Украденное алиби

Глава 1. Денег Нет, Алиби Тоже

Денег у меня не было.

Это не новость, а скорее постоянная погода в моей жизни. Иногда она переходила в ливень из счетов, иногда в легкую морось из напоминаний, но солнце финансового благополучия над моим бюро не вставало так давно, что я начал подозревать его в переезде в другой район. Возможно, в богатый. У солнца, в отличие от меня, хватало на дорогу.

Я сидел за столом, который когда-то был солидным. Потом он стал старым. Потом опытным. Сейчас он находился в той благородной стадии, когда мебель уже не ломается, а философски расходится по швам. На столе лежали три счета, два предупреждения, одна квитанция за магическое отопление и записка от домового инспектора, утверждавшая, что в моем помещении завелась задолженность.

Я перечитал записку еще раз.

Задолженность действительно завелась. Я даже знал, где она спала: в левом нижнем ящике, рядом с неоплаченными штрафами и маленьким мешочком медных кругляшей, который я берег на черный день. Черный день наступал каждое утро, поэтому мешочек давно похудел и теперь звякал так жалобно, будто хотел подать на меня в суд за ненадлежащее содержание.

На двери, отделявшей мое бюро от лестницы, висела табличка: «Не мое дело».

Это было название.

К сожалению, клиенты редко понимали юмор с первого раза. Некоторые понимали со второго, а некоторые только тогда, когда я называл цену. Большинство на этом месте решало, что дело действительно не мое, и уходило искать кого-нибудь дешевле, моложе или хотя бы с ковром. Ковра у меня не было. Молодость тоже ушла без предупреждения и не оставила адреса.

Мне было около сорока. В БЕСконечном городе это означало: достаточно стар, чтобы не верить объявлениям метро, и достаточно молод, чтобы иногда на них попадаться.

Я занимался частным сыском. Брался почти за все, кроме поиска смысла жизни, возвращения потерянной чести и семейных споров о наследстве, где одна из сторон уже прокляла другую через нотариуса. Последнее было не принципом, а вопросом здоровья. Нотариальные проклятия плохо снимались и хорошо держались на обуви, одежде и на всем остальном, к чему только могли прицепиться.

В тот день я пытался решить, какой счет оплатить первым: за свет, за отопление или за лицензию на вывеску. Вывеска, как утверждало уведомление, занимала «общественное внимание» и поэтому облагалась внимательным сбором. Я уже хотел написать жалобу, но вспомнил, что жалобы тоже облагались сбором, если были достаточно убедительны.

В дверь постучали.

Я посмотрел на счета. Счета посмотрели на меня. У них был вид документов, которые надеялись на чудо.

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась осторожно, как будто снаружи стоял человек, который не доверял не только мне, но и петлям. В комнату просунулся нос. За носом появился его владелец: худой, узкоплечий, с большим воротником, маленькой шляпой и выражением лица, какое бывает у людей, которые всю жизнь честно подписывали бумаги, а потом одна из бумаг подписала их в ответ.

Он оглядел бюро. Стол, два стула, шкаф с делами, окно с видом на стену соседнего дома и мою табличку на двери изнутри, где надпись выглядела еще более убедительно.

— Это сыскное бюро? — спросил он.

— Если вы пришли за коврами, то нет.

Он моргнул.

— Я пришел к Гарсу.

— Тогда вам повезло. Я сегодня почти он.

— Почти?

— До первого платежа все люди немного не те, кем кажутся.

Он снял шляпу, прижал ее к груди и шагнул внутрь. На вид он был из тех, кто извиняется перед стулом, если сел на него слишком резко. На манжете его пиджака поблескивала бронзовая булавка ломбарда: круглая, с крошечным замком и надписью «Временно ваше».

Ломбард «Временно ваше» я знал. Хорошее место, если вам срочно требовались деньги и вы готовы были оставить в залог что-нибудь менее важное, чем правая рука, но более ценное, чем достоинство. Там принимали часы, амулеты, родовые кольца, проклятые сервизы, говорящие зеркала с дурным характером и семейные тайны в запечатанных конвертах. Семейные тайны ценились плохо, потому что большинство из них оказывалось дешевыми и с пятнами.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел на край стула, будто боялся, что тот предъявит счет.

— Как вас зовут?

— Пликс. Младший оценщик третьего стола ломбарда «Временно ваше».

— Третьего стола?

— Первый оценивает драгоценности, второй — проклятые предметы, третий — все, что спорит с оценщиком.

— Вы часто спорите с имуществом?

— Только по службе.

Я взял чистый лист. Это была роскошь, но клиент выглядел достаточно испуганным, чтобы заслужить официальный вид.

— Что у вас случилось, Пликс?

Он сглотнул.

— У меня украли алиби.

Я приготовился записывать, но не стал портить бумагу раньше времени. Иногда лучшая профессиональная реакция — дать глупости самой постоять в комнате. Если она не падает, значит, возможно, перед вами не глупость, а начало дела.

— Повторите, — попросил я.

— У меня украли алиби.

— Обычно люди приходят ко мне, чтобы его найти.

— Я тоже так думал. Но...

Он сказал это с таким несчастным достоинством, что я не стал улыбаться. Частный сыщик живет не только на деньги, но и на способность вовремя не испортить клиенту драму.

— Начнем с простого, — сказал я. — Вас в чем-то обвиняют?

Пликс кивнул.

— В краже сейфа.

— Содержимого сейфа?

— Нет.

— Тогда сейфа?

— Да.

— Целиком?

— Он самозапирающийся.

— Это не ответ.

— Для него ответ. Он всегда так говорил.

Я откинулся на спинку стула. Спинка скрипнула с таким укором, будто тоже хотела участвовать в беседе.

— Вы украли самозапирающийся сейф?

— Нет!

— Хорошо. Это была проверка. Люди, которые украли сейф, часто отвечают «какой именно».

Пликс побледнел.

— У нас их один.

— Тем хуже для статистики. Рассказывайте.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Руки у него дрожали, и лист шелестел, как мышь, которой объявили налог на сыр. Я взял бумагу. Это было уведомление о внутреннем расследовании ломбарда. Вверху стояла печать «Временно ваше», снизу — подпись старшего управляющего, а посередине сухим канцелярским языком сообщалось, что младший оценщик Пликс временно отстранен от работы в связи с исчезновением сейфа номер один, именуемого в документах «имущество постоянного хранения, самозапирающееся, самоуверенное».

— Самоуверенное? — спросил я.

— Он настоял.

— Сейф?

— Он вел собственную книгу жалоб.

Я дочитал. Время исчезновения: между девятью и десятью вечера. Место: зал хранения ломбарда. Доступ: три ключа, две печати, одно устное согласие сейфа, заверенное дежурным замком. Подозреваемый: Пликс, поскольку имел один из ключей, дежурил днем, спорил с сейфом накануне и был упомянут в последней записи книги жалоб.

— Что за запись?

Пликс зажмурился.

— «Если меня украдет Пликс, я предупреждал».

Я посмотрел на него.

— Вы часто доводите мебель до пророчеств?

— Это была не мебель, это был сейф.

— Простите. Не хотел оскорбить его социальное положение.

Пликс сжал шляпу так, что ее поля сложились внутрь.

— Я не крал его, господин Гарс.

— Просто Гарс.

— Да, господин просто Гарс.

— Нет. Просто Гарс.

— Простите.

Он был так искренне напуган, что с ним трудно было сердиться. Даже город, вероятно, стыдился бы. Хотя город редко упускал случай взять плату за стыд.

— Где вы были между девятью и десятью? — спросил я.

— На лекции.

— О чем?

— «Основы честной оценки проклятых предметов».

— Звучит как вечер, ради которого стоит украсть сейф, лишь бы не идти.

— Я был там! — Пликс подался вперед. — Я точно был. В третьем ряду, справа от прохода. Лектор читал про сосуды с остаточным злопамятством. Потом показывал чайник, который с каждым кипячением снижает залоговую стоимость кухни. Я задавал вопрос.

— Какой?

— Можно ли считать проклятие дефектом, если покупатель сам его просил.

— Хороший вопрос.

— И лектор сказал, что хороший. То есть... я помню, что он сказал. Но теперь он говорит, что такого вопроса не было.

Я сделал первую запись.

— Кто еще вас видел?

— Двенадцать человек. Должны были видеть. Старший оценщик второго стола, две ученицы с курсов, хранитель каталога, женщина в зеленом платке, мужчина с очень упрямой бородой...

— Борода была упрямее мужчины?

— Намного. Она занимала еще полместа рядом с ним.

— И все они теперь вас не помнят?

— Они помнят лекцию. Помнят третий ряд. Помнят, что справа от прохода кто-то кашлял.

— Вы кашляли?

— У меня аллергия на остаточное злопамятство.

— Удобно.

— Но они не помнят меня.

Он произнес последнее почти шепотом. Вот тут в комнате стало тише. Не потому, что история стала правдоподобной. Наоборот. Она стала слишком неправдоподобной, чтобы быть обычной ложью.

Обычная ложь любит простоту. «Я был дома». «Я спал». «Я не знал». Ложь экономна, потому что у нее маленький бюджет. Пликс принес мне историю с лекцией, бородой, чайником, двенадцатью свидетелями и самозапирающимся сейфом, который заранее подозревал оценщика в будущей краже. Это было либо безумие, либо БЕСконечный город в хорошем настроении.

Разница между ними обычно выяснялась после аванса.

— Документы посещения были? — спросил я.

— Да. На лекции ставили магическую отметку. Для учета повышения квалификации.

— И?

Пликс вытащил второй лист.

— Вот.

Ведомость посещения была аккуратной. Слишком аккуратной. В списке значились двадцать семь имен, каждое с маленькой светлой точкой подтверждения напротив. На месте, где должен был быть Пликс, стояла пустая строка. Не зачеркнутая, не стертая, не испорченная. Просто пустая, будто бумага никогда не слышала о нем и не собиралась начинать.

— Кто вел ведомость?

— Автописец.

— Старый?

— Новый.

— Тогда он должен был ошибаться чаще.

Пликс жалко улыбнулся. Юмор до него дошел, но сил отвечать не было.

— Я ходил к устроителям. Они сказали, что мест нет не только в списке, но и в памяти зала.

— Память зала?

— Лекционная аудитория сохраняет общий отпечаток слушателей. Чтобы спорные зачеты не подделывали.

— И отпечаток?

— Там есть третий ряд. Есть кашель. Есть свободное место справа от прохода.

— Свободное.

— Да.

Я положил ведомость рядом с уведомлением ломбарда. Две бумаги смотрели друг на друга как дальние родственники на похоронах: вроде связаны, но говорить не о чем.

— А вы уверены, что не перепутали день?

Он выпрямился.

— Я младший оценщик третьего стола, господин Гарс. Я могу перепутать цену, если предмет меня убеждает. Я могу перепутать проклятие с характером владельца. Это часто одно и то же. Но я не путаю лекции. За них доплачивают к жалованию.

Это был сильный довод. Люди забывают любовь, долги и собственные обещания, но редко забывают то, за что им доплачивают.

— Сколько вам доплатили бы?

— Три серебряных и право не дежурить в субботу.

— Ради субботы люди совершали и худшее.

— Я был на лекции.

Я кивнул.

— Допустим. Что пропало вместе с сейфом?

Пликс замялся.

— Это сложно.

— Если бы было просто, вы бы пришли к кому-нибудь с ковром.

— В сейфе хранились вещи, которые нельзя было хранить в обычных сейфах.

— Потому что они опасны?

— Потому что они обижаются.

— На что?

— На недоверие.

Я вздохнул. Вещи, которые обижаются на недоверие, обычно заслуживают его в первую очередь.

— Список есть?

— У управляющего.

— Вы его видели?

— Только общий: семь запечатанных ячеек, два зеркальных договора, один зуб неизвестного права собственности, браслет невозвращенного обещания и коробка без ярлыка.

— Коробка без ярлыка — это всегда плохо.

— Почему?

— Потому что, если на коробке нет ярлыка, значит, кто-то решил, что ярлык страшнее содержимого.

Пликс посмотрел на меня так, будто я подтвердил его худшие ожидания и добавил к ним проценты.

Я встал и подошел к окну. За стеклом виднелась стена соседнего дома. На стене висел рекламный плакат магического метро: «До любой станции — почти всегда туда». Мелким шрифтом внизу было добавлено: «Администрация не отвечает за прибытие пассажиров в смысловом, юридическом и семейном отношении».

Метро в БЕСконечном городе было удобным, если не задавать ему вопросов. Оно связывало районы, которые иначе пришлось бы обходить неделями, месяцами или по завещанию. Большинство горожан пользовалось им каждый день и относилось к этому как к погоде: ворчали, платили и надеялись не попасть на ветку, где контролеры проверяют не билет, а жизненные решения.

— Вы ехали на лекцию метро? — спросил я.

Пликс моргнул.

— Да.

— Какая линия?

— Центральная до Узловой, потом пересадка на Серую.

— Билет сохранился?

Он полез в карман и достал тонкую полоску плотной бумаги. Билеты метро любили выглядеть старомодно. Это внушало пассажирам мысль, что город хотя бы делает вид, будто понимает, куда их отправляет.

Я взял билет.

Отправление: станция Ломбардная.

Пересадка: Узловая.

Назначение: Лекторий Третьего Согласия.

Время входа: восемь двадцать две.

Время выхода: пусто.

Я поднял взгляд.

— Вы вышли?

— Конечно.

— Билет так не считает.

— Но я был на лекции!

— Билет считает, что вы вошли в метро и никуда не вышли.

Пликс побледнел еще сильнее. Я не знал, возможно ли это с медицинской точки зрения, но он старался.

— Значит, я все еще в метро?

— Нет. Вы сидите в моем бюро и портите стул волнением.

— Тогда почему...

— Потому что кто-то не стер ваш день целиком. Он вынул из него подтверждения. Свидетели помнят место без вас. Ведомость помнит строку без имени. А билет помнит вход без выхода.

Я сказал это и сам услышал, как фраза легла в воздух. Не объяснение, но форма объяснения. Иногда дело начинается именно так: не с ответа, а с контура пустоты.

Пликс смотрел на меня так, будто я уже спас его, хотя я всего лишь назвал яму ямой.

— То есть вы мне верите?

— Я верю бумагам, когда они врут одинаково.

— Они врут?

— Нет. Вот что неприятно.

Он снова сжал шляпу.

— Вы возьметесь?

Я посмотрел на счета. Потом на билет. Потом на Пликса. Потом снова на счета. Профессиональная этика подсказывала, что нельзя брать дело только потому, что клиент пришел в момент финансовой гибели. Личная практика подсказывала, что профессиональная этика редко платит за отопление.

— Аванс, — сказал я.

Пликс оживился и достал кошелек.

Кошелек был маленький, потертый и такой грустный, что мой мешочек медных кругляшей мог бы с ним подружиться. Пликс вытряхнул на стол четыре серебряных, девять медных и одну плоскую монету с дыркой посередине.

— Это не наша монета, — сказал я.

— Она сама пришла.

— К вам?

— В сдаче.

Я взял монету с дыркой и посмотрел на свет. Сквозь отверстие была видна моя дверь и табличка «Не мое дело». Табличка смотрелась как совет. Я же, как обычно, не собирался ему следовать.

— На первый день хватит, — сказал я.

Пликс выдохнул.

— Что мне делать?

— Ничего героического. Не бегите, не прячьтесь, не пытайтесь доказать невиновность людям, которым за сомнения не доплачивают. И не разговаривайте с сейфами, если они вдруг начнут с вами связываться.

— Но сейф украден.

— Тем более. Украденные сейфы часто становятся общительнее.

Он кивнул так серьезно, будто я сообщил важное профессиональное правило. В БЕСконечном городе проблема была не в том, что люди верили в странные вещи. Проблема была в том, что многие странные вещи верили в людей первыми.

Я спрятал аванс в ящик, где задолженность уже потирала руки, и взял плащ.

— Мы идем в ломбард? — спросил Пликс.

— Сначала на лекцию.

— Почему?

— Потому что украсть сейф трудно. Украсть лекцию из человека — интереснее.

— Но лекция уже закончилась.

— Зато последствия, как обычно, задержались.

Лекторий Третьего Согласия находился в среднем районе, который официально назывался Образовательным, а неофициально — местом, где люди платили за право узнать, насколько они были неправы до этого. Добраться туда пешком можно было за два часа, если не сворачивать, не останавливаться и не спорить с уличными указателями. Указатели в том районе имели педагогический уклон и любили задавать встречные вопросы.

Мы спустились по лестнице. На втором пролете соседка госпожа Мерва выглянула из двери. Она торговала сушеными предсказаниями и свежими слухами, причем слухи у нее сбывались чаще.

— Гарсик, — сказала она.

Я закрыл глаза на полсекунды.

— Гарс.

— Конечно, милый. Гарсик, к тебе опять клиент?

— Нет, это алиби пришло забрать сдачу.

Пликс дернулся.

Госпожа Мерва прищурилась.

— Алиби нынче беспокойные. У Тирры с третьего этажа вчера муж потерял алиби на карточный вечер.

— И где оно нашлось?

— У соседки.

— Это не алиби, это улика.

— Я ему так и сказала.

Она посмотрела на Пликса, на его шляпу, на меня, потом на мою дверь, которую я запирал на ключ, потому что замок без ключа начинал скучать и щелкать в неподходящие моменты.

— Ты за квартиру когда заплатишь?

— Как только расследую преступление против платежеспособности.

— То есть никогда?

— Вы недооцениваете мой оптимизм.

— Я его в прошлом месяце сушила. Плохо хранится.

Мы вышли на улицу под ее довольное фырканье. Пликс шагал рядом и старался не задавать вопросов. Это редкое качество у клиента, и я сразу начал подозревать, что надолго его не хватит.

— Почему она назвала вас Гарсиком? — спросил он через десять шагов.

Надолго не хватило.

— Потому что некоторые люди не ценят жизнь.

— Это ваше полное имя?

— Это ошибка прошлого.

— Но звучит...

— Пликс.

— Да?

— Вы хотите, чтобы я нашел ваше алиби?

— Очень.

— Тогда не ищите мое детство.

Он кивнул и замолчал. Умный клиент. Возможно, временно.

Мы свернули к метро. Ближайшая станция называлась Ломбардная, потому что в этом городе даже подземка любила напоминать людям об их финансовом положении.

Сама станция пряталась между лавкой потерянных ключей и конторой срочного составления оправданий. Над входом в метро висела светящаяся надпись: «Пассажиры без направления оплачивают двойной тариф». Ниже кто-то приписал мелом: «Пассажиры с направлением тоже». Это была одна из тех городских правд, за которые лицензию не выдавали, чтобы потом было проще штрафовать.

Мы спустились вниз.

Метро пахло озоном, мокрым камнем и чужой спешкой. На стенах шевелились схемы линий. Они перестраивались, пока на них смотрели, и делали вид, что так и было. Центральная линия сияла уверенной золотой полосой. Серая, как всегда, выглядела так, будто ее нарисовали после тяжелого разговора с бухгалтером.

У турникетов сидел контролер. Вернее, над турникетами висела его верхняя половина, потому что нижняя, по словам таблички, находилась на обеде. Контролер листал журнал нарушений и скучал.

— Билеты, — сказал он.

Я показал свой жетон разового проезда. Пликс показал тот самый билет.

Контролер взял билет двумя пальцами, поднес к глазам и нахмурился.

— Неполный выход.

— Я вышел, — сказал Пликс.

— Не ко мне претензии. Я не составлял вашу биографию.

— Нам нужно проверить запись прохода, — сказал я.

Контролер посмотрел на меня.

— Основание?

— Частное расследование.

— Справка?

— Клиент.

— Клиенты не являются справками.

— Смотря какие клиенты.

Пликс попытался выглядеть справочно. Получилось тревожно.

Контролер вздохнул и ткнул пальцем в маленькое окошко рядом с турникетом.

— Архив проходов. Три медных за запрос, пять — если хотите получить ответ, семь — если хотите получить ответ по своему вопросу.

— А за правду?

— Это не к нам. Район другой.

Я заплатил семь. Задолженность в моем ящике, наверное, почувствовала это на расстоянии и заплакала.

Окошко открылось. Внутри сидела женщина с серебряной линзой вместо левого глаза. Перед ней лежали карточки проходов, каждая тонкая, как чужое оправдание.

— Время? — спросила она.

— Восемь двадцать две, станция Ломбардная. Пассажир Пликс, младший оценщик.

— Документ?

Пликс протянул служебную карточку.

Женщина провела карточкой над стеклянной пластиной. Пластина вспыхнула, кашлянула и показала силуэт Пликса. Потом силуэт дернулся, распался и превратился в пустое место в форме человека.

— Любопытно, — сказала женщина.

Я не любил, когда служащие говорили «любопытно». Обычно это означало, что платить придется еще.

— Что там?

— Вход есть. Пассажир не определен.

— Но силуэт был.

— Было место, где должен быть силуэт.

— Это разные вещи?

Она подняла на меня линзу.

— Если вы видите дырку в стене, вы говорите, что это окно?

— В некоторых районах да.

— Не в моем.

Она вытащила карточку прохода и положила на стойку. На ней был отпечаток: пустой контур человека, рядом время входа и маршрут до Узловой. Дальше линия обрывалась так чисто, будто ее откусили.

— Выхода нет, — сказала она. — Пересадки нет. Нарушения нет.

— Почему нет нарушения?

— Чтобы было нарушение, должен быть нарушитель.

Пликс тихо пискнул.

Я взял карточку, не касаясь светящегося края.

— Можно копию?

— Уже сделали.

— Я не просил.

— Поэтому она честная.

Я заплатил еще два медных за честность, хотя всю жизнь подозревал, что она должна стоить дешевле.

Когда мы отошли от окошка, Пликс выглядел так, будто его постепенно вычеркивали из собственного лица.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс, что это значит?

Я посмотрел на карточку. На пустой контур. На чистый обрыв маршрута.

— Это значит, что у вас не просто украли алиби.

— А что?

— Кто-то взял все места, где мир должен был подтвердить: «Пликс был здесь», и заставил их сказать: «Здесь было место для Пликса».

— Зачем?

— Хороший вопрос.

— У вас есть ответ?

— Пока нет. Но у нас есть начало.

В этот момент над платформой щелкнуло объявление. Голос метро был вежливым, усталым и слегка влажным, как полотенце в дешевой бане.

— Уважаемые пассажиры. Поезд Центральной линии до станции Узловая прибывает через три минуты. Просьба не забывать личные вещи, детей, направления и подтвержденное присутствие.

Пликс медленно повернул ко мне голову.

— Оно всегда так говорит?

— Нет.

— Это плохо?

— Для начала дела — отлично.

Поезд вошел на станцию без звука. Двери открылись. Из вагона вышли люди, запах дождя и один раздраженный чемодан. На мгновение в стекле двери отразился я: плащ, усталое лицо, глаза человека, который только что продал спокойный день за четыре серебряных, девять медных и сомнительную монету с дыркой.

За моей спиной отражался Пликс.

А рядом с ним, там, где в стекле должно было быть пустое пространство платформы, стоял еще один контур. Человеческий. Прозрачный. Без лица.

Он поднял руку и приложил палец к месту, где должен был быть рот.

Потом двери мигнули, отражение дернулось, и контур исчез.

Пликс ничего не заметил. Он смотрел на поезд, как человек, который надеется, что транспорт хотя бы не станет свидетелем обвинения.

Я спрятал карточку прохода во внутренний карман.

— Пликс.

— Да?

— На лекции справа от вас было свободное место?

— Нет. То есть... теперь говорят, что да.

— А кто должен был сидеть слева?

— Женщина в зеленом платке.

— Хорошо. Сначала Лекторий, потом женщина в зеленом платке.

— А сейчас?

Я вошел в вагон.

— Сейчас проверим, помнит ли метро, кого оно потеряло.

Двери закрылись. Поезд тронулся. На схеме над выходом вспыхнула Центральная линия, потом Серая, потом на долю секунды между ними проступила тонкая бледная черта без названия.

Я успел прочитать только одну букву.

О.

Потом схема мигнула и снова стала обычной. Почти обычной. В БЕСконечном городе слово «почти» было тем крючком, на котором обычно висело все остальное.

Глава 2. Самооговор с Магическим Уклоном

Метро помнило людей примерно так же, как должники помнят обещания: выборочно, с обидами и только после оплаты.

Поезд шел мягко, без стука и дрожи. Это всегда тревожило сильнее, чем нормальный шум колес. В БЕСконечном городе тишина редко означала покой. Чаще она означала, что что-то уже подкралось и теперь ждет, пока вы сами поймете, насколько поздно начали волноваться.

Пликс сидел напротив меня, вцепившись в свою шляпу. Шляпа мужественно терпела, хотя по виду уже составляла внутреннюю жалобу.

Над дверью вагона светилась схема линий. Центральная, Серая, несколько боковых веток и между ними та самая бледная черта, которая появлялась на долю секунды и исчезала, как мысль о своевременной оплате счетов. Я смотрел на схему слишком пристально. Схема, заметив это, сделала вид, что всегда была простой, понятной и законопослушной.

— Вы ее видели? — спросил Пликс.

— Кого?

— Линию.

— Видел.

— Значит, я не схожу с ума?

— Одно другому не мешает.

Он побледнел.

— Это была поддержка?

— В моем исполнении — почти.

Пликс кивнул и снова уставился в шляпу. Я пожалел его ровно настолько, насколько мог позволить себе человек, который уже взял аванс. Клиенты с украденным алиби плохи тем, что в них слишком много честного ужаса. С мошенниками проще. Мошенник хотя бы знает, где врет, и иногда по привычке кладет это место на видное место.

Мы доехали до Узловой, пересели на Серую линию и вышли у станции Лекторий Третьего Согласия. Третье Согласие, как гласила городская история, было единственным, на котором когда-либо сошлись преподаватели, студенты и бухгалтерия. Первое Согласие сорвалось из-за терминов, второе — из-за обеда.

Станция выводила прямо к площади Зачетных Надежд. На площади стояли три одинаковых здания, каждое с табличкой «Лекторий». Первое принимало слушателей, второе — жалобы слушателей, третье — жалобы на жалобы. Между ними ходили люди с папками и лицами, на которых было написано: образование уже началось, а понимание задерживается.

— Куда нам? — спросил Пликс.

— Туда, где меньше очередь.

— Но это может быть не тот корпус.

— Если в учреждении меньше очередь, значит, оно либо закрыто, либо опасно. В обоих случаях узнаем быстрее.

Мы вошли в среднее здание. Внутри пахло мелом, старой магией и страхом перед формулировками. На стене висела доска объявлений. Верхняя половина доски сообщала расписание лекций, нижняя половина опровергала верхнюю по процедурным основаниям. В углу скромно мерцала табличка: «Администрация не отвечает за знания, полученные без квитанции».

За стойкой сидел привратник. Он был маленький, круглый и такой неподвижный, что сперва я принял его за печать. Потом печать подняла глаза.

— Справки по посещению — окно четыре, — сказал он.

— Я еще не спрашивал.

— У вас лицо человека, которому нужна справка.

— У меня часто такое лицо.

— Значит, вам часто в окно четыре.

Окно четыре находилось за поворотом, под портретом основателя Лектория. Основатель смотрел так, будто всю жизнь подозревал знания в недостаточной отчетности. Перед окном стояли трое: девушка с учебником, старик с дипломом в рамке и человек, который держал в руках пустую рамку и, похоже, спорил с ней о содержании.

Мы встали в очередь.

— Что будем спрашивать? — прошептал Пликс.

— То, что обычно. Кто вы, где были и почему мир делает вид, что его это не касается.

— А если они не помогут?

— Тогда помогут не тем способом, на который рассчитывали.

Очередь двигалась со скоростью официального признания ошибки. За это время старик с дипломом успел доказать, что диплом настоящий, но принадлежит его внуку, девушка выяснила, что сдала экзамен будущей весной, а человек с пустой рамкой получил замечание за отсутствие содержательной пустоты.

Наконец подошли мы.

В окне сидела женщина в строгом темно-синем платье. Перед ней лежала ведомость, рядом стоял автописец — тонкий медный механизм на трех ножках, с грифелем вместо носа и повадками мелкого чиновника. Он царапал по бумаге сам, иногда останавливался, чтобы выразительно не согласиться с написанным.

— Фамилия, имя, причина беспокойства, — сказала женщина.

— Гарс. Частный сыск. Причина беспокойства — чужая.

— Чужие причины принимаются по вторникам.

— Сегодня вторник?

— Нет.

— Тогда тем более никто не заподозрит порядок.

Она посмотрела на меня, потом на Пликса.

— Пликс, младший оценщик третьего стола, — сказала она без вопроса.

Пликс дернулся.

— Вы меня помните?

— Нет. Но у вас вид человека, которого сегодня уже вычеркивали из списка.

Это было сказано без злобы. В Лектории вообще умели говорить неприятное так ровно, будто это часть учебной программы.

Я положил на стойку копию карточки прохода метро и ведомость, которую Пликс принес из ломбарда.

— Нам нужна запись посещения вчерашней лекции.

— Название?

— «Основы честной оценки проклятых предметов».

Автописец дернулся, царапнул по бумаге и вывел: «Слушатель отсутствовал, но место вело себя занято».

Женщина нахмурилась.

— Не люблю, когда автописец делает выводы раньше запроса.

— А я не люблю, когда выводы лучше запросов.

Она вынула из ящика тонкую папку и открыла ее. Внутри лежали листы посещения, план аудитории, несколько жалоб на чайник и одна записка лектора: «Борода в третьем ряду мешала обзору, но, возможно, имела право».

Пликс подался вперед.

— Вот! Борода! Я говорил!

— Бороды часто выступают в качестве свидетелей, — сказала женщина. — Но редко подписывают показания.

План аудитории был аккуратным. Третий ряд, справа от прохода, свободное место. Слева — пометка «платок зеленый, слушательница опоздала на семь минут, спорила с дверью». Справа — пустота. Не пропуск. Не пятно. Пустота, обведенная тонкой линией, словно кто-то решил: здесь должно быть отсутствие, и отсутствие обязано сидеть прилично.

— Это ваш план? — спросил я.

— Автоматический.

— Он может ошибаться?

— Конечно.

Пликс оживился.

— Правда?

— В пределах допустимой ошибки. Допустимая ошибка для плана аудитории — один стул, половина кафедры или до двух студентов философского отделения.

— А оценщик ломбарда?

— Не входит.

Пликс снова сник.

Я наклонился над планом.

— Что значит линия вокруг пустого места?

Женщина поджала губы.

— То, что место было занято юридически, но не фактически.

— Для людей, не состоящих в браке с канцелярией?

— Кто-то должен был там быть. Система не знает кто. Поэтому оставила место свободным, чтобы не нарушить рассадку.

— Очень вежливо со стороны системы.

— Система гордится собой.

— Я заметил.

Я попросил показать отпечаток зала. Женщина не стала спорить. Возможно, ей было любопытно. Возможно, она решила, что если меня отправить дальше, я быстрее уйду. Оба мотива в учреждениях считались рабочими.

Нас провели в аудиторию.

Третий зал Лектория был длинным, ступенчатым и слишком чистым. Чистота в учебных заведениях всегда подозрительна. Нормальные знания оставляют пыль, пятна, ругань на полях и следы отчаяния на подоконниках.

На кафедре стоял тот самый чайник. Медный, пузатый, с носиком, изогнутым как ехидная улыбка. На боку висела бирка: «Экспонат. Не кипятить вблизи имущества, чувств, мебели и лиц с самооценкой».

— Это он, — прошептал Пликс.

— Чайник?

— Да.

— У него есть алиби?

— Он был на лекции.

— В отличие от вас.

Пликс посмотрел на меня с таким страданием, что я решил не развивать тему. Иногда юмор должен знать, когда оставить человека в покое. Иногда он не знает. Я старался быть лучше своего юмора хотя бы по праздникам.

Женщина из окна четыре подошла к стене и нажала на медную кнопку. Воздух над третьим рядом дрогнул. Появились полупрозрачные силуэты слушателей: головы, плечи, книги, зеленый платок, упрямая борода, поднятая рука без владельца.

Поднятая рука висела справа от прохода.

Пликс тихо выдохнул.

— Это моя рука.

— Не вся, — сказал я.

— Я узнаю манжету.

Силуэт руки дрожал. От локтя вниз он был четким, дальше растворялся. Место вокруг руки оставалось пустым.

Я подошел ближе. Воздух пах озоном и старой бумагой. Магия отпечатка не врала. Она просто не знала, как сказать правду целиком.

— Можно остановить на моменте вопроса? — спросил я.

Женщина нажала другую кнопку.

Силуэты замерли. Лектор стоял у кафедры, чайник на столе, борода в третьем ряду занимала территорию, зеленый платок был повернут к пустому месту. Рука Пликса тянулась вверх.

— Звук есть?

— Фрагментами.

Она повернула маленький рычаг.

Из воздуха послышался голос лектора: «...вопрос из третьего ряда. Да, вы, справа от прохода. Если предмет проклят по просьбе владельца, дефектом считается не проклятие, а владелец...»

Потом звук оборвался, будто его аккуратно вырезали ножницами.

Пликс смотрел на пустое место рядом со своей рукой.

— Он ответил мне.

— Да, — сказал я. — Вас из записи выкинули, но ваш вопрос убрать забыли.

— Это хорошо?

— Для дела — хорошо. Для самолюбия — спорно.

Я попросил копию отпечатка. Женщина посмотрела на меня так, как смотрят служащие, когда понимают, что человек перед ними собирается продолжать задавать вопросы.

— Это частное дело?

— Пока да.

— Тогда вам лучше сделать его не частным.

— Почему?

Она закрыла папку.

— Потому что вы не первые.

Вот тут мне окончательно расхотелось считать это дело мелкой неприятностью.

— Сколько? — спросил я.

— В журнале жалоб — один.

— Пликс?

— Нет, его в журнале нет. Зато за последние сутки к нам приходили еще двое. Один требовал подтвердить, что был на лекции по налоговым иллюзиям. Второй — что не был на ней, хотя все помнили обратное. Оба ушли в Центральный район.

— В полицию?

— В Управление порядка и разумных объяснений.

— Значит, в полицию.

— Если вам нравится грубая терминология.

Я взял копию отпечатка, план аудитории и чек за выдачу копии. Чек был самым тяжелым документом из трех.

Пликс шел за мной молча. Это уже не было умным молчанием клиента. Это было молчание человека, который увидел собственную руку без себя и пока не решил, нужно ли ей сочувствовать.

На выходе из Лектория автописец у окна четыре внезапно царапнул по листу. Женщина вырвала лист и протянула мне.

Там было написано: «При повторном отсутствии обратиться туда, где отсутствие учитывают профессионально».

— Это куда? — спросил Пликс.

Я посмотрел на герб Центрального района, отпечатанный внизу листа.

— Туда, где любую беду сначала регистрируют, потом портят, а потом требуют благодарности за участие.

Центральный район начинался не с улиц, а с уверенности.

Дома там стояли ровно, окна смотрели прямо, фонари горели с таким видом, будто им выдали полномочия. Даже лужи на мостовой отражали небо по установленной форме. В Центральном районе власть была везде: в башнях, в печатях, в знаках, в лицах прохожих, которые старались идти так, чтобы не нарушить направление.

Пликс прижимал к груди шляпу и пакет документов.

— Меня арестуют?

— Возможно.

— Вы могли бы сказать «нет».

— Мог бы. Но тогда вы начали бы мне доверять.

— А это плохо?

— До оплаты полного гонорара — опасно.

Управление порядка и разумных объяснений занимало серое здание с колоннами. Колонны были такими строгими, что рядом с ними хотелось признаться в чем-нибудь мелком, лишь бы пройти быстрее. Над входом висел девиз: «Каждому происшествию — приемлемую формулировку». Ниже мелким шрифтом было добавлено: «Неприемлемые происшествия принимаются через отдельное окно».

Я знал это здание. К сожалению, оно тоже знало меня.

Внутри пахло чернилами, мокрыми плащами и осторожной ложью. В приемной сидели люди, нелюди и двое, которые явно еще не определились. Очередь тянулась к стойке дежурного. Над стойкой висели таблички: «Кражи», «Пропажи», «Самооговоры», «Магические недоразумения», «Прочее, но не очень».

Пликс посмотрел на таблички.

— Нам куда?

— Судя по лицу дежурного, в неприятности.

Дежурный был широким мужчиной с глазами человека, который за годы службы научился не удивляться ничему, кроме собственной зарплаты.

— Имя? — спросил он.

— Гарс.

Он поднял глаза.

— Опять?

— Я тоже рад стабильности.

— Жалоба?

— Украденное алиби.

Дежурный медленно посмотрел на Пликса.

— Ваше?

Пликс кивнул.

— Сами украли?

— Что?

— Алиби. Бывает. Люди прячут свои алиби, потом забывают где, потом обвиняют город.

— Я не...

— Тихо, — сказал я. — Он задает вопросы не для ответов, а чтобы форма не чувствовала себя одинокой.

Дежурный вздохнул, достал бланк и поставил сверху штамп. На штампе значилось: «Самооговор с магическим уклоном».

— Это не самооговор, — сказал я.

— Пока нет. Но формулировка хорошая.

— Для кого?

— Для статистики.

— А для человека?

Дежурный посмотрел на Пликса.

— Человек в статистику не входит, если не подает отдельное заявление.

Пликс открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Я положил ему руку на плечо.

— Дышите. Это всего лишь полиция. Они страшны только тем, что существуют.

— Гарс, — сказал кто-то у меня за спиной. — Ты опять пугаешь заявителей до того, как мы успели.

Я обернулся.

С лестницы спускался Риг Велт, старший дознаватель отдела странных обстоятельств и один из немногих людей в Центральном районе, у кого совесть была не служебной, а личной. Это сильно мешало его карьере и иногда помогало мне.

Риг был широк в плечах, узок в улыбке и носил форму так, будто она задолжала ему объяснения. На виске у него блестел маленький серебряный знак отдела: глаз, который смотрел в сторону, потому что прямо смотреть на странные обстоятельства было вредно.

— Риг, — сказал я. — Ты выглядишь почти живым.

— А ты почти платежеспособным. Значит, оба врем.

Он посмотрел на Пликса, на бумаги, на штамп дежурного.

— Украденное алиби?

— Уже слышал?

— Сегодня все только о них и молчат.

Мне не понравилось слово «них». Пликсу тоже. Он держался за пакет так, будто внутри лежало не доказательство, а последняя часть его личности.

Риг кивнул нам в сторону коридора.

— Ко мне.

Кабинет Рига находился на третьем этаже, между архивом невозможных совпадений и комнатой для свидетелей, которые сами не уверены, свидетели ли они. На двери висела табличка: «Отдел странных обстоятельств». Кто-то снизу приписал: «Нормальные не принимаем».

— Твоя работа? — спросил я.

— Нет. Но я не стал стирать.

В кабинете было тесно от шкафов, бумаг и осторожных выводов. Риг убрал со стула стопку дел, показал Пликсу садиться, потом забрал у меня копии.

Он читал быстро. Хороший дознаватель читает документы так, будто они могут сбежать.

— Ломбард, лекция, метро, пустое место, рука без владельца, — перечислил он. — Неплохо для утра.

— Это было после обеда.

— В нашем отделе утро длится до первого объяснения. Сегодня его еще не было.

— Пликса обвиняют в краже сейфа.

— Самозапирающегося?

— Ты знаешь?

Риг поднял бровь.

— Гарс, если в городе исчезает сейф, который умеет жаловаться, об этом узнают раньше, чем о пожаре в налоговой. Сейф оставил заявление.

Пликс вскинулся.

— Что?

— Не лично. У него была книга жалоб с отсроченной подачей. Последняя запись ушла в Управление автоматически.

— Там написано, что я его украл?

— Там написано, что если его украдет Пликс, он предупреждал. Юридически это не обвинение.

Пликс облегченно выдохнул.

— Пока, — добавил Риг.

Пликс снова перестал дышать.

Риг открыл ящик, достал тонкую папку без номера и положил на стол.

— Официально я ничего тебе не показываю.

— Я официально ничего не вижу.

— Отлично. Значит, оба работаем в рамках закона.

В папке лежали три коротких заявления. Первое — от Пликса, составленное дежурным еще до нашего прихода и поэтому почти не имеющее отношения к Пликсу. Второе — от женщины по имени Сарна, помощницы архивариуса, которая потеряла подтверждение присутствия на ночной смене. Третье — от человека с титулом и слишком длинным именем, которое начиналось с «Тер» и заканчивалось угрозой подать жалобу на саму возможность жалоб.

— Трое? — спросил я.

— Трое официально. Еще двое пытались узнать, можно ли вернуть алиби без регистрации. Один ушел, когда услышал слово «протокол». Второй предложил купить слово «протокол» и запретить его употребление.

— Богатый?

— Очень.

— Наследник?

Риг посмотрел на меня внимательнее.

— Почему ты спросил?

— Потому что богатые редко покупают слова по одному. Обычно берут семьями.

Риг не улыбнулся.

— Один из пострадавших связан с домом Терринов.

Я присвистнул.

Дом Терринов владел кварталами, складами, половиной благотворительных фондов и несколькими грехами, оформленными на дальних родственников. Если их наследник потерял алиби, то город скоро начнет делать вид, что это не преступление, а досадное недоразумение в приличной семье.

— И ты хочешь закрыть дело как самооговор? — спросил я.

— Я хочу дожить до вечера.

— Скромная цель.

— В Центральном районе скромность — это способ выживания.

Риг постучал пальцем по заявлениям.

— У всех одно общее: временной провал около часа. У всех есть связка с метро. У всех есть подтверждение, которое осталось не пустым, а неправильным. Это не стирание памяти.

— Я тоже так думаю.

— Значит, мне стоит пересмотреть вывод.

— Почему?

— Потому что когда мы с тобой согласны, город обычно готовит счет.

Пликс робко поднял руку.

— Простите. Если я не один, это хорошо или плохо?

Мы с Ригом посмотрели на него.

— Для вас лично? — спросил Риг.

Пликс кивнул.

— Плохо. Но убедительнее.

— А для дела? — спросил Пликс.

— Лучше, — сказал я. — Один человек без алиби — подозреваемый. Несколько человек с одинаковой дырой — уже схема.

Риг закрыл папку.

— Я могу дать тебе копии неофициально.

— А официально?

— Официально я должен попросить тебя не мешать следствию.

— Следствие идет?

— Нет.

— Тогда чему мешать?

— Возможности когда-нибудь начать.

Я посмотрел на Пликса. Он выглядел человеком, который хотел, чтобы взрослые перестали говорить умно и начали спасать его от тюрьмы.

— Мне нужен доступ к записи по Террину, — сказал я.

Риг покачал головой.

— Нет.

— Риг.

— Гарс.

— Я уже в деле.

— Именно поэтому нет.

Он достал из папки маленький лист и протянул мне.

— Но я могу случайно забыть на столе адрес, по которому сегодня вечером будет человек, знающий, кто пытался снять заявление Террина до регистрации.

— Ты стал рассеянным.

— Работа.

На листе было написано: «Серебряный Проезд, дом семь. После девяти. Не приходить с полицией».

— Это ловушка? — спросил я.

— Это Центральный район. Здесь даже приглашение на чай сначала проходит стадию ловушки.

Пликс сглотнул.

— А мне что делать?

Риг посмотрел на него уже мягче.

— Не возвращайтесь в ломбард один. Не подписывайте признаний, объяснений, уточнений, отказов от уточнений и благодарностей за корректное обращение. Если к вам подойдет ваш сейф, зовите свидетелей.

— Сейф может подойти?

— Он самозапирающийся, а не самоходный, — сказал Риг. — Но я сегодня уже не готов спорить с возможностями.

Мы вышли из кабинета с копиями, адресом и ощущением, что одно дело уже успело стать тремя.

В коридоре Пликс остановился.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс. Вы правда думаете, что это схема?

— Да.

— И что она не обо мне?

— Пликс, хорошие новости: вы, скорее всего, не центр заговора.

Он облегченно выдохнул.

— Плохие новости: вас использовали как часть механизма.

Он снова вдохнул, но уже без радости.

— Какую часть?

Я посмотрел на копию его билета метро, на пустой выход и на адрес Серебряного Проезда. На краю бумаги на миг проступила бледная линия.

— Пока не знаю. Но если механизм собирали из украденных алиби, значит, кому-то понадобилось доказать не то, где люди были.

— А что?

— Где их не было.

Пликс молчал до самого выхода из Управления. На улице Центральный район сиял порядком, печатями и самодовольством. Вдалеке звонили часы магистрата. Каждый удар звучал так, будто время здесь тоже ходило по разрешению.

Я спрятал бумаги во внутренний карман.

— Теперь куда? — спросил Пликс.

— Сначала спрячем вас туда, где ломбард не станет искать вас первым делом.

— Куда?

— В мой кабинет.

— Но вы же сказали, что туда приходят кредиторы.

— Вот именно. Никто не ищет невиновного там, где все уже выглядят виноватыми.

Он задумался.

— Это хорошее место?

— Нет.

— Тогда почему...

— Потому что хороших мест у меня нет. Есть только знакомые и плохие.

Мы спустились по ступеням Управления. Сквозь открытые двери было видно, как дежурный уже ставит новый штамп на чей-то бланк. Я быстро вернулся и успел прочитать верхнюю строку: «Утрата оправдательных обстоятельств».

Еще один.

Я задержался на секунду. Дежурный заметил мой взгляд и прикрыл бланк ладонью.

— Не твое дело, Гарс.

Я посмотрел на него, потом на Пликса, потом на двери, за которыми Центральный район старательно делал вид, что город под контролем.

— У меня вывеска такая, — сказал я. — Но я редко ей верю.

Глава 3. После Девяти Без Полиции

В мой кабинет мы вернулись так, как возвращаются люди, которые уже знают, что дома их ничего хорошего не ждет, но все равно предпочитают знакомое плохое незнакомому ужасному.

На лестнице пахло пылью, чужими обедами и письмами, которые давно пора было вскрыть, но никто не хотел брать на себя ответственность за содержание. На третьей площадке сидела старая квитанция за воду. Я узнал ее по углу. Она приходила ко мне месяц назад, получила отказ, обиделась и с тех пор поджидала удобного момента.

— Это ваше? — спросил Пликс.

— Было.

— А теперь?

— Теперь оно проявляет самостоятельность.

Квитанция шевельнулась, развернулась на полпальца и показала мне сумму. Сумма выросла. У некоторых долгов был характер, у некоторых — аппетит. У этой явно было и то, и другое.

Я переступил через нее. Пликс попытался сделать то же самое, но квитанция тихо хрустнула и приподняла угол, как собака, которой наступили на чувство собственного достоинства.

— Не смотрите ей в цифры, — сказал я. — Они этим питаются.

Пликс поспешно отвернулся.

У двери моего бюро кто-то оставил маленький букет засохших цветов и записку. Цветы выглядели так, будто их принесли не из уважения, а в качестве предупреждения. Я поднял записку.

«Гарс, если ты жив, зайди. Если нет, пришли расписку. Крум».

— Друг? — спросил Пликс.

— Кредитор.

— Он желает вам здоровья?

— Он желает мне платежеспособности. В городе это считается более теплым чувством.

Я отпер дверь. Табличка «Не мое дело» скрипнула на стене. Скрип был укоризненный. После двух главных учреждений города даже моя табличка выглядела честнее большинства вывесок.

Внутри все было как я оставил: стол, стул, шкаф, три счета, два предупреждения и ощущение, что помещение помнит времена, когда его хозяин был моложе и осторожнее. На столе лежала монета с дыркой. Она смотрела в потолок и делала вид, что не имеет отношения к сегодняшним событиям. Это было подозрительно. Вещи, которые не имели отношения, обычно старались это подчеркнуть.

Пликс остановился у порога.

— Здесь безопасно?

— Нет.

— Вы уже отвечали так про другое место.

— Я последователен. Это ценное качество у человека без денег.

Он вошел. Я запер дверь, потом положил на стол копии, которые дал Риг, билет метро Пликса и листок с адресом.

Серебряный Проезд, дом семь. После девяти. Не приходить с полицией.

В городе было много фраз, которые звучали как приглашение, но вели себя как завещание. Эта же относилась к лучшим образцам жанра.

— Вы правда пойдете? — спросил Пликс.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что человек, который пишет «не приходить с полицией», обычно надеется, что к нему придут либо с полицией, либо без мозгов. Я не полиция.

— А второе?

— Находится в стадии обсуждения.

Пликс сел на стул для клиентов. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Он был старым профессионалом: много лет принимал на себя чужие беды, мои плохие решения и редких посетителей с настоящими деньгами.

Я разложил бумаги.

У Пликса — пустое место в Лектории, рука без владельца, вопрос, который остался в записи, и билет метро с бледной линией.

У Сарны, помощницы архивариуса, — потерянная ночная смена.

У Террина — заявление, которое кто-то пытался снять до регистрации.

Еще двое пришли в Лекторий, но не дошли до протокола или дошли, но не туда. И все за последние сутки. У всех провал около часа. У всех метро. У всех подтверждение не исчезло, а испортилось так аккуратно, будто его не сломали, а переоформили.

Я взял билет Пликса и поднес к лампе. Лампа была магическая, дешевая и обидчивая. Она светила ровно настолько, насколько считала нужным по договору, который я подписывал не читая. На обратной стороне билета проступали линии маршрута: Ломбардная, Узловая, Серая, Лекторий Третьего Согласия. Между ними ничего не было.

Я моргнул.

Ничего осталось ничем. Но теперь у этого ничего был изгиб.

Тонкая бледная черта лежала под обычными линиями, как нитка под ковром. Не на схеме, не рядом, а будто ниже. Городские карты редко признавали глубину. Им хватало наглости двух измерений.

— Видите? — спросил Пликс.

— Вижу.

— Что это?

— То, что не хочет быть маршрутом, но пользуется чужими станциями.

Он сглотнул.

— Такое бывает?

— В БЕСконечном городе бывает все, кроме своевременных выплат.

Я положил билет рядом с листком Рига. Серебряный Проезд находился в Центральном районе, но не совсем. Такие улицы любили стоять одной ногой в порядке, другой — в частных интересах. На них жили люди, которым закон был нужен не как правило, а как мебель: чтобы красиво стоял и не мешал проходу.

— Вы говорили, что спрячете меня, — напомнил Пликс.

— Говорил.

— Здесь?

— Здесь.

— Но если придут из ломбарда?

— Скажите, что меня нет.

— А если они мне не поверят?

— Тогда вы быстро освоитесь в профессии.

Пликс посмотрел на дверь, на окно, на шкаф.

— А если я спрячусь в шкафу?

— Не советую.

— Почему?

— Там лежит моя старая отчетность. Она не любит свидетелей.

Шкаф тихо щелкнул. Пликс пересел ближе к столу.

Я достал из нижнего ящика жестяную коробку. В ней хранились вещи, которые я называл полезными, потому что слово «мусор» плохо влияло на самооценку. Там были две пуговицы, ключ от квартиры, в которой я никогда не жил, кусок мела, засохшая печать, половина амулета от сглаза и маленький колокольчик.

— Если кто-то придет, — сказал я, кладя колокольчик перед Пликсом, — позвоните.

— Он магический?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Магические вещи часто подводят. Обычные хотя бы честно бесполезны.

Пликс взял колокольчик так осторожно, словно тот мог обвинить его в краже звука.

— А если случится что-то совсем страшное?

— Закройте дверь на цепочку.

— Это поможет?

— Нет. Но у страшного появится формальное препятствие.

Я надел плащ. Плащ был влажный, тяжелый и немного осуждающий. Вещи, которые долго живут с сыщиком, постепенно перенимают привычки кредиторов.

Пликс поднялся.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс. А если вы не вернетесь?

Хороший вопрос. Плохие вопросы редко заставляют человека смотреть на собственный стол так, будто он видит его в последний раз.

— Тогда, — сказал я, — не трогайте счета. Они сами разберутся между собой. Если появится Крум, скажите, что я обещал зайти.

— А если он спросит, когда?

— Скажите: при благоприятном исходе.

— Чьем?

— Пусть выберет сам. Кредиторы любят участвовать в процессе.

Я вышел, запер дверь и прислушался. За дверью Пликс осторожно позвонил в колокольчик. Колокольчик звякнул. Потом еще раз. Потом третий.

— Работает, — донеслось изнутри.

— Не злоупотребляйте надеждой, — сказал я и пошел вниз.

До девяти оставалось чуть больше часа. Я мог потратить его разумно: поесть, поспать, составить план. Вместо этого я пошел пешком. В моем деле это называлось «осмотреть район». В жизни — «не хватило на извозчика».

Центральный район вечером был особенно неприятен. Днем власть хотя бы притворялась занятой. Вечером она начинала любоваться собой. Фонари загорались ровными рядами, окна учреждений светились так, будто внутри еще кто-то работал, хотя каждый понимал: там просто не успели выключить ответственность.

По дороге я трижды увидел знак метро. На первом бледная линия не появилась. На втором мелькнула так быстро, что я мог списать это на усталость. На третьем она задержалась на секунду и ушла под землю не туда, где была станция.

Я остановился.

Рядом стоял уличный чистильщик сапог с переносной тумбой. Он был сухим стариком в кепке, которая знала о дожде больше, чем большинство синоптиков.

— Видели? — спросил я.

— Что именно? — Он не поднял головы.

— Линию.

— Я вижу много линий. Морщины, трещины, очередь за дешевым супом.

— Бледную.

Старик провел щеткой по сапогу невидимого клиента.

— Бледные линии лучше не видеть. От них потом глаза задают вопросы.

— А ответы?

— Ответы стоят дороже.

Я бросил ему медную монету. Он поймал ее не глядя.

— Тогда на скидку.

Старик прикусил монету, поморщился.

— Скидка говорит: если линия идет под картой, значит, кто-то ездит под правилами.

— А куда?

— Я похож на человека, которому доплачивают за второй ответ?

Он не был похож. Он был похож на человека, которому за первый ответ тоже недоплатили, но он уже смирился с профессиональной несправедливостью.

Я пошел дальше.

Серебряный Проезд оказался не проездом, а тонкой улицей, которая не доверяла собственному названию. Дома стояли близко друг к другу, фасады были светлыми, окна высокими, двери тяжелыми. Здесь не кричали. Здесь намекали так громко, что в бедных районах это считалось бы шумом.

Дом номер семь нашелся между лавкой «Редкие подписи» и салоном «Временное благородство». На двери висела бронзовая табличка: «Прием по приглашению, отказ от приглашения принимается письменно». Под табличкой кто-то мелко нацарапал: «Убегать можно устно».

Я посмотрел на часы на башне. Девять ударило три минуты назад. Пунктуальность — хорошее качество для людей, которым некуда торопиться. Я обычно приходил чуть позже. Это позволяло ловушкам устать ждать.

Дверь дома семь открылась сама.

Это был плохой знак. Хорошие двери сначала спрашивают, кто пришел. Очень хорошие двери делают вид, что никого нет. Эта распахнулась молча, как человек, который уже знает, что вы все равно войдете.

Внутри был узкий холл с мраморным полом и запахом дорогого воска. На стене висело зеркало. В зеркале отразился я, холл и мужчина за моей спиной.

Я не повернулся.

— Если вы собираетесь ударить меня по голове, — сказал я, — учтите: там уже были мысли. Некоторые могут обидеться.

— Я не бью гостей, — ответил мужчина.

— Тогда вы не отсюда.

Он вышел из тени. Невысокий, худой, в темном сюртуке, с лицом человека, который слишком часто извинялся не за то. Возраст определить было трудно: на нем лежала усталость, а усталость в Центральном районе старила быстрее времени.

— Меня зовут Шелт, — сказал он.

Имя было короткое, удобное и не доказывало ничего. Я такие уважал.

— Гарс.

— Я знаю.

— Это сегодня распространенная болезнь.

Шелт слабо улыбнулся.

— Риг Велт сказал, что вы придете.

— Риг сказал не приходить с полицией.

— Он любит точность.

— Он любит доживать до вечера.

— Здесь это тоже ценят.

Шелт провел меня по холлу в маленькую комнату. Комната была обставлена так, будто ее хозяин хотел казаться богаче, чем был, но не настолько богатым, чтобы это стало опасно. На столе стоял чайник. Я посмотрел на него с подозрением.

— Обычный, — сказал Шелт.

— Все так говорят до первого кипячения.

— Я не стану предлагать чай.

— Вы быстро учитесь.

Он сел напротив. На столе лежала тонкая папка, перевязанная серой лентой.

— Вы знаете о Терринах? — спросил он.

— Я знаю достаточно, чтобы не произносить их имя вблизи открытых окон.

Шелт посмотрел на занавески. Они были тяжелые, темные и явно умели хранить тайны лучше некоторых людей.

— Сегодня утром в Управление пришел человек от дома Терринов. Не сам наследник. Не поверенный. Не слуга. Что-то между.

— Между слугой и поверенным обычно помещается неприятность.

— Он хотел снять заявление.

— До регистрации?

— Да.

— С чего бы дому Терринов снимать заявление о потерянном алиби? Им выгоднее сделать вид, что ничего не было.

— Вот именно. Он сказал, что заявления не должно существовать, потому что отсутствия не было.

Я наклонился вперед.

— Не алиби?

— Не отсутствия.

Слова легли на стол, как монеты, которыми никто не хотел расплачиваться.

— Повторите.

Шелт сглотнул.

— Он сказал: «Молодой господин Террин не терял алиби. Он потерял отсутствие. А это семейное дело».

Я некоторое время молчал. Иногда молчание — единственная фраза, которая не портит ситуацию.

— Вы это записали?

Шелт положил руку на папку.

— Я работаю младшим переписчиком в отделе предварительных формулировок. Нас учат записывать все, что может потом сделать вид, что его не говорили.

— Полезная профессия.

— Опасная.

— Полезные профессии редко бывают безопасными. Безопасные обычно заняты родственниками начальства.

Он развязал ленту и вынул лист. На листе была копия заявления. Имя Террина занимало половину строки и вело себя как человек, привыкший проходить без очереди. Ниже стояло время происшествия: между девятью и десятью вечера. Место: закрытый прием в доме на Набережной Достоверных Историй. Подтверждение: присутствовал при всех, но отсутствовал в одном разговоре.

— В одном разговоре? — спросил я.

— Так написано.

— Разговор можно потерять?

— В Центральном районе теряли и более дорогие вещи.

Я прочитал дальше. Молодой Террин должен был присутствовать при обсуждении брачного договора, долгового залога и передачи прав на один склад в Нижнем Квартале. Все свидетели помнили, что он был в зале. Но когда речь дошла до склада, его слова, подпись и даже тень на стене исчезли из подтверждения.

— То есть он был там, — сказал я. — Но не был там в нужный момент.

— Или был не весь.

Я вспомнил руку Пликса в Лектории.

— У нас уже есть рука без владельца. Теперь разговор без участника. Хорошая коллекция, если вы ненавидите покой.

Шелт вынул второй лист.

— Это не все.

Конечно не все. В БЕСконечном городе «это не все» было почти официальным девизом после «оплатите сначала».

На втором листе была схема метро. Не городская, а служебная. Линии выглядели тоньше, подписи строже. Между Центральной и Серой веткой была пустая область, аккуратно заштрихованная. Внутри штриховки стояла буква «О».

Я почувствовал, как у меня внутри тихо поднялась та часть души, которая обычно просила не ввязываться.

— Что значит «О»?

Шелт посмотрел на дверь.

— Я не знаю.

— Вы врете плохо.

— Я стараюсь.

— Не старайтесь. Это выдает новичков.

Он закрыл глаза на секунду.

— В служебных списках метро это называется Отвод.

— Отвод чего?

— Маршрута. Памяти. Пассажира. В разных документах по-разному.

— Удобно.

— Для кого-то очень.

Я взял схему за край. Бумага была холодной, будто ее только что вынули из архивного подвала.

— Отвод ведет на Окраину?

Шелт побледнел.

Ответ не всегда нужен. Иногда достаточно лица человека, который услышал правильный вопрос и пожалел, что у него есть уши.

— Это слово не указывают в документах, — сказал он.

— Поэтому вы и встретились со мной без полиции?

— Поэтому я вообще встретился с вами.

В коридоре что-то щелкнуло.

Шелт замер. Я тоже. Щелчок был тихим, но в дорогих домах тихие звуки чаще всего имеют хорошее образование и плохие намерения.

— Кто еще знает, что вы здесь? — спросил я.

— Никто.

— Неправильный ответ. Никто редко щелкает в коридоре.

Дверь комнаты распахнулась. На пороге стояли двое в одинаковых серых пальто. Лица у них были спокойные, служебные и настолько пустые, что на них хотелось поставить печать.

— Проверка формулировок, — сказал первый.

— Добрый вечер, — сказал я. — Мы как раз не формулировали.

— Тем хуже, — сказал второй. — Неформулированное подлежит уточнению.

Шелт схватил папку. Один из серых поднял руку. На его пальцах блеснули тонкие металлические кольца. Воздух перед столом дрогнул, и слова на верхнем листе начали бледнеть.

Я не был магом. Это сильно ограничивало возможности. Зато я был человеком, который много лет прожил среди людей, уверенных, что магия решает все. Такие люди часто забывали о простых вещах.

Например, о штемпельной подушке.

Я схватил ее со стола и бросил в первого серого. Подушка ударила его в грудь, раскрылась и оставила на пальто большое фиолетовое пятно. Пятно выглядело довольным. Оно наконец-то нашло работу.

— Порча служебного вида! — возмутился серый.

— Запишите, пока видно.

Шелт вскочил. Второй серый шагнул к нему. Я опрокинул стол. Это не было изящно. Изящность редко помогает против людей, которые пришли исправлять вашу жизнь.

Папки, бумаги и обычный чайник полетели на пол. Чайник звякнул так обиженно, что я почти поверил Шелту насчет его обычности.

— В окно! — сказал я.

— Мы на втором этаже!

— Тогда сначала сомневайтесь, потом прыгайте.

Окно оказалось не заперто. В Центральном районе считали, что никто приличный не полезет через окно, а неприличные должны заполнять заявление заранее. Я распахнул створку. Снаружи был узкий карниз, водосточная труба и двор, где стояли три мусорных ящика с гербами.

Шелт посмотрел вниз.

— Я не умею лазать.

— Учреждения не учат полезному.

Первый серый уже обходил стол. Его кольца снова засветились, и воздух потянулся к папке тонкими нитями. Слова на листах дрожали. Если они исчезнут, у нас останется рассказ переписчика, мое раздражение и чайник. Из трех доказательств суд обычно выбирал чайник.

Я схватил папку и сунул ее под плащ.

— После вас, — сказал я Шелту.

— Почему после меня?

— Потому что если я выйду первым, вы останетесь объяснять серым людям, что такое личная инициатива.

Он выбрал карниз. Разумное решение часто выглядит как плохая идея, просто с меньшим количеством свидетелей.

Мы выбрались наружу. Карниз был узкий, мокрый и относился ко мне с недоверием. Внизу мусорные ящики ждали, разинув крышки. На одном было написано: «Бумаги без будущего». На втором: «Будущее без бумаг». Третий был без надписи и потому казался самым опасным.

Из окна высунулся серый.

— Вернитесь для уточнения!

— Пришлите форму! — крикнул я.

Шелт сползал по трубе быстро и некрасиво. Я последовал за ним. Труба застонала. Она явно не подписывалась на сыщиков моего веса и настроения.

На полпути из кармана выпал листок Рига. Он закружился в воздухе. Я поймал его зубами, что было унизительно, но практично. Внизу Шелт уже стоял на крышке мусорного ящика и пытался выглядеть человеком, который сам так планировал.

Я спрыгнул рядом. Ящик подо мной хрустнул.

— Вы живы? — спросил Шелт.

— В общих чертах.

— Что теперь?

— Теперь бежим.

— Куда?

Хороший вопрос. Ночные дворы Центрального района были похожи друг на друга, как чиновники на совещании: разные лица, одно выражение. Я выбрал проход, где пахло сыростью и не было света. Опыт подсказывал, что в темноте меньше видно, кто именно вас догоняет. Это иногда помогает душе.

Мы заскочили в соседний переулок. За спиной хлопнула дверь. Серые вышли из дома через парадный вход. Вежливые преследователи. Самые неприятные.

— Они кто? — спросил я.

— Корректоры.

— Чего?

— Всего, что не должно остаться в записи.

— Я встречал таких. Обычно они работали редакторами брачных договоров.

— Эти хуже.

— Значит, хуже брака.

Мы свернули за угол. Перед нами оказалась станция метро. Ее не было на моей памяти, на моей карте и, скорее всего, на совести города. Над входом горела вывеска без названия. Только буква «О».

Бледная.

Шелт остановился так резко, что я едва не врезался в его спину.

— Туда нельзя.

Сзади послышались шаги корректоров.

— Согласен, — сказал я. — Но иногда нельзя оказывается ближе, чем можно.

— Гарс...

— Что?

— Если мы войдем, нас могут не найти.

— Это звучит почти оптимистично.

— Я имел в виду — вообще никто.

Я посмотрел на вход. Лестница уходила вниз, и свет на ступенях был не синим, не белым, а каким-то выцветшим, будто его уже однажды использовали для другого места.

Из переулка вышли серые. На пальто первого расплылось фиолетовое пятно от штемпельной подушки. Пятно держалось гордо и, возможно, уже подавало документы на самостоятельность.

— Последнее предупреждение, — сказал корректировщик.

— Сколько их у вас? — спросил я.

— Сколько потребуется.

— Завидная роскошь.

Я шагнул к лестнице.

Пликс был в моем кабинете. Риг в Управлении. Где-то в городе Террин потерял отсутствие, Сарна потеряла смену, а я только что приобрел папку, от которой хотели избавиться люди с кольцами и серыми лицами.

Нормальный человек в такой ситуации сдался бы полиции.

Я не был нормальным. И полиция уже была занята тем, что делала вид, будто город под контролем.

— Идем, — сказал я Шелту.

Мы спустились на первую ступень.

Вывеска над входом мигнула. Буква «О» стала ярче, потом тоньше, потом на секунду превратилась в круг, внутри которого не было ничего.

Снизу пахнуло холодным камнем, озоном и чужой дорогой.

Я очень не люблю, когда дорога чужая.

Особенно если она уже знает мое имя.