сдаётся мне, ты натворил чего-то и кинулся от правосудия в Глухоманье, к Яге. Да попал к царапкам. Когда я подъехал, ты уж выпустил меч из рук.

— Мои руки... — смог с горем пополам выдавить Верд.

— Да целы они! — бросил его спутник. — Что с ними будет. Просто онемели от яда. Скажи спасибо, что царапки не успели кусануть в горло. Вот тогда б ты просто задохнулся. И не зыркал бы так. Что было б неплохо. Я-то ждал благодарности, а вместо неё...

Верд выдавил:

— Я благодарен. Вы и правда спасли меня от...

— Царапок. Царапки, это подлые твари. Берут числом. Рано или поздно кто-то из них доберется и куснет. И — пиши пропало. У них клыки ядовитые. Навалится сонливость, скорость снизится. Еще укус — другой. И конец. Но ты здорово их покоцал, там прямо кучи из их тел. Только потому я потратил стрелы на твоё спасение. Если Яга тебя оставит, отплатишь мне, понял?

— Я заплачу, да…

— Немало народу они погубили! Мелкие гадкие, а на их счету побольше охотников, чем у всех остальных тварей. Мы стараемся не соваться в боковые проходы. Себе дороже выйдет.

Верд тихо спросил:

— А мой конь?

— Его я и услышал, — кивнул его спаситель. — Кричал он знатно. И я подумал, а чего ж молчит всадник? И поехал потрясти карманы, уж прости меня за такие мысли. Но я думал, ты помер раньше собственного коня.

— Мы едем к Талко Яге? — спросил Верд и собеседник кивнул:

— Ага. И он решил, оставить тебя, или нет, как я уже и сказал.

— Я посланник, — сказал Верд. — Меня отправил герцог и мне необходимо увидеть Ягу как можно скорее.

— Посланник?! — усмехнулся его спутник. — От его светлости, герцога Ямора? Вот Яга будет рад! Да уж…

— А что такое?

— А мне страсть как любопытно, что ж такое его светлости понадобилось от Талко Яги, коего двадцать лет назад, с хвостиком, объявили вне закона. Лишив всего — имущества, имени. Интересно, да.

— А уж это я скажу ему лично.

— Ну-ну, — хмыкнул провожатый. — Скажете, конечно. Прямо щас. Приехали.

Часть 1. Король-медведь. Глава 8

Верд, сам, ни за что не нашёл бы логова Талко Яги. Прошёл бы мимо, по ущелью., не заметив вырубленного в скале прохода, закрытого дверью, ни тряпки, что видимо обозначаяя вход, полоскалась на ветру.

А он ведь думал, логово хоть и предателя, но будет похоже на человеческий дом. Но всё тут было вовсе не по-человечьи.

Его провожатый оглядываясь спрыгнул наземь и заколотил в дверь кулаком. Вскоре кто-то выглянул наружу. Верд слышал, как они переговаривались, как скрипнула створка. Затем его стащили наземь, коней увели.

— Кто это с тобой, Иликай? — совершенно не вежливо спросил тот, кто впустил их. В полумраке Верд никак не мог разглядеть его лица, да и шея всё ещё была как из ваты, плохо держала голову.

— Говорит, посланник герцога Ямора. Будто герцог чего-то передаёт Талко Яге.

— Хах! Славная шутка… да ты не шутишь!

Верд слышал искренне недоумение человека.

— Не знаю, что Талко тебе скажет на это…

— Он тут? — осведомился его провожатый.

— Тут… иди, сунься сам к нему с такой новостью, я не полезу.

— Ладно, Тит, — согласился Иликай. — Только посажу пока здесь этого… посланца.

— А чего с ним, на ногах не стоит? Недужный? У нас лекаря нет.

— Да таким нашёл. Покусали царапки. С час назад.

— Охох. В горло цапнули?

— Да нет, только за ноги и за руки. Жить будет, только пока как куль с мукой.

Он довольно грубо толкнул Верда на лавку и ушёл. А Тит, стороживший дверь, осмотрелся по сторонам, наклонился ниже и проговорил:

— По одёже видно, что вы из замка… так вот, с Талко когда будете говорить, поменьше упоминайте о герцоге, о прощении и вообще. Наш Талко вашего герцога люто ненавидит.

Верд хотел было спросить за что, но тут дверь приоткрылась, два крепких молодца подняли потащили его. Отдёрнули занавеску и Верд ослеп от яркого света. А когда он смог открыть глаза, то часто заморгал и огляделся.

Он оказался в комнате, забитой народом. Горел очаг, горели лампы и свечи не хуже, чем в парадном зале в замке Правин. За столом сидело несколько мужчин. Все как один — отпетые злодеи. От их одежды рябило в глазах.

У каждого на нагруднике гербы, на стенах знамёна, тут же щиты со знаками отличия. Верд, который прожил в замке всю жизнь, бывал в Томозе и Литерее мог бы поклясться, что всех этих гербов просто не существует в природе.

Какому роду принадлежит синий барсук на красном поле, изображенный на камзоле мужчины справа, скажите на милость?! Как может барсук оказаться на красном, царственном фоне?! Ему бы голубой фон, или уж белый, с желтой полосой. А так получается насмешка и полная чушь.

А золотая рыба и дубовый лист? Что за болван это рисовал... О боги, кто все эти люди, думал он, пока крепкие руки волокли его по залу, а обладатели всего этого великолепия щурясь, оценивали его взглядами. Да, не в таком виде, а с гордо поднятой головой хотелось бы ему стоять перед этим сбродом. Но выбора нет.

Тут его усадили за стол, на лавку и прислонили к стене, напротив мужчины, крепкого еще на вид, с темными, с проседью волосами.

По его виду, по тому, как уверенно он смотрел вокруг, и как посмотрели на него, Верд решил, что он что-то вроде главаря в этом… притоне. Так и вышло:

— Ну вот и он, посланец этот, господин Яго! — проводник Верда застыл у стола. Сесть ему не предложили.

— Ну ладно, Иликай. Посмотрим, кого ты притащил.

— Птица важная, хотя и раненая, — усмехнулся второй, худой, в синем барсуке на алом.

— Я знаю его, — проговорил третий. Взгляд у него был бандитский, этот не задумываясь перережет глотку. — Это бастард самого герцога. Мчался к тебе, Талко, навстречу, с мечом наперевес и посланием. Но тут царапки! — он хмыкнул, — едва не сожрали его холеную задницу.

Тут все они засмеялись и смеялись долго и Верд, оглядывая их, всё больше проникался презрением. И этих вот просить о помощи? Да что они могут.

Бандит, который придумал шутку, будто бы всё понял и лицо у него изменилось. Он будто оскорбился и поджал губы.

— Забавная история, — сказал наконец Яго и вытер глаза. — Уф, насмешил же ты меня! Итак. Чего это я сдался его светлости? Зовёт повоевать с Дакайей? Так я не люблю жары и на юг не поеду.

Переждав вторую волну смеха Верд собрал все силы и заговорил:

— Рад встрече, сударь Яго. Я слышал, Яго — это благородное имя. Потому прошу прощения, что не могу приветствовать вас, как полагается, но я и правда ранен. Руки и ноги не слушаются меня. Но несмотря на это, хочу уверить вас в моем почтении и глубокой радости от встречи с вами…

Бандит прищурил глаза и замер, будто что-то пытался понять, остальные оторопели, но тут же рассмеялись.

— Ахах! Вот это заливает! — воскликнул его проводник, Иликай, но тут же получил пинок от бандита.

— Проваливай, Иликай. Эти дела тебя не касаются.

Проводник тут же поспешил прочь. Когда за ним закрылась дверь, смех стих и воцарилась тишина и Верд понял — главный тут вот этот вот бандит, а вовсе не Яго.

— Давайте выслушаем парня, — досадливо проговорил бандит ни к кому не обращаясь, но все его слушали. — Я устал от вашего хамства! А его придворная учтивость льется в мои уши как мед!

И повернувшись к нему сказал совсем другим тоном:

— Я, в свою очередь, рад чести принять вас в своем скромном доме! Поверьте, я помогу вам чем смогу. Итак, как ваше имя?

— Я воин его светлости, Верд.

— А дальше? — бандит наклонился к нему. Синие глаза, почти такие же, как и у самого Верда смотрели в упор. Насмешливая искорка плавала у поверхности.

— Дальше, как вам уже понятно — ничего, — ответил Верд, не отводя взгляда. — Но через год, милостью его светлости, я добавлю приставку к имени.

— И очевидно титулом вашим станет Бесстрашный, Неустрашимый, Победительный воин Верд? — Яга вдруг расхохотался так, что откинулся на стену и едва не стукнулся об нее затылком. Но в этот раз смех не поддержал никто.

— Какую приставку вам приложат к вашему тощему имени, ваша милость? Мне любопытно, с кем мы говорим? — спросил тот, что носил синего барсука.

— Ингамалан, — куснув губу ответил Верд спокойным тоном. — Его светлость пожаловал мне…

— Медвежий угол, — договорил бандит и сплюнул на пол.

Яго приподнял брови:

— Так мы имеем честь говорить с будущим наследником и нашим господином, ибо Яморы владеют и Глухоманьем!

— Только не знают, что с ним делать! Видимо его светлость имеет в нас большую нужду, — проговорил тот, что в синем барсуке. Верд про себя прозвал его барсуком.

— И в чём же нужда его светлости? — слова «его светлость» бандит выплюнул, а глаза сузились и сверкнули яростно, но он тут же взял себя в руки: — Не будем, зря тратить терпение друг друга. Для чего его светлость послал в такую даль своего лучшего воина и наследника?

— Ради своей дочери, прекрасной Анны. Её украл дракон и унес сюда, в Глухоманье.

После его слов повисла тишина, только кто-то за спиной прошептал:

— Неужели украли госпожу Анну?! Жаль бедняжку!

— Тихо! — Талко Яго властно поднял руку. — Тихо всем! И разойдитесь! Все это вас не касается.

Его глаза странно бегали, когда он спросил:

— Итак, девицу украли. Не убили, а именно украли, вы говорите? И сколько же дней прошло?

— Не девицу, а ее светлость, госпожу Анну. Прекрасную, невинную, как ангел — поправил Верд, которому не нравилось даже то, что имя её произносят в такой дыре эти мерзкие люди. — Это случилось в пятницу, то есть три дня назад.

И снова трое, что остались за столом переглянулись и быстро отвели взгляды. Верд спросил:

— В чём дело, господа?!

— М-да. Итак, его светлость послал вас сюда, к нам, чтобы что? — переспросил Талко Яго.

— Ради того, чтобы вы отвели меня к дракону, разумеется! Я вызову его на бой и спасу прекрасную…

Договорить ему не удалось — они снова переглянулись и в этот раз обменялись улыбками. Которые не понравились Верду вообще. Они будто бы что-то знали и не хотели сказать. Но что? Спросить бы с них как следует, но руки всё ещё были как чужие. Лишь кончики пальцев начало слабо покалывать изнутри.

— Уймите ваше веселье, господа. Неужели вы считаете, что это уместно в такую минуту?! — холодно сказал он.

— Ну что ж, хотите серьёзно, давайте серьёзно. Только я не пойму, зачем вы тут? Чего его светлость хочет?

— Естественно он хочет, чтобы я вернул его дочь домой. Вы должны рассказать мне о повадках этой твари и отвести к ней. А если я погибну — вы должны будете сами освободить герцогиню.

— Отец Неведомого!.. — проговорил бандит. — Да он сошел с ума, да?

— Как ваше имя? — резко спросил Верд.

— Ну, предположим, Тит, — сказал бандит нехотя.

— Не смейте говорить так про его светлость, всё-таки мы все находимся на его земле. И если в вас осталось хоть немного совести, вот вам способ искупить вину. Спасите его дочь, а для начала отведите меня к дракону.

Некоторое время бандит молчал, а потом поднял на него усталые глаза:

— Вы понимаете, о чём говорите? Неужели вы не видите, что твориться вокруг, в ваших землях? Вы видели тварей, заполонивших все ущелья? Они лезут наружу из-под земли, они — хищные твари, а вы все еще верите в сказочки, в которых мудрые драконы воруют принцесс и сокровища ради удовольствия?

— Не вам учить меня, во что мне верить, господин Тит, — холодно сказал Верд.

— Не мне. Только вот в балагане этом я участвовать не стану. Хотите сдохнуть, идите, сдохните. Для этого не нужно ни к кому идти, достаточно выйти наружу.

— Правда ли, что это по вашей вине случилось всё это, господин Яго?! — не обращая внимания на него заговорил Верд. — Правда, что вы не исполнили долга, предали своего господина и честь? Правда, что вы плохо сражались с чудовищами и потому они заполонили всё Глухоманье? Так искупите свою вину, помогите мне спасти Анну! Любой ценой, понимаете, любой ценой она должна остаться…

— Да гореть тебе в пекле! — воскликнул бандит Тит. — Спасти Анну хочешь?! Ну, я тебя отведу к дракону, раз так тебе надо!

— Хорошо, идёмте, — слабо кивнул Верд.

— Там по ущелью горгулий сидит штук пять, — бросил Талко Яго. — Не знаю, чего они сюда все слетелись, только треск стоял такой, что мы и тут его слышали. Была драка, сожрали друг дружку? Тебя сожрут и не поморщатся, так что до утра никто никуда не полезет. Дураков нет. Да и ты… — он оглядел Верда и покачал головой. — На ногах не стоишь.

— Каждая секунда продлевает мучительный плен госпожи Анна! — проговорил Верд, — Ещё одну ночь ей придётся провести в ужасном логове летучей твари из-за того, что вы, господа, боитесь. Я хочу сказать, его светлость вернёт вам свою милость и доброе имя, если вы поможете мне. И вознаградит.

Бандит по имени Тит сказал:

— Юнец поет нам панихиду, парни. Мы, оказывается, исчадия ада.

— А вы не хотите вернуть себе честь и имя? — повернулся к нему Верд. — Я знаю кто вы, вы были служителем Неведомого, да? Вас звали отец Тикот? Говорят, вас направили сюда, чтобы вы мудрым словом и наставлением удержали сердца от зла. А вы…

Уличённый бандит рассмеялся ему в лицо:

— Ты угадал, да, так и было! А почему всё закончилось предательством, его светлости должно быть известно. Когда всё открылось, стили ясны причины... что ж, ему-то всё сошло с рук..

— Как вы смеете…

— Я последовал сюда по приказу, чтобы спасти Глухоманье, но спасать было нечего. Всё было давно предрешено и думаю, что его светлость знал всё заранее, — быстро, сквозь зубы, заговорил бандит Тит, но тут его прервал Талко Яго.

— Он не поверит тебе, брат! Не поверил потому, что поверить, означает перевернуть с головы на ноги все, что он знает. Они не очнутся, пока чудовища не встанут у них на пороге! Нашему королю следовало бы признать вину, но… на это надо много сил. А наш король — слабак.

— Вы все предатели и подлецы! — Верд рванулся, забыв об онемевшем теле и тут же упал на пол, под ноги Титу. Тот наклонился, разглядывая его:

— Зеленый идиот. Как и мы, когда-то. Полон чести, аж плещет наружу, прям мне на сапоги!

— Подними его, — сказал Талко Яго. — Хватит.

— Ну, хватит, так хватит.

Тит снова усадил его на лавку.

— Завтра же утром я дам тебе проводника и ты уедешь в свой Правин, или к чертям собачьим, ясно?!

— Погоди-ка, — прервал его Талко Яго. — Есть неплохая мысль.

— Какая же?

— Да, друг мой, кажется пришло время. Сделать так, чтобы они увидели в чём корень проблем.

И снова все они переглянулись, нехорошо переглянулись.

— Что ж, — проговорил Талко Яго. — Тебе нужно к дракону? Отправимся утром. А теперь иди спать.

— Разве мы не отправимся прямо сейчас?! — воскликнул Верд.

— Нет. Ты не можешь ни сидеть в седле, ни меч держать.

— Я приду в себя, обещаю. Анна не должна столько времени провести в лапах чудовища.

— Бог с тобой, — махнул рукой Тит, — она уже давно… в безопасности.

Чутье подсказывало — что-то не чисто, но сил понять что именно — не было.

Ему помогли подняться, повели по коридору Верд чувствовал, что тело колет тысячей иголок, а пальцы наконец обрели подвижность. Чувствительность возвращается.

Его оставили в углу, на лавке. Верд закрыл глаза. Надо отдохнуть, пока есть возможность. Прислушался к гулу голосов, раздававшихся за стеной. Неподалеку кто-то зашуршал страницами книги, совсем рядом с ним. Занавеска чуть-чуть раздвинулась и девочка лет пяти пробралась к нему:

— Привет. Говорят, ты самый настоящий воин. Прямо из замка! Это правда?

Он повернулся к ней. Бродяжка, такая же, как и все тут. Старое платье, чумазое лицо.

— Говорят, тебя покусали царапки! Очень больно?

Она присела на край, рядом.

— Кто ты, дитя? И где твоя мать?

— Моя мама умерла. Когда я болела, мама сидела со мной целые вечера и мне не было скучно. Она читала мне книги… мама была очень добрая… поэтому я пришла посидеть с тобой, пока ты болеешь.

Он увидел, как из уголка глаза малышки покатилась слеза и упала ей на платье. Затем, вытерев щеки, она сказала:

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? Про принцесс…

— Нет, не стоит. Я не люблю сказки про принцесс, — перебил её Верд, но она так расстроилась, что он добавил:

— Может быть ты знаешь сказки про драконов?

Это расстроило её ещё сильнее. Некоторое время она смотрела на него, хмуря брови. Потом сунула в рот палец и проговорила невнятно:

— Но разве про драконов есть сказки, сударь?

— Конечно есть. Ведь драконы крадут принцесс, а потом заботятся о них и охраняют…

Она замахала руками так яростно, что он замолк.

— Нет, нет! Драконы никогда никого не охраняют, они всех едят! И мою маму они съели!

Когда девочка ушла, Верд долго думал над её словами.

Часть 1 Король медведь Глава 9

Верд и сам не заметил, как уснул. А проснулся от того, что кто-то принялся нещадно трепать его за руку:

— Господин! Господин!

— Кто тут?! — вскочил он и схватился за нож. Рядом пискнули:

— Тише, только не кричите.

Он открыл глаза и увидел ту самую девочку. Она поднесла палец ко рту:

— Тише, умоляю вас! Когда вы уснули я пошла в зал поискать еды для себя… и услышала, как наш хозяин говорит, будто они не пойдут искать госпожу Анну.

— Да ну?! — Верд рывком повернулся к ней. — Талко Яга так говорил? Да ты хорошо расслышала?!

— А вас, господин, они решили убить. Так они сказал господин наш: воина надо убить, а тело опалить огнём. И в таком виде отправить вашему хозяину. Пусть тот считает, что дракон убил вас и госпожу Анну.

От чудовищности услышанного, у Верда волоски на руках встали дыбом. Это было так неслыханно, подло, что он даже захлебнулся. Но что делать? Пойти и требовать ответа? Его убьют и пусть, но Анна! Кто же тогда её спасёт?

Девочка махнула рукой из темноты выбралась ещё одна фигурка. Девочка сама на него указала:

— Это мой названный братец. Он здешний конюх и проводит вас. Бегите, пока не рассвело, я отомкну вам двери.

— Благодарю тебя, дитя. У тебя благородная натура. Оставайся такой и ты чего-нибудь добьёшься в жизни, — серьезно сказал Верд.

Мальчик нервничал, это Верд заметил сразу. Он понимал причины — кто бы не нервничал, помогая выбраться через заднюю дверь пленнику, которого хозяева собирались убить с утра пораньше? Кто бы не нервничал, пробираясь мимо комнат, в которых храпели люди, забывшие бога?

Кто не нервничал бы оказавшись в кромешной тьме ущелья, когда по сторонам то и дело раздавался вой и хохот чудовищ, а в темном небе мелькали порой тени, похожие на ожившие ночные кошмары? А ещё мальчик наверняка боится, что пропажу обнаружат и схватят его, когда он вернётся назад.

Верд решил забрать его с собой. Чем мальчишке прозябать среди бандитов, пусть поучится у честных людей. Забыв про мальчика почти тут же, Верд погрузился в свои размышления.

Намерение Талки убить его самого, а Анну оставить навеки в лапах дракона внушало ему ужас и отвращение. До каких глубин мерзости должен дойти человек, чтобы просто о таком думать? Поправ все законы гостеприимства, забыв о чести...

Ведь они же сидели за одним столом!… неужели у Талки исчезли последние крохи совести?! Гнев бурлили и кипел. Ах, если б не Анна, он не ушел бы, вытащил бы меч и вызвал из всех на бой и будь что будет! Но сейчас не время для мести, это потом. Сейчас нужно спасти Анну.

Он сосредоточился на дороге. Судя по звёздам, мальчик уводит его в сторону от выхода на тракт… Зачем? И тут Верд понял — мальчик нервничает всё сильнее и его нервозность возрастает по мере того, как они продвигаются вперед.

Он огляделся и не заметил во тьме скал ничего, кроме смутной тени, что пролетела над ними. Склонившись к седлу, он уставился в спину мальчику. Что же с ним такое? И тут они выехали на широкую круглую площадку и мальчик застыл оглядываясь, будто искал кого-то.

— Ты заблудился? — тихо спросил Верд и добавил: — Или ты ждешь кого-то?

Мальчик оглянулся и Верд увидел, что его лицо белее лилий в пруду, возле которого сидела в самый прекрасный день его жизни нежная Анна.

— Кому ты предал меня? — прошептал Верд видя, как по вискам мальчика катятся две крупных капли пота, а губы, сжатые изо всех сил, всё равно дрожат.- Говори, или я убью тебя!

— Я боюсь его больше вас, господин... — беззвучно выдохнул мальчик.

— Дракона?

— Я боюсь его больше дракона… — глаза мальчика бегали, а Верд вдруг уловил лёгкое движение воздуха за спиной. Он начал поворачиваться, но тело ещё плохо слушалось, яд царапок лишил руки былой ловкости и он не смог уклониться, когда что-то тяжелое опустилось на затылок и ночь померкла перед ним.

Очнулся Верд когда над горами занимался рассвет. Воздух приобрёл синеватый оттенок, как чернила в чернильнице учителя. Он повернул голову и увидел кого-то. Человек сидел прямо перед ним, на камне. И напрягая зрение, Верд различил черты Тита, помощника Талки.

Увидев, что Верд пришел в себя, Тит встал и проверил крепость веревок, которыми были связаны руки и ноги пленника и убедившись, что Верду ни за что не выбраться, Тит перетащил его к краю площадки и снова уселся рядом. Верд, ожидая продолжения, рассматривал его лицо. Было в нем что-то неуловимо знакомое.... будто он уже его видел. Но это все ерунда.

Ладно, но чего он медлит? Доставал бы свой нож. Тит негромко проговорил:

— Ты уж прости, малыш. Так вышло. Если не ты, то кто?

— Зачем? Ради чего? — выдавил Верд.

— Зачем? — мужчина будто бы удивился, — Ах да, ты не знаешь! Это всё слишком сложно.

— Чего уж сложно объяснить, что продал душу… за кусок меди.

— А вот тут ты прав. За кусок, только не меди. Меня обманули, кстати, но назад уже не повернёшь.

— Может расскажете, кто обманул вас? Пока мы чего-то ждём? — спросил Верд. Ему и правда было интересно, а кроме того внимание похитителя нужно отвлечь и если он будет рассказывать, то это будет проще.

— Я расскажу… время есть, — сказал он и взглянул в небо. — Пока не взошло солнце мы можем говорить. Но скажи мне, малыш, нет ли у тебя какой-нито завалящей просьбы, какую я мог бы исполнить, чтобы совесть так не терзала меня?

Верд подался вперед, приподнялся на локтях, изображая мольбу, а сам попытался нащупать короткий нож, что был в рукаве. Тщетно.

— Послушайте! Что бы не случилось, дайте мне слово, что спасете Анну! Тогда я вытерплю все, что вы мне уготовили и не стану роптать!

— Анну? Тю! — на лице Тита появилось странное выражение: смесь жалости и гадливости, — Анна давно мертва, ты ж не дурак, что не понимаешь этого!

— Нет! — возразил Верд горячо, — Она жива! Дракон унес ее живой! Драконы не убивают девиц!

Тит покачал головой:

— Глупые сказки всё ещё живут в замках? Смешно... Что ж, скажи, как ты думаешь, для чего дракон напал на вас? Он был голоден, вот зачем. А зачем он унес Анну?! Неужто ты, воин, веришь, будто драконы похищают принцесс и охраняют их?!

Он усмехнулся горько:

— Нет, когда драконы сыты, они забирают людей чтобы съесть их после. Когда снова проголодаются. Им не нужны золото, или принцессы. Им нужна еда. Они хищники. Огромные и прожорливые. Твою Анну унесли, чтобы съесть потом. И её уже съели.

Что-то в его голосе заставило Верда поверить. Горечь затопила его, а вместе с ней пришло странное равнодушие. Анна мертва, все было напрасно. Против воли по щеке его покатилась слеза. Чтобы скрыть ее, он спросил:

— Тогда зачем… все это? — и кивнул на связанные руки.

— Ты станешь жертвой.

— Чьей?

— Того, кто живет там, — Тит указал вниз большим пальцем руки, — под обрывом.

Верд непонимающе посмотрел на него.

— Так что? Хочешь послушать мою историю? Про то, как я стал предателем и как я сделал то, из-за чего не могу вернуться?

— Хочу…

— Почти двадцать лет назад и я был юным воином герцога и состоял в его гвардии. Я был не богат, но смел и любил одну девушку. Я хотел жениться и герцог Ямор дал мне шанс показать себя. В то время тут появились первые чудовища и он приказал мне очистить горы. Я помчался, мечтая исполнить приказ.

Он горько усмехнулся:

— Но прошло два года, моя невеста старела, её родители искали ей жениха, а чудовищам конца и края было не видно… и вот тогда он появился.

— Кто?!

— Жрец со знаком летучей мыши. Говорят, ее носят отшельники, но это ложь. В замке думают, что это это слуги неведомого древнего бога. Но это ложь… они — посланцы Оплота, вот кто они такие.

— Оплота? — Верд усмехнулся. — Да что они могут? Оплот вскоре падет и…

— Не говори ерунды! — прикрикнул на него Тит. — Оплот слаб! Хах, такое мнение распространяет сам Оплот. На деле же они хитры и коварны. Они уже здесь, на севере. И один из них подошел ко мне в минуту мрачных сомнений и предложил… он предложил мне всё, чего я хотел! Деньги и земли. Взамен он просил только малости: взять детенышей чудовищ и взрастить их в ущельях.

— Что-о?! — Верд попытался подняться на локте. Это было слишком.

— Он сказал мне, что эти чудовища уничтожат тех, что уже живут в горах. Что герцог будет рад, а моя миссия исполнена и останется только жениться. И я поверил, — грустно закончил он.

Верд поторопил его:

— Что было потом?

— Потом? Ты хочешь узнать, что было потом, малыш? Чудовища выросли в драконов. Один из них унес твою Анну. И сожрал её…

Верд потрясенно смотрел на него. Тит спросил:

— Не станешь кричать? Возмущаться?

— Что толку. Большей подлости и представить нельзя… ты сам хуже чудовищ.

— О, малыш! Это ещё меньшее из моих прегрешений!

— Что же было хуже? — мрачно спросил Верд.

— Когда драконы выросли, а их было трое, из замка прибыли люди герцога чтобы проверить сделанное мною. Я пытался замести следы. Но тщетно — один из проверяющих был слишком дотошным. Мне ничего не оставалось, кроме как убить его.

Верд проговорил:

— И вы это сделали? Убили невиновного?

Тит кивнул:

— Да, сделал.

— Поистине ты проклят! — Верд с ужасом отвернулся и услыхал голос Тита:

— Да, верно. Проклят. Каждое мое деяние уносит меня все глубже вниз. И сегодня я совершу еще одно... да, кстати! Малыш, ты не спросил какая судьба ждёт тебя. Тебе не страшно?

— Страшно? Наверное, нет… я умру с чистой совестью и на Той стороне встречу Анну. Она знает, что я сделал всё, что мог.

— Что такое чистая совесть? — возмущенно спросил его Беррик. - Ты убивал и грабил. Ты был в Дакайе, разве то, что делалось там не осквернило всех? Когда мы воевали с дакайцами нам говорили, что это ради блага, но мы лишь разграбили и осквернили их город и ушли, обрекая многих на голодную смерть. Я видел, как убивали невинных детей, как насиловали женщин… когда мы уходили оттуда, эти женщины стояли вдоль дорог, предлагая себя каждому, кто даст немного еды. Я знаю, большинство из них не прожило долго… разве это не оскверняет? Их богатство забрали себе король и его генералы... что думаешь об их совести? А ведь ты все еще им служишь!

— Таков порядок жизни. Короли не хотят калечить людей, им нужно оберегать страну… порой ценой жизней. Если воинов не будет, умрут все.

— Ты долго слушал жрецов… На самом деле в этом мире нет ни справедливости, ни чести. Все лгут и ищут лишь выгоды… И я таков же.

— Это ложь. В нашем мире есть и добро и справедливость. Анна была такова! Слишком молода и невинна. Слишком добра. С чистым, золотым сердцем! Я хотел… оберегать ее от всего зла и вот…

Они молчали, а воздух тем временем посерел лишившись глубокой синевы.

— Дракон проснется, когда рассветет, — сказал Тит тихо. — Пока он спит, ты будешь жить. И ждать. И я буду ждать. И пока есть время не откажи мне в одной просьбе…

— Чего вы хотите? — спросил Верд, который понял уже, что от пут ему не освободиться — слишком хорошо его связали. Тит явно не в первый раз накладывал узы. А нож из рукава исчез. Не подняться, не уйти. И он почти пал духом. В голове бешено вертелись мысли. Как уйти? Как обмануть негодяя?!

— Проживает ли ещё в замке, или окрестностях дама по имени Ида? В юности она носила благородное имя Диевс. Теперь же она наверное замужем…

Скала под ними дрогнула и затряслась. Верд вопросительно глянул на Тита и тот кивнул:

— Уже скоро. Дракон просыпается и вскоре я тебя оставлю. Иначе он спалит и меня. Не бойся, это произойдет очень быстро. Он изжарит тебя струей пламени и ты умрешь сразу же. Затем он съест тебя и отрыгнет кости, —теперь Тит говорил быстро потому, что скала тряслась под ними, равномерно и четко.

Верд слышал, как в глубине огромные лапы словно отбивали ритм, — Если ты скажешь мне про Иду, я убью тебя прямо сейчас и ты не увидишь дракона и огонь тебя не коснется. Ну же решайся! Ты видел ее?!

— Ида Диевс! — рассмеялся Верд. — Ну конечно! Я позабыл про нее. Эта дама знала, что я окажусь тут и просила передать кое-что одному человеку…

— Ради Неведомого, говори быстрее! — взвыл Тит, подтягивая его ближе. — Кого она просила разыскать?!

— Ложись на обрыв, рядом и я расскажу тебе! — рассмеялся Верд.

— Говори! — Тит тряхнул его. — Ну же?! Она искало меня?!

— Нет, не тебя. А Талко Яро. Ей нужен был он. Теперь сделай одолжение, достань из моего кармана платок! Его-то и надо передать Талко. Сделаешь?

Тит кивнул и глядя на него Верд поверил.

Воздух загудел, будто тучи пчел взлетели в небо. Перекрикивая гул от бьющих рядом крыльев, Верд крикнул:

— Передай ему, чтобы он вспомнил о той ночи. Он знает о какой! Скажи — это память! Платок и то, что в нем. Или под ним… я забыл.

Тит прижал к губам кусок шелка и вдруг, раскрыв глаза широко произнес:

— Память о той ночи?! Той ночи?! В нем, или под ним?!

Он подтянул его выше:

— Говори кто твой отец! Говори!

У Верда расширились глаза. Не может быть. Не может быть!

— Я не знал его…

— Когда ты был рожден?! О Неведомый, не шути так со мной! Говори же!

— Почти двадцать лет назад. Я точно не знаю. Меня подкинули в замок и воспитали на заднем дворе.

И тут он понял почему мужчина показался ему знакомым. Они были похожи и Верд будто смотрел в отражение, только старше.

Воздух визжал и скалы сотрясались, Тит вытащил нож и одним ударом разрезал веревки на руках и ногах Верда шепча:

— Я ничего не знал, клянусь! Она не сказала. Не сказала! Ох, Ида!

Поднял его на ноги рывком:

— Прости меня, я не знал! Прости, умоляю! Это я — Яго! Я назвался Титом потому, что герцог мог подослать убийц. А теперь беги, спасайся ради Неведомого! Беги же, сынок!

Часть 1 Король медведь Глава 10

Верд не успел никуда уйти, над обрывом взметнулись два гигантских крыла, взмыло вверх огромное тело и два глаза, горящих злым, жёлтым огнем, уставились на них.

Фигура Талко Яро показалась вдруг крошечной. Верд, который едва успел спрятаться за камень видел, как Талко шлет в дракона стрелы, одну за другой. Какой в этом смысл? Всё равно, что стрелять иголками в медведя, только злить. Впрочем Тит лишь хотел дать ему время и отвлечь чудовище. Но всё равно бежать Верду было некуда, единственный спуск проходил прямо на виду у дракона.

Чудовище, взревело, когда стрелы отскочили от чешуи. Несколько чешуек на шее поменяли цвет с серого на багровый, будто горн в кузнице. Затем дракон открыл пасть. Огонь, кипевший в ней осветил всё вокруг, в следующий миг пламенем залило всю площадку. Верд спрятался за камень, закрыв голову капюшоном и руками. Последнее, что он увидел, это фигура Талко Яро, которой уже коснулось пламя. Раздался его крик, полный ужаса и боли. А потом жар достиг камней, за которыми прятался Верд.

От жара, казалось будто полопаются глаза, а волосы на голове свернулись. Он почувствовал, что его тело будто лишилось влаги, его иссушило в один миг похлеще, чем в дакайской пустыне и он, сжав голову руками, приник к земле всем телом, надеясь спастись.

Некоторое время он лежал, а пламя бушевало всюду, камни горели. Постепенно жар начал спадать, но всё вокруг еще шипело от жара, плавилось и дымилось, когда он услышал странный голос:

— Выйди, букашка. Или я превращу все камни вокруг в стекло своим жаром. Выйди и я убью тебя быстро.

Дракон… так они всё же разумны и могут мыслить и говорить. Так может быть Талко врал и Анна…

— Добрый день, великий дракон! Я бы вышел сразу, но твой пламя опалило меня и я распростерт на земле. Дай мне только поднятья и я выйду.

— Человечек не растерял вежливости? Ты из замка? — спросил дракон.

— Да, я из замка Правен и у меня есть просьба. Прежде, чем ты убьешь меня, ответь на мои вопросы, о Дракон! Я проехал через горы, чтобы спросить тебя кое-о-чём.

Верд сунул руку за пазуху и нащупал там небольшой цилиндрик. Слава Неведомому, Талко не забрал его. Видимо не понял, что это. Мысленно поблагодарив учителя Верд взял цилиндрик в руку и сжал так, чтобы его не было видно.

— Букашка! Ты приехал, чтобы спросить дракона? Что ж. Выйди и я отвечу на твои вопросы, — хохот был похож на скрип ржавого железа.

Верд вышел из-за камня, за которым прятался. Чудовище парило, зависнув в воздухе на уровне скал, только крылья вибрировали, поддерживая гигантское тело. На юге, в Дакайе, он видел на рынке птицу с наперсток, которая так же умела висеть в воздухе.

Сделав несколько шагов вперед он встал, разглядывая дракона. Его глаза изнутри переливались пламенем, похожим на свет солнца, а горло теперь цветом напоминало угли, подёрнутые пеплом.

— Так вот каковы драконы… — невольно он почувствовал что-то похожее на уважение к этой твари. Дракон был красив страшной красотой, так же можно любоваться штормом, который готов опрокинуть корабль — с восхищением и страхом.

— Что ты хотел узнать? — твари явно польстило его любопытство.

— О дракон… несколько дней назад ты был у замка Правен. Ты убил там людей и унёс дочь герцога. Она у тебя?

— Да. Она и сейчас в моей пещере.

Верд выдохнул:

— О, Неведомый! Благая весть! Я знал, что местные бандиты лгут и драконы... но я умолкаю, чтобы не оскорбить тебя. Скажи только, как она чувствует себя? Она напугана? Ты хорошо с ней обращаешься?

— Как ты думаешь, зачем я забрал её с собой? — хрустнул зубами дракон. — Я съел её! И признаюсь, мясо было нежным и чистым. Я сразу понял, что она принцесса. Мммм…

— Вот как… — помертвевшим голосом ответил Верд и покачнулся.

— А теперь ты ответь мне. Почему этот человек вдруг попытался напасть на меня? Он сошел с ума?

— Ты знал его?

— У нас был договор — он приводил мне пленников на завтрак, а я не трогал его дом и его близких, — дракон коснулся когтем края скалы и осторожно опустился на него. — Я помнил его с первого дня своей жизни. Он вырастил меня. И заботился.

— Ты прилетел сюда потому, что здесь он оставлял тебе свои… подношения?

— Именно так. Так что же случилось?

— Он узнал, что я его сын, — ответил Верд.

Огромная голова кивнула:

— Понимаю. Что ж. Если ты больше ни о чем не хочешь спросить меня… — чешуйчатое горло снова будто разгорелось.

— О Дракон! — крикнул Верд. — Конечно хочу! Я не понимаю, почему ты стал врагом человеков? Один из нас вырастил тебя! В горах полно коз и туров, так зачем ты охотишься на нас?!

Дракон снова засмеялся странным ржавым смехом:

— Враги твоего господина никогда не спрашивали тебя зачем ты разоряешь их дома и убиваешь их? Ведь они ничего не сделали тебе, но вот, ты пришел и убиваешь их. У моего господина тоже есть враги и я уничтожаю их.

— Кто же твой господин? — спросил Верд. — Повелитель Дакайи? Он?!

— Глупец. И у вас и у повелителя Дакайи тоже есть господин. Вы служите ему, даже если не знаете этого. Его рука ведет вас…

— Кто он?! — воскликнул Верд, готовясь к атаке. Горло дракона горело всё ярче.

— Деспот из Оплота господин мира! Оплот уничтожил чудовищ, но вывел своих и вот мы здесь! Мы наполнили север и ваши горы станут нашими. Мы убьем вас.

— Для чего? — Верд подошел ещё ближе, видя, что пасть дракона уже полня пламенем.

— Он хочет… — пламя кипело. Больше ждать нельзя. Верд не дал ему закончить речи.

Дзинь! Тоненькая стрелка вылетела из цилиндрика. В мгновение она достигла цели и вошла в желтый драконий глаз. В первый миг дракон ничего не понял, только удивлённо замолк. Затем пламя внутри начало гаснуть, зрачок задергался. Ледяная стрела достигла цели. Дзинь! Вторая выскочила прежде, чем рев дракона заставил затрястись скалы вокруг и вонзилась в другой. Жёлтый глаз погас, и чудовище, качнувшись, выпустило изо рта облако искр.

Дзинь! Дзинь! Еще две стрелы легли точно в горло. Промахнуться было невозможно. Отступая, Верд видел, как взорвались изнутри глаза, обрызгав площадку. Ледяные стрелы против огненной стихии. Дракон издал хриплый рев. Огромные лапы чиркнув по камню соскользнули. Скалу тряхнуло и новый рев сотряс воздух. Чудище заскользило по краю, неуклюже взмахнуло крыльями, и свезлось вниз.

Крылья махнули несколько раз, но это были судорожные взмахи. Верд подошел к краю и посмотрел вниз. Огромное тело неслось вниз, а затем с глухим стуком упало на острые камни. Его тело лопнуло и столб огня поднялся вверх, почти достав до площадки. Но вскоре пламя захлебнулось. Верд ещё некоторое время смотрел вниз, на мертвое драконье тело. Затем прошептал:

— Ты видишь, Анна? Я отомстил за тебя. Но это только начало. Всё, что я сделаю отныне будет посвящено тебе. Покойся с миром, чистая душа!

Верд вернулся, когда солнце подошло к зениту. Он ударил кулаком в дверь и когда ее приоткрыли, оттолкнул стражника и вошел. Девчонка метнулась в тень, скалясь будто крыса. Её душа уже мертва и пропитана ложью, подумал он. Все они тут, взрослые и дети уже стали чудовищами.

Войдя в главный зал он бросил на пол коготь дракона и тот поехал по полу, заляпав камни черной, драконьей кровью. Пирующие вскочили с мест, прекратив свои песни. Они смотрели на него, будто видели призрака.

Наконец тот, что вчера называл себя Талко, сказал:

— Ты убил дракона?! Как ты это сделал?!

— Магией ледяных стрел. Колдуны берут тонкую иголочку и прячут ее в цилиндрик вместе с магией. На вид они совсем невелики, но хорошая стрелка может заморозить текучий ручей. Я выстрелил в глаза дракону и в горло. Говорят в сердце дракону стрелять нет смысла, оно закрыто чешуей и находится слишком глубоко. Но горло уязвимо.

— Я не знал этого, — сказал лже Талко.

— Этому обучил меня учитель Местрель. Он много знал о драконах. Он рассказал, что пламя дракона рождается в его горле, там, где зоб. И если вогнать туда ледяную стрелу…

— Ты просто гений, парень! — лже Талко улыбнулся и ударил его по плечу. — Ты совершил невероятный подвиг! Парни, смотрите, это герой и наш друг! Как твое имя?!

— Верд, — сказал Верд сквозь зубы и оглядел собравшихся. Никто даже не спросил, что стало с их командиром. Предатели и разбойники… все они.

— Славим нашего друга, Верда! — говорил лже Талко и остальные согласно закричали, — мы будем повторять эту историю до конца жизни!

— Которая оборвётся сегодня, — что-то в его тоне заставило лже Талко примолкнуть.

Затем он усмехнулся:

— Дружеские шутки, да, Верд?

— Ты не друг мне и даже не ровня. Я не запятнаю себя вызовом на поединок вас, презренных тварей. Я убью вас всех, как свиней на бойне.

Ещё не закончив фразы, он воткнул нож в горло лже Талке, а затем бросился к другому бандиту. Спустя несколько минут все в комнате были мертвы.

— Я не похороню вас. Вы не заслужили ни похорон, ни поминок.

Верд вышел в коридор. Кто-то метнулся в тень, он не посмотрел даже кто это. Выйдя Верд подпер камнем входную дверь. Окна были забраны частыми решетками из прутьев толщиной в его палец. Верд подпалил стену и подождав пока пламя разгорится, направился на конюшню.

Когда он покидал ущелье, столб чёрного неба поднимался в небо.

Стражи замка Правин видели, как из-за гребня холма показалась простая крестьянская телега, покрытая попоной. Тащила ее старая кляча, а правил мужчина, в почерневшей одежде, какую носят углежоги. Когда он подъехал ближе, стало видно, что лицо его обожжено, и на голове почти нет волос. С трудом слуги узнали его, а узнав. кинулись в покои своего господина:

— Ваша светлость! Там прибыл воин Верд. Он в неподобающем виде и кажется ранен… — слуга уронил это имя так мягко, что оно будто бы плавно покружилось в воздухе и зависло.

Герцог Ямор поспешно спустился во двор, забыл об этикете. Оглядевшись сперва не узнал своего лучшего воина, спутав его с возницей.

— Что с тобой случилось?... — проговорил его светлость, разглядывая обожженное лицо и корки на голове. Потом взгляд его уперся в попону, прикрывающую телегу.

Верд спрыгнул с повозки, поморщился и едва не упал.

Отталкивая стражу, герцог сам подхватил его за руки и спросил дрогнувшим голосом:

— Анна?! Она?...

Верд покачал головой и указал на телегу, покрытую попоной:

— Она тут…

Загляну внутрь, герцог застонал и обхватил голову руками.

— И вот… медальон, который она носила на шее, — Верд протянул вещицу.

Дрожащей рукой открыв его, герцог вскрикнул, когда пепел высыпался ему на руку.

— Я нашел её кости в пещере дракона. Он съел её когда я ещё ехал в Глухоманье.

— Анна! — закричала с балкона герцогиня и рванулась к резным перилам, словно хотел прыгнуть вниз, — Анна!

Ее подхватили женщины и утащили внутрь. Подняв голову, герцог тоскливо смотрел ей вслед. Потом пошел к крыльцу, тяжело опираясь на руки охраны.

— Верд, я пришлю к тебе врача. Потом отдохни, переоденься и приходи в зал. Мы все хотим знать, что произошло с моей дочерью. И кто виновен в этом.

В главном зале все собрались все обитатели замка и окрестных земель. Все, кто собирался чтобы пойти в поход за Анной. Прихрамывая вошёл Верд. Оглядел собравшихся. Поклонился его светлости и герцог ответил кивком, как равному.

Эхо от шагов Верда множилось в гулкой тишине. И некоторое время после того, как он остановился, только треск смоляных факелов, да ветер за арками на балюстраде нарушали тишину.

— Ваша милость, герцог Ямор! Я не смог выполнить вашего поручения. Ваша дочь, нежная Анна была убита чудовищем ещё до того, как я прибыл в Глухоманье, — наконец сказал он горько. — Мне было некого спасать! Проклятый дракон был её убийцей.

— Но зачем дракон убил её? Я не понимаю! Ради Неведомого, объясни, Верд! — хрупким от слез голосом проговорила герцогиня.

Верд вздрогнул. Её милость никогда за всю его жизнь не говорила с ним прямо.

— Дракон беззаконное чудовище, ваша милость. Он зверь, как волк, или горная пума. Дракону не нужны причины, чтобы убивать, но…

Он остановился потому, что настал момент истины. Потом ничего уже нельзя будет исправить. И кто он такой, чтобы обвинять публично? Замковый бастард…, но никто кроме него не сможет. Он поднял голову.

Гул голосов поднялся в зале после его слов. Многие тут верили, что драконы разумны и благородны и его слова удивили многих. Заметив, что он снова хочет говорить, люди затихли, в тишине только герцогиня слабо всхлипнула и затихла.

— Но, ваша милость, его натравили на вашу дочь.

Теперь шум поднялся такой, что Верду пришлось замолчать. Но вот герцог поднял жезл и ударил им по полу. Он всё знает. Всегда знал, понял Верд. Вот почему он так хотел покончить с войной в Дакайе.

Десятки глаз, испуганных, недоверчивых, смотрели на него со всех сторон.

— Этих драконов вырастил в Глухоманье предатель. Предателя подкупили жрецы, которые носят на одежде знак летучей мыши. Они хотят с помощью чудовищ уничтожить нас, чтобы Кабия пала, как пала Сиверия.

В полной тишине Верд продолжал:

— В юности мы с моим господином Ари играли у Синеокого озера и обнаружили подводный ход. Я думаю, дракон, который украл госпожу Анну, прошел через него, вот почему его не заметили и госпожа спокойно гуляла в саду. Я думаю, это было сделано чтобы лишить господина Северных Врат, того, кто охраняет всю Кабию от чудовищ Сиверии наследников. Чтобы здесь начались распри, которые ослабят нас и убьют. А затем чудовища будут пировать нашими костями.

Рокот недоверия рос в зале, ширился, как морской прибой.

— Все колдуны и служат Оплоту, — закончил упрямо Верд.

Это было уже слишком и люди вокруг смотрели на него с ужасом и брезгливостью. Верд увидел вдруг, как встал герцог.

— Учитель Местрель, казненный мной, пришел ко мне и сказал, что он был нанят колдунами, носящими на одежде знак летучей мыши. Они хотели, чтобы он шпионил за нами. Они хотели, чтобы он убил моего сына. Учитель Местрель признался, что знак летучей мыши — знак жрецов Подземного бога. Это культ возглавляет деспот Мешемир, что известно всем.

Он посмотрел на Верда и улыбнулся:

— Оплот хотел нас обезглавить и лишить законной власти убив моего сына. Но край Иштанийских степей полон героев, а каждый мой подданный — мой сын. Ты, Верд, теперь станешь моим сыном.

Герцогиня встала и сохраняя достоинство удалилась, не глянув ни на супруга, ни на Верда. Дамы следовали за ней.

Люди, огорошенные всем произошедшим не понимали, что делать. Герцог хлопнул в ладоши и слуги втащили тележку, покрытую тканью. Когда за дамами закрылась дверь, ткань сняли.

Огромная лапа, уже тронутая разложением предстала всем. Плотная чешуя толщиной с палец тускло блестела. Запах стоял такой, что многие прикрывали носы надушенными платками, но все потянулись вперед, пытаясь рассмотреть эту огромную лапу.

Наконец кто-то сказал:

— Если такова лапа, то каково чудовище?!

Верд вдруг оказался в центре внимания. Его обступали, на него смотрели.

— Как вы убили его, сударь? — спросил граф Вереск. — Вы — настоящий герой!

Ночью никто не спал. Горели костры, грузили телеги, седлали коней гонцы, уезжая в разные концы края, чтобы собирать людей. Герцог и герцогиня опустили останки дочери в семейный склеп в ту ночь потому, что утром его светлость собирался ехать к королю, требовать справедливости и мести.

После всего, Верд шел по галерее к восточному крылу, где была его старая спальня. Прямо под покоями Арегаста, его покойного господина. Он подумал, доволен ли Ари? Как узнать? Учитель Местрель, возможно, знал ответы, но его уже нет. Он совсем один, бредет в темноте и только отсветы огней играют на потолке.

Впереди открылась и захлопнулась дверь. Навстречу ему шла служанка, закутанная в покрывало до самых щек.

— Ах да! — сказал Верд, увидев её. Я сам хотел пойти, да забыл.

Он вошел в комнату и увидел госпожу Иду. Как и в прошлый раз она сидела в кресле у огня. Перед ней стоял небольшой портрет. Верд сразу узнал это лицо, так похожее на его собственное.

Ида подняла голову и он увидел, что по щекам её текут слёзы.

— Он мёртв, — сказала она. — Я почувствовала его гибель…

Верд ничего не ответил и они помолчали, глядя друг на друга. Наконец она дрогнувшим голосом произнесла:

— Я хотела отдать кое-что… вам. На память.

— Благодарю вас, госпожа. Я тронут вашей добротой.

Немного подумав, Верд сказал:

— Так значит, госпожа, вы моя мать.

Она кивнула:

— Да. Не сердись… не думайте, что я вас бросила! Я сделала всё...

— Я знаю, сударыня. Это вы все время помогали мне продвинуться при дворе его светлости. Вы обратили его внимание на меня.

— Делала, что могла, — сказала она.

— Что ж. Я благодарен вам!

— Ты сердишься на меня! — она встала и подняв руки прижала их к груди. — Но выслушай меня, прошу!

Верд улыбнулся:

— Конечно, говорите, сударыня.

— Я любила Талко всю жизнь. А он любил меня. Мы были обещаны друг другу и вот-вот должны были пожениться. Наша связь была естественной, а не гадкой! Ты был зачат в любви, наш дар, дар небес! Но… Талко так и не вернулся и был объявлен предателем. Я не знаю, почему он не приехал, почему не оправдывал свое имя… — она всхлипнула, — я не знала, что мне делать, когда все прокляли его! Я носила тебя и знала, если все узнают, что ты его сын…

— И тогда вы… вступили в связь с его светлостью.

— Да. Ради тебя я стала любовницей герцога. Это было недолго, лишь столько, чтоб он поверил, что ты — его сын. Сперва он хотел отправить тебя прочь, но я отправила тебя на нижний двор, чтобы наполнить его сердце жалостью.

— Вот почему он взял меня оруженосцем для Ари. Он хотел выручить меня, он думал, что я его сын…

— Да. И теперь, когда Неведомый забрал его настоящих детей, ты получишь всё.

Они помолчали немного еще. Затем она спросила робко:

— Что сказал твой отец, увидев тебя? Он обнял тебя? Он говорил обо мне?

— О, нет. Он ничего не говорил, он успел лишь отвязать меня.

— Отвязать?

— Да. Талко Яро был подручным колдунов и вырастил в Глухоманье чудовищ. Он приносил людей им в жертву. Я должен был стать следующим. Он оглушил меня подкравшись, как вор, сзади, связал и бросил на обрыве.

— Нет! Нет… —прошептала она.

— Да, сударыня, это правда. Я попросил его передать вашу просьбу Талко Яро потому, что он, как вор, скрывал кто он. Только когда он услышал о вас, он отвязал меня. Дракон был близко и в следующий миг он убил Талко. И хорошо, иначе мне самому пришлось бы сделать это. Другого он не заслужил.

— Нет, нет… О, нет, — бормотала она. — Он не мог, он…

— Вы наивны, — отрезал Верд. — Вы хотели знать, сударыня, почему он так и не вернулся к вам? Потому, что стал предателем и ему нечем было оправдать себя. Двадцать лет он прятаться в ущельях, кормил чудовищ, глядя как они крепнут и готовятся убить всех. Я не знал никого отвратительнее его.

— Вы не знали его вовсе! — воскликнула она горестно.

— Я знал его меньше одного дня, госпожа, — ответил он холодно, — но я узнал его лучше, чем вы за все годы. Он ничего не стоил!

— Нет, нет… он не мог.

— Замолчите, госпожа, — потребовал он. — Не говорите больше ни слова.

Развернувшись, верд последовал к двери, когда она догнала его:

— Прошу тебя, возьми это на память!

В руку ему лег портрет молодого Талко. Верд усмехнулся:

— Мне это не нужно, — он бросил портрет в огонь и развернувшись вышел из комнаты. Ида Диевс упала в кресло и разрыдалась.

Эпилог.

Верд больше никогда не видел свою мать. Утром следующего дня он покинул двор замка Правин и больше туда не вернулся. С войском герцога, он отправился в Глухоманье, где огнём и мечом чистил горы от чудовищ, обильно населивших их.

Говорят, каменные склоны пылали и ледники растаяли в тот год, а твари не могли спастись даже в самых глубоких подземельях. Затем, весной, герцог Ямор пожаловал Верду во владение удел под названием Медвежий угол и замок Ингамалан.

Летом объединенное войско Кабии двинулось на юг и воин Медведь вел его. Он заставил, говорят, что так и было, короля Октафора дать всех воинов, которых тот мог собрать.

Он окружил Моав и взял его измором. Моав пал и воин Медведь лично сжег весь город, выгнав остатки горожан прочь.

Сады и поля были засыпаны солью, колодцы отравлены. Стены снесены. Не выдержав жары и долгого похода умер герцог Ямор. Новый герцог по прозвищу Медведь вернулся в Кабию с огромным войском, преданным ему. Король, говорят, боялся его, но ничего не мог сделать — слишком велико было влияние Медведя. Он получал всё больше и больше власти, а затем в Лунном замке сыграли свадьбу дочери короля и герцога Медведя.

Говорят, в день свадьбы из замка Правин прислали весть, что некая Ида Диевс скончалась, но герцог лишь пожал плечами и отправился в храм Неведомого.

Зимой король Кабии умер. Старший сын короля исчез и никто не знал, где он. Собрание решило, что отныне королём Кабии станет герцог Ямор по прозвищу Медведь, супруг единственной королевской дочери. Спустя год король изгнал из страны всех жрецов, носящих знак летучей мыши, закрыл храмы Подземного бога и объявил их вне закона.

Правил он долго и народ под его правлением, говорят, жил хорошо. Во все дни его правления его звали королем Медведем.

Часть 2 Ловчий последнего короля Кабии Глава 11

Храм Отши стоял у края Глухоманья, возле Рябиновой реки, что несла свои прозрачные воды в Океан, сквозь хребты и скалы Небесных отрогов. Вся долина защищена зубчатыми скалами от ветров, а многочисленные ручьи, что сбегают с ледников, питают почву.

За Рябиновым ручьем лежит деревенька угольщиков, а дальше ничего, только опустевшая Сиверия. Говорят, когда-то это была благодатная страна, полная серебряных ручьев и белых трав. Говорят, в рощах там росли лазурные плоды прекрасные на вкус. Шумели города и деревни, а потом пришли чудовища и вот, Сиверии нет.

Зимой этот край промерзает до донышка рек, ветер приносит оттуда снег и холод, и бури. Те, кто иногда решается сходить туда, рассказывают страшные истории о ледяных змеях, великанах и мертвецах с белыми, будто вывороченными глазами, которые бродят прямо босиком по снегу и не чувствуют холода.

А прекрасный Хрустальный дворец, что стоял когда-то на берегу Океана, все эти годы покрывался льдом, промерзая всё больше и больше. Последний путник был возле него десять лет назад и вернувшись, рассказал, что с трудом обнаружил дворец. Он превратился теперь в ледяную гору, а внутри живут ледяные пауки.

Брат Маруша отвёл взгляд от окна. Там спускался ранний, пасмурный вечер, с гор принесло осеннюю сырость и туман. Окна ещё не забраны ставнями с лета и в легкой рубахе холодно. А в голову вместе с холодом лезут дурные мысли.

Он поправил фитилек на плошке с маслом и снова склонился над рукописью. Брат Маруша писал её тайно от остальной братии и начал в тот год, когда по дороге весной мимо них не проехал обоз со строителями.

Так они узнали, что строить новый храм Неведомого на самой границе Глухоманья не станут. Король Медведь умер, а новому нет дела ни до Глухоманья, ни до народа, живущего там.

«Никогда не знала земля Кабии воина и правителя равного королю Медведю по силе и мудрости. Он очистил от чудовищ и тварей Глухоманье, построил новые крепости и замки, и монастыри. Заселил их воинами и не стало в мире страха. Он закончил войну с Дакайей, длившуюся более ста лет и сравнял стены Моава с землёй. Народ любил своего короля, защитника Кабии. И когда он почил в мире после долгих лет правления, скорбь окутала землю...»

Не закончив фразы, брат Маруша, вздрогнул и прислушался. Где-то на подворье завыл пес Цапа, горестно, будто плакальщица. Чего это он воет? Может забыли покормить?

Надо бы дойти до ворот, проверить собачью миску. Потом брат Маруша подумал, что кухонные слуги любят Цапу и ценят за то, что пёс ловит крыс лучше кошки. Так чего ж он воет? Может кто приехал? Но во дворе было тихо, только колотилась о забор, как в припадке, оторванная доска; да ветер доносил гул, будто из-под воды — то пела вечерние молитвы в храме монастырская братия. Брат Маруша вернулся к своим записям, но смутное чувство тревоги никуда не ушло, так и осталось дышать ему в затылок.

«Под рукой короля Медведя благоденствие поселилось в Кабии. В Глухоманье пришли люди и обустроили жилища, изгнав страх и ужас. Простые люди начали спокойно жить, забыв о чудовищах. Король Медведь изгнал из страны всех колдунов и жрецов Подземного бога, учредил школы ловчих, которые должны были искать темные души ведьм и колдунов и выгонять их прочь.

Мудрый король посадил править в городах людей мудрых и смелых. Судьи судили по закону и справедливости и богатые боялись обижать бедняков напрасно, ибо око короля видело любую несправедливость, и в его руках было довольно сил, чтоб покарать виновных, а в сердце горело сострадание.

Однако всему приходит конец. Умер величайший из королей, горе нам! Сыновей у короля Медведя не было, он так и не женился по неизвестной причине и когда его тело положили в склеп, объявлено было, что в его воле посадить на престол внука старого короля, последнего живого наследника из старой династии.

Никто и не знал, что у старого короля остался внук. Оказывается он жил в отдаленном селении, в глухой долине и за ним тотчас же послали. Новый король был слаб и неопытен и не обладал ни силой, ни мудростью; и упадок снова пришел в королевство. Видя слабость короля высокие места растащили торговцы и воры, а честные люди были низринуты.

Снова расплодились лгуны и подлецы и воры. Школа ловчих была закрыта и в страну полезли колдуны, обманывая народ, творя свои мерзкие дела. Так добрались они до Глухоманья.

У колдунов есть хозяйка, мерзкая на лицо, злая ведьма, которая взяла себе имя проклятого города - Моав. Она творит такие дела, что…»

В этот раз брат Маруша подскочил, будто его толкнули в спину. Звук раздался во дворе, прямо за окном и перо выпало и покатилось по каменным плитам, оставив пятно на коленях, затянутых серым сукном. Он не расстроился даже на миг, хоть и знал, что брат кастелян будет ворчать и придется долго отстирывать одежду в каменной лоханке, в ледяной, ручьевой воде.

Подскочил к окну, подтянув табуреточку, огляделся. Ничегошеньки не видно, лишь слабо горят масляные фонари в сторожке у ворот. Он спрыгнул с табуретки. Слабый огонек свечи задрожал — в помещении монастырской библиотеки гулял слабый сквозняк и причудливые тени плясали по стенам.

Обычно брат Маруша находил в причудливой вязи что-то успокоительное — летние тени над озером, прыжки дворового пса Цапы. Но не сегодня. Сейчас, ему показалось, что тени зловеще колышатся, будто из-за колючих ветвей к нему тянуться когтистые лапы.

Брат Маруша взял масляный светильник и прикрывая пламя рукой, вышел из библиотеки быстрым шагом.

На узкой лестнице было холоднее в десять раз. Осень пришла в одночасье. Вроде бы еще вчера они работали в монастырском саду, наслаждаясь уходящим летом, а сегодня так и пробирает до костей.

Он отметил, что вода в бочке подёрнулась корочкой льда и прошел меж промерзших грядок, обходя сторожку с другой стороны. Распахнул дверь. Сторож стоял на коленях перед очагом, грея руки. Когда брат Маруша вошел, он вскочил, загораживая растопыренными руками очаг, но тут же выдохнул:

— Это вы, брат Маруша! Я уж подумал, брат кастелян заглянул!

Между братом кастеляном и сторожем разгорался конфликт каждую осень. Рачительный кастелян требовал экономить дрова, в то время, как сторож не желал мерзнуть ради экономии.

— Не думаю, что брат кастелян был бы против огня в такой холодный вечер, — ответил брат Маруша.

— Да уж, холодновато для такого времени. Утром было тепло, мы ещё не закрывали ставни.

Сторож не был братом их обители, жил в деревне за Рябиновым ручьем.

— Вы по делу ко мне, брат Маруша?

Тревога отступила и он сам не понимал из-за чего переполошился так, что оставил открытой чернильницу.

— Да. Я зашёл проведать… Посмотреть, всё ли в порядке.

Он говорил спокойно, стараясь, чтобы сторож не уловил тревоги в его голосе, но сторож всё прекрасно понял. Он, может был не слишком умен, однако с лихвой компенсировал это чутьем, сродни чутью звериному.

— Однако гложет и вас тоже. Вот тут, — он поднял руку и коснулся своего живота, где-то посередине.

Брат Маруша не знал, как ответить на это и постояв немного в дверях, уже повернулся и взялся за ручку, когда сторож окликнул его снова:

— Вы ведь тоже чуете… как оно подбирается?

Брат Маруша вздрогнул — так точно этот человек описал его ощущения. Подбирается. Будто ветер гонит беду с гор Глухоманья.

— Еще этот ветер! — сторож развел руками, — будто несет злом… оттуда, с гор. Из прОклятых ущелий.

Брат Маруша собрался с мыслями и ответил:

— Там уже нет ничего проклятого, много лет. Эти ущелья и земли давно очистили и…

— Только видать кто-то заново всё осквернил, — сторож перебил его — впервые! — В горах снова «не чисто»! Наши видели. А всё эта проклятая Моав. Бродит где хочет... и кто её остановит? Властям до нас дела нет! Вот во времена короля Медведя, стоило только померещиться нечисти, как тут же приезжали ловчие. Раз-раз и горит тварь. А теперь кого звать на помощь? Кто нам поможет? Неведомый?

— Его свет сильнее любого зла…

— Брат Маруша, тут нету никого, между своими можно и без этого. Честно сказать, мало толку в молитвах. Король отвернулся от нас, ему нет до нас дела.

— Как ты смеешь… — брат Маруша едва не задохнулся от возмущения.

— Знаю, что так нельзя говорить! — махнул рукой мужичок. — Но ведь это правда.

— Твои речи — измена и если ты не замолчишь, я... на тебя пожалуюсь.

— Ладно, ладно, молчу, — поняв, что дело серьезно, проговорил сторож. — Только откуда снова появились чудовища? Я с вами как с родным говорю... Вот и говорю — дело плохо. Опустело Глухоманье снова. Наша деревенька дольше всех держалась потому, что вы тут за ручьем — рукой подать. Но зло крепнет и ползет все ближе. Кончилось наше время в этом краю.

И глядя на широкое, красное лицо сторожа, брат Маруша вдруг понял, что тот прав, а он все пропустил. Как это вышло? Он же был тут, видел, как уходили рудокопы, как пустели деревни. Однако жил, делая вид, что ничего не происходит.

Он сел на низенькую табуретку у очага и задумался.

Сторож поглядел на него, тяжело вздохнул и молча сунул глиняную кружку с травяным настоем в руки.

— Помните, выше, по ручью, жили травники, целая семья? Вазира-травница говорила, будто по ночам жутко становится, будто кто-то бродит под окнами. А потом они пропали все. А куда делись никто не знает. Брат кастелян говорил: мол ушли. А как ушли, не простившись, вещи оставив? А?

— Сколько тут рудокопов жило! — глухо сказал брат Маруша и сторож кивнул:

— Полно было. И сами на себя работали и артелями. Сперва ушли одиночки, а некоторые, говорят просто пропали. А потом — артели ушли. И уж года три, как никого там больше нет, не идут сюда рудокопы. Все ушли. Только вот и осталась наша деревушка, да молельный дом.

Он помолчал и добавил:

— А завтра и мы уходим, святой отец.

И добавил тихо:

— У нас дети. Они теперь видят… знаете сами что…

— Значит завтра... — брат Маруша повторил его слова зачем-то, а сам о другом думал. Неужели всё и правда так плохо?

— Завтра, — сторож опустил голову ниже.

Помолчали, слушая, как в трубе гудит ветер и полу оторванная доска колошматится о забор.

— Брат Маруша, не дело говорить о таком к ночи, но когда ж ещё. Вы нам не чужой, помогали не раз. Так послушайте меня! Уходить вам надо. Если уж и вы почуяли тревогу, значит оно уже тут. С того всё и начинается — сперва тревога. А после…

— Все это глупости, — преувеличенно бодро сказал брат Маруша и поднялся так резко, что чуть не влетел головой в низкую балку потолка.

— Пусть тебя благословит Неведомый в предстоящем пути. И передай благословение жене и детям.

Сторож хмуро посмотрел ему в лицо:

— Вы бы поговорили со своими. Ваших сил не хватит, чтобы противостоять… этому.

Брат Маруша улыбнулся одними губами:

— Капля света всегда больше, чем океан тьмы.

— Не волнуйся за нас! — брат Маруша остановился в дверях, — Мы ведь все видим и слышим, но раз настоятель ничего не приказывал, значит так решено — нам оставаться тут последней каплей света.

— Но…

— Мы будем делать всё, что можем, а ты поезжай и не беспокойся о нас. Стоять на страже света — таково наше предназначение. Но я рад, что ты уезжаешь… ради твоих детей и ради тебя.

— Тогда прощайте, брат Маруша! — Нафанаил шагнул вперед и раскинув руки вдруг заключил его в объятия. А когда отпрянул, на рубахе осталось мокрое пятно.

— Что ты, что ты! Мы ещё увидимся, ты вернешься. Весной, когда… когда все будет хорошо. И мы встретимся.

Выйдя из сторожки брат Маруша постоял еще немного во тьме. Холод полз по ногам, леденил тело. Окна в молельном доме погасли, братия разошлась. В тишине ветер воет голодным волком, гонит тяжелые тучи. Как бы ночью не выпал снег. Пора ложиться, мерзнуть до рассвета на тонком матрасе. И когда успело кончится лето?

Но повернув к низкому зданию, брат Маруша вспомнил об оставленной чернильнице. Нельзя бросать её на ночь, замёрзнет.

Вздохнув, он отправился обратно. Прощание со сторожем подняло со дна души какую-то муть и она не желала оседать обратно. Проходя мимо опустевшего странноприимного дома, брат Маруша подумал, что несколько лет назад постояльцы были всегда, а на праздники, так и вовсе места не хватало и приходилось косить лужайку и натянуть полотняные палатки.

Вон она, эта площадка, из земли торчит молодая поросль шиповника.

— Почему ты оставил нас, о Неведомый? — прошептал он, задрав голову к небу и тут же устыдился своей обиды — ему ли спорить с Неведомым!

Брат Маруша поставил плошку с маслом на стол и сперва хотел спрятать листки с недописанной рукописью, но вдруг поднял перо, погрел в ладонях застывшую чернильницу и вывел:

«Глухоманье опустело — люди ушли потому, что несколько лет назад здесь появилось Зло. Это чёрная ведьма Моав, людоедка и душегубка. Она пугает людей, ночами врывается в дома и крадёт детей. А король будто не слышит наших стонов!»

Он поднял голову. Кромешная тьма плескалась там, где не доставал огонек свечи. За окном выл ветер, да грохотала проклятая доска. Брат Маруша вдруг понял, что пропустил что-то важное. Но где? И когда? Вытерев холодный пот со лба, он продолжил:

«Король закрыл школу ловчих и теперь некому охотиться на проклятых ведьм. Ничего не осталось между людьми и ведьмой...

Его осенило и он торопливо вывел:

"Кроме нас. Такова наша судьба и таков путь, начертанный Неведомым. Он послал нам испытание, оставил нас щитом между людьми и мерзкой ведьмой. Завтра я поговорю с братьями. Нам нужно сразиться с Моав чтобы мы могли утвердиться в вере».

Закончив, брат Маруша высушил чернила и свернул страницы. Зубы то и дело постукивали друг о друга - так холодно стало. А в голове так и билась мысль что-то он упустил. Что-то важное…

И вдруг пришло озарение. Цапа!

Цапа, который лаем сопровождал каждого, кто появлялся во дворе и замолкал только когда сбегал в деревню, к подружке, вот уже несколько недель не покидает двор, только и лежит у ворот, нюхает воздух и дыбит шерсть на загривке.

А сегодня, когда он вышел из сторожки Цапа даже не гавкнул. Брат Маруша вспомнил как все было — вот, он слушает вой Цапы. Спускается и идет мимо слабо освещенных окон молельного дома. Ему хорошо слышно как поют молитвы, Цапа смотрит из будки тоскливо. Он забрался в самую даль, только морду видно и всё. А когда он шел обратно Цапа уже не лаял и не показывался.

Отгоняя тревогу брат Маруша сказал себе: Цапа заболел. Такой холод, а он уж не щенок, и лапы ныли прошлой осенью так, что он грелся на кухне, куда его по доброте пускали. Может и сегодня Цапа просто убежал погреться!

И тут брат Маруша осознал еще кое-что. Братия пела, когда он шел к сторожу, но он не слышал, как они вышли во двор после. И брат кастелян не зашел в сторожку. И брат книгочей не проведал библиотеку перед сном…

И тут брат Маруша краем глаза заметил темную тень на фоне окна. Он бросился обратно к столу, разворачивая дрогнувшей рукой бумаги, обмакнул перо в застывшую чернильницу, едва не обломав его о корочку льда.

Ох, как же тут стало холодно! Так вот откуда этот холод. Теперь он наконец-то понял. Второпях, не заботясь о почерке, брат Маруша выводил последние строки, а закончив, отложил перо и услышал за спиной голос:

— Так это ты хотел со мной сразиться ради славы своего Неведомого бога?

Он повернулся и сперва ничего не увидел, а потом похолодел, когда её лицо выступило из тьмы.

— Это я, да… — голос не слушался. — Одна… капля света сильнее океана тьмы…

Она расхохоталась:

— Скажи это тем, кого я убила в вашей молельне одним щелчком пальцев!

— Кто ты такая?! — закричал брат Маруша, — назови свое имя, демон! Приказываю тебе силой Неведомого назовись и остановись!

— Моав! Мое имя — Моав и твой бог меня не остановит!

Будто ветром его подхватило и отбросило на стену. Он поднялся, по собачьи тряся головой. В ушах звенело.

— Моав! Именем Неведомого приказываю тебе…

— У тебя нет сил, чтоб мне приказывать!

Он словно стал сухим листочком, а ее голос — ураганным ветром.

— У твоего бога нет власти надо мной! Я пришла, чтобы собрать свое — ненависть и ярость, которой полны эти горы!

Крик стих и он услышал зловещий шепот:

— А теперь посмотри на меня!

Он не мог ослушаться. Сквозь кровь, застилающую глаза увидел ее силуэт приближающийся к нему неотвратимо. Свет свечи съежился, будто не мог вынести холод, который заполнил библиотеку, затем погас. Но брат Маруша продолжал видеть даже во тьме потому, что тьма теперь была в нём и он сам стал её частью.

Её руки коснулись его и проникли под одежду и глубже, к сердцу, легко, будто для них не было преград. Он закричал, когда когти сжали его сердце как спелый плод.

Часть 2 Ловчий последнего короля Кабии Глава 12

В ту ночь старший ловчий короля, Визиор, проверял сумку со снадобьями, оружие, приготовленное в дорогу, а закончив всё не мог уснуть, сидел у окна и глядел на звезды. На постели, за его спиной, чуть прикрытая тонким покрывалом, спала Линла, прекрасная, черноволосая Линла. Ему бы тоже следовало поспать перед отъездом. Но как-то не спалось. Визиор думал, как быстро пролетела жизнь и ещё, что он вполне может не вернуться назад. (И скорее всего так и будет).

Жаль, что его запомнят теперешним. Уйти бы раньше, в зените славы, когда он был грозой колдунов и ведьм и имел почёт. Ещё бы, сын первого ловчего короля Медведя, лучший ловчий в Кабии!

Все годы он служил честно и верно. Ловил ведьм, разоблачал козни. Ни одна не ушла от него, кроме Моав. Но ведь и никто другой не поймал Моав, она обладала небывалой силой.

Как-то раз они почти что нагнали её в горах Глухоманья. Гнали от самого Мэнэкэна, шли по следам. Всех приспешников схватили в пути, а она уходила из всех ловушек и так до самого монастыря Неведомого. Возле монастыря вдруг исчезла.

Они искали её долго, обшарили все долины, потом ушли, а зря. Моав только того и ждала. Спустя месяц узнали(от возчиков, что возили продукты в монастырь), что Моав убила всех, до одного братьев монастыря и даже собаку во дворе.

Магистр школы ловчих, который уж давно умер, придумал как её запереть и схватить. Он соткал особые, Белые нити , через которые ведьме, даже такой, как Моав, не пройти, ибо они содержат истинный свет.

Новый король, это тот, что пришёл после короля Медведя, препятствовать не стал. Визиор с другими ловчими и помощниками расставлял Белые нити по всему Глухоманью, делая ловушки, но Моав снова исчезла и пол года о ней никто не слышал. Но потом пришла зима, из промерзшей Сиверии пришли лютые холода.

Стражники, что стояли в Глухоманье со времён короля Медведя, чтобы оборонять страну от чудовищ с севера и не допустить их нашествия, говорили, что никогда прежде не было такой страшной зимы.

От холода птицы падали на лету, сами собой гасли костры. Пламя слабело, оставляя едва тлеющие угли, и стражники видели, как в тускнеющем свете тянется из мрака черная рука, похожая на птичью лапу. Пальцы, увенчанные остриями когтей, замирают рядом, морозный хлад течет вниз, как вода.

Последние отблески света меркнут, исчезают и стужа сковывает тело. Ослабевшие руки роняют оружие, затем из тьмы возникает Моав и в её глазах только ледяной мрак и пустота.

Половина стражников была убита, а король заявил, что это всё из-за Белых нитей! Он сказал, мол пока не было нитей, Моав забирала с десяток крестьян за зиму, а теперь вырезала целые деревни, не смотря кто перед ней. Оставляла за собой следы из мертвых тел, разбросанных по земле, крышам, развешанных на деревьях.

Никто не будет рад, если на него будут так охотиться и потому следует нити снять и перестать гоняться за Моав, вот что сказал король. Слово в слово!

Не успели остыть чернила на документе, в котором король приказал убрать все нити, как издан был следующий, в котором он закрыл школу ловчих (друзья не раз возражали Визеору: не закрыл, лишь приказал не выделять больше деньги и упразднил должности ловчих всюду, где они до того были).

Не прошло и года после этого указа, как в Кабию пришла красная лихорадка, выкашивая без разбора молодых и старых. Многие говорили — это неспроста, это тоже дело рук Моав, но было уже поздно. Лихорадка гуляла по стране не разбирая что перед ней, хижина бедняка, или богатый дом. Вихрем промчалась от границы до границы, заглянула и в королевский дворец, а когда ушла, из дворца вынесли три гроба — один обычного размера, для жены молодого короля, и два поменьше, для его сыновей.

Через положенное время сыграли еще одну свадьбу и новая королева вскоре забеременела, ко всеобщей радости. Однако вскоре врачи сказали, что и этот ребёнок будет потерян.

Тогда-то она и появилась — прекрасная Линла с черными волосами, ведьма-лекарка. Года два назад её повесили бы на площади, а теперь король сам умолял о помощи и обещал всё, что угодно.

Линла же от наград отказалась и не отходила от королевы ни на шаг. Визиор всё ждал подвоха, проверял её вещи, настои, но ничего дурного не нашёл. А потом королева родила здорового мальчишку и король назвал Линлу придворной ведьмой.

В старые времена, до появления Линлы, Визиор нёс стражу, охраняя покои короля от самых пронырливых ведьм, что сумели проникнуть, обманув весь орден ловчих с границ до замковой охраны. Какие случались истории! Как ловко ведьмы строили козни, как ловко он, Визиор, их вскрывал!

Теперь же и искать не надо, вот она, ведьма. Но она часть свиты и попробуй её возьми. Тем более теперь, когда он стал при замке непонятно кем. Школа ловчих закрыта, его самого свели в ничто, запретили надевать эмблемы и знаки отличия ловчих, а без них его одежда не отличается от одежды стражи.

Из-за этого случаются казусы: мало кто понимает кто он. Его путают со стражей, порой они друг другу просто мешают и он слышит колкие шуточки за спиной. Он давно хотел уйти, но с королевской службы просто так не уходят. Нужно известить короля, а Визиор всё никак не решится.

Он надеется, что однажды ведьма себя проявит, тогда-то он и понадобится. А пока что толкался среди стражи, мешал лакеям и слугам, да смешил народ...

Наконец, когда небо побледнело, Визиор забрался в постель, привычно обнял Линлу, прижал к себе. Во сне она развернулась, прильнула всем телом. Рубашки на ней не было, он ощутил шелковистую кожу и вздохнул глубоко. Не открывая глаз Линла потянулась к нему и поцеловала в губы.

Утром Линла отправилась провожать его. Прощание было бурным, её глаза покраснели от слез. Линла держала Визиора за руку обеими руками, прильнула всем телом и так и шла, в ногу с ним, прижавшись щекой к плечу.

Визиор посматривал на её макушку и вздыхал. Увидятся снова, или уже нет? У ворот остановились.

— Послушай… — проговорила Линла, повернувшись так, чтоб глаза смотрели в глаза, но телом все еще касаясь его и грудью и животом, а рукой, обвивая шею, — Визи, прошу тебя, не езди! Всё, чему я тебя научила может не сработать против Моав. Она обладает громадной силой. Ни один колдун, ни одна ведьма не сравнится с нею! Может быть только в Оплоте деспот Мешемир смог бы её обуздать! А ещё Моав — мерзкое чудовище, в котором нет добра. Она полна ярости… она… исчадие тьмы! Не езди!

И её глаза снова наполнились слезами.

Визиор хотел было что-то сказать, но она закрыла ему рот узкой, белой рукой:

— Север за Мэнэкэном давно кишит её чудовищами. Она подчинила это место себе. Пропитала своим ядом. Людям следует бежать оттуда, а ты едешь в те края! Там погибель, Визи! Не езди!

И в последнем возгласе ее прозвучала такая жаркая мольба, что конюх, расслышав ее, насторожил уши и покраснел, будто его обожгло.

Визиор обнял её и она спрятала лицо у него на груди.

— Ну, ну, ну чего ты. Не раз я гонялся за ней в Глухоманье. Помнишь, рассказывал, как Моав обрушила нас камни сверху? В другой раз на нас напали существа, созданные чёрной магией.

— Милый… — проговорила Линда, но Визиор продолжил:

— И первый раз и потом, я спасся. Видимо мне не суждено погибнуть от её руки. Успокойся. Я не юноша, знаю, что делать. Да ещё и ты создала для меня амулеты, дала зелья, научила как ослабить её…

— Против Моав всё это лишь игрушки! Ты сможешь подловить её только если застанешь врасплох! Но это невозможно, пойми!

— Ну, ну, мы говорили ведь об этом, да? Кто-то должен остановить Моав, ты понимаешь. И знаешь, что я не могу успокоиться, — прервал её ловчий, — Молодой король не хочет думать об этом и опомниться только когда Моав появится возле его порога. Только тогда будет уже слишком поздно.

— Визи, я…

— Молчи.

Линла склонила голову и всхлипнула.

— Я вернусь, — сказал он, пытаясь поднять её подбородок вверх. Она увернулась:

— Не обещай того, что не зависит от тебя!

— Я вернусь, — повторил он.

Поцеловал её ещё раз, разомкнул руки и ушел.

Проехав немного, он наткнулся на площадку, где юнцы из замка установили мишени и пустил пару стрел. Две легли в центр, она пролетела мимо. Дрогнула рука. Да, годы берут свое, однако ехать нужно.

Жаль только, если больше он не увидит Линлу. К ней его сердце привязалось без всякого колдовства. Уж от-то проверял и не раз, но вынужден был признать, она не поила его зельями, не насылала морок, не ворожила.

А в начале он её ненавидел, как всё их племя. В школе ловчих учили — нет ничего доброго в ведьмах, они сосуд полный тьмы. Визиор следил за ней, целый год надеясь уличить, расставлял ловушки, а она все понимала и только смеялась, скаля белые зубы.

Однажды, на день чёрного пса, ему донесли, что видали Линлу у кладбища, где она раскапывала могилу младенца. Визиор ворвался к ней в спальню — теперь или никогда! Он выведет её на чистую воду!

Линла лежала в постели, читала книгу, а когда он ворвался и зажег свечи, только улыбнулась и перевернувшись на бок смотрела на него. Визиор тогда схватил книгу, уверенный, что найдёт там самые жуткие рецепты вроде тех, что используют некроманты, но это был сборник старых сказок. Он пробежал взглядом пару открытых страниц и выдохнул от разочарования. Отбросив книгу потребовал, чтобы ведьма показала, куда складывает кости младенцев и вещи снятые с мертвецов.

Она снова только улыбнулась и обвела вокруг руками, мол — ищи. Он перерыл всю комнату, но не нашёл ничего опаснее сушеной ромашки.

Видя, что ничего у него не вышло, Линла вдруг откинула одеяло и прошептала:

— Все обыскал, ловчий? Поищи и тут!

Молочная белизна обнаженного тело ослепила его, а Линла потерла горло и попросила подать воды. Он налил немного в стакан, стоящий тут же, на столе, не отводя взгляда от неё. Линла взяла воду из его рук и долго пила, не делая ни единого движения, чтобы прикрыть наготу.

— Оденься! — наконец потребовал он. Жар поднимался от самых ног, кровь прилила в голову и гулко стучала в висках. Кроме ее полных грудей, вызывающе торчащих вверх коричневыми сосками, ее живота, заканчивающегося мягким изгибом и нежной бархатистостью в самом низу, он не видел ничего.

— А ты подай мне одежду, ловчий, да обыщи её сначала! — засмеялась она.

Он тогда развернулся и вышел вон. И после той ночи долго не мог смотреть на нее. Сворачивал в сторону, как мальчишка, когда ее силуэт только возникал на лестнице, или в коридоре.

Наконец она выловила его сама. Вечером, в темной галерее, откуда ему некуда было бежать, только если прыгнуть вниз. Щеки стали горячими и он был рад, что уже стемнело и она не увидит его лица.

— Ловчий, — тихо сказала она. — Я знаю, что ты мне не веришь. Я знаю, что ты не любишь таких, как я. Но и такие как я бывают разными. Не все мы одержимы злобой. Ты отдашь все за короля и за свою страну. Но я не враг! Мне нравится жить тут. Поэтому говорю — проверь меня, как считаешь нужным. Я не стану мешать.

Она подождала и сказала:

— Ну что ж… если нет никакой возможности ужиться с тобой… в одном месте… я уйду.

Он не мог и слова выдавить, только внутри все взвыло: она уйдет! Темная тень от каменного кружева галереи падала ей на лицо. Линла прикусила губу. Вздохнула.

— Раз даже слово сказать не можешь… хорошо. Ночью уеду.

Но не успела и шага сделать, как он схватил её за руку. Сам не понимая, что делает, прижал к себе. Дыхание клекотало в горле — сейчас она оттолкнет и рассмеется! Но она охнула и припала к нему губами.

— Ненавижу тебя! — выдохнул он в лицо ей.

— Ненавидь, пожалуйста, — сказала она мягким голосом, каким говорят женщины, когда видят, что мужчине от них уже никуда не деться, — Ненавидь, Визи. А я покажу тебе, что любовь не страшна даже таким как ты. Ты не станешь слабым со мной. Не бойся.

Часть 2 Ловчий последнего короля Кабии Глава 13

Визиор залип в Линлу, как муха в мед. Всем сердцем. Чувства бурлили, горяча кровь, будто снова он стал юношей. Не смотря на это Визиор довольно долго не доверял ей — ведьма, а их ведьмовское племя ему хорошо известно. Сила, возвышающая тебя над всей массой людей здорово кружит голову и заставляет считать себя лучше прочих.

Он следил за ней и тайно и явно давал понять, что приглядывает. А почти через год случайно проговорился, когда рассказывал как ловили Моав в Глухоманье. Линла тогда сказала — «ты будто должен её поймать во что бы то ни стало!» И он ответил сгоряча: «так и есть!»

Она принялась расспрашивать и сперва нехотя, он всё ей рассказал и про Моав и про то, что она сделала в Сторонке. История, скажем прямо, не удивительная. Сколько подобного она сотворила! Но Линла, услышав его рассказ вдруг горько заплакала.

И тогда он впервые попросил о помощи ведьму. «Линла, ты поможешь мне найти Моав? Мне нужно найти её так, нужно, Линла! Но только чтобы она не знала, что за ней придут. Понимаешь, почему?»

«Врасплох застать Моав? Уж скорее в Сиверии снова поселятся люди…» — задумалась она. Но потом сказала: «Напишу тем, кого знаю. Спрошу о косвенных признаках и придумаю причину. Мы найдём её, но…, но вот схватить Моав мало, её нужно ещё удержать».

Линла учила его всему, что знала в ту зиму, когда отправив письма во все стороны, ждали ответа. Ответ пришел только весной. Тоуи из Громно писала, что с недавних пор возле города ширится источник тьмы и возможно, истоки его тянутся с севера. Линла открыла старую карту, где Сиверия имела ещё города и дороги, а вместо непролазных снегов нарисованы были рощи и реки.

Пока она искала что-то Визион спросил почему Сиверия покрылась снегом, ведь были там зелёные поля, росли рощи, цвели сады? Линла сказала, что это случилось из-за какого-то сильного колдовства. Магия имеет последствия, если её было выброшено слишком много, мир реагирует. Вот и в Сиверии что-то ужасное случилось и теперь там заледенели реки.

«А когда всё вернётся?» — спросил он и Линла сказала: «Может быть только через много-много-много веков, когда баланс восстановится». И ещё сказала: «О, Визи, я кажется поняла где Моав!»

«Где?» — спросил он.

И поднялся на стременах, оглядывая расступившиеся скалы. Знакомый вид. Когда-то он считал Мэнэкэн лучшим городом в мире, даже сейчас что-то радостно ёкает в сердце при виде отсыревших крыш из закаленной черепицы.

«В Мэнэкэне» — сказала тогда Линла. — «Она в Мэнэкэне. Клянусь, Визи! Что-то готовит там, засев, как паук. Пока что никто не знает о ней, она прячется...»

Линла сварила ему зелья, собрала в дорогу и не пыталась ни разу отговорить, кроме самого последнего дня, когда они прощались у заднего крыльца.

Но самое важное, после чего он поверил до конца в то, что она на его стороне, это её подарок, старинный амулет. Аметист, заключенный в серебряную оправу. Сквозь него можно было разглядеть истинный облик ведьмы, кем бы она не прикинулась. Визиор проверил его на дарительнице.

Линла не стала отворачиваться, позволила хорошенько разглядеть то, что прятала под волшбой. Он ждал чего-то страшного: старости, уродства, а увидел жуткие шрамы — следы укусов на шее и плечах. Она спросила грустно:

«Нравлюсь? Такая?»

Он только спросил:

«Кто это сделал?»

«Просто так ведьмами не становятся, милый мой ловчий. Чтобы зерно магии проросло нужно обильно его полить болью и страданием».

Большего она не сказала. Визиор прицепил её дар на цепочку и носил на шее. Такое терять нельзя.

Мэнэкнэн был небольшим городишкой, скопище домишек вокруг площади, с не мощенными улицами, но Визиору он всегда нравился. Когда-то тут он был счастлив, как не был уже никогда больше.

Из-за отдаления от всех крупных замков над Мэнэкэном витал дух свободы, и пускай он порой вонял помойкой, Визиор был не против. Вот и сейчас, едва завидев сквозь ворота рыночную площадь, утопающую в грязи, он вдохнул воздух полной грудью и… улыбнулся. А воняло знатно: тухлятиной и навозом и сквозь это всё сочился запашок чёрного колдовства. Уж его-то он научился различать ещё в школе ловчих...

Запашок сочился, вытекал из сплетения улиц, расползался слабым туманом. Они тут давно и уже прижились. Ведьма не одна, понял он. И может быть Моав тут нет, но гнездо существует.

— Господин ловчий?! Вот так встреча! Какими судьбами?! — от будочки возле ворот к нему спешил начальник городской стражи, Мэллу. Когда-то давно он был еще юным караульным, а Визиор уехал учиться в школу ловчих. Потом Мэллу, стражник Мэнэкэна не раз помогал ему ловить Моав и каждый раз заседая в трактире после завершения охоты Мэллу удивлялся, что он вернулся и всё ещё жив.

Осторожно втянув воздух, Визиор убедился, что от Мэллу пахнет чем угодно — потом, немытым волосом, но только не черным колдовством. Значит ведьмы не решились попробовать подчинить себя главу стражи. Умно. Спрыгнув в грязь спросил:

— Ну, что тут у вас нового, в Мэнэкэне?

— Давно же тебя не было, Визи! — Мэллу обнял его и похлопал по плечу. — Ну что у нас может быть нового?! Свинья тетки Паэпади разрыла огород соседки. Соседка кинулась на Паэпади от злости, ух какая началась свалка! Едва их разняли! Вот и все новости.

— Ничего не случалось, значит?

Мэллу развёл руками:

— У нас тут тихо как никогда, даже тревожно от этого. Ничего не происходит, вовсе ничего. Кстати, ты знал, что теперь в Мэнэкэне есть твои любимые маги? Лекари и гадатели. Быстро же отменили указы короля Медведя, да спасёт Неведомый его душу…

— А школу ловчих закрыли, — сообщил Визиор.

— Слыхали. Что ж, такие времена. А знаешь, я вспомнил, что у нас тут интересного случилось. По городу ходят слухи, что одна ведьма заговаривает порченых девок в непорочных дев. Все в ужасе, как теперь понять, кто есть кто?

«Он ничего не чувствует», — понял Визиор. — «Впрочем, откуда ему. Он не учился в школе ловчих».

— А ну-ка, расскажи мне подробнее про этих гадателей. Кто, где, сколько.

— Визи, ты едва с коня не слез, а уже начал расспросы! Может лучше пойдем, сядем и…

— Мэллу! — Визиор чуть сдавил его локоть. — Дело серьезное. Давай, говори.

— Так… ну если настаиваешь… — дурашливая улыбка пропала в миг. — Даэрка из Громно, ворожит на картах и гадает на камнях. Сняла дом возле рынка, на Подовой улице…

— Из Громно, значит, — проговорил он.

— В таверне, прямо тут, на рынке, тетка Микаэлла снимает столик. Гадает на картах и по руке. Откуда сама — не знаю. Кто еще...

Он почесал голову:

— Ещё знахарь Портыскай на Травной улице и Тори, гадалка на Черном броде…

— Хорошо. Дай мне кого-то из ребят посмелее и готовь смолу для костра. Только некому ни слова!

— Смолу? Вот как? Да неужели? Как же они пробрались, черти…

Он ушел в караулку и вернулся вскоре в нагруднике и с солдатом:

— Мы оба с тобой идем.

Визиор не стал спорить.

Начать решили с окраин. Сперва сунулись на Травную, к знахарю Портыскаю. У него смердело так, что глаза у Визиора заслезились. Несло и от него и откуда-то из-под пола.

Не успел Портыскай закончить:

— Что вам угодно… — как серебряная цепочка с заклинаниями оплела его запястья. Тогда он кинулся на них, а лицо, обычное, человеческое, исказилось. Звериный рык вырвался из пасти, а щеки стали похожи на черные провалы. Он почти схватил Визиора зубами, а солдатик от испуга застыл столбом, но Мэллу двинул ему кулаком прямо в лоб, покрытый черными струпьями и сказал глядя, как тот обвалился на пол:

— Да, дела у нас тут… я ведь сам к нему ходил вчера! Просил средство от поноса… из чего он его сварил, собака!

Визиор связал колдуна и указал на середину комнаты:

— Там что-то есть. Под полом.

— Посмотри, — отрывисто приказал Мэллу солдату и тот отогнул ковер, а затем откинул крышку подпола.

— Светлые силы! — только и вымолвил он. Отодвинув солдата, Визиор заглянул внутрь и кивнул: обычный арсенал — человеческие кости, сушеные летучие мыши, мертвая кошка и банки с заспиртованными частями человеческих тел.

— Вот же зараза! — выругался Мэллу. — Прямо под носом! Как же ты узнал, Визи?! Тебя даже в Мэнэкэне не было!

— Подсказали…

— Так, Дайро, мухой в совет, пусть шлют сюда солдат и…

— Не надо, Мэллу, — оборвал его Визиор. — Оставим здесь твоего Дайро, пусть караулит. Колдуну сделаем вот… — он вынул из-за пазухи флакон и влил жидкость в сжатый рот. Глаза колдуна полезли на лоб, он захрипел и затих.

— Это его обессилит на долгое время. А мы пойдём и ещё поищем, не стоит поднимать пока шум. Я думаю, он тут не один.

— Вот даже как… — Мэллу вытер вспотевший лоб.

К обеду проверили Даэрку из Громно, Тори на Черном броде и ещё двоих. От всех просто разило чёрным колдовством. Стоило серебру коснуться их, как из-под личины появлялась истинная сущность — гнилая.

— Кто еще остался?

— Только лишь тетка Микаэлла, — Мэллу примостился рядом с ним на ступенях и в который раз уже вытер пот. — Я думаю, Визи, что с ней-то всё в порядке. Она старуха, не держит своего салона, снимает стол в таверне, всегда на виду. Ей негде хранить отрезанные головы и…

— Проверим, — Визиор встал на ноги. — Ну, пошли, что тянуть то?

В таверне было людно. Сквозь открытые окна Визиор видел, что зал полон народу. Клубы сизого дыма вываливась наружу, и сквозь них Визион увидел крошечный круглый столик в углу, за которым сидела старуха в сером платье.

Она что-то говорила девушке, сидящей напротив, а та беззаботно смеялась.

— Это она, — прошептал за спиной Мэллу. — Гадалка Микаэлла. Ну как? Думаешь она тоже — темная? Да что с тобой?

Он схватил Визиора под локоть потому, что тот качнулся и едва не упал. Аметист выпал из его руки. Моав. Неужели?!..

— Я в порядке, — хрипло сказал он, отпил глоток из фляжки, сунул её обратно за пазуху и покашлял:

— Идем! Вяжи ей руки сразу же, не жди ни мига, понял?

Мэллу кивнул и спросил:

— Чего это у тебя там? Воняет знатно!

Но он не ответил.

Старуха не обратила на них никакого внимания, продолжала что-то говорить девчонке, пока Визиор не поднял ее с стула и не шлепнул пониже спины:

— Беги отсюда.

— Что это вы себе позволяете? — начал возмущаться здоровяк, судя по всему дружок девушки, но Визиор даже не взглянул на него. Он опустился на стул напротив гадалки, а Мэллу остановил здоровячка:

— Спокойно, господин! Городская стража!

— Тогда простите, господа. Если у вас дела, так бы и сказали… — начал парень, а Мэллу сделал еще шаг, разворачивая в руках серебряную цепь, но тут Моав сказала краем морщинистых губ:

— Замири.

Одно лишь слово и Мэллу послушно застыл. В таверне начали переговариваться, ещё не понимая, что происходит. Какой-то шустрый паренек вскочил на ноги и бросился к двери, но ведьма едва шевельнула пальцем и двери и ставни с грохотом захлопнулись.

— Замри! — приказала она громко и тут же все, кроме Визиора замерли, будто время остановилось. Выглядело это странно — большинство уже начало вскакивать с мест, многие поняли, что происходит что-то не то и на замерших лицах читался страх.

Потом она повернулась к Визиору и сказала:

— Ну здравствуй, дурень. Думал, справишься со мной? Слабоват ты для меня. — она выбросила вперед костлявую руку сложив пальцы в кукишь.

— А я вон чего могу, смотри, — она махнула рукой и Мэллу ожил. Продолжая вынимать цепочку, он с ошалевшим видом огляделся вокруг и губы его округлились в удивленном возгласе, но сказать он ничего не успел.

— Убей себя! — приказала ведьма и Мэллу послушно накинул цепочку себе на шею и потянул. Упал на пол, хрипя и продолжая стягивать горло, ослабевшие руки отпустили цепь и он немного отдышался, а затем снова принялся себя душить, пока не отпустил в очередной раз.

— Экий дурень! Ничего не может! — она отвернулась от него.

— Ну чего ж ты полез ко мне, глупый? — ее глаза полыхнули красным. — Сдохнешь скоро, а так мог бы еще пожить.

Она усмехнулась, глядя на него:

— Я ведь сразу тебя узнала. Виделись много раз, помнишь? Как гонялись за мной в Глухоманье?.. Вас было много, моих вы передушили, а я всё равно ушла. И оставила вам подарочек в храме Отши — трупы всей его братии! Уж был там один, на тебя похожий, всё твердил, мол капля света сильнее океана тьмы! С тем и сдох! Ты видал его тело, или нет? Я его для тебя оставила, нанизанным на столбике. Понравился?

Мэллу очнулся в очередной раз и сделал новую попытку задушить себя.

— Перетрёт шею рано или поздно, — она задумчиво глянула в его сторону. Перетрёт… да и ладно. Что ж, поговорим о тебе. Королевские ловчие! Нет, вы просто королевские псы. И король ваш пёс. А сейчас я буду убивать тебя. Долго и больно. Сперва попробую на вкус твою кровь, а потом...

Ее рот превратился в хищную пасть, Моав резко встала, зубы вцепились в плечо, раздирая плоть. Визиор не смог сдержать улыбки.

Она вдруг поняла, что что-то не так, но выпито уже было немало. Моав озадаченно выпрямилась, прислушиваясь к себе, затем покачнулась и вцепилась рукой в крышку стола. Сползла на пол. Попыталась приподняться и рухнула опять.

— Отравил… — прошептали едва ее губы.

Визиор тоже свалился рядом. Тяжело дыша приподнялся, рванул куртку, доставая стеклянную колбу. В глазах двоилось. Он уронил ее и жидкость растеклась по доскам пола. Визиор рухнул лицом в лужу и втянул жидкость в себя.

— Сама Моав!

Мэллу повторял это снова и снова, будто не верил сам себе.

— Поймали ведь! Ах ты, Визи, хитрый и ловкий, как дух Каргош! И кто же тебя надоумил так сделать?! Где ты такое зелье достал? А ну ка, расскажи еще раз, как ты это провернул?

Теперь он был весел и улыбался, а когда там, в таверне вставал с пола, ему было не до смеха. Тогда Мэллу встал на колени, хрипя всасывая воздух израненным горлом. Отбросил цепочку и бросился к Визиору:

— Визи! Ты жив?! Что с тобой?!

Противоядие уже начало работать, поэтому он смог покачать головой, мол я в порядке.

— Свяжи её серебром… в кармане... есть бутылочка с зельем… влей ей в рот…

— Ага. Сейчас.

Визиор, привалившись к столу, наблюдал, как Мэллу связывает ведьму. Что, что, а положиться на него можно было всегда.

— Погоди-ка… — Мэллу рассмотрел лицо ведьмы и пробормотал: — Неужели... неужели, Визи?! Это ведь и есть она… Моав.

Он сел прямо на пол, открыв рот:

— Мы что, её поймали?! Не верю! После стольких лет!

— Так что? Расскажешь еще раз?

Они сидели вдвоём в тёмном зале. Люди разбежались и стража, за которой послал Мэллу ещё не пришла. Тело Моав, густо оплетенное серебряной сетью, лежало на полу. Глаза колдуньи были закрыты, дыхание едва заметно глазу.

— Я ж уже говорил тебе…

— А всё же интересно еще раз послушать! Не каждый день такое случается в жизни!

— Ну хорошо. Та женщина, Линла, научила меня что делать. Во-первых она дала мне этот аметист. Он заговорен так, что сквозь него видна истинная суть вещей. Даже такая ведьма, как Моав не могла преодолеть его силу. Так я и увидел через окно кто такая на самом деле эта гадалка Микаэлла.

— Знал! Знал и ничего не сказал мне! — воскликнул Мэллу, впрочем безо всякой обиды, скорее как подросток, слушающий интересную сказку.

— Да, знал и не сказал, — повторил Визиор. — Чтобы ты нас не выдал. Актер из тебя плохой…

— Это да!

— Так ты будешь слушать, или мне не рассказывать больше?

— Я слушаю, Визи, говори.

— Так вот, я тогда сразу наклонился и выпил из фляги зелье, как только понял, что это Моав. Его мне тоже дала Линла. Это зелье очень опасно для колдуна. Его оно лишает силы и колдун застывает на время. А вот человека это зелье убивает, но не так быстро. И ещё интересная особенность, чем сильнее маг, тем оно опаснее. Но как заставить Моав его выпить? И Линла подсказала мне — Моав людоедка. Она любит выпить свежей крови, особенно у ловчих. Линла сказала — она будет убивать тебя долго и мучительно, а перед этим хлебнет твоей крови….

— Меня она точно хотела убить долго и мучительно, — Мэллу потер горло.

— Думаю, тебя она хотела убить сразу, — усомнился Визиор. — Только не подумала, что человеку трудно придушить себя. Как только ты терял сознание, руки отпускали цепочку, и приходилось всё начинать снова.

— Я почти перетер себе горло! Я ведь всё-всё понимал, не мог только ничего сделать! Знаешь каково это, когда твои же руки медленно тебя убивают?!

— Мне очень жаль, дружище!

— Давай, рассказывай дальше!

— Дальше? Дальше Линла оказалась права.

— Значит, Линла — это тоже ведьма, да?

— Да, ведьма. Но она не такова, как эти, продавшиеся тьме. Она иная.

— Хм… не ты ли говорил мне, что ведьмы не бывают «другими»? Что если это ведьма, то она — зло и нечего раздумывать над этим?

— Я изменил мнение. И потом, сам посуди, мы поймали Моав благодаря Линле. Она помогла мне застать Моав врасплох, без Линлы ничего бы не вышло. А так ведьма хлебнула моей крови, но моя кровь была для нее настоящим ядом, гораздо хуже, чем для меня. Так что Моав потеряла силы и вот она, поймана!

— Знаешь что?

— Что?

— Человек с талантом придумал бы про это целую историю. А ты рассказываешь так, что и слушать не интересно. Жду не дождусь, когда про твой подвиг узнают певцы и сочинят легенды…

— Ну а я жду не дождусь, когда вернусь домой, и увижу Линлу.

— Понимаю, Визи, понимаю. Вернешься, обними свою Линлу от меня и совет вам да любовь. Давно пора забыть прошлое и жить дальше. Не забудь только пригласить на свадьбу, ладно?

— Ладно, — улыбнулся Визиор.

— Итак, осталось только разложить хороший, смоляной костер и дело сделано…

— Разложи, Мэллу. И приготовь мне клетку из железа и серебра. Пусть её поставят на телегу. Серебро я дам и…

— Визи… неужели ты хочешь везти ее куда-то?! Везти Моав?!

— Да, — отрезал ловчий и отвернулся.

— Визи, не делай этого! Дорога долгая, а это — Моав! Боюсь, когда она придет в себя, никакие серебряные прутья не удержат ее.

— Я знаю. Знаю, но у меня довольно много зелья. Хватит, чтобы держать её без сознания всю дорогу. А там, на месте, Линла обещала мне помочь выяснить всё. Ты знаешь, мне многого не нужно. Только задать ей один вопрос. Один вопрос и всё!

Некоторое время оба молчали.

— Визи… — наконец тихо сказал Мэллу. — Ты понимаешь…. Столько лет прошло. Даже если тогда... наверняка уже…

— Пусть! Пусть! Но я должен знать как это случилось! Что она сделала с ней! Как её убила! Ты понимаешь?!

— Хорошо, Визи, — сказал Мэллу спокойно. — Хорошо. Ты заберёшь её, а я помогу тебе. Я не хочу, чтобы что-то произошло в пути. Чтобы ты отошел от телеги по большому делу, поскользнулся на собственном говне и ударился головой о камень. А когда пришел в себя через двое суток, эта гадина уже пришла в себя и разгрызла клетку.

— Ну ты уж загнул…

— Это жизнь, Визи. Тут и не такое бывает!

Часть 2 Ловчий последнего короля Кабии Глава 14

Сначала, после того, как покинули Мэнэкэн, Визиор опасался. Останавливался, выжидал, наблюдая за дорогой из засады. Ждал погони. Мэллу не выдержал:

— Ты зря тратишь время, Визи. Неужели ещё не понял, единственный шанс, как можно скорее добраться до твоей Линлы, пока Моав не пришла в себя?!

— Не знаю я, что безопаснее, — мрачно сказал Визиор. — Только странным мне кажется это все. Слишком гладко мы её взяли. Слишком гладко везем. И ведь ни одна тварь следит за нами. Не могу поверить, что саму Моав не охранял с десяток подручных из её черной нежити. Не многих ведь мы взяли в Мэнэкэне, так где остальные?

— Давай-ка поедем уже… — Мэллу забрал поводья и тронул коней. Заговорил, оглядывая придорожные кусты:

— Мне другое больше кажется странным. Ты ведь знвешь какова Моав-людоедка. Но зачем-то она сидела в городе пол года. Чего ждала?! Каждый вечер я бывал в той таверне, ты знаешь, я люблю там заседать!

Тут он хлопнул Визиора по плечу и хохотнул заговорщицки.

— И она — за своим столом в углу. Сидела, гадала и… ничего. Моав — и ничего, ты понимаешь, Визи?! Не пропадали дети, ни у нас, ни в окрестностях.

Прежде, чем ответить, Визиор помолчал. Лошади неспешно тащили телегу с клеткой из посеребряных прутьев, в которой без движения лежала женщина. Ее тело безвольно перекатывалось на подстилке из соломы, в такт движению.

— Я не понимаю… действительно, какого черта она затеяла? Сидела, говоришь, пол года? И ничего? В округе ни пропаж, ни убийств?

Мэллу энергично помотал головой.

— Странно…

Помолчали. Вдоль дороги тянулась ровная полоса скал. Беззаботно пели птицы, да потрескивали под колесами камешки.

— А что, Мэллу, может было что еще? Падеж скота? Мертвецы не вставали? Круги на полях?

— Ты уж видно считаешь, что я совсем дурной! — обиженно сказал Мэллу. — Будто я не северянин и не знаю ведьминских штучек! Да если бы в округе что такое случилось, я бы поднял солдат, да принялся бы искать черных по всем закромам!

— Ну да, да… — пробормотал Визиор. — Именно то! — потом оглянулся назад, смерил взглядом лежащую неподвижно женщину и снова отвернулся.

— Есть у меня одна идея, — снова заговорил Мэллу. — А что, если она потеряла свою силу, а? Потому и сидела на месте. Может, она пряталась от нас потому, что боялась? А вот что я тебе ещё скажу, Визи. Может Моав-то на самом деле вовсе не такая всемогущая, как представлялась? Может она только шороху нагоняла?

— Там, в Глухоманье, нам так не казалось… — пробормотал Визиор.

— О! Я тоже вспомнил кое-что, Визи. Когда еще мы были малышами, решили, как это водиться у мальчишек, пойти ночью на кладбище. Времена были опасные, ты помнишь, но мальчишкам же только дай себя показать, да взять других на слабо…

— Помню, Мэллу, как не помнить те времена.

— Собрались мы ночью за воротами, да пошли… трое нас было. Идем, каждый думает про ведьм, да мертвецов, да всякое еще там… и вот уж кладбище рядом, а мы весь запал потеряли, страшно нам, только и ждем, кто первым откажется, однако все молчат, никто не хочет трусом прослыть…

Мэллу вытащил из кармана кисет, отпустил вожжи, набил трубку и раскурив, продолжил:

— Так вот, в тот самый миг, как нам всего пара шагов оставалась, за воротами, прямо на фоне луны, видим мы огромное чудище. И оно с визгом летит прямо на нас! Бросились мы от него. А оно не отстает!

Визиор повернулся и с интересом уставился на друга.

— И тут я споткнулся о корень, в темноте-то! Падаю во весь рост. И пока вставал, чудище меня настигло! И вдруг оно… — тут Мэллу вытащил трубку изо рта и принялся её крутить в руках.

— Что ты там рассматриваешь?! Давай, что было дальше! — потребовал Визиор.

— А, дальше? Дальше было вот что… ты Визи, учись, как надо рассказывать, чтоб слушать тебя было завлекательно… что ты стукнул меня, будто бы я виноват, что из тебя никакой рассказчик?!

— Так вот, — продолжил он не дождавшись новых расспросов. — я значит упал, а чудище меня настигло. И как начнет лизать мне лицо!

— Чего?! — рассмеялся Визиор.

— Того! Всего облизало! Потом как примется скулить и крутиться на спине, подставляя брюхо! Только тут я и понял, что это пес нашего соседа, дядьки Пэуро. А вскоре и он сам подошел. Ходил он с собакой через кладбище в овраг, за лозой. Вот так вот.

— Это ты к чему сказал? — спросил Визиор. — История, конечно знатная…

— Это к тому, что у страха глаза велики. Молва, она такая… стоит где появиться злодею, как пошли вокруг слухи. И не успеешь оглянуться, как наговорят такого! Сам помню как собрали войско против банды лихих молодцев, которой и не было вовсе.

— А что было?

— Худой мужичишка конокрад. Увидев нас он знатно удивился.

Повозка мерно катила, изредка подпрыгивая на корнях.

— Дай и мне трубку! — попросил наконец Визиор. Выдохнув клубы ароматного дыма, сказал:

— Я не думаю, что мы с тобой были подвержены слухам. Она всегда была настоящим Злом. Неуловимая. Коварная. Вездесущая…

— И вот она со всем своим коварством лежит у нас в телеге… — усмехнулся Мэллу.

Прошел день, а затем еще один, а на них так никто и не напал. Пришлось только прикрыть сверху клетку пологом, чтоб любопытные не заглядывали в нее. Без препятствий они подъехали к городку возле Лунного замка, послали весть, а сами спрятались в кустах и ждали до темноты.

Наконец, когда зашло солнце, Визиор проверил клетку, влил в сухие губы ведьмы ещё порцию настоя и направил повозку к задним воротам. Там их уже ждала Линла.

Свет не горел нигде, огромный замок будто вымер. В кромешной тьме, быстрой тенью к Визиору метнулась Линла. Как котёнок прыгнула на шею и прижалась так, что не оторвешь.

— Ну будет, что ты, Линла, — говорил Визиор тихо, а голос подрагивал от радости, и сам он невольно поглядывал на Мэллу в темноте, мол вот, вот, как она меня ждала!

— Не одни мы, — наконец сказал он и поцеловал её в щеку, а она, отняв лицо от груди, подставила губы.

Мэллу нарочито покашлял:

— Нет, если такие дела, я могу и подождать где-нибудь в стороне…

Линла тут же отпрянула от Визиора с коротким смешком:

— Ох, что вы! Но я уж не ждала его назад! Ей богу, Визиор, думала ты не вернёшься!

— Обещал ведь, что приеду, — проговорил он и погладил ее по плечу. — Чего переживала, глупенькая.

В темноте она украдкой вытерла глаза и тут же посерьезнев сказала:

— Привез, значит. Изловил.

— Да, привез. Повезло мне, да и без твоей помощи, я б ее не пленил, конечно.

— Когда давал зелье в последний раз? — деловито уточнила она.

— Все, как ты сказала — давал по три капле на рассвете и на закате.

— Я и не верила, что выйдет, — проговорила она. — Но на всякий случай, все ж подготовила место…

— Где?

— В склепе. — Она усмехнулась. — Под землей, в королевском фамильном склепе, Визиор. Нет места сохранней.

— А что? Самое подходящее место для таких дел! — одобрительно кивнул Мэллу.

Лошадь, подвели к самому крыльцу. Возле каменных ступеней Линла подошла к клетке и откинула покрывало. В бледном свете звезд, лицо Моав, распростертой на полу, казалось призрачно-прозрачным.

Несколько слов Линла произнесла странным, гортанным говором. От него по прутьям клетки побежали к низу серебряные всполохи, затанцевали на полу, сужая круг и рассыпались по телу Моав. Некоторые — вокруг гола, некоторые на запястьях рук и лодыжках.

— Что это? — спросил Мэллу, глядя, как огоньки, выстроившись в линию тихо гаснут на теле ведьмы.

— Это оберег, — ответила Линла. — Серебряные кандалы. Для любой ведьмы — неразрывные путы, для Моав — детские игрушки. Они не удержат ее надолго. Сила Моав в глазах, в голосе, во всем ее теле. Она взглядом сокрушит нас, если мы промедлим…

— Так не будем медлить, — успокаивающе сказал Визиор. — Мне нужно задать ей всего лишь один вопрос!

— Знаю, — бросила она. — И хоть сердцем я с тобой, но умом знаю — это плохая идея, Визи, как бы она не вышла нам боком…

— Вот и я говорил ему, госпожа, — пробурчал Мэллу. — Однако, когда он слушал умные советы?!

Скрипнула дверца клетки и Визиор, войдя внутрь с сомнением оглядел Моав, а потом поднял ее на руки.

Линла распахнула перед ним дверь у самой земли, полусгнившую по низу, в комьях прилипшей земли.

— Неужто этот неказистый вход приведет нас в усыпальницу великих королей? — с сомнением спросил Мэллу.

— Это черный ход, господин, — ответила она.

Только оказавшись внутри, женщина разожгла факел и пошла вперед, держа его высоко над головой. Следом, с Моав на руках шел Визиор, а последним — Мэллу.

Ступени вели вниз, сквозь темный спуск, затянутый паутиной. Соприкоснувшись с огнем, паутина вспыхивала и опадала.

Плачущие от сырости стены, отражали сотни огненных всполохов. Наконец коридор выровнялся. Здесь стало посуше, пол был усыпан песком, пропала паутина.

— Этот коридор охраняют, — сказал Визиор и Линла кивнула:

— Да, знаю. Не бойся.

И вскоре они увидели двоих охранников, спящих, опершись на стены.

— Я дала им сонного зелья. Впрочем, я подлила сонное зелье всем, прямо в кухне начинила всю пищу и вино. Не хотела рисковать. Нам не нужны свидетели, пусть спят.

— Пусть. Спасибо, милая, — ответил Визиор.

— Сюда… — Линла показала на ажурные решетки, за которым в неровном пламени факелов и свечей, расстилался огромный зал. Вдоль стен и посередине — фигуры усопших королей, а рядом с ними каменные гробницы, уходящие рядами вдаль и прикрытые гранитными плитами.

— Последнее ложе… — проговорил Мэллу. — Не хотел бы я чтоб после смерти мое тело сложили в такой ящик и придавали плитой, будто я вампир. Нет, мне по сердцу наш обычай, когда мертвеца сжигают на пригорке, а потом рассеивают пепел по ветру…

— Обязательно учту твое желание! — бросил Визиор.

— Скорей же! — голос Линлы дрогнул, будто б ей было страшно. — Сюда, клади ее прямо на плиту.

Визиор положил ведьму и заметил, что Мэллу пьёт вино из фляжки.

— Мэллу! — шикнул он.

— Ну что? Не подлила же она сонного зелья и во фляги, да, Линла? — Мэллу подмигнул ей.

— Нет, господин… — растерянно проговорила она.

— Брось это, Мэллу! Не до выпивки сейчас! — проговорил Визиор.

— Да я только глоток. В горле пересохло!

Он поболтал фляжкой:

— Хорошее вино! Терпкое, сладкое. Наверное сперли в кладовой, — закончил Мэллу и допил последние капли. Не хочешь и ты выпить, Визи?

Ничего не понимая, Визиор уставился на него.

— Вы в уме?! — Линла зашипела как кошка. — Мы не в игрушки играем! Это Моав! И времени у нас не много! Лучше привяжите ее этими цепями!

И пока Визиор продевал ее руки сквозь серебряные оковы, смотрела на него сердито.

Наконец все было готово. Моав лежала на широкой гранитной плите, опутанная серебром, скованная цепями, и заклятьями, и железными кандалами. Линла вздохнула:

— Пора! — Ее лицо было бледным, а губы сжились в тонкую полоску. — Готов?!

— Да, готов! — дрогнувшим голосом прошептал Визиор, и спросил сам у себя чуть дрогнувшим голосом:

— Неужели я сейчас узнаю?! После всех лет...

Линла подошла к ведьме, глубоко вздохнула, достала зелье, капнула на язык, и набрав воздуха полную грудь, выдохнула его в лицо Моав. Её дыхание рассыпалось серебряными искрами окутывая грудь и лицо ведьмы. Синеватые веки дрогнули, но глаза не открылись.

Визиор сжал кулаки, а Мэллу шагнул ближе. Линла сказала что-то на неведомом языке, словами будто хлестнула, рассекла воздух. Ведьма открыла глаза, огляделась. Взгляд стал осмысленным.

— Слушай меня и делай, что прикажу! — потребовала Линла. — Слушай меня и делай, что прикажу! Слушай меня и...

— О, я тебя слышу, слышу! — Моав вдруг села, разрывая серебряные и железные цепи так, будто они были из бумаги. Рассмеялась счастливым смехом, запрокинув голову. Визиор бросился к ней и тут же отлетел к стене. Ведьма не двинула даже пальцем, а он уже был распластан, повержен и не мог двинуться.

С громким криком отлетел Мэллу. Его шарахнуло так, что вокруг головы на стене показалось круглое пятно крови.

Моав встала на ноги, сбрасывая с рук остатки железа.

— Линла! — отчаянно закричал Визиор не понимая, почему та ничего не делает, а только смотрит, как Моав идет к ней. И вдруг ведьма протянула руки и обняв, прижала темноволосую голову Линлы к себе.

— Ну здравствуй, Линла, моя дорогая Линла!

— О Неведомый… — выдохнул тоскливо Мэллу. Кровянистая дорожка со лба потекла по его подбородку.

— Дрянь… — выплюнул Визиор. Моав повернулась к ним:

— Ну что, ловчий? Теперь понял, почему так просто поймал меня, а? — её рука лежала, обнимая Линлу за шею, — Неужели ты и правда ей поверил? Она ведь ведьма. А ты купился на её белые груди! Старый дурень!

Мэллу застонал сжимая губы.

— Дай мне нож! — Моав протянула руку и Линла подала ей требуемое и улыбнувшись добавила:

— А кубок, моя госпожа?

— Да, и кубок. Помнишь, — сказала она, глядя в глаза Визиору, — как мы мечтали, когда этот идиот доставит нас во дворец, выпить с тобой его кровь?

Показалось ему, или нет, что рука Линлы чуть дрогнула?

— Да… помню… — ее голос прошелестел чуть слышно и Моав тоже услышала это.

— Что такое? А? Длинные ночи изменили твои чувства к нему? Ненависть к ловчему ушла? Ты уже не желаешь пить его кровь со мной?!

— Я желаю! — Линла вскинула руки, будто пыталась защититься, — я…

— Не лги мне! Я слышу твои мысли! Они сгнили! В твоей голове ползают черви сомнений и жалости!

Клак! Клинок сверкнул так быстро, что никто ничего не понял, только Линла чуть пошатнувшись упала на колени с удивлением глядя, как на животе расплывается алый цветок, да Визиор прошептал тихо:

— Линла… — и хотя она была виновата перед ним, все же он не мог её ненавидеть.

Глаза Визиора застилал алый туман. Он с трудом видел, как Моав идет к нему. В одной руке нож, в другой кубок. А в глазах — предвкушение. Она остановилась, играя ножом. Подкидывая его, крутя в пальцах.

— Знаешь, а пожалуй, я не трону тебя. Пока. Ты слишком злишь меня. Слишком долго ты гонял меня и чрезвычайно разозлил, чтоб убить тебя так просто. Я начну пожалуй с неё, — Моав отвернулась и посмотрела на Линлу, которая покачивалась, стоя не коленях, а весь подол белого платья теперь был алым.

— Или нет. Пусть она тоже подождет. Её тело выдержит ещё немало веселых мучений. Начнем-ка с твоего друга. Я знаю, вы давно близки. Дружили с детства, всё друг про друга знаете. Так?

Она крикнула громко:

— Так ли?! Скажи, ловчий, ты всё знаешь про своего друга?!

— Да, — проговорил он.

— Врёшь! Ты не знаешь каков он на вкус! — она засмеялась. — А я сейчас проверю…

— Не надо, — он знал, что просить бессмысленно, но слова вырвались сами собой. Бедняга Мэллу. За что... Она измучает его, а он не может помочь, только смотрит. Моав сказала:

— Я убью его быстро, если ты начнешь умолять меня и плакать. Ну?

Она встала рядом с Мэллу и повернувшись к нему спиной смотрела в глаза Визиору. Протянув руку полоснула по безвольно висящей руке. В кубок потекла алая струйка.

— Не надо… прошу…

— Мне нравится, как ты просишь. Давай ещё! — она засмеялась, сверкнув зубами. Запрокинула голову и поднесла кубок. Выпила несколько глотков, улыбнулась и вдруг, поперхнувшись отбросила его и закашлялась, сжимая горло.

— Нет! Н… нет! — она закрутилась на месте волчком, тряся головой, как мокрый пес. Упала на колени. Поползла.

Визиор почувствовал, что невидимые кандалы исчезли и едва не упал от неожиданности. А Мэллу просто свалился на пол, кулем.

Моав схватила себя за горло и изогнулась. Изо рта пошла пена. Она пыталась что-то сказать, но не могла. Ноги сучили по полу.

— Ааах… арр. ааашшшш…

— Возьми нож! — прокричала ему Линла, — Визиор, убей её, что же ты ждешь!

Он бросился вперед.

— Ааашш… — Моав шипела и хрипела, сжимая горло. Ее глаза расширились раза в три. Он прыгнул на нее, целясь в шею. Но нож разрезал лишь воздух. Там где только что хрипела Моав не было уже никого.

— Ушла, — всхлипнула Линла. — Успела уйти! Визи! Ну что ты стоишь?! Дай Мэллу противоядие!

Только тут он понял, что случилось. Метнувшись, схватил свою куртку. Вытащил пузырек и вылил все, что было в приоткрытый рот Мэллу. Тот захрипел, как только что Моав. Закатил глаза, втянул воздух и так и замер, с широко открытым ртом и белыми полосками белков между век.

— Все! — всхлипнула Линла, — Поздно!

Часть 2 Ловчий последнего короля Кабии Глава 15

Мэллу был мертв. Когда… когда только он успел выпить зелье? И почему он это сделал? — подумал Визиор. И вспомнил фляжку вина, которую его друг позаимствовал у стражника. И свое удивление, что в такой момент Мэллу думает о вине…

— Вот оно что! Он подозревал тебя с самого начала, — сказал он горько, — а следовало бы мне!

— Он не проводил со мной зимние ночи, — хрипло сказала Линла. — Я не рассказывала ему сказки о Лазозе и Манини.

— Да. А я размяк и ты смогла мне солгать.

— Я не хотела лгать тебе. Я любила тебя, ловчий. Это было правдой…

— Тогда бы ты не сделала этого, — он обвел рукой подземелье.

Она издала странный звук, будто хотела усмехнуться. Только тут он понял, что её рот полон крови.

— Что ты знаешь о колдовских обетах, ловчий?! Разве ты можешь понять силу Долговой крови?! Я не могла нарушить слово, данное ей, как бы не хотела! По обету Долговой крови я должна была помогать пока она не проникнет в замок. И пока это не случилось, не могла повредить ей хоть в чём-то. Но когда Моав очнулась, чары закончились и она поняла, что теперь я могу пойти против нее. Потому и сделала это, — Линла отняла от живота руку и протянула к нему окровавленную ладонь. Капли крови гулко шлепнулись на пол.

— Ты во всем виновата сама, — проговорил он тоскливо. — Почему ты не сказала мне?! Мы бы что-то придумали!

— Я не могла, — кровавые пузыри показались в уголке ее губ, — но теперь могу сказать тебе, Визи. Слушай теперь, что я скажу, времени мало.

Она вытерла рот, оставив полоску на щеке.

— Моав в замке, а я усыпила стражу и слуг, и никто не будет знать, что тут случилось. Я думаю, Моав сейчас уже в спальне королевы. В этом и был её план, она хотела завладеть её телом, перенеся дух королевы в свое. Если она сделает это, утром тут найдут наши тела и ничего не узнают. А королева уже будет не собой, в её теле будет править Моав!

— Поспеши, Визи, — добавила она. — После перехода она будет очень слаба. Поспеши наверх, пока её ещё можно остановить! Вот, возьми у меня на поясе ещё зелья. Смочи в нем нож, или стрелы. Убей ее, убей и отрежь голову, а тело сожги! Убей, пока она не изничтожила все живое вокруг!

Он кивнул. Снял с нее пояс, пачкая руки в крови.

— Скажи, Линла, зачем ты дала ей слово?!

— Милый мой ловчий, ты видел мои шрамы, — прошептала она, — я ведь была ребенком, которого она украла. Она убила всю мою семью и собиралась сожрать младшего брата, а я просила её не делать этого. Тогда она заставила меня дать клятву. А когда я дала клятву, она отпустила брата и не стала есть его сама. Брата сожрали её приспешники… потом она обучила меня магии…

Он застегнул пояс и минуту еще смотрел неё. Лицо Линлы на глазах меркло, тускнело. Уходил блеск из глаз, и вся краска с её полных, румяных щек. Да и сами щеки будто впали. Линла стала меньше и вдруг, вскрикнув, подняла на него взгляд:

— Визи… — она облизнула красные губы из уголков которых потекли струйки крови, — Визи, помоги мне!

И упала лицом вниз.

Визиор осторожно перевернул её на спину, прислушался. Дыхания не было. Он закрыл ее веки ладонью. Вытер кровь со щек и с подбородка. Встал, окинул взглядом огромное помещение, где среди склепов и гробниц лежали два мертвых тела.

Затем подтащил Мэллу и усадил рядом, накрыл обоих плащом Линлы и ушел.

Ночь густела. Падала с крыш, холодя стены. Ветер сжался, спрятался, затаился в дальнем уголке сада. Визиор шёл, кожей чувствуя пустоту окружающего мира. Где-то в этой тишине пряталась Моав. Вот бы она сдохла от яда не дойдя до покоев королевы! Впрочем, надеяться на это нечего.

Визиор поднялся на крыльцо, переступил через спящего стража и оттянув высокую дверь, вошел внутрь. Тяжелая створка лязгнула за спиной и грохот эхом промчался по лестницам и этажам.

На площадке еще двое стражей спали вповалку. Служанка лежала в коридоре, а возле входа в чьи-то покои поперек прохода лежал лакей. Его белый парик слетел и откатился. Рот был открыт, из-под век виднелись белки глаз.

Визиор отвел взгляд и настороженно замер. Показалось ему, или нет, что за углом, у входа в королевские покои, мелькнула тень? Он бросился туда и распахнул двойные двери. Обошел спящую служанку в кресле и на миг задержался, разглядывая застывший огонь в камине. Так и тут Линла солгала, никакого сонного зелья она не подливала, это зелье оцепенения, распыленное на все покои. Линла оказалась великой мастерицей, раз уж сумела применить столь мощное заклятье.

Он подошел к дверям в спальню, открыл. Бархатный балдахин скрывал огромное ложе. Торопясь, он споткнулся обо что-то по пути, отдернул бархатную штору и выдохнул: королева была на месте, спала, подложив под лилейную щечку белоснежную ладонь, сквозь приоткрытые губки сладко сопела во сне.

Визиор опустил балдахин, оглядел тёмную комнату. Где же Моав? Не дошла, сдохла по дороге? Он встал и чуть не рухнул, споткнувшись снова. Опустил голову.

Прямо перед ним на мягком, ворсистом ковре лежала Моав. Она смотрела на него огромными, испуганным глазами. Что это такое, будто бы она не… она — успел подумать он, когда из-за бархатной занавески высунулась лилейная королевская ручка. Синим вспыхнул воздух и Визиора ударило в бок.

Однако он не упал, лишь чуть покачнулся, отклоняясь назад, удар был слаб, очень слаб. Линла была права — после перехода Моав потеряла много сил.

Бледное лицо королевы высунулось из-за портьеры и Визиор, оттолкнувшись спиной от пола, заехал ногой, обутой в тяжелый сапог, прямо в белоснежный подбородок.

Голова дернулась назад, зубы стукнули друг о дружку, но она лишь усмехнулась. Визиор ловко накинул серебряную цепь на её руки, и подскочив, сжал щеки и влил в рот каплю зелья. Она взвыла бешено, но ничего не смогла сделать. А Визиор, навалившись сверху, уже вязал ее, опутывая серебром руки, ноги, шею, обсыпая зельями Линлы.

Лопнула кожа, будто взорвалась изнутри. Сквозь белокурую королевину внешность показалась мерзкая, обгорелая морда, с черным провалом вместо рта и клоками волос на голове. Она выла, стонала, исходила пеной.

Визиор, повалился рядом, утирая лоб.

— Ну! Хватит! Ори, не ори, никто не поможет! Двери в покои я запер. На дверях — метки, сквозь которые твоим не пройти. Приспешники твои видно далеко, зато я вот тут вот. И у меня к тебе лишь один вопрос.

Она застыла, глядя на него.

— Пятнадцать лет назад. Север, зима, после большой засухи. Голод, метели. Ты тогда бродила возле Поэрки. Помнишь?

Она молчала. Слушала, не кивая, не двигаясь.

— Ты помнишь, — сказал он. — я знаю. У Поэрки на отшибе стоял дом. Сторонка, так его называли. Дом большой, деревянный. Там жили люди. Ты пришла туда ночью. Убила мужчину, который выскочил тебе навстречу. Он был похож на меня. Убила его жену и двоих детей. Убила няню, конюха и слуг. Но ещё там была одна девочка. Трех месяцев от роду. Ее не нашли тогда. Ни живой, ни мертвой. Я сейчас уберу кляп и ты скажешь мне, где она. Что ты с ней сделала. Хорошо?

Она молчала, только глаза в провалах глазниц посверкивали алым.

— Говори, — от убрал кляп и сразу же влил ей в рот зелье Линлы.

Моав откашлялась и расхохоталась.

— Говори! Где девочка! — потребовал он сжимая зубы.

— Не помню! — воскликнула она и расхохоталась, захлебываясь пеной.

— Что?!

— Знаешь, сколько их было? Девочек, мальчиков? В Поэрке и рядом? В ту зиму и в другие?!

— Нет… — пробормотал он. — Нет! Ты должна помнить! — он тряхнул ее так, что зубы клацнули и хлопья пены вылетели вокруг.

Нет… он отказывался верить. Пятнадцать лет он гонялся за ней ради того, чтоб узнать одну единственную вещь — что случилось с маленькой Таи, его дочерью, которую так и не нашли после того, как в дом его брата забралась одной зимней ночью Моав.

Неужели все напрасно?!

Она укусила его за руку, но он даже не ощутил боли.

— Да, ловчий, все напрасно, жизнь напрасна и ты никогда не получишь того, что хотел. В этом и есть ее смысл. Разочароваться. Разувериться. Потерять всё и проиграть! Не смотря на все усилия проиграть вчистую!

Он задал свой вопрос вслух? Визиор повернулся к ней и вдруг увидел перед собой не почерневшую морду ведьмы, а гладкую кожу и лучистые глаза. Он потряс головой, отгоняя морок и схватив фляжку влил ей в рот еще одну каплю.

Моав закашлялась, забилась, пена пошла обильнее. Выплюнув ее, она сказала:

— Что теперь, ловчий? Тебе остается только убить меня, но ты никогда не узнаешь правды. Никогда не найти тебе покоя. Что будешь делать? Как будешь вставать по утрам, чего ради?

Он оттолкнул её потому, что от этих слов тоска вцепилась в сердце когтями. Линла мертва. Мэллу мертв. И все было напрасно. Он никогда не узнает, что стало с его дочерью. В ту зиму он оставил её брату. Жена умерла и некому было выхаживать малышку. Он должен был найти кормилицу и забрать её…, но когда вернулся, забирать было некого.

— Знаешь, как заканчивают такие, как мы? Отчаяние будет жечь тебя и не отпустит. Ты захочешь уйти на покой, уедешь в глушь, но не найдешь покоя. Ты будешь терзать себя, вспоминая снова и снова, придумывая, что можно было сделать, тогда, прежде. Ты будешь грызть себя заживо, пока однажды ночью не услышишь, как кто-то окликает тебя из тьмы за окнами. Ты закроешь уши, начнешь молиться и будешь говорить себе, что это голоса демонов из тьмы искушают тебя!

— Замолчи! — закричал он, но она не остановилась:

— Нет никаких демонов, ловчий. Тебе придется признать, что голоса, которые нашептывают тебе ужасные вещи — твои собственные. Это ты сам хочешь убить всех вокруг потому, что они смеют быть счастливы, когда тебе так больно!

— Замолчи! — он схватил её за горло, а она извернулась, оттолкнула его ногой и впилась в плечо зубами.

Визиор бросился на неё и они покатились, упали с кровати на пол. Она ударила локтем и он разжал руки. Моав вскочила на постель, метнулась за бархатный полог, но и он уже был рядом и снова бросился на неё. Она была верткой, как змея, ушла из рук. Он успел схватить только бархатную портьеру, дернул к себе и она вдруг рассыпалась белыми хлопьями снега прямо в руках.

Что такое? Откуда столько белого, слепящего света появилось в комнате? Он огляделся по сторонам и ошеломленно замер. Стен не было. Замок исчез. Он стоял посреди заснеженного поля, а с неба хлопьями летел белый снег. Снежинки падали спокойно и мягко. Вдалеке, сквозь них, он увидел темный силуэт, который удалялся. Почему-то он сразу понял — это Моав.

И едва понял это, как впереди показались силуэты деревенских изб с двускатными крышами, заборов, и колокольни. Сторонка воле Поэрки. И Моав идёт туда.

Он бросился следом. В этот раз Моав не сможет найти дом его брата. В этот раз он остановит ее.

Откуда-то, из снежной круговерти, донесся ее тихий, издевательский смех, будто она слышала его мысли и теперь над ним хохочет. Пусть смеется. Посмотрим, как она засмеется, когда он схватит ее.

То утро в королевском замке запомнили навсегда. Даже много лет спустя люди рассказывали друг другу, как однажды всех обитателей околдовала ведьма. Та самая Моав. Напоила сонным зельем, или наслала чары, уже не узнать. Только утром стражи в королевской усыпальнице проснулись, почти лёжа в луже крови.

Говорят, весь пол и стены были залиты кровью, а придворная ворожея, Линла, лежала в ней с распоротым животом. Рядом с ней был мужчина. Кто он и откуда приехал, так и не узнали. Но кто-то после смерти, прикрыл ему глаза, и усадил рядом с ворожеей, накрыв обоих плащом.

В замке же, слуги бросились в покои короля, но он ничего не знал, провел всю ночь в постели и ничего не слышал. А вот в спальне королевы придворные замерли от ужаса. Возле кровати ее величества нашли Моав. Она была мертва и уже давно не дышала. На губах замерзла пена, по этой примете поняли, что ее отравили.

А на постели королевы лежал старший ловчий с ножом, зажатым в руке. Его голова была повернута в сторону подушек, где лежала мертвая королева. Его руки сжимали её шею.

Осмотрев тело ловчего нашли на руках следы острых зубов и поняли, что эти метки от укусов Моав, Моав, чье дыхание было ядовито. Что уж говорить о зубах?

Ловчий умер от яда, но почему он лежит так, будто хотел задушить королеву? Он спасал её? Но зачем сжал ей горло?

Лицо королевы едва возможно узнать, всё разбито, а король долгое время не хотел верить, что перед ним его милая, прекрасная жена. «Откуда эта чернота? Почему глаза провалились? И брови будто выступили вперед! Это не она, не она!» — кричал он.

Служители Неведомого объясняли ему, что Моав, видимо, усыпила всех ради того, чтобы пробравшись в замок проникнуть в тело королевы.

Он не стал слушать и ушёл, а они осматривали покои и качали головами, делясь выводами друг с другом. Видимо ведьма уже была внутри ее величества. Ловчий шел за ней следом. Видите? Серебряные цепи? И пузырек у постели? Понюхайте. Это зелье, сковывающее ведьм. Он сражался до последнего, сумел схватить её пока еще была слаба и напоить ядом. И от него она умерла. Но успела в конце укусить ловчего. И он тоже умер.»

В конце-концов король так и не пожелал поверить, что в его драгоценной, красивой жене, хоть недолго, но жила мерзкая Моав.

Кто знает, о чем думал он, рыдая в молельной комнате замка? Может быть вспоминал, как его предшественник всю жизнь потратил на борьбу с такими, как Моав? А может быть вспомнил, как сам беспечно относился к ведьмам?

Королеву похоронили в положенное время, в закрытом гробу. Весь народ искренне скорбел потому что все ценили ее доброту. Длинные процессии собрались проводить ее в последний путь, но никто так и не узнал, что закрытый гроб пуст, а в это самое время, в уединённой долине на огромный костер возложили два женских тела. Одно, принадлежащее Моав, и вторе, с обезображенным лицом — бывшей королевы.

Ловчего похоронили на городском кладбище в безымянной могиле по распоряжению короля, которое приказывал предать имя ловчего забвению, как предателя. Рядом похоронили Линлу и тело неизвестного мужчины. Король не хотел, чтобы им воздавали почести. И не хотел ничего больше слышать про ловчих, даже само упоминание о них приказал вымарать из всех хроник.

Через некоторое время могила ловчего заросла густой травой, а надпись стерлась. И никто уже не знал, кто лежит под этим камнем.

Через месяц-другой в городке у Лунного замка поползли слухи, которые принесли пастухи, что пасли свои стада возле долины Мёртвых. Это место расположено в двух днях пути, а сама долина Мёртвых спрятана меж горных кряжей так хорошо, что если не знаешь о ней, ни за что не найдёшь.

Местные, что живут на плато и пасут скот почти у входа в долину, говорят, что иногда в долине мёртвых можно встретить призраков тех, кто давно умер. Некоторое время назад появились новые призраки. Мальчик пастух видел, как мимо его костра, издевательски хохоча, промелькнула женская тень. За ней гналась вторая тень, принадлежащая мужчине.

С тех пор их видели не один раз, женская тень бежит, ускользая, мужчина угрожает ей, в бесконечной попытке догнать. Человек, что привёз эти слухи, рассказал, что это не упокоенные души. Что им судьба скитаться в горах друг за другом вечно, до конца времён.

Брат Фатино гордился. Им доверили великую честь — тайно похоронить королеву. Они увезли Её Величество в запретные долины и там уложили на высокое кострище. Рядом положили второе тело. Они знали, чьё это тело и знали почему их хоронят на одном костре — королеву и мерзкую ведьму.

Из-за того, что последний вздох королевы отлетел с уст Моав, тогда как Моав скончалась, находясь в теле королевы и теперь они связаны. Иначе мерзкую ведьму закопали бы за кладбищем, а теперь ей воздают почести, как королеве. Его Величество тоже был на похоронах. Тайно.

Они делали вид, что не понимают, кто это стоит и скорбно смотрит на тело любимой жены. Но вот на сложенные бревна уложили обоих покойниц, подожгли, в небо взлетели языки пламени, а братия запела отходные молитвы. В этот момент Его Величество подошел к пылающему кострищу, наверное, чтобы попрощаться. Однако брат Фатино, стоящий поодаль — его оставили у повозки складывать реликвии — заметил как король сунул между дров связку бумаг, а затем развернулся и быстро ушёл.

Оглядевшись по сторонам брат Фатино подошёл и вытащил свёрток. Наставник говорит: не жалейте сил, чтобы искать новое знание и утром, и днём, и в дороге, и всюду. А ещё он говорит, что в любопытстве нет греха.

Так что оставшись один, брат Фатино зажег лучинку и развернул бумаги. Почерк был детский. Он прочел:

«Моё имя Мэллоур, родовое имя королей Кабии, но все зовут меня просто Мэлло. В Мэнэкэне полно Мэлло и Мэллу, почти каждый мальчишка зовётся Мэлло, Мэллу, или в крайнем случае Визиор. И я теперь как они. Никто не знает, что я сын короля, внук самого Красного Убийцы, законный наследник трона Кабии.

Но меня изгнали. После того, как однажды ночью ко мне в покои пришёл герцог Медведь, этот безжалостный и подлый бастард, которому было всего мало. Он долго говорил со мной об опасности и злобных колдунах, о том, что наши земли хотят разорить и превратить в снежную пустыню, как Сиверию. Я думаю, он лгал потому чтобы расположить меня. Но потом всё же сказал главное. Он считает, что мой отец слаб, чтобы править, а я мал, чтобы править.

Он предложил мне выбирать — забвение, или смерть. Я выбрал забвение и вскоре меня отвезли сюда, на отдаленную ферму в глухой долине. Тут я узнал, что король, мой отец умер. Я думаю, он был убит. А наследовал ему герцог Медведь, потому, что был женат на моей сестре. Теперь он стал королём-Медведем, а меня все считают погибшим.

Мне грустно и обидно. Я наверное умер бы с горя, если б не моя подруга. Мы все делаем вместе! Она всегда помогает мне и понимает меня. Ее тоже выгнали из дома, как и меня.

Ее настоящее имя — Фила, но ей придумали кличку, как и мне. Её называют Моав из-за того, что она из Дакайи. Это очень грустно — её народ уничтожен и ее семья убита Медведем-убийцей. Он сжег их города, людей выгнал или убил. И родителей Филы убил он сам, своей рукой. Ведь она — дочь короля Дакайи, а теперь она сирота и лишилась всего, как и я. Из-за короля-убийцы. Кровожадного Медведя.

Фила бежала, ей помог добрый господин из Оплота. Он сказал ей бежать как можно дальше и дал провожатого, который привёз её сюда. Это хорошо, что она здесь, со мной. По ночам, когда все спят, она рассказывает мне про дворец с широкой балюстрадой в котором жила. Там так тепло, что нет снега. Она плачет, когда говорит об этом. А я плачу, когда рассказываю про свой дом и про то, что Медведь-убийца убил моего отца тоже.

Недавно я узнал, что моя сестра тоже мертва. Это он её убил. Фила просидела со мной всю ночь, когда про это узнали. Я выгружал корзины из повозок, когда услышал, как о смерти королевы говорит возчик. Мой король-благодетель овдовел. Я опрокинул корзину и за это меня выпороли и так и оставили там на всю ночь. А ночью ко мне прокралась Фила и только ей я смог рассказать всё.

Но мы с Филой не смотря на всё это редко плачем. Нам весело с ней. А иногда хозяин фермы берет нас с собой, когда едет на ярмарки. Тогда можно танцевать целый вечер и петь. Фила очень красивая и добрая. Она лучше всех танцует. Она любит всех. А я люблю ее и всегда буду любить. И никогда не брошу, как бросили меня».

Брат Фатино закашлялся и едва не задохнулся. Отложив листки, вытер вспотевший лоб. Ему стало жарко, хотя уже стояла осень, а камин в келье не топили. Это всё не правда. Нет, это не правда. Он хотел было сжечь бумаги, но принялся листать дальше, вчитываясь в слова, написанные детским почерком.

«Мы с Филой танцевали»

«Весь день мы были в поле. Собирали сено в скирды. Хозяин злиться, что я называю её Фила, он говорит, что у неё нет имени, она приблудная бродяжка и значит имеет только кличку - Моав. Он пригрозил меня выпороть и Фила.. Моав, сказала, чтобы я не спорил. Главное, что я знаю её настоящее имя, остальное не важно. Потом мы работали вместе, она стояла на стогах, а я кидал ей сено снизу. Она самая красивая, моя милая Моав».

— Неведомый, может ли это быть правдой… — пробормотал брат Фатино.

«Каждую неделю к Моав приезжает жрец Неведомого. Никто не знает об этом, кроме меня. Это особый жрец, он носит знак летучей мыши, что значит, он всю жизнь посвятил служению Неведомому богу. Он так искусен, что может отводить глаза всем на ферме и когда он стоит перед ними, его не видят.

Моав говорит, что это сам деспот Мешемир из Оплота. И будто он учит её магии. Конечно же она лжёт, деспот не приезжает сам даже к королям, он посылает своих поземельщиков и всё. Но этот человек очень силён. Я спросил, не сможет ли он помочь мне вернуть трон и он улыбнулся и сказал, что так и будет — трон вернётся ко мне. Однажды.

Затем он сказал, что когда это случится, мне следует быть добрым. Бедные колдуны сейчас, как и я сам, угнетаемы убийцей Медведем. Когда я сяду на трон я мог бы облегчить их участь, ведь нападки на них ничем не вызваны, кроме злости.

Ещё он сказал странные слова про короля Медведя. Будто он слеп. Он думает, что победил, но у его победы глиняные ноги и пока он строит и собирает, уже запущена сила, которая сломает всё в один миг. Когда он уходит, я прошу Моав показать свои умения, но она ничего не может сделать. Моав говорит, что ее сила пока спит. Что этот колдун посадил внутри Моав зародыш силы, как сажают цветок и однажды, когда она вырастет, когда проснется. Моав говорит, что она обретёт великую мощь однажды. Я спрашиваю, что же она тогда сделает? И Моав говорит, что она сделает всех счастливыми. Она самая добрая в мире — моя дорогая Моав».

Холодея брат Фатино читал дальше. Рассказы о простой жизни на ферме перемежались с рассказами о неведомом жреце, который обучал Моав в тайне и всё чаще и чаще среди этого встречались признания.

«Я люблю ее!»

«Когда мы станем взрослыми, сбежим отсюда. Поедем на юг, в теплые города. Я и Моав».

«Я люблю ее, а она любит меня»

И вот наконец: «Вчера ночью Моав стала моей».

Брат Фатино встал и выпил ледяной воды, хотя в комнате было холодно. Вернулся за стол. Новая страница:

«Я не знаю, что делать. Как человек может быть счастлив и плакать от горя одновременно?! Вчера на ферму приехали солдаты. Они привезли весть — король-Медведь погиб. Наследников у него не было и он указал на меня, как на наследника. Я счастлив, что он гниёт в могиле, но теперь мне надо ехать в столицу. Потому, что теперь я король. Но как же Моав? Моав плачет. Она не хочет, чтоб я ехал. Она говорит, что я забуду ее. Конечно, я не забуду. Скоро я вернусь за ней и заберу к себе. Обязательно. Она станет моей королевой, я исправлю то, что сделал король Медведь. Мы заново построим белый дворец в Дакайе и будем править честно и справедливо. Это будет честно. Так и будет».

-----------------------------------------

«Я в столице. Здесь всё другое. На ферме я не знал, что мир такой огромный. Другие страны казались сном. Теперь я вижу, как мало знал. Я учусь. Только тоскую без Моав. Советники не хотят, чтоб она приехала сюда. Они считают, что Моав мне не подходит. Но я докажу им».

----------------------------------------

«Я понял, что не знал прежде, что такое быть королём. Теперь только я начинаю узнавать как велик груз ответственности за целую страну. Теперь от меня зависит, как будут жить люди повсюду. Мне даже жениться следует не на той, кого хочу, а на той, что принесёт стране пользу. И мне уже нашли невесту. Этот союз даст нам возможность заключить союз и не допустить войны, к которой мы не готовы.

Это правильное решение, но я еще сопротивляюсь. Но не потому, что сердце болит без нее. Я уже почти забыл лицо Моав. И не скучаю по ней. Забыл её, нарушил слово, которое дал. Я плохой человек? Может быть. Но я хочу стать хорошим королем. А Моав… Пусть Моав останется там, на ферме. Воспоминанием моего детства. Вечно юная и прекрасная. Прощай, Моав! Прости меня...»

---------------------------------------

«Сегодня я женился. Церемония была прекрасна и моя невеста хороша собой. Я верю, что мы сможем узнать друг друга и жить счастливо. Но когда мы вернулись в праздничном зале, прямо на столе, лежал мертвый младенец. Девочка, завернутая в пестрый платок. Я наверное побледнел потому, что жена подхватила меня под руку. Все думают, что это из-за мертвого младенца, но это от того, что я узнал платок. Это вещь Моав. Этот платок я подарил ей сам...

Никто не знает, как это попало в замок. Кругом было полно стражи. Я вошел в свои покои один. Я и моя невеста устали и были расстроены из-за случившегося. На своей постели я нашел записку. Я спросил слугу, кто принес ее, но он не знает. Двери охранялись и никто не мог войти. Но все же она здесь... кажется, Моав наконец обрела свою силу. Яростную, как ураган...»

Другим почерком, на куске пергамента было выведено:

«Ты уехал и покинул меня когда я носила твоего ребенка. Когда заметили это, меня прогнали прочь. Я бы умерла на дороге в горах, так и хотела потому, что жить мне было уже незачем. Но я услышала, как в телеге проезжающие говорили, что в столице король скоро женится на принцессе другой страны. О мой король! Я ведь тоже была принцессой! И ты знаешь, как это горько, когда тебя выгнали, бросили и от тебя отреклись! Я простила бы тебя, если б ты этого не знал. Но ты знал и не протянул руку, позволил им выгнать мня умирать с твоим ребенком в животе.

Я решила, что уничтожу всё, что дорого тебе за это. Я разрушу твою страну, а потом войду в твои покои и разрушу твой замок с низа до самых крыш! Ты не лучше короля-Медведя. Ты даже хуже него, ведь он о тебе позаботился, а ты послала меня умереть в мучениях.

Помнишь, сколько я утешала тебя после того, как хозяин порол тебя за провинности? Ты плакал и говорил, что я самая добрая на свете. Так вот, ты ошибался. Я - само зло и такой меня сделал ты.

Я привезла тебе подарок. Ты нашел его на столе? Это наша дочь. Я сама убила ее. Я убью все, что связано с тобой. Уничтожу весь твой мир»

«Что мне делать?! Что мне делать, если я сам во всем виноват?!»

Брат Фатино задрожал как осиновый лист. Так вот оно что! Вот почему не смотря на все злодеяния Моав король будто нарочно позволял ей уходить каждый раз. Вот почему издал указ убрать Белые нити, уничтожил стражу из ловчих в Глухоманье и распустил школу ловчих. Он искал примирения, возможно веря, что где-то внутри Моав ещё осталась Фила. А может быть дело было в чем-то другом...

Он разобрал последнюю запись:

«Отправил весть, что хочу её видеть. Она ответила, что прибудет во дворец, она знает как пройти через стражу. Надеюсь, мы сможем поговорить. Когда-то я любил её, а она меня. Она вспомнит это. Мы ещё заключим мир».

Брат Фатино свернул бумаги в свиток и судорожно оглядевшись, поднес его к пламени и ждал, пока он сгорит, весь, до последнего обрывка. Потом смёл пепел и выкинул его в окно, в промокший сад.

Часть 3 Последний ловчий Кабии и ведьма Глава 16

Тракт разбился на трое. Змейками три узких стёжки-дорожки разбежались в стороны. Одна повела на запад, в долины. На восток, прямо перед ним, свернул обоз из десятка крестьянских телег. Вазилевс знал, телеги едут на летнюю ярмарку. Жаль, что дальше им не по пути. Ведь его дорога поросла травой и уходила прямо на север.

По ней Василевс и отправился в путь. Впереди лежало Глухоманье, ныне снова почти опустевшее. Только вдоль Перевала жили еще люди. За Перевалом слабо теплится жизнь в Мэнэкэне и дальше, в замке Ингамалан, а потом уже только снега, льды, и полная чудищ Сиверия, берега которой лижет ледяной Океан.

Вазилевс направлялся в Мэнэкэен и по пути планировал сделать остановку. Или несколько, как повезёт. Потому, что ехать в городок с пустыми руками не имело никакого смысла. Ему нужен трофей, чтобы заявить о себе и получить немного денег. Так что привет кривые дорожки, тайные тропы, гниль и болота. И прощай сон в постели на многие дни.

Миновав Перевал он встал на последний ночлег на плато. Прежде за Небесными Отрогами лежали только степи, а теперь вдоль северного хребта простирались молодые леса. Некоторое время назад в степном краю вдруг начали расти деревья и люди говорили, будто кто-то нарочно их там сажал. Конечно никто бы не стал делать такое, бред это и сказки. Слухи ходили потому, что леса эти, не успев вырасти, начали гнить и проваливаться, грозя превратить бывшие степи в болото.

И теперь, встав на ночлег на плато Вазилевс видел, как в вечерней тьме простираются эти самые леса — как лоскутное покрывало, сшитое безумной хозяйкой и запах сырости заносит даже сюда, на верхотуру.

Утром он спустился на равнину и направил коня к лесу, невольно вспоминая, всё, что говорили ему в сёлах, где он вставал на ночлег.

Местные разглядывали его, его коня и оружие. Дети подходили ближе, им было интересно и боязно — чего ждать от этого воина на великолепном коне, с поясом на котором, висят два ножа и меч с узорной рукоятью? Может быть он опасен?

Ему было смешно, помилуйте, он ведь сам еще мальчишка, первый раз выбрался из дома и уехал на край света. Ему самому порой страшно, когда он остается один в глухом поле. И еще страшнее от того, что ждет впереди.

Он разрешал потрогать коня и седло, если мальчишки все-таки подходили. Даже вытаскивал на половину меч из ножен под их восторженные выкрики.

Дети и разносили весть о том, что воин(говорит, что он ловчий, да, да, ловчий из тех!), едет в лес за Глухоманьем. В одной деревеньке, пока он поил коня у колодца, к нему подошли женщины. Сперва разглядывали его, как их дети до того, потом заметили знак ловчих.

Такие уже никто не носил такие, запрещено указом Последнего короля. Женщины смотрели на него с надеждой и радостью, но заговорить побоялись.

Ушли, а утром он нашел возле себя свёрток с припасами, гостинец бедняков. И уезжая, поклонился во все стороны, в благодарность.

Иногда ему прямо советовали повернуть назад: «В том лесу всё проклято, ваша милость! Там только ведьмы, мрак и смерть, ваша милость! Пропадете вы там!»

А ещё рассказывали, что лес тот возник не сам по себе, будто бы его насадил своим колдовством некий колдун по имени Лесьяр. Будто он из Оплота прибыл и садит леса в степи. Во дурень, да ваша милость? Немудрено, что всё пошло у него не так у него.

Вазилевс не верил. Зачем бы колдуну из Оплота их пустые равнины? В Оплоте тепло, рядом море и лесов там хватает. Но соглашался: да, верно, всё уже давно идёт не так. А ведь были у них и хорошие времена. Говорят, когда правил король Медведь, всё было по другому. Был порядок и покой. А тот, что пришел за ним, Последний король, был по натуре слаб и править не умел. Он потерял жену, после чего заперся в замке, заявив, что может принести Кабии только горе. Власть он передал совету герцогов.

Совет герцогов собирался выбрать нового короля после гибели последнего, но уже лет двадцать не мог никак решить, кто же будет править. И пока так и было: каждое герцогство жило само по себе, со своими законами, а чаще вовсе без них и уже слово Кабия постепенно теряло смысл.

Последний король, надо сказать правду, принёс семье Вазилевса одно горе. Отец Вазилевса на радостях напился, когда пришла весть о его смерти. Отец Вазилевса был когда-то ловчим, ловил ведьм и обличал их козни ещё при короле Медведе. Когда его должность упразднили, он потерял себя.

Друзья отца такие же ловчие, лишенные всего, понимали его горечь. Отец поднялся из простых солдат и всю жизнь гордился тем, что его заметил сам Визиор, старший ловчий. С этим славным ловчим они когда-то ловили страшную Моав в Глухоманье.

В пьяном виде он кричал непотребства, с потолка сыпалась пыль. Матушка прикрывала голову руками, а слуги выносили разбитые и изрубленные вещи. Это все было, еще когда Вазилевс был мальчишкой, и у них еще были слуги.

Потом слуг пришлось отпустить, почти все вещи продать, а роскошный дом сменить на домик на окраине.

Отец взялся за ум, пошел в стражу к одному городском богатею. Работал хорошо. Он все делал хорошо, иначе не умел. В свободное время обучал Вазилевса своему ремеслу. Учил как распознать ведьму, учил закрывать сознание от чар, учил как составить противоядия, в общем — всему.

Между тем Вазилевс рос и видел, что жизнь их становится год от года всё хуже. Сестры уже сами готовили, стирали, а матушка хотела даже пойти стирать белье людям, но отец запретил. Мол это лишит сестер последнего шанса на нормальное замужество.

Вазилевс понимал, что его итак уже нет. Дело в том, что они и сами не знали, кто они. Не знатные и не крестьяне. Где их место? Видимо лучше всего было им лечь и умереть вместе с королём-Медведем. Теперь, когда его нет, почтение и хорошая жизнь, всё закончилось. Скоро его сестры, умные, утонченные, воспитанные, пойдут работать прислугой, или выйдут замуж за бедняков.

Вазилевс хотел наняться к какому-нибудь купцу в охрану, но потом вдруг в городе, через слуг Неведомого стало известно, что далеко на севере, в Мэнэкэне, где правит теперь как король, герцог Котакси, требуются ловчие, настоящие ловчие для охоты на ведьм.

Тут то Вазилевс и понял, не зря его столько лет обучал отец. Вот он, шанс! Богачи на севере готовы платить наемникам золотом, лишь бы те избавили их от ведьм. Что ж, а он готов поработать!

Отец сперва был против. Не хотел отпускать, но когда услышал от торговца с севера, что герцог Котакси из Мэнэкэна платит сотню золотом за голову ведьмы, немного поубавил пыл.

Он спросил только кто это такой, Котакси, откуда вылез? Никогда у них не было никаких Котакси и фамилия это скорее приличная мэнэкэнскому купцу, чем хранителю Северных врат.

Торговец признался, что так и есть. Прежде герцога Котакси называли господином Котакси, он держал большую торговлю и купил титул за взятки, предложив за признание другим владетелям большие суммы. Сперва его признал сосед — граф Вереск, а потом и остальные. Да и вообще, какая разница теперь, когда в стране уже нет короля?

Вазилевс въехал в лес по едва приметной тропке. Попетляв, та вдруг оборвалась и он остановился, задумавшись, куда теперь.

Потом спрыгнул с коня, прошёлся, оглядываясь. Вот колеи закончились. Колёса оставили след в сырой почве, его видно до сих пор. Судя по всему это была лёгкая коляска и возница решился поехать через лес, сократить путь... Что потом? Вернулась ли коляска назад? Нет. Странно. Не улетела же она по воздуху...

Вазилевс обошел ближайшие заросли и вскоре остановился. Теперь всё стало ясно. Кости трёх лошадей лежали тут, вперемешку с оглоблями и остатком колес. Видимо что-то заставило лошадей рвануть со всех сил, коляску они приподняли и тащили пока могли, а затем она намертво застряла меж деревьев, заставив их становиться.

Если поискать под грудой… он покопался длинной суковатой веткой и отступил, когда из кучи вылезли растревоженные ужи. Да, вот они, останки человека. Был ли второй?

Он огляделся и нашел то, что искал — кусок одежды, висящий на ветке довольно высоко. С земли не достать. Видимо ведьма позабавилась от души.

Но кем были эти люди? Он присел, разыскивая хоть какие-то зацепки. Нашел разбитое зеркальце, сундучок с вещами, хоть и покрытыми уже зеленью, но вполне еще можно было понять, что принадлежали они женщине. Никаких бумаг. Если и были, отсырели, исчезли.

Зачем же дама, а это была дама, судя по обрывку дорогих кружев, сюда сунулась? И кто был рядом? Его кости остались под телегой, а вещей и вовсе не было.

Он сперва хотел похоронить умерших по обычаю, взялся копать, но ямку тут же заполнило водой. Не получится, слишком близко грунтовые воды. Тогда он облил остатки коляски чёрными слезами, которые вёз с собой и поджег. Весело вспыхнул огонь, разгоняя сырость.

Вазилевс принес и остатки одежды, которые висели на дереве, бросил в огонь, заметив, что тот чадит, гаснет. Ну ещё бы, кругом сырость.

Он поехал дальше, пробираясь через заросли. Судя по находке, двигается он в правильном направлении. Вазилевс ехал, крутя головой во все стороны, искал приметы.

Между тем лес нагонял тоску. Из-под деревьев тянуло сыростью и еще чем-то дурным. Конь тоже чуял, фыркал, тряс головой, не хотел идти.

Вазилевс полностью был с конём согласен. Этот лес болен. Водица в ручейке застоялась, загнила. Стволы опутала косматая плесень. Ветки высохшего кустарника торчали, как когтистые лапы.

Не пели птицы, не шуршало мелкое зверье. Было тихо до жути. Словно густой туман навалилась усталость и тоска. Вазилевс под плащом, соединил пальцы и начертил круг, а в нем крест и шепнул слово. Тут же будто отпустило, стало полегче. Нет, не зря он сюда едет, рядом она, точно.

Отец научил обращать внимание на все, что происходит вокруг, подмечать детали. Когда ведьма селится где-то, всё живое страдает. Место словно портится, болеет. Растения вянут, звери уходят, появляется всякая гниль.

Этот лес уже полон ее мерзких чар. И теперь главное самому не поддаться. Отец рассказал, стоит оказаться в ведьмином месте, приходит тоска и страх. А если человек испуган — он слаб и победить его проще простого. Потому он и использовал знак — чтобы спастись от чар.

Ещё через некоторое время, посвистывая, оглянулся и бросил через плечо щепотку соли, смешанной с чертополохом – чтоб ведьма не подкралась со спины. Затем поехал ещё медленнее. Не стоит спешить когда ищешь.

Вскоре стало темнеть. Выехав на небольшую полянку Вазилевс расседлал коня и пошел собирать дрова и хворост. Негоже оставаться без огня, когда стемнеет.

Тут ему вспомнился вдруг отцовский рассказ, как однажды Моав, в Глухих горах погасила огонь одним дыханием, а потом перебила пол отряда опытных воинов и ловчих. И отогнал эти мысли подальше, Моав давно мертва, а прочие такого не могут.

Стемнело быстро, чем дальше едешь на север, тем быстрее приходит тьма. Вазилевс разжег костер, разложил дрова рядом, чтоб ночью было проще достать. Повесил над огнем котелок с водой, накрошил хлеба и достал глиняную баклажку с молоком, купленную накануне. Но тут же поморщился и поплотнее заткнул крышку назад. Молоко свернулось и не то, чтоб прокисло — протухло, превратившись в зеленючую, вонючую жидкость.

Это уже были не шутки. Отец говорил, молоко всегда киснет, если ведьма дышит тебе в затылок, значит она тут, почти за спиной. Незаметно повел глазами по сторонам. Вроде пусто, но на всякий случай лучше кинуть в костер щепотку соли и сказать несколько слов.

Пламя вспыхнуло ярче, тени метнулись, разбегаясь прочь. Краем глаза Вазилевс заметил, как на самой границе света и мрака что-то будто шевельнулось. Скосился, напрягши глаза до слез, но ничего больше не заметил. Показалось? Может быть. Он положил руку на рукоять меча и зашептал про себя наговоры, помогающие лучше ощутить пространство. Прикрыл глаза, настраивая внутреннее зрение.

Время шло. Ничего не происходило. Все будто бы было пусто. Конь пожевав травы, зевнул, и прикрыл глаза. Крикнула сова где-то очень далеко. Трещал костер, и в небе, меж паутины ветвей сияли звезды.

Вазилевс слушал, постепенно успокаивая сознание. Если правильно настроиться, можно получить слух зверя. И вот, спустя несколько минут вроде бы получилось.

Он слышит, как на краю полянки скачет лягушка. Спешит к ручью, в котором едва течет, пробиваясь сквозь тину, струйка воды. Под костром, расползаются подальше от тепла земляные черви, извиваются, содрогаясь от ужаса перед жаром огня.

По стволу соседнего дерева крадется куница. Кора чуть похрустывает под ее коготками. Она ищет чем поживиться, но не слышит бельчат. Зато Вазилевс слышит, как они застыли в глубоком дупле, только сердечки стучат мелко-мелко.

Где же эта ведьма? Спит, или выжидает?! Может быть это молодая ведьма, слабая? А что, если такая сильная, что уже подобралась к нему и стоит за спиной?!

Вазилевс вздрогнул и обернулся. При этом рассыпались, рассеялись все его старания, звериный слух исчез и он будто оглох. Вскочил, меч упал на землю, конь всхрапнул и поднялся на дыбы, испуганный его резким движением.

Конечно, никого за спиной не было. Вазилевс принялся успокаивать коня, постепенно начиная слышать обычным слухом. Он казался бедным, будто пол мира стерлось разом. Раздумывая, что никогда не расскажет отцу, как испугавшись собственных мыслей, он вернулся к костру, подкинул в огонь еще полено и снова повесил котелок.

Достал из сумки щепотку артыша и кинул в воду. Артыш, это чтоб избавиться от страха и чужих чар. Отец считал, что артыш в этом деле самая лучшая трава. На шее уже висела веточка зверобоя, но ночью, в глухом лесу, артыш лишним не будет.

И действительно, стало спокойнее. Вазилевс сидел, прислушиваясь к мерному дыханию коня, тихим шорохам леса. Страх ушел, стало смешно вспоминать, как он подскочил, роняя меч. Отец, наверное, никогда не был таким…

Отец рассказывал, как столкнулся со своей первой ведьмой, когда был даже младше Вазилевса. Он был тогда ещё учеником школы ловчих и видел, как солдаты тащат разъяренную ведьму к посеребренной клетке.

Отец никогда прежде не видел ведьм, а тут ее протащили мимо него, в двух шагах. Руки ей сковали серебром, поэтому ведьминская внешность была видна – почерневшая кожа, когти и клыки.

Как-то вышло, что ей удалось скинуть оковы и кинуться на солдат. Тогда то, рассказывал отец, он метнул в неё нож. Сам не понял, как это вышло даже, будто бы само собой.

Тогда его и заметил сам Визиор. Забрал к себе в ученики, всему обучил. Отец говорил, Визиор был великим человеком, бесстрашным, решительным и очень честным. Никогда он не видел в нем слабости, будто все человеческие чувства в нем угасли, а остались только холодный расчет и ненависть к ведьмам. Поимку Моав Визиор считал личной задачей и ездил в Глухоманье каждый год.

А когда ловчих прогнали и пустили чародеев обратно, пошли слухи, что вроде бы Визиор сошелся с королевской чародейкой, черноволосой Линлой. Но отец никогда в это не верил. Не таков был Визиор, чтоб сойтись с одной из тех, с кем всю жизнь боролся...

Конь всхрапнул и переступил ногами. Вазилевс вздрогнул и открыл глаза. Оказывается он почти уснул, а костер пригас. Хорошо, что конь шевельнулся, разбудил.

Свет стал тусклым и каждая травинка теперь отбрасывала длинную тень. Вазилевс разглядел среди них тень, которую отбрасывала какая-то коряга в траве. Странно. Он собрал все коряги с поляны и был уверен, что на поляне ничего толще его руки не осталось.

Он протянул руку, достал одну из кучи веток и бросил в огонь, не сводя глаз с коряги. Она не шевельнулась. Просто кусок дерева, покрытый рассохшейся корой. Может и правда пропустил? С кем не бывает.

Всхрапнул конь и Вазилевс глянул на него, а потом снова — на корягу. Коряга лежала на границе между светом и тьмой, в густой траве. Он встал, подошел к коню.

— Что с тобой, Чалка? — тихо спросил он. — Что, увидел там, хороший...

И вздрогнул — в десяти шагах от их ног лежала ещё одна коряга. Густая трава вокруг нее всколыхнулась будто от легкого ветерка и будто мерзкие змеи, тени пробежали по изогнутым сучьям. Кора на них отсыхала, вставала дыбом, будто чешуя.

Вазилевс вздрогнул от отвращения, рука сама достала из кармана горсть семян полыни. Он бросил их веером во тьму и прошептал:

— Горечью подавись, истинно покажись!

Раздался жуткий визг, когда семена вспыхнули в воздухе маленькими искрами. В тот же миг морок спал и вместо коряг в траве появились два белесых слизня. Извиваясь, как змеи, они поползли к нему, постепенно наращивая скорость. Челюсти приоткрылись, обнажая провалы ртов – две ямы полные мелких, кривых зубов.

Еще миг и они бросились на него сразу с двух сторон. Вазилевс был готов, выхватил посеребренные ножи, ждал, и когда белесые твари были уже рядом, перевернулся и погрузил ножи в их головы, между колючек, торчащих из затылков. Прижал к земле. Ну что, твари? Получили?!

Они затряслись, забились. От пронзительного визга взорвалось что-то в ушах. Он давил, резал, чувствуя, что податливая плоть легко расступилась и лезвия уже вошли в землю, но твари и не думали умирать, наоборот, с каждым мигом они трепыхались всё сильнее. И тут одна все-таки достала его – в темноте он не разглядел длинный хвост, усыпанных шипами. Его ударило сзади, под колени, и Вазилевс повалился на спину.