Уходя, источайте свет
Пролог
Итак, я стоял над очередным трупом без особого интереса разглядывая комнату. Ничего.
- Стихи знаю, - припомнили над ухом. - Лежит безжизненное тело...
- Серый, вернись в канаву, Бога ради, задрал уже.
- Тьфу на тебя, сердобольный, - отмахнулся тот. - Не впервой, гляди.
Звонок в домофон дернул голову вражеской пулей. Я бросился на выход. Сергей пыльной тенью полетел за мной.
- Что делать собрался?
- В бар.
Дверь захлопнулась. Замок защелкнулся, прощаясь. Лифт ехал наверх, пришлось бежать по лестнице.
- А учиться кто будет?
- Шекспир, - шикнул я. Интересно, где он сейчас?
- Тот сам в кабаке, небось, - Сергей понемножку учился читать мысли. - Ай-ай-ай, филолог, литературу-матушку прогуливаешь.
Улица встретила леденящим ветром. Я прижал телефон к уху, словно разговаривал с абонентом, а не с призрачным другом.
- Литература итак летает за мной попятам и трещит, как заевшая пластинка. Хочешь учиться - ползи в универ, вякнешь, если отмечали.
- Отучился уж свое. О, офицеры.
"Серёженька, тридцать годиков, учит алфавит" - подумалось мне, а вслух чуть тише:
- Нас видел кто?
- Меня нет.
Лучше бы и не было.
Два милиционера спокойно зашли в подъезд. С другой стороны, могли же они здесь попросту жить?
Стараясь не ускорять шаг, мы скрылись за углом и протиснулись в кирпичную глотку подворотни. Темным туннелем метро она тянулась вперед, надрываясь проходами, точно станциями, где наша - светлая арка в конце.
- А если его в баре не будет?
- Спрячусь в мусорном баке и попытаюсь не уснуть, - придумал я на ходу, уже не слишком соображая, как вообще поступить. Ну задержали бы в другой раз. Отчего не раньше? Отчего не позже? Отчего же теперь, у самой Итаки?
В круговороте мысленного мата ничего умного не явилось, что было привычно, но именно сейчас очень не кстати. Укрыться - идея хорошая. Еще лучше - уехать из страны, переодевшись усатой женщиной с ребенком. Но сперва все равно не хватало машины.
Дрожь сбила раздумье. Завизжали сирены. Не близко, с проспекта. Мы понеслись на свет. Ветер не унимался, подстегивая и посвистывая, гнал прочь.
Знакомым кружком мелькнула деревянная вывеска с печатью «Агла»[1]. Мы завернули к черному ходу. Бар, с этой стороны заставленный ящиками и коробками, казался ребенком среди разбросанных кубиков. На ступенях у самого входа ожидали своей участи несколько черных пакетов.
Я перескочил через них, врезался в дверь, схватившись за ручку, дернул - закрыто, стал колотить, что есть сил.
- Трактирщик! Трактирщик, открой! Это я! Е...
- Стоять, руки за голову. Лейтенант полиции...
Бать мой отче.
Примечания:
1. «Агла» (Agla) — это средневековый каббалистический акроним и магическая формула, используемая в заклинаниях как одно из имен Бога. Сокращение еврейской фразы, означающей «Ты, Господи, могуч во веки веков» - «Ateh Gibor Leolam Adonai». «А – первый, А – последний, Г – троица в единстве, Л – завершение великого труда».
Овечка 1
Вы когда-нибудь боялись забвения? Прожить жизнь, бессмысленную настолько, чтобы оставить от нее лишь тире между двумя датами? Которое затем сотрется, как и Ваше имя. А Земля продолжит вертеться. Как прежде.
Раз так, добро пожаловать в сон. Виденный чуть ранее, забытый мгновенно. Раз нет, ну пропустите этот отрывок, зачем мозги напрягать? Мозги, их беречь надо. Обойдетесь без лишних галюцинаций.
Если остались, прошу, разрешите перейти на "ты". Сколько бы Вам ни накапало лет, во сне все вы беззащитны, словно дети. Я говорю "вы", потому как собственной персоной не сплю. По крайней мере, так, как принято у моих смертных творений.
Что ж, оглядимся. Ты можешь слышать и слышишь свое дыхание. Ты можешь видеть и видишь тело, подобное твоему. У тебя есть руки, ноги, ты можешь ими двигать, даже если раньше было иначе. Ты можешь все - это сон. Вернее, реальность. Реальность сна. Которую, как и остальное, запишут в летопись, биографию, книгу жизни, которую однажды тебе подкинули. И ты читаешь.
На каждой странице что-то происходит. Ты, и никто другой, заставляешь события обречённо течь, заставляешь умирать действующие лица, заставляешь их переживать. Зачем тогда листаешь, а может, случаешь это? Не стоит ли остановиться? Закрой. Закрой и ничего не случится. Остановиться - значит умереть, скажешь, возможно. Твоё право.
Отчего во сне? Наяву много шума. Беспорядка, отвлекающего от цели, от подсознательного. Пока люди грезят, им ничего не мешает. Наоборот, они способны заглянуть вглубь себя и найти самые неожиданные, необдуманные, неотесанные, необъяснимые вещи. Из которых рождается то, что для меня называется музыкой.
Ладно, не будем об этом, скучно. Что вокруг? Осенний лес. Черные голые стволы, запах сырой древесины и гниющей листвы. Густой туман заполняет легкие, тянется вдоль тропинки. По ветвям развешаны тонкие нити бечевки. На них фотографии - одни черны, другие порваны, третьи целы, но сейчас размыты, хотя, силуэты опознать еще можно. Много ли они принесли в твою жизнь? Много ли получили от тебя? Заслуженно ли?
Чуть дальше, в чаще, режут тени белые фигуры. Скульптуры, памятники не рукотворные, но возведенные тобой однажды. Застывшие образы людей, а, может, богов, кумиров, которым хотелось поклоняться или попросту верить. Образы, на время ставшие опорой. Разрушенные, расколотые, потрескавшиеся, проявившие свою истинную суть, незамеченную сперва, и новые.
То тут, то там, в зарослях виднеются коробки. Внутри - вещи, забытые или памятные, но цепляющие, как занозой по шелку сердца. Сейчас от них нет толку. Мы ищем нечто новое, нечто, что поможет не оказаться однажды на их месте.
На корнях, точно грибные ножки, мелькают заплывшие воском свечи. Ты знаешь, что потухло здесь. Знаешь, почему. Но зажечь назад пока не в силах.
Листва шуршит, но кроме нас ее никто не услышит. Лес понемногу редеет. Впереди серое небо. И кто-то незнакомый.
Отбросим любезности, для тебя это не человек, а пока лишь персонаж, идея. Несколько букв. Точно подпись на могильном камне.
Вот стоит. У обрыва в туман. Какой-то мужчина, сорока с лишним лет.
Ты знаешь, что за судьбы он достоин? Знаешь, как ему жить? Или хочешь знать? Это приятно. Будто в детстве. Играть в куклы и ругать тех, кто играет неправильно.
Можешь забрать его себе. Его образ, его тень, его свет. Вырежи, некоторые скажут - вдохновись, проложи новую тропу чужим временем. По буквам, по строчкам. Одень как прикажет воображение, подари голос, отправь, куда вздумается, мучь, чувства ради. Вложи в него смысл, вложи частицу себя. И когда он оживёт, попросит чужих взглядов, к тебе придет сила. Сила говорить с теми, кого, возможно, никогда не встретишь лицом к лицу. Заставлять их смеяться, плакать, злиться и говорить. Они станут наряжаться, подобно твоим мыслям, рисовать, мастерить, собираться в группы, точно крохотная армия, глотающая каждое слово. Или начнут рвать бумагу, ругать ее, прятать глаза и морщиться, как на сессии экзорцизма. Но главное - запомнят.
В кармане есть нож.
Кровь.
У персонажей,
Как у всех живых,
У всякого человека,
Она тоже есть.
Только
Это неважно для тебя.
Они просто играют роли.
И как только их путь
Подойдёт к концу,
Им придет конец,
Как всем, сюжету
Больше
Не нужным.
Но разве
Нас
Это
Волнует?
Волнует ли душу каждый прохожий на улице? Что у него внутри, какова вот именно его роль? А задам вопрос иначе. Волнует ли тебя его жизнь? Или, может, ты печешься лишь о том, что он принесёт в твою?
Жизнь есть сон. И того мужчину принесло в твой. Он не сопротивляется - не успевает, и падает у самого края.
Ты делаешь не то, что стал бы. Но то, что позволяет сон, подсознательное, желающее чего-то большего. Как в любом потливом кошмаре не получалось бежать быстрее или с разворота сломать нос кому-то за спиной. Вот и опять. Ты просто стоишь. Просто смотришь на тело.
Идеям необходимо внимание, они быстро гаснут. Подпитка, подкормка, даже самым маленьким. Великие же часто требуют крови. Кипящей и тягучей, горячей и холодной, пролитой. Если хочешь пробиться к вечности, придется строить свою историю тем, чем другие не смогли бы. Вложить в нее то, чего остальные побоятся.
Не стану размышлять о твоих чувствах, каждому свое. Изловив идею, люди могут испугаться, впасть в ступор, обрадоваться. Выбирай, теперь это все, что остается.
Человек тает весенним снегом. Алый ручеек непрерывной нитью струится с обрыва. Лови, пригодится. На ощупь она теплая, точно горящая изнутри. Как мягкий стержень, из которого можно сплести новое кружево.
Собери больше. Этих капель не хватит на целую вселенную. Наберись сил и выплесни их в мир. Тогда, быть может, эти брызги осколками зеркала угодят кому-то в глаз, в сердце, в разум. А затем прорастут. Ветви переплетутся венами бессмертного великана, соль потечет по ним. Плоды достанутся потомкам, и те съедят, и все узнают. Листва дотянется до небес, и те услышат ее шелест, а корни - до твоего погребенного тела. И тогда никто о тебе забыть не посмеет.
Мое разрешение не нужно, никто его и не дает. Свободы воли, дарованной всему мыслящему, достаточно. Осуждать не собираюсь, неинтересно. Продолжай, если угодно. Только пусть ничего не уйдет впустую.
Наутро ты можешь все забыть. Но летопись останется. Вот, ты читаешь ее. И думаешь, что я обращаюсь к кому угодно, кроме тебя. Думай. Так легче.
Примечания:
Если полетело форматирование, центрированный текст должен выглядеть так:
Глава 1. Планы на смерть и внезапный Серёжа
В день какой-то там, часов около чего-то там пополудни, через тяжёлые деревянные двери филологического факультета я вышел на улицу и завернул прямиком в соседнюю подворотню на перекур. В такое время, конечно, хотелось кофе, двойного пива, музыки и нарядных девушек, но вместо них утро подкинуло пять пар, опоздание на каждую из них - за мной водилось, как опоздал на своё рождение, так опоздаю и на похороны, - два рубля в кошельке и немытую дома посуду. Кому интересны злоключения бедного студента? Да хотя бы нам, по мнению преподавателей, наказавших на следующую неделю прочитать Гофмана [1].
Не подумайте, тошнило скорее от ранних подъёмов, нежели от учёбы. Мне здесь нравилось. Иногда казалось, что сидим мы вовсе не в стенах университета, но в греческом саду - кольцом всевластия вокруг философа, или в храме - армией апостолов, или в подполье - секретным объединением интеллектуалов. Преподаватели спускались к нам, отходя от кафедры, задавая вопросы, от которых иногда хотелось впасть в экзистенциальный психоз, и всеми силами убеждали нас в привилегии говорить о цели искусства вместо обеда. Чему хотелось верить, в годы, пока будущее представлялось столь туманным, что иногда внутри орал ёжик. Точно с помощью друг друга и в самом деле можно отыскать смысл бытия, небытия и собственно этого «я». Создать новую религию, вселенную, пройдя давно известное.
- Жизнь коротка, учёба вечна, - говорил наш преподаватель по латыни.
Любимец всея факультета, говорю это, разумеется, совсем не в том смысле, за который в наши неспокойные можно сесть. Он, как умелый монтажёр, чередовал объяснения с шутками, историями или предложениями посмотреть в окно на мимопроходящего кота.
Буквально парой часов ранее, в преддверии Хэллоуина, предложил, например, на перерыве погадать на книжках. В аудитории стоял такой мороз, какой и положен, чтобы всем естеством проникнуться мёртвым языком. Некоторые ждали очереди рассказать наизусть Гаудеамус.
- А вы нам его после экзамена споёте? - понадеялся кто-то из группы.
- Я столько не выпью, - отшутился он, поёжившись. - Наденьте-ка лучше куртку. Я вам книжки новые принёс. Не наденете - не дам посмотреть.
- И откуда Вы их только берете? - покачала головой моя однокурсница, перелистывая копию манускрипта Войнича.
- Знакомый хороший один книжный держит в подвале на Немиге. У него есть все. Если чего-то нет - значит этого нет в природе. Но приходите завтра. Организует. Советую, между прочим. Программа по вашей литературе точно найдётся. Пока листаете, откройте-ка предсказание на сегодняшний вечер.
Мне попалась строчка из сборника стихов: «Замерзая, я вижу, как за моря солнце садится и никого кругом». Пришлось первому идти к доске склонять слово «море» [2]. И надеть пальто.
Словом, преподаватель отличный, не терпящий одного - не сделанного домашнего. А задавали много.
Перепрыгивая, иногда неудачно, через лужи и грязь, втискиваясь в вагон метро, а затем в автобус, задыхаясь на лестнице, сбрасывая обувь в тамбуре, открывая дверь, я слушал историю, как некий парень был принят за пьяного и умоисступленого, или лучше сказать - как Гофман витиевато комментировал мою жизнь.
«Регистратор Геербранд, - читал диктор, - шепнул что-то на ухо конректору Паульману, из ответа которого студент Ансельм понял только слова...»
- Саня?
А этот голос звучал не в наушниках, но совсем рядом, дома.
Высокий силуэт в потрепанном халате от кутюр подпирал дверной косяк символично падшей, как и настроение, диагональю. Мой сосед Мортимер, хотя звал я его просто Тимой, встречал меня только в том случае, если собирался устроить драму, где трагической ошибкой было мое существование.
Если бы Пьеро и Арлекина перемололи вместе и дали Бёртону слепить нового мальчика, вышло бы нечто вроде того, что обитало со мной в одной квартире. Темные волосы, небрежно спадавшие на измождённое лицо, точно перелепленное с театральной маски, такие же темные синяки под глазами, которые иногда безуспешно пытались скрыться за консиллером, манерные жесты, костюмы и перстни - все в нем так и просилось в древний особняк, окружённый кладбищем и узловатыми вязами.
В первую нашу встречу он дрался с каким-то несчастным, посмевшим сесть на его шляпу, а потом, заметив меня, снял перчатку и вежливо, как ни в чем не бывало, представился.
Имя, не свойственное нашим краям, удивило только сперва, а затем удивление переросло в шок, когда выяснилось, что сей джентльмен родом из самой Англии. Точнее, родился там, а после переехал в Беларусь, где в юности жила мать, которая, как тот позже мне признался, утонула, после чего вид моря стал ему ненавистен.
Познакомились мы в общем чате университета. Тогда я только приехал в Минск и искал квартиру, в то время как Мортимер искал себе компанию и, честно говоря, домработника. Его душевная организация трещала от одного вида грязных тарелок, мыть которые тоже не позволяла. Зато подталкивала к постоянному перформансу и бесконечным умозаключениям, которым требовался слушатель.
За, по сути, бесплатную комнату терпеть такое - не цена, а сплеванные да растертые семечки на постном масле. К тому же, временами он и правда бывал милым, приятным, а главное - интересным собеседником, готовым часами болтать о Ди [3] или Кроули [4], инквизиторских пытках или тупых комедиях. Пускай времен этих часто приходилось дожидаться месяцами.
Но сейчас он стоял в дверях кухни с видом таким недовольным, точно пил не чай, а таблетки от геморроя.
- Мы договаривались.
Мы действительно договаривались. Еще, когда съезжались. С него - платежи по квартире, с меня - уборка. А также молчаливые обещания выдерживать его перепады настроения, не задавать вопросов и не входить к нему комнату.
- Опаздывал. Сейчас сделаю.
Отмывая скороду и, по завету одной прекрасной писательницы, размышляя об убийстве, получил сообщение. Ассоль, коротко я звал ее Асей, единственная и неизменная подруга детства, если школу за таковое мы еще считаем, просила встретиться, поддержать ее на отборном туре конкурса.
Отказывать не хотелось, но и времени на латынь не оставалось. Просить интернет в вопросах перевода - дело гиблое. А если кто и разбирался во всех этих акузативусах и аукторисах [5], то жил он рядышком за стенкой.
Мортимер помогал всегда, потому как был старше на курс, но главное - получал повод покрасоваться.
На ходу вытирая последнюю кружку, я стукнул коленом в дверь.
- Тим, занят?
Из комнаты донёсся грохот, ругательства, а следом вынесло взъерошенного Мортимера.
- Да! - сообщил он.
Зазря - оно было заметно.
Во тьме позади горели свечи. В их свете крутился дым, пахло точно в бане - тяжело и травно. На полу виднелся меловой круг, валялись бумаги и непонятные скрутки.
- На лит-ру задали? - понимающе кивнул я. - Отлично под Хэллоуин.
В нашей стране этот праздник особенно не раздували, но Мортимер его ценил, украшал дом и даже накануне отчасти по привычке, отчасти искренне звал посмотреть или приготовить что-нибудь по теме.
- «Фауста» проходим, - подтвердил тот и вдруг воскликнул: - Зачем ты помыл эту кружку?!
- Ты сказал!
В ответ, Мортимер вздохнул, будто собирался выпить яду, и закатил глаза, будто яд уже подействовал.
- Да хранит тебя Бог. В темном и прохладном месте. Чаинки остались и выкинул! А с крыши скажу спрыгнуть, тоже пойдешь?
А мне, блин, откуда знать, че ты там надумал? В его омуте черти топятся, а уж остальные.
Но так я не сказал.
- Запачкаю заново, если хочешь. Помоги только с латынью, будь другом. Тут немного.
Он смерил меня взглядом, подходящим более для оценки бардака в квартире, который устроила оставленная без присмотра хаски, и демонстративно, одними пальцами, отобрал несчастную кружку.
- Должен будешь.
Буду. Хоть какая-то уверенность в будущем.
Не успев ни переодеться, ни выложить сумку - от темпа будней уже начинала ехать крыша, я покинул дом, добрался до вокзала, пролетел мимо одной из башен Ворот [6] и завертелся в поисках Ассоль. Нашел.
- Ты сдурела? - примерно так начиналась каждая наша встреча.
В медовом свете фонаря блестели длинные светлые волосы. Очередной порыв ветра растрепал их, поиграл с каждой бусиной, каждым пером, лентой в локонах и дернул подол огромного пальто, как доспех прикрывавшего от мира лен белой ночнушки. Ассоль любила платья и не любила собираться по утрам. Говорила, что сон - время, когда чувствует себя свободной и хочет продлить с ним связь хотя бы внешне. Я привык и почти перестал ворчать. Но всегда находил новый повод. Точнее та раз за разом подвозила его, будучи весьма, как это помягче, да, пожалуй, творческой. На голову. Как и сейчас, стоя совершенно босиком посреди улицы и мечтательно задрав голову вверх.
- Мне захотелось понять, отчего звезды белы как снег.
- Холодно, Ась.
- Думаешь? - та нахмурилась, не отрывая взгляда от неба, а затем закивала. - Да, пожалуй. Они ведь так далеко друг от друга. И совсем некому согреть их в этом одиночестве. А, ты про это? - все-таки сдалась. - Понимаешь, в обуви совсем не чувствуется земля.
- И ты решила приблизить знакомство, - поддержал ее кивки я и протянул рюкзак с обувью для физкультуры. - Надевай.
- Было бы не так плохо, даже полезно для дела.
Ну, да. Дела. Еще со школы.
- Вот прикинь, ты умер.
Мы сидели в пустой библиотеке, прогуливая физкультуру, пока работники смылись в столовую пить чай. Тёплый свет заскочил в окно, протиснулся между переполненных макулатурой шкафов, коснулся сухоцветов на столе и упал на выцветшие в пыль портреты писателей. Ассоль задумчиво глядела на них и потихоньку подъедала булку.
- Спасибо, - кивнул я, отрываясь от тетради.
- Это щас тебе "спасибо", а там прикинь.
- Ну обоссусь от страха.
- Уоч! - выдала она, пытаясь прожевать скорее, чем убежит мысль. - А эчо пошому, шо ты кхм, да, не знаешь, что делать! Но! Если бы кто-то написал поэму-
- Че сразу поэму?
- Ну ты стихи лучше прозы запомнишь, нет? Вот, значит, поэму о том, как быть мертвым, а ты почитал, как себя это-вот, ну, как на ОБЖ...
- То все равно бы об-это-вот.
- Вопрос в чем, - не слушая, продолжала Ассоль, покачиваясь на стуле и вглядываясь в побелевшие глаза Коласа так, будто молчал он из чистого упрямства. - Как нам узнать, что там делать?
- Надо спросить тех, кто мёртв.
- Надо. Но как?
Тогда к чему-то конкретному мы не пришли. Как и позже. По итогу Ассоль решила просто писать, как чувствуем, ведь чувствовать, по ее словам, - это иногда единственное, что нам остаётся. Спорить было бесполезно.
- Ась, ну я плохо пишу.
И чувствую тоже не очень.
- Это же отлично! Плохое очень вдохновляет. Знаешь, когда мне плохо, пишется очень даже неплохо.
- У тебя талант, - хмыкнул я, но тут сообразил, осторожно поинтересовался: - И что, тебе сегодня стало плохо?
- У меня друг умер, - просто сказала она. Подтянула узел на кроссовках, отдала рюкзак, и поспешила к нужному зданию.
Мы завернули в подвал, стали спускаться. Точно кадром из кино видел я эту картину. Будто камера повисла над головой, над желтыми стенами, рядом с такой же желтушной лампой, а лестница казалась одной из тех, что вьются, нисходя по кругам ада. Бесконечная, ведущая в никуда.
В голове вертелись мысли, но ни одна из них не выходила в слова, ни одна из них не задерживалась, не осознавалась. Шли молча.
Добрались до нужной двери с объявлением о конкурсе чтецов, Ассоль отдала мне пальто и исчезла в комнате.
Оставалось только, нет, не чувствовать, но думать. Ну как же это отвратительно, как же неловко, когда происходит какая-то чушь, о которой нужно как следует поговорить. Вот как следует говорить о чуши? Чушь на то и чушь, что и говорить-то о ней нормально невозможно, ведь любой разговор станет чушью, прямо как мои мысли. Все хорошо? Нет. Соболезную? И что? Вот именно. Что?
Дверь снова хлопнула.
- Послушали, - сказала Ассоль, подходя. Что означало - послали.
- Ась, я хочу тебя поддержать, но не знаю-
Она покачала головой и ткнулась лбом мне в грудь.
Так мы простояли время, которого не знаю. Забавная штука смерть. С кем-то разлучает, с кем-то сближает. Для баланса вселенной. Какая же глупость.
- Хочешь выпить? - только и пришло на ум.
- Хочу поговорить.
- Там приветствуется, - как смог обнадежил я и осторожно, под руку, повел за собой.
В любом городе есть места, о которых знает не каждый, но какие популярны среди разномастного уличного сброда. Бар, куда мы направились, вполне себе вписывался в их перечень. Задушевный хозяин его не чтил имен, но охотно отзывался на кличку Трактирщик. С не меньшей охотой слушал он истории посетителей, но не всякие, а те, как тот говорил, что, ломая кости, вырывают из груди живое, трепещущее сердце затем только, чтобы бездушно бросить под ноги и, вытоптав последнюю кровь, наслаждаться предсмертной агонией. Хотя и сам был мастером рассказать одну-другую, иногда даже правдивую. Говорил, к примеру, о том, как плясал c фейри в туманах под холмами или подглядывал за пышногрудыми эльфийками в одеяниях болотной ряски. На веру публики, как понимаете, особенно не опирался, зато на интерес претендовал всегда.
Помню, как зашел к нему в первый раз. В тот день я только поступил, требовалось отпраздновать, ну и набрел.
Тогда меня встретил дымный полумрак. Пахло табаком, мерцали зеленоватым маленькие колбы кованных светильников, блестели цветные ряды бутылок на стене, тихо скрипела деревянная мебель с потресканной кожей на сиденьях, стучали гранёные стаканы посетителей, хрипловато пел советский магнитофон. Хотелось как всегда спрятаться в самом темном углу, подальше от лишних глаз и тихонечко пропустить бокал за госпожу удачу. Но не тут-то было.
Мужчина, лет ему туда-сюда сорок на вид, отвлекся от дел, широко улыбнулся и подозвал к стойке. От него тянуло гарью и чем-то сладким. Кожаная куртка прикрывала черную футболку с логотипом его любимой группы Poor mans poison, игравшей в баре так часто, что завсегдатаи знали альбомы наизусть, и разбуди их из запоя, легко запели бы, что они - правая рука Бога, совершенно без акцента [7]. На груди металлом сверкала подвеска в виде сокола, с расправленными миру крыльями. Узнав, мой повод выпить, тот налил пива за счет заведения и стал болтать о том, как сам учился, бросил, снова учился, и снова, и какой я молодец и вообще отличный парень и собеседник, и заходил бы почаще, и надо бы познакомиться с тем-то, и что-то еще, чего никто из нас уже не помнит, но называться друзьями право дает. Впрочем, другом Трактирщик называл почти каждого, а считал ли так на самом деле - знать не могу.
Кода мы вошли, он стоял за стойкой и, подняв голову на влетевшие за нами звуки улицы, развел руками.
- О! Мое любимое общество полуживых поэтов! Каким ветром вас занесло на этот раз?
- Нам траурный сет.
- Хороним беспечную юность?
- Вроде того.
Ассоль влезла на барный стул и мягко хлопнула ладонями по столу.
- Хочу что-то интересное.
- Есть история, - заявил он. А заметив, что нам не все равно, заговорщически склонился ближе и поведал: - Был у меня друг с рукой-крюком по имени Флинт.
- А вторую руку как звали?
- А другой руки у него не было.
- Бедняга, - вдруг заявил один из посетителей, заходивший сюда так же часто, как я забывал его имя. - Налей еще, брат.
- И что же этот руки-крюки?
- Да не было у него второй руки, - настаивал Трактирщик, вскрывая бутылку. - Помер. Потерялся в морях. А тут вернулся живым-здоровым. Ну, мы так подумали, ведь он тут же кинулся целовать свою жену. А потом оказалось, что больным и мертвым тоже ничто не мешает целовать своих супруг.
- Знаю, - Ассоль снова ударила по стойке. - Хочу что-то соленое, как море и горе, но сладкое и крепкое, как вечная любовь.
- Любой каприз за ваши деньги! А тебе чего?
Я махнул рукой.
- Налей водки, - денег покапризничать у меня не было.
- А вы знали, - вдруг заявили за спиной, - что царская водка на самом деле не водка для царя. Это мощнейшая кислота, способная растворить даже золото.
- Тима, ты вездесущ, - пробормотал я, оборачиваясь. Ходили мы сюда часто, найти легко, но, вроде ж, занят был.
- И ад везде, куда бы я ни шел [8], - тот подсел к нам и с размашистым кивком, щелкнув пальцами, выдал: - Вина! Побольше. Хорошего. Я Вам, сударь, доверяю.
- За потерянный рай?
- И потерянный ад, - он, трагичности ради, откинулся на спинку стула, понял, что это неудобно, выпрямился, просто развернулся к нам в пол оборота и уперся локотем в стол, подперев голову. - Потерянные мертвые души, такие далекие, такие недоступные, но такие близкие и... ну, вы поняли.
- Как звезды, - кивнула Ассоль, разбалтывая волны коктейля по стенкам.
- Вот они самые. С которыми мы испокон веков пытаемся поговорить, но никак не выходит.
- Ты с живыми научись, - буркнул я в свою стопку, но Ассоль перебила.
- И как же пытаемся?
- Да никак! - Моритмер просто не умел спокойно сидеть на месте, и, говоря, закинул ногу на ногу. - Никто не хочет говорить. Просто не понимаю, почему одних людей распирает от голосов, а меня будто держат.
- Говорить любят лишь те, кому есть, что, - развел руками Трактирщик. - Кто не договорил что-то прежде. И только с теми, кто готов слушать.
- Или с теми, у кого диагноз, - снова вставил я уже в вино. Стопку Мортимер отобрал.
- Или с теми, кто может ответить, - кивнул он.
- Кстати, в древней Греции считали, что, когда мы читаем стихи вслух - это мертвые одалживают наши голос и язык, чтобы снова заговорить, - вспомнил Мортимер.
- Тогда получается... - Ассоль нахмурилась, задумалась и вдруг занервничала, подскочив на месте. - Ручку! Ручку!
- Полцарства за ручку! - ласково передразнивая, задергал головой я и передал свою из нагрудного кармана. Строки часто приходили ей прямо в моменте, но уходили так же спешно, вот и приходилось ловить в рифмы.
- Древние верили, если вы снова мысли в чернилах даете приют. Это... великие души по новой, вашей рукой свои строки куют! - выдала она наполовину вслух, наполовину на салфетку.
- Ин вино это... короче, веритас глаголешь! За голоса в голове и вокруг нее! - предложил Мортимер.
Мы чокнулись, пока только бокалами. Потом еще. И еще. За живых и мертвых, за мир и любовь, за здоровье, за что-то там очень важное и просто так. Звенело стекло, скрипела мебель, болтали и другие посетители. Настойчиво перебивая это все, пел магнитофон.
О, ты же знаешь, это тебе не на пользу
Продолжать жить так, как ты живёшь.
Время убегает, и оно бежит быстро. [9]
Да уж, очень быстро. Весь день как одна сплошная смазанная видеозапись, порезанная бездумными перерывами и рутинными шатаниями туда-сюда. Ну, хоть Ассоль повеселела.
Вскоре она скрылась в уборной, а я посмотрел на часы. Дождавшись ее, мы распрощались с Трактирщиком и побрели на выход. Мортимер вызвал такси.
На улице в свете фонарей кружились мелкие искры снега, осыпая макушку, раздражая глаза, подготавливая их к слезам. А в голове все еще мерцала та странная жёлтая, как пески времени, как жаркая мерзость картинка. Вот моя тень, вот девушка в чёрном как у меня пальто и молчаливый спуск в бесконечность.
Подумал о многом. О том, что надо бы все-таки дописать ту поэму, о том, что вовсе пора браться за голову, пока еще могу. Но добравшись до дома, смог только упасть на кровать и провалиться во тьму.
И тьма родила сон. Большой магазин, из тех, где продадут все, кроме матери. Какие-то безликие покупатели. Но тут голос, на который я обернулся.
- Простите, а не подскажете ли, где тут раздобыть бумаги?
Это лицо встречалось мне много раз, как, пожалуй, каждому, кто вырос на постсоветской территории. Встречалось в учебниках, на портретах, постерах поэтических клубов. Так и ждешь чуть ниже, под сердцем строку, вроде: «Пой же, пой. На проклятой гитаре...»
- Вам какую? - я не удивляюсь. Сон на такое не настроен.
- Писать чтобы. Не на стенах же все.
Мы нашли блок, понесли на кассу. Я приложил карту, отдал пакет.
- А платить? - удивился мой спутник.
- Уже. А Вам не надо. Считайте - дарю.
Тот задумчиво склонил голову на бок, закинул пакет на плечо и пошел со мной к выходу.
- И как к Вам обращаться, друг мой?
На улице стеной стоял туман. Впереди, так далеко, как доставал глаз, шипился черный голый лес. Точно траурная толпа тянулся он в серость, к невидимому горизонту, потерянному свету. К нему, среди гнилой листвы, вилась тонкая тропинка, как бы зазывая с собой, но что-то внутри отторгало ее. Будто время еще не пришло.
- Зовите Сашей.
- Саша, - повторил он, запоминая. - Александр, Шура...
- Алекс!
- Хм?
- Уже восемь!
Я выругался, да как уснул в костюме, так и вскочил. Минуя Мортимера, чуть не выбив чашку у него из рук, схватил сумку, телефон и выбежал из дома. В автобусе выдохнул, написал Ассоль - та ответила почти сразу, чувствовала себя хорошо, не опаздывала.
Тихонько проскользнув в аудиторию, уселся на последнем ряду, сделал вид, что слушаю и стал листать ленту. Картинки-картинки, мемы. Надо бы расписание посмотреть. И почитать что-то на семинар.
Внимание задержалось на серой фотографии с текстом.
Я нарочно иду нечёсаным,
С головой, как керосиновая лампа, на плечах.
Ваших душ безлиственную осень
Мне нравится в потёмках освещать. [10]
Выскочила реклама, пришлось и правда слушать. Что-то там про Беньяна [11].
- Прапаведаваць ён пачаў выпадкова...
Взгляд в экран.
«ЛОЖЬ».
Резко. Алым. Заглавными.
И дальше: "Сотрудники полиции не присылают фото удостоверений".
Отложил телефон. Посмотрел на слайд.
«Нішто не адбываецца выпадкова, - было написано в углу. И чуть ниже: - Providence. Вышэйшая сіла, воля, наканаванне.»
Отвернулся к окну. Слова смешались кривой тенью. Все что-то писали, кто-то по делу, кто-то нет. Слова-слова-слова.
- И тут проповедники, - сказал кто-то, - Никуда-то от них мне не деться. Как таскала бабка моя, дай ей, Боже, царствия небесного, по монастырям, так и теперь, куда ни зайти - везде странники, пилигримы.
Голос был не знаком, да и как-то громковат для лекции. Я обернулся, но успел только чуть дернуть головой в сторону. Мимо прошел человек.
Парень, лет тридцать, больше не дашь. Светлые волосы, рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, с закатанными по локти рукавами, штаны на подтяжках, в карманах которых спрятались руки. Двигался легко и непринуждённо, будто едва касался земли, почти соскакивая со ступеней.
- Ай, души мертвые, - вздыхал он сам себе. - Покупают вас и теперь, живых учить. Вот где этот сейчас? Да там же, где и бабка. И все равно уже, что слова для них, что они для слов.
Сел на край стола у доски, огляделся. И заметил меня. Я моргнул, но взгляда не отвел. Парень тоже. Парень, на которого никто не обращал внимания. Парень, жутко похожий на Сергея Есенина. Парень, который привиделся во сне.
Кто-то пнул меня в бок.
- Спишь? - шепнул сосед. - Выйди за кофе, мэ-бэ? И мне тоже.
И сунул три рубля. Медленно кивнув, я вылез в проход между рядами, вышел в коридор. Есенин за мной не последовал. Боже, какой еще Есенин?!
Сжимая в кулаке монеты, направился к лестнице. Не кофе был мне нужен, поспать - вот и все. Так мало, но так много.
Автомат проглотил монеты, зажужжал, соображая. Выплюнул стакан, стал дрожать. И какого беса лысого только что произошло?
Пройдемся по фактам. Никто в аудитории его не видел и не слышал. Иначе бы среагировали. Впрочем, на преподавателей многие тоже не реагируют, но сейчас не о том. Человек и правда походил на Есенина внешне, остальное судить не берусь, но чего-то в нем все-таки не хватало. Цвета что-ли? Плотности?
Мысль оборвалась. Штанов чуть ниже колена коснулось что-то мягкое. Я выпрямился со стаканом и мимоходом глянул вниз. В ногах сидел кот. Большой, пушистый, с ушками-кисточками и сам весь как растрепанная кисть. И серый. Хотя нет, не очень серый, скорее прозрачный. С чего бы коту быть прозрачным? Нет, не так. Почему кот пришел к автомату? Даже не так. Почему в университете кот?
Отвечать кот не собирался. Заметив мое внимание, он встал, отошел в сторону, запрыгнул на подоконник и снова оглянулся. Открыл рот, мяукнул. И улыбнулся. Во всю ширь, от уха до уха, обнажив острые клыки. А затем вильнул хвостом и выпрыгнул. В окно. Сквозь стекло.
Стакан выпал из рук. Где-то на этаже открылась дверь, послышались шаги. Я вздрогнул, отступил, оглянулся - чья-то тень приближалась, вырастая. Черт.
Бегом, поскальзываясь и мысленно матерясь, слетел на нижний этаж, рванул в туалет и закрылся. Меня благополучно вырвало.
На уши давила тишина. Только вода бесконечным ручейком журчала в трубах или где она там должна быть.
Смыл, сел на пол, оперся о стену кабинки, потер лицо, подышал, подумал.
Призраки? Да, похоже на то. Сон? Нет, Мортимер разбудил с утра. И разве во сне может так тошнить? Припадков со мной не случалось, да и не так много вчера выпили. Принять за духов тени было бы чушью беспросветной - не похожи. Они издают звуки, кот коснулся моих ног. Крыше ехать тоже причин не находилось. Из чего складывалось, привидения существуют и бродят по факультету. Но такой вывод ударил бы в голову только тому, чью комнату уже обили мягким.
Но если так. Что теперь делать? Ходить, и притворяться, не обращать внимания? Рассказать кому-то? Попытаться поговорить с кем-то из них? Пойти к экстрасенсам? Или самому на телевидение? Просто поехать в Новинки [12]? А, может, само пройдёт? Вот посплю и.
Холодная плитка понемногу приводила в чувство. Чувство, что окаменел зад. Я встал, доковылял до умывальника, пустил воду полным напором, умылся, прополоскал рот, снова умылся, поднял голову, глянул в зеркало.
И завис. Рядом стоял Есенин.
- Легчает? - вежливо поинтересовался он.
В ответ получилось только медленно качнуть головой. Кому легчает? У меня только мозг легчает. Теряя рассудок.
- Вам бы рассольчику. Не подают нигде? Ну, попейте, да окошко откройте. А, так тоже... да.
Я сунул голову под кран. Вода хлынула в уши, потекла за ворот, забрызгала плечи.
Крыша все-таки поехала.
Примечания:
1. Эрнст Гофман «Золотой горшок». Здесь и далее цитаты из первых двух глав.
2. Иосиф Бродский «Север крошит металл, но щадит стекло».
3. Джон Ди - алхимик валлийского происхождения, питавший интерес к енохианскому (адамическому) языку.
4. Алистер Кроули - английский оккультист.
5. Латинские падежи.
6. Ворота Минска - две симметричные одиннадцатиэтажные башни на привокзальной площади, образующие парадный въезд в город.
7. Песня упомянутой группы «Hell's coming with me».
8. Неправильно цитирует Люцифера из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай».
9. «Devils Price» - Poor Man's Poison.
10. «Исповедь хулигана» Сергей Есенин.
11. Джон Беньян. Автор книги «Путешествие Пилигрима в небесную страну».
12. Микрорайон в Минске. Там находится РНПЦ психического здоровья. Для минчан Новинки - синоним психушки.
Перевод с беларуского:
- Проповедовать он начал случайно... Ничто не происходит случайно... высшая сила, воля, провидение.
Глава 2. Начнем с того, что Марли был гвоздь.
Мы шли на нижний этаж, к выходу. Последние несколько минут разговора особенной ясности не подвезли, а только поглубже запихали меня в кроличью нору, где все чудесатое летело мимо, не поддаваясь рассудку.
***
- Ты кто? - все-таки уточнил я, борясь с дрожью от ледяных капель, покатившихся с волос за ворот.
- А, будем на ты? - он оживился, встряхнулся, как бы сбрасывая с плеч остатки неловкости, и протянул руку. - Как пожелаешь. Назвали Сергеем, обращайся, как угодно, - кисть была холодной, точно сгусток тумана, и ощутимой не более, чем дым от костра. Мои пальцы, сжимаясь, прошли сквозь его ладонь, но тот ничуть не смутился, спрятал ее назад в карман и вальяжно оперся спиной о стену. - Родился в 1895 году двадцать первого сентября в селе Константинове Кузьминской волости, Рязанской губернии и Рязанского уезда. Отец мой - крестьянин Александр Никитич Есенин, мать - Татьяна Федоровна. Впрочем, не так оно тебе и важно, пожалуй. В общем, учился, крестился, работал, гулял, любил. А потом, - он немного покачал головой, будто размышляя, как бы выразиться, - умер. Но, похоже что, не совсем. Как уснул. А проснулся, гляжу - могила. Имя моё, даты.
Все мы знаем, что Сон - просто младшенький Смерти. Жизнь есть сон, и смерть есть сон, по Гамлету. «Научитесь спать и не придется умирать», - так нам говорили на литературе. Однако ж спать в университете не учили.
- И давно ты... такой?
- Двадцать лет уж, если со счету не сбился. Год нынешний знаю, не бойся. Много чего знаю. Как очнулся, бродил по миру, людей смотрел, разве только себя показать не выходило. А тут ты.
- А тут ты, - бессмысленно повторил я, тоже опершись о стену напротив. - Да. А тут ты что делаешь?
- А пока бродил, людей не только смотрел, но и слушал. А говорили они, мол, тут у вас тоже призраки живут. Ну и решил приехать, знакомство завести.
- И завёл?
- Не с теми, с кем ожидал, до тех не доехал. На поезд сел, сюда и привезло. А тут меня встретили.
- Кот? - вспомнилось мне.
- Начнём с того, что это кошка. Закончим тем, что это не кошка. Могу и тебя познакомить, если желаешь.
***
Хотел ли я знакомиться с кошкой? Или не-кошкой? А это, на самом деле, было неважно. Просто отказывать не хотелось - Сергей выглядел невероятно воодушевленным, болтая обо всем подряд, размышляя о нынешних временах и обо всем, что успел посмотреть за последние два десятка. Вот, мол, телефоны теперь много умеют, можно звонить, фотографировать, фонариком светить и вопросы задавать. Только не на все они отвечают и вообще, не очень умные пока.
- А это у тебя наушники? - вежливо уточнил он, когда я, подходя к вахте, открыл белый коробок. - Поднадоела болтовня моя? Можем помолчать.
Нет, у меня мозг пытается сбежать, так ухо прикрыл.
- Не обижайся, просто надо как-то маскировать наши разговоры.
А учёба. Да какая тут учёба, у меня призрак. Возможно, чьего-то отца. Причина неуважительная, но уважаемая.
Что я вообще слышал о духах? Они приходят в цепях или крови, вздымают руки, ворочая сгнившим языком, предупреждают о страшном. Но Сергей ни о чем предупреждать не спешил.
Расспрашивать о бытии призраком и тем более сегодняшнем сне казалось чем-то неловким и неуместным. В глубине души еще тлела надежда, что все происходящее и есть сон, из которого меня вот-вот разбудит Мортимер. Тлела костром на дне океана, рядом с которым грелись мои последние нервные клетки, уже совершенно, увы, не готовые отвечать своему капитану.
Сергей, - в своих мыслях я стал называть его именно так, хотя каждый раз немного смущался, все-таки не с однокурсником говорю, - перепрыгнул через турникеты, вывел на улицу и, на удивление, завернул прямиком в родную подворотню. Тут же заоглядывался в поисках не-кошки.
Впрочем, даже обычных кошек вокруг не наблюдалось. Один мусор, вывалившийся из переполненного бака.
- Не могла же уйти! - нахмурился Сергей, чуть не сплевывая под ноги. - Вот и верь женщинам.
- Мы тут курим обычно, - поделился я зачем-то.
- Знаю, - отозвались за спиной. - Достали, честно сказать.
За нами бесшумной, несколько качающейся походкой вошла незнакомая женщина. Точнее, призрак женщины. Пристальный взгляд усталых глаз, формой напоминавших кошачьи, проскользил по нам обоим с презрительной оценкой. Приподнятые концы стриженных под подбородок волос, похожих на взъерошенную шерсть мейн-куна, на миг прикрыли ее лицо, а затем снова отлетели назад. Она лениво оперлась о красный кирпич стены, поежилась - блузка с костюмной жилеткой поверх не особенно согревает в октябре, - звякнула бусами, склоняясь к сумке через плечо, вынула фляжку и кивнула на меня.
- Ты где его взял?
Голос был от хрипоты мурчащий и несколько заунывный, точно мяуканье у пустующей миски.
- Вот ты где, дорогая! А в университете, - радостно сообщил Сергей. - Он меня увидел, я и подошел поздороваться .
- Ты понимаешь, что это ненормально? - вздохнула она, откручивая крышку. - Люди не могут нас видеть. Ты ведь магией никакой не?
- Не, - вякнул я.
А то, что ты из кошки обратилась - совершенно нормально. Маловато о женщинах знаю.
- Оно и видно, - бросила она и снова обратилась к Сергею. - Ты смотрел в верхней?
- Во всех изданиях, дорогая. Даже в старых. Вряд ли цензура.
- Вот же черви книжные, - сплюнула, снова посмотрела на меня. - Тебя как звать?
- Саша, а Вас?
- Соломея, - поспешил представить Сергей. - То еще имечко.
- Ученики прозвали, вот и прилипло насмерть, - проворчала она, заглядывая в фляжку.
- Мы своих как только за глаза не называем, - обнадежил я, в попытке все же влиться в беседу. - И мама Сократ, и фрау-
- Короче, - Соломея отстала от фляжки, похоже, виновных в ее раздражении внутри не найдя, - надо разбираться, потому что скоро заметят. Только этого ты зря притащил, раз в магии не-не.
- Можно моего друга спросить, - вспомнилось мне. Ну точно, отчего же сразу не. - Он много «такого» знает. Только объясните, в чем дело.
- Он тут?
- Не знаю, сейчас наберу.
На звонок Мортимер не ответил. В сети его не было со вчерашнего дня. Спит еще что ли?
- Возможно, он дома. А что случилось-то?
Призраки переглянулись. Соломея, отвечая на неубиваемое оживление Сергея, кисло растянула губы, отчего обнажились большеватые для человека клыки.
- Объясни.
- Поехали, - Сергей крутанулся на каблуках. - Как что узнаем - сразу к тебе, дорогая.
Под очередное недовольное фырканье с требованиями прекратить ее так называть, мы уже покинули подворотню и поспешили к метро. Я чувствовал себя то маленьким ребенком, которого забрал из садика друг семьи и теперь таскает за собой по своим очень важным непонятным делам, то тем несчастным, которого оставили приглядывать за детьми и играть с ними в машинки, хотя тот давно позабыл, как это делается.
По словам Сергея, ситуация выходила такая. В книгах начали пропадать строки. Конечно, люди не знающие могли и не заметить, а знающие, в свою очередь, на ошибку сперва подумают или на эффект Манделы. Но Соломея следит за порядком в университете, покровительствует ему, и ей этот позор совсем никак не нужен, мол, прицепилось же ко мне это «мол», от кого только набрался? короче, если на экзамене дети атрибуцию текстов не сдадут - она второй раз помрет. Только теперь со стыда. Вот и выяснить пытается, отчего так происходит, думает, магия замешана. А только сама в этом ничего не смыслит и уйти далеко не может, мало ли что, так решила моего «доброго спутника» - так он выразился, - о помощи попросить.
- И как ты с ней познакомился? - решился спросить я, поправляя наушник напоказ прохожим. Молчание, пусть бы минутное, отчего-то действовало на нервы похлеще предэкзаменационного мандража. Будто, прекрати кто из нас хоть на миг издавать человеческие звуки - все это человеческое непременно покинуло бы мое несчастное тело.
- А сидит девушка красивая совсем одинёшенька да еще и с фляжкой. Отчего бы не познакомиться? Может, у нее там водка. Только водки не нашлось, одна вода. И то, была. Теперь одна фляжка. Пользы никакой.
- От девушки или от фляжки?
Тот махнул рукой, мол, от обеих.
Дома стояла непривычная тишина. Обычно Мортимер что-то слушал, с кем-то ругался или попросту наворачивал круги по квартире, над чем-то соображая. Я тихонько постучал и, не дождавшись ответа, заглянул к нему в комнату. Тот спал. Лежал так, точно, проводив меня, с размаху упал на кровать и больше не вставал. Впрочем, нам это играло на руку.
- Значит так, сиди здесь и не отсвечивай. Схожу за выпивкой. Задобрим.
- Ну что за разговоры и без выпивки, - кивнул Сергей и послушно уселся рядом с постелью. - Проснется - выйти?
- Только не в окно. Не то следом полетит.
Оставив их одних, сбегал в ближайший супермаркет, взял вина, которое обычно брал на двоих. На улице зарядил дождь, видимо, тоже решивший что-нибудь замочить. Представлять реакцию Мортимера мне то хотелось, то не особенно. Разумеется, она будет бурной, иначе он не умел. И разумеется, буря эта по итогу подкинет нас на твердую сушу, где уже можно ходить и даже понимать, куда идешь, иначе мы бы с ним не дружили. Но от одной мысли об объяснениях появлялось навязчивое желание встать на дуэльную дистанцию. Самому бы кто что объяснил.
Дома Сергей все куковал над постелью, точно там лежал его дядя, что не в шутку занемог и собирался уже объявить о наследстве, но снова впал в горячечный бред. На шорох пакета он поднял голову и, чуть не зевая, поинтересовался:
- Украл?
- Че?
- Ты деньги забыл, - он указал в сторону кошелька на тумбе.
- Я картой.
- Какой?
- Беларуси. Ща покажу границы Речи Посполитой, - пробормотал я, вынимая мокрые бутылки, вытирая лицо. - У тебя что?
Сергей поджал губы и как-то напряженно покачал головой. Послушал хруст сминаемого пакета, снова поднял взгляд на меня и все-таки спросил:
- А твой друг всегда так тихо спит?
- В плане?
- Да не двигался вовсе. Уж не пойму, дышит ли.
- Тим? - я опустился на колени рядом, коснулся его руки. Холодная. - Тима! - подергал за локоть. - Подъем, Тим! - хлопнул по щекам. - Мортимер!
И вызвал скорую.
После Сергей рассказал о моих тщетных попытках найти пульс, послушать дыхание и попросту растрясти друга, грозясь ударить его о стену за, вежливо выражаясь, «нехорошие» шутки. О том, как трясся сам, швырнул подушку в него, ни в чем не повинного свидетеля, хотя вот это мой рассказчик мог и выдумать. И как затем, обозленной дворняжкой, отскочил к стене и заскулил там под настойчивые уговоры вызвать врача. Сам я ничего не помню. Разве только номер на экране, надиктованный адрес и отдаленное эхо одной единственной мысли: «Бутылки на кухню надо занести».
Бригада приехала. Осмотрели, попросили набирать милицию. Констатировали смерть, надиктовали про отсутствие сердцебиения, признаки трупного окоченения, расширенные зрачки и симптомы Белоглазова. Допросили - все объяснил, и что родственников тут нет, и что в магазин ходил, даже чек показал, а про болезни ничего не знал, стал медицинскую карточку искать. Ехать никуда не заставили, точную причину смерти обещали передать из морга вместе с телом после вскрытия. Предлагали хоронить за счет государства, оставили подумать.
Закрыв за ними дверь, я снова отошел на кухню, поставил чайник. Сергей, все это время молча наблюдавший из угла, последовал за мной.
- У меня тоже бывало жилье обыскивали, - с несколько истерической усмешкой поделился он. - Лет девятнадцать было.
- Да не обыскивать они. Просто осмотр.
- Ну, да, - снова улыбнувшись, закивал он. - Каждому человеку нужен тот, кто опознает его труп.
- Серый, Бога ради, завались хоть на минуту.
Тот послушно умолк. На миг. А затем отвел взгляд и, оставив улыбку только на губах, обратился к клеенке на столе.
- Вот так значит. Единственная живая душа, что слышать меня может, и та рядом видеть не желает.
- Мне плохо, о’кей?
- Так я ж поддержать...
- Не получается.
На самом деле, я не понимал, плохо мне или нет. Если не хорошо, то обязательно плохо, разве? Просто как-то все неловко, неуютно. Где тут ловкость да уют, когда из квартиры один труп вывозят, а второй труп рядом начинает обижаться?
Чайник вскипел. Я залил кипяток в кружку, оперся на подоконник. Так и не взглянув, по крайней мере одновременно, друг на друга, мы посидели молча.
Бутылки одиноко блестели в свету ламп, высовываясь из примятого пакета, точно брошенные птенцы в вороньем гнезде. Повод выпить все еще был, но одному как-то совсем не хотелось.
- Будешь?
- Хотел бы, - пробормотал Сергей. - Ну, как же. Голода не чувствую. Однако ж странно. Когда телом не хочешь, но хочешь духом. Понимать что не ел уже кучу времени, а все никак не голоден... Есть еще к кому пойти?
Кивнул ему, бессмысленно пялясь в квадрат духовки. От кофе тянуло блевать, а кофе я любил.
Дождь так и не кончился. Дырявые ботинки притаптывали лужи, призрачные туфли плыли следом.
- Как здорово, когда у тебя есть друзья, - озвучил он мысль, крутившуюся в голове каждый раз в подобной и получше ситуации.
- Чертовски здорово. Жалею, что не умею их искать.
В квартире было тепло. Сергей отошел в гостиную, нашел себе брошенные открытыми журналы, да там и остался. Ассоль, конечно, его не заметившая, дала мне сухие носки, поставила ботинки под батарею, заварила лапшу.
- Хочешь, котлет погрею?
Она отошла к холодильнику. Пискнула и зажужжала микроволновка. Рассказывать про призраков я не стал, только о Мортимере. Когда котлеты с лапшой кончились, собрал тарелки и, словно в память о погибшем друге, стал мыть. Ассоль поджала ноги к груди, съежившись на стуле, как Аленушка с картины Васнецова.
- Что делать будешь?
- Не знаю. Что предлагаешь?
- Пойдем покурим.
На улице шел снег. Фоном играла песня «Dog dream» Майкла Маларки.
- ... Все твои ценности в камине на бумагах. А твой могильный серый монумент будет хранить лишь имя в белых датах [1], - зачитала Ассоль, сбрасывая пепел в окно. Тот смешался со снегом. - Что думаешь?
- Домой хочу.
- Домой, это куда?
- Не знаю. Но хочу.
- А квартира...?
- Пока не знаю. Вроде, не выгоняют. Но платить по счетам я не готов. Ты съехаться не хочешь?
- Посмотрим. Сейчас все сложно.
Звякнуло в телефоне. Лениво, на автомате глянул на экран. Незнакомый абонент запрашивал разрешение на переписку.
Сообщение было на английском. Я прочитал его. Затем перечитал еще раз. Затем, чтобы убедиться, что понял все правильно, забросил в переводчик. Бред какой-то.
- Что там? - Ассоль заглянула через плечо. Я зачитал.
- Александр, добрый день, как у Вас дела? Это отец Мортимера. Насколько мне известно, вы проживали вместе, а соответственно имеете доступ к его имуществу. Вещи заберу самостоятельно, когда получу отпуск. Однако среди них осталась одна небольшая книжка. Это дневник в кожаном переплете с круглым рисунком на обложке, думаю, узнаете. Ее нужно в срочном порядке привезти ко мне. Почтой, ко сожалению, не получится, поскольку ее могут повредить при перевозке или вовсе потерять. Потому очень бы просил прибыть с ней лично. Будет ли у Вас такая возможность в ближайшее время?
- Поедешь? - буднично поинтересовалась Ассоль.
Да, прямо сейчас, вертолет подожду.
- В Англию? У меня ни визы, ничего.
- А, ну, да. Пиши.
Выяснив, что, вот удивительно, у простого студента так резко не нашлось бы ни визы, ни денег на билеты, он посоветовал обратиться к его знакомому, мол, тот все устроит, и сбросил его контакт. Знакомый ответил почти сразу, сказал приходить сегодня же в визовый центр с паспортом и показать код, который тот прислал. Пообещав Ассоль оставаться на связи, я поспешил к метро. Сергей догнал в подъезде. Узнав обо всем вышеперечисленном, скривился очередному метанию по городу и предложил посторожить квартиру - мало ли призрак Мортимера объявится. Мне было все равно.
Взял талончик, просидел очередь, в окошке приема документов сразу показал код, в надежде, что меня не пошлют по известному маршруту. Молодая работница посерьезнела, попросила подождать, сняла трубку. Сквозь стекло мне послышалось слово «Орден». Хотя, может, «ордер»? На что? Мой арест? Но вместо того, чтобы включить сирены или вроде того, снова попросили ожидать.
Спустя несколько минут за мной явился человек. Кратко сказать, вида официального, разве только перстни на пальцах смущали. Он поздоровался, но не представился, а лишь пригласил следовать за собой и повел по коридорам куда-то вниз, в подвальные помещения, где, щелкнув ключами у железной двери, впустил в пустоватый кабинет. Здесь попросил присесть, дать паспорт, приложить палец на отпечаток и так далее. Пообещал выдать все сегодня же, мельком прибавив, что по старой доброй памяти старается.
Затем кому-то звонил, что-то печатал и щелкал на компьютере, не особенно задавая вопросов. Мне же порасспрашивать хотелось. В конце концов, уж не поддельные ли документы мне сейчас оформляют. Или вообще данные соберут и кредит возьмут. На кой я им паспорт так просто дал? Что это за опция такая, прямо золотые вольности, чтобы визу за день сделали? Звучало либо слишком хорошо, либо слишком подозрительно. И почему работница произнесла слово «Орден»?
Но стоило вежливо и крайне осторожно запросить хоть какой-то комментарий, мужчина только поморщился, не отрываясь от работы:
- Молодой человек, мы официальнее всех официальных, только бумажку из одного кабинета в соседний на подпись несем не две недели, а полминуты. Дело срочное - значит, срочное. Летите, проблем не будет. Чуть что - номер знаете.
За билеты, - завтра - туда, послезавтра - назад, - отец Мортимера все перевел сам, так что по прилету сказали только отдать ему 30 фунтов, поменялось, мол, что-то.
- Это сколько в долларах? - как истинный беларус уточнил я.
По итогу, за визу платить вышло чуть больше обычного, но за билеты, считаем, вовсе не пришлось.
Спустя пару часов меня отпустили. Дождь кончился, стемнело. В очередной раз вернувшись домой, я сбросил ботинки у двери, вошел в комнату Мортимера и прямо в пальто опустился на пол. Сергей сидел здесь.
- Когда вылет? - спросил он. Как же просто у них все делается!
- В обед, - сам своим словам не веря, пробормотал я.
- Не хочешь лететь?
- У нас завтра Байрон.
- Лично?
- Не удивлюсь. Уже нет. Ты со мной?
- Кто же откажется? А книжечку я, кажется, нашел. Под кровать загляни, посмотри, похоже?
Я лег на пол у постели, сунул руку в щель и вместе с пылью вытянул небольшую, но толстую карманную книжку в мягкой черной коже. На ней и правда красовался «круглый рисунок» - одна из печатей Соломона, Мортимер ее показывал, тиснением продавившая обложку. Серебристый замочек над книжным блоком сковал переплет. Мы стали искать ключ.
- Что-то важное, поди, а? - поинтересовался Сергей.
- Я видел несколько раз, как он в нем писал. Может, исследования, а может, рукопись какая, которую отец хотел бы сохранить.
- Так вы с ним вдвоем были писатели?
- Что?
Я опешил, смутившись одновременно. Сергей улыбнулся, склонившись над очередной коробкой.
- Комнаты осматривал, пока тебя не было. Не обессудь, скука смертная. Вот и видел.
- Это так, ерунда, - я отвернулся, роясь в шкафу, выворачивая каждый карман. - Забудь.
- Отчего же ерунда? А даже если и так, все мы с ерунды начинали. Отправил бы в газету, журнал или что у вас теперь модно. Вот ты читать кому пробовал? Кружки литературные есть еще?
Разговор уходил в то русло, в котором хронически ныло. Забывалось, если не трогать, но тыкали все и постоянно.
- Нету, слушай, правда, - я стал скидывать вещи на пол, в надежде, что услышу звон. Количество мешающейся одежды начинало раздражать. - Это ерунда. Сейчас время другое, понимаешь. Не будет меня читать никто.
- Будешь писать - будут читать. Меня тоже не всегда публиковали. Ты знаешь, найди себе друга, который тоже пишет. А тот, глядишь, познакомит с кем еще.
- Сейчас у нас все по-другому.
Я уже не скидывал, но отшвыривал вещи на пол, словно каждая рубашка была измазана в дерьме и крови. Рукав собственной зацепился за вешалку. Стал дергать - нитки запутались. Но тут Сергей фыркнул:
- Отговорки.
Фитилек кончился. Я рванул руку прочь от проклятой вешалки, та со звоном снесла за собой всю перегородку - труба упала, осыпав вещи мне под ноги.
- Слушай, не знаешь - не лезь, о’кей? - ко всем чертям я толкнул дверцу шкафа, но та не закрылась - одежда на полу не позволила, что взбесило еще сильней. - Влез мне в жизнь, в вещах порылся, везде нос сунул, теперь в душу и жизни учит!
- Я жизнь получше твоего знаю.
- Ты умер!
Сергей поднял голову, посмотрел на меня.
- Я заметил, - холодно произнес он. - А теперь, вот, жив, гляди. Так что ж? Посуду на меня бить станешь за это? Ты мне не женушка, - отвернулся, пошел шарить по книжным полкам, - а я тебе не галлюцинация, друг мой. Я помочь хочу и разобраться, отчего ты призраков видеть можешь, отчего я сам таким стал. Ушел бы, если гонишь, а только жаль мне тебя, вот что. И не только от того, что друга потерял, но хотя бы и от того, что в одиночку ты не разберешься. Поговорить хочешь? - не найдя ничего, обернулся вновь, развел руками. - Так говори, я, может, не живой, но получше их всех слышу. Вдвоем всяко веселей, чем одному.
Пыл стух, но загорелись уши. С тяжелым выдохом я присел на корточки, уперся лбом в ладони. Хотелось, чтобы прямо сейчас мир потемнел, пошли титры и никто не ждал никакого продолжения. Но погром в комнате никуда не девался, на улице шумели автомобили, где-то там, в морге, тело Мортимера вскрывал патологоанатом, в подворотне ждала Соломея, дома, возможно, готовила ужин Ассоль, в «Агле», наверняка, травил байки Трактирщик, а в общаге, навряд ли и все-таки, дописывали долги однокурсники. Жизнь продолжалась, проблемы копились и требовали решений.
- Уж лучше с чёртом, чем с самим собой? [2] - пробормотал и едва узнал собственный голос, так осип. - Или я тебе стопку заменяю?
- Как угодно.
- Прости. Просто устал очень, слишком много всего... - от банальности собственных слов стало еще противней. - Давай к черту этот ключ? Отец про него не писал ничего. Мне еще Гофмана читать.
- Хочешь почитаю? Только страницы нужно переворачивать.
Я пообещал настроить автоматическое переключение на телефоне. Сходил в душ, наконец сменив одежду, закрыл злополучную комнату, так и не прибравшись, лег у себя. Сергей стал читать. И постепенно, от тихого голоса склонило в сон.
***
Мне снился Мортимер. Передо мной задымленная темная комната, освещенная одной только свечой. Он сидит, комкая в пальцах кусок воска. Спокоен. Улыбается. Должно быть, пьян.
- Знаешь, а та девушка похожа на маму. Да, очень похожа. Но только лицом.
- Вдруг встретишь еще.
- Еще-еще. Еще мне только вина надо. Ай, - кривится он, доливая до самого края. Алая струйка течет по на стол. - Да отсохнет рука делящего!
Делящего вино на стаканы, делящего жизнь на до и после, делящего мир на свет и тьму, делящего сказанное на два, делящего и неделящегося. Так мы любили приговаривать дальше.
За его спиной тени. Они шевелятся от его движений. Странные, точно корявые ветви иссушенных древних вязов. Нет, не в дыму, но в тумане. И ветвях этих вороны. Ворочают головами, махают крыльями, пугаясь пламени свечи. Соскакивают со стены на стулья, на стол, на плечи, отряхивают перья на колени. Это от них темно, воздух полон птиц. Черных птиц, ворочающих желтыми глазами. Их крылья шуршат сыплющимся песком, карканье похоже на скрип половиц. Мортимер глядит на них, допивая вино. Оно течет по губам, не попадая в рот. Алым наливается воротник, рубашка. Блестящие клювы тянут его за одежду, клюют в грудь. А он улыбается.
Острые когти впиваются мне в плечи. Я пытаюсь отмахнуться, оборачиваюсь, но вижу лишь острые тернии. Сквозь них виднеется крест. И еще один. И еще. Темное старое кладбище простирается вдаль, растворяясь в лесу. Каменные могилы с неразличимыми именами, ржавые оградки со сгнившими лентами и сломанные пластиковые вазы с бурыми цветами мельтешат вокруг оставленным мусором, палой листвой. Среди них высятся склепы.
Дверь в один из них распахнута, изнутри льется свет. Гроб открыт, но вместо тела вниз уходят ступени из серого бетона. Я спускаюсь. Желтые стены изгибаются круглым колодцем, желтушные лампы гудят, точно прилипшие по углам мухи, мерзкий жар едва не плавит кожу, бесконечные пролеты кружат голову до тошноты. Пот щекочет лоб, течет по шее. Слюна во рту густеет - сглатывать все тяжелей. К собственному тяжелому дыханию прибавляется новый звук - хлюпанье.
С каждым шагом вокруг темнеет. Перила покрываются ржавчиной. Подошвы скользят по склизкому илу. Лестница уходит под воду.
Черное озеро пахнет солью. Волны, точно тягучее, еще не застывшее стекло, лениво лижут железо и бетон. Я стою у самого края, вглядываясь во мглу. Глаза начинает щипать. Дрожь пробирает тело. Там Ассоль.
Лежит, словно Офелия, бледная, в объятиях прилипших цветов, которые часто забывала в прическе, карманах, сумке. Белое платье морской пеной колышется вслед за водой. Волосы мертвыми водорослями тянутся к поверхности.
Я падаю на колени. К ступеням прибились мелкие перья, бусины, ленты. Хочу словить, но поскальзываюсь. Резкий стук сердца.
***
И я проснулся. Сергей все еще сидел рядом.
- Что ты? - спросил он, отрываясь от экрана.
Я поджал колени к груди, потер лицо. Спину приятно похолодил туман призрачной руки. Надо бы окно открыть.
- Кошмар.
- Друг снился?
Покивал.
- Про девушку рассказывал.
- Про девушку - это я люблю, - Сергей закинул ногу на ногу. - А что за девушка? И вот еще, - вдруг махнул на экран с книжкой, - ты мне страницы потом назад отмотай.
- А да-а... непонятно вообще, была она или нет. Сам придумал, сам влюбился, сам страдает, - сказал я и поправился: - Страдал. Уже так. Во сне вроде бы привиделась, так он ее среди живых, походу, искал. Ну и... не нашел. У тебя было такое?
- Мне настоящих довольно, - усмехнулся он, напоследок похлопав меня по плечу, убрал руку и приобнял сам себя. - Жаль мальчика. Так скучно умереть в его-то возрасте.
- А ты свою смерть помнишь?
Сергей посмотрел меня. Опустил взгляд. Отвернулся.
- Нет.
А затем встал и вышел прочь. Той ночью мы больше не разговаривали.
Примечания:
1. Стихи Вероники Станкевич «Слова».
2. "Про черта" Владимир Высоцкий.
+ Название главы отсылает к первым строкам "Рождественской песни" Диккенса
Спасибо за чтение
Вернуться к книге