Уход. Часть вторая.

Уход. Часть вторая.

Вероятно, отец либо на уровне генной памяти осознавал свое неполное отцовство, либо услышал где краем уха, либо же намекнул кто из доброхотов. В жизни человек несдержанный, он и воспринял этот нелепый для себя казус так же несдержанно. Но хлебать-то за его вину выдалось без вины виноватому Кирюхе. Вот вам и «дети за отцов не отвечают». Ещё как отвечают. И пришлось задним числом соглашаться с Веденеей. Иногда, в редкое время благостного настроения либо будучи пьяным, отец рассказывал Кирюхе про своё житьё-бытьё, хотя войну вспоминать не любил. Кирюха впитывал его рассказы до последней чёрточки. Артиллерист на сорокапятках, что назывались «прощай, родина», он был представлен к званию Героя Советского Союза: его батарея под Великими Луками истребила в одном бою два десятка танков, – но дал в морду лощёному штабному майору, обронившему с ухмылкой, что, мол, старший лейтенант и стрелять-то не умеет, сверзил ему, не к добру подвернувшемуся, челюсть набок и чуть было не угодил в штрафбат. Представление к Герою кое-чем накрылось.

Победители крепко пили почти все. О «наркомовских» ста граммах говорить не приходится, но вот, например, когда Кирюхе было лет шесть, он прочёл на городском уличном стенде: «Вкусно, дёшево, питательно! Пейте водку обязательно!», и отрицательных эмоций от жизнерадостного призыва у него не возникло, ибо водочное питьё не то что не возбранялось, а чуть ли не приветствовалось. Для спаивания в ход шли даже «исторические» высказывания, вроде: «троим не верь: бабе не верь, султану не верь, непьющему не верь»; «с трезвым у нас и говорить не будут: наверно-де жулик или барин». Написанному издавна безусловно верил русский человек, а то, что пьют ржаное масло мёртвой чашей и тем беса поят, чтобы тот ожил, тоже, должно быть, где-то написано. Не видели? Так вот, читайте, написано! Ныне реклама назойливо взывает к этим безусловно верящим: избавляем, мол, от наркотической и алкогольной зависимости! Но это миф, точнее, направленная ложь: ни от того, ни от другого избавиться полностью человек не сможет никогда. И хоть жалкие единицы иногда от божьей кары уходят, но в роду жуткая беда отзовётся обязательно.

По части спиртного Кирилл Николаевич сына прикрыл, а вот что касаемо баб, то до них оказался не охоч, видать, на отца насмотрелся, и тяги к прошмандовкам не имел. Сразу на две беды сил не достало, и одна из них перешла к внуку. Надо ли говорить, что это меньшее зло? Как сказать. Древние Знания трактуют, что муж отдаёт жене энергию одного года только один раз, пока она не родит. Родила – он ей дальше отдаёт энергию девяти месяцев, для рождения следующего ребёнка, после рождения второго даёт энергию для третьего, и так далее. Но если муж побежал по другим, там образ Духа и Крови другого мужчины, то есть всё заполнено до предела. И каждый раз он будет отдавать энергию одного года своей жизни. Там спектр другого мужчины, а он будет изливать свой впустую. Он просто растрачивает свою жизненную энергию. Если нормальная женщина после каждых родов омолаживает свой организм на три года, то мужчина, который «гуляет», жизнь себе сокращает. И в среднем женщины живут дольше. И не потому, что «не пьют и не курят». Впрочем, многие уже и пьют, и курят.

Кирюхина болезнь прогрессировала, и стали его возить по больницам да санаториям. Врачи говорили умные слова, ставили сложные диагнозы, но даже Кирюха понимал: нет покоя – будешь болеть. Не умрёшь, конечно, но кому охота, когда в тебя пальцем тычут, дразнят, не позволяют детям общаться, чтобы не переняли заразу, может быть, жалеют, радуясь втайне, что не с их детьми приключилась этакая напасть. Кажется, мать не понимала необходимости покоя либо понимала по-своему, но при каждом посещении непременно вываливала:

– Отец-то опять к сучке повадился, работает на заводе, в бухгалтерии. Двое детей, срам! Деньги в дом не отдаёт, все к ней носит. Да без денег-то он ей и не нужен, а не понимает того. Никак неймётся кобелине.

– Брат как? – уводил Кирюха от любимой темы: не хотел слушать, тошно.

– Приезжал Борис, обещал к тебе заехать; так прискакал кобель, вроде всё у нас хорошо. Я уж молчу, не хочу расстраивать, диплом защищает в этом году.

«Ага, – терзался Кирюха, – а меня, значит, расстраивать можно. Для того, может, врачи сюда и направили, чтобы не расстраивался». С другой стороны, а кому ещё мать могла излить свою лютую кручину, как не ему. У брата, понял Кирюха, по всей жизни проступало некое чувство вины: будто чуть ли не из-за него Кирюха терпит свои детские беды. Оттого ли, что не смел отец «воспитывать» его, как Кирюху, может, оттого, что немалая доля средств уходила на учёбу в институте в другом, дальневосточном, городе, может, ещё отчего-то. Да и став взрослым, Кирилл так и остался для него опекаемым «братышом».

Дома жили совсем уж худовато: хлеб, конфеты-подушечки к чаю, маргарин вместо сливочного масла, правда, не хуже нынешнего масла. Конечно, на лечении Кирюха немного отъедался. И когда в санаторий подъехали брат с тёткой, прибывшей в гости с Сахалина, младшей сестрой матери, Кирюха вволю потешился конфетами разных сортов, правда, через великий стыд, что здоровья, конечно, не прибавило. А был так называемый родительский день, и руководство санатория устроило по этому поводу хороший праздник: концерт, викторины, а напоследок, выстроив санаторцев в спортзале, пустили вдоль строя поднос со скрученными бумажками, и в каждой третьей была пометка: приз в виде конфеты. И Кирюха, как затмение нашло, вместо положенной одной ухватил несколько бумажек, отошёл в угол спортзала и стал их разворачивать. Ему и в голову не пришло, что он на виду у всей публики. Из пяти бумажек две оказались призовыми. Тут же громогласно объявили, что четверым бумажек не хватило, и до Кирюхи мигом дошло, что он натворил. Покосившись, увидел, что мать плачет, брат сидит побледневший, а у тётки очень серьёзное лицо. Кирилл Николаевич до сих пор то краснеет, то бледнеет, вспоминая горький урок. В тихий час у Кирюхиной кровати гости присели на прощанье – пора было уезжать – и тётка вывалила два здоровенных кулька с шоколадными конфетами – целое богатство. Два дня Кирюха и соседи по палате питались только даровыми сластями.

Здешние людины величали Енисей по-древнему – Енисея. Много красивых легенд о юноше Енисее и девах Оби и Лене. Но есть и иной, старинный, уходящий в далёкие тысячелетия, сказ о трёх сёстрах – Оби, Енисее и Лене.

Мало кому известно, что картина Виктора Михайловича Васнецова «Три царевны подземного царства» – это аллегория трёх великих русских рек, защитниц русских богатств Сибири и Востока – могучих девушек-рек – Лены, Енисеи и Оби.

За Енисеей идти стало проще: христиан старого обряда на тайных путях почти не попадалось, лишь одноверцы либо охотники да оленьи пастухи из малых народцев. Одни одноверцы уж и не помнили, с каких времён жили тут их предки, говорили только: шибко, мол, давно, со счёту сбились; иные же, по записям и памяти, отмеряли своим родам многие тысячи лет. Скиты и скуфи одноверцев стояли по берегам великих и малых сибирских рек, крепкие родовыми устоями, хозяйствованием, светлой верой в богов и предков. Народцы называли их батьками, бачками, и неспроста: батьки ни на знания, ни на помощь не скупились, и те, с чистыми, открытыми душами, с благодарностью принимали то и другое. Звание «старший брат», позже осквернённое и без похабной ухмылки не произносящееся, родилось именно в чистых душах сибирских народцев. Доверчивые, напрочь не представлявшие, что такое обман, они были растоптаны христианским «просветительством» и водкой, утеряв свою светлую суть.

Во время правления Алексея Романова, названного христианами Тишайшим, а особенно при его «сыне» Петрушке и других, отряды казаков прошли по Сибири, Забайкалью, Дальнему Востоку, северным землям Восточной Сибири и далеко не везде были приняты с гостеприимством, ибо «гости», кроме взятия дани, бывало, непомерной, проявляли по отношению к местным жителям жестокость и откровенное насилие. Поскольку наглого гостя лаской не выгонишь, они часто были побиваемы во время сбора дани, а также в построенных острогах. Конечно, спасал «огненный бой», но не о нём толк, а о гостях, что едят и пьют, а с хозяина шкуру дерут и где гостят, тут и костят. Народцев «брали под руку царя», облагали данью, а кто противился, пленяли из семей князьков заложников, чем доброго отношения к себе также не добавляли.

Историки приводят антипример: сброд, хлынувший в те же времена в Америку, уничтожил практически всех индейцев. Велись разговоры о пятидесяти-шестидесяти миллионах тогдашнего индейского населения, из которого к двадцатому веку остались десятки тысяч. Размах воистину международного бандитского масштаба. Но мы, мол, не такие, мы пушистые. Обольщаться не след, ибо казаки не больно-то и отличались от «Явропы», и потому бывало, разумеется, по-всякому. Да и «индейцев» в Сибирских землях жило, по сравнению с русскими, совсем немного. А коренных русских не больно-то тронешь!

Воркуша, прибежавший в Тогучин, пошёл, немного поразмыслив, с одноверами Семяты. После незабываемой беседы в Таре у него и так-то душа надломилась, да ещё старая память сыграла. Позрев на жуткий тарский разгром, собрал он некаких поразумнее, да и подался, впору рыбине: чем глубже, тем лучше.

– Страдал в этих местах Аввакум наш Петрович, что прежде поставлен был протопопом в Юрьевце-Повольском, да сослан после в Тобольск и далее.

– А ты не забыл, что в Юрьевце был он избит народом и сбежал в Москву?

– Ходили слухи…

– Слухи!.. Ну, так, должно, известно, за что сослан был в Тобольск?

– Бают, сослан был священствовать.

– Разве священников за так сосылают? Видать, и там не по мысли пришёлся.

– Дак и что? За веру же гонимый! И откуда ты всё знаешь?

– Я думал, ты мудрый, а ты только умный. Сороки на хвостах приносят.

Беседники стояли на береговом обрыве неширокой, но строптивой реки, каковых на пути попадалось множество, и наблюдали за переправой. Так прошли за Енисеей Ману да Кан, Кунгус да Агул с Туманшетом, ныне вот Тагул одолевали одним из испытанных приёмов: с берегов сваливали навстречу несколько могучих деревьев, пока они не застревали в течении, затем настилали крупные поперечины и по ним уже переходили. Часто такая переправа длилась несколько дней. Засорить реку не боялись: вешней водой всё снесёт. Заправлял переходом Гривец, молодой, но из ранних, один из верных помощников Семяты.

– Я ведь, вспомни, говорил тебе: не за веру он гонимый, за обрядность. Али позабыл? Из Тобольска-то его тоже погнали, сперва на Лену, после в Даурию, опять же священником, при отряде ратных людей, что повёл туда Пашков, воевода енисейский. И надо же: христиане ваши шумят везде о невежестве Пашкова, о его суеверии. А правда ли сие? Клеймо прилепят – отдирай потом! А ведь Пашков Афанасий Филиппович и образован был, и за дело зело радел, разве что попов не жаловал, дармоедами их почитал – и не понапрасну. Вот и клевещут.

– Как Пашков ни терзал страдальца неукротимого, – гнул своё Воркуша, – а всё ж Аввакум в Москву призван был, три года добирался, чуть не утоп и зверьми заеден не был.

– Пусть бы утоп: не одни звери заели, так другие. Его бы ярь на правое дело!

– Всё ж будут помнить его добрые люди…

– Эк тебя заносит! Чем же он помниться будет? Разве что неукротимостью к царёву властвованию, коли неукротимость в вере втуне прошла? Впусте жизнь провёл, а кричат о нём, как о пророке велием. Начал божеством, кончил волчьим вытьём. На царя-то выть, как на луну. Ты людской, не христианской, правдой поживи. А то на Христа, вон, положились, да и обложились. Все в говне.

– Ты, Семята, лупишь прям в подвздошье!

– А с вами, дурнями, по-другому и нельзя. Мотаетесь, как лайно в проруби: ни тем, ни сем. Ведь и грамотен ты, и мыслить горазд, а тут промахиваешься.

– Не постигну: человек ты будто торговый, а в какие дебри вникаешь?

– Это я с виду, для иных торговый…

Зима, по приметам, налаживалась суровая, и пришлось стать за Тагулом, близ Алзамайского скита. В сам скит, невеликий домами и народом, заходить не стали, а расположились неподалёку, в девяти верстах, лишь упредив скитских жителей о своём появлении, и споро начали ставить времянки на берегу хоть и небольшого, но богатого рыбой и водоплавающей птицей озера. На закате солнце освещало каменную стену противоположного берега, и золотые блики вразброс падали на хрустальную гладь воды, метались, гуляли по ней, и казалось, это ходят ходенём чистые и светлые души живших здесь ранее людей, одной крови и одной веры, радуются пришествию потомков, не в меру загостившихся в иных краях. Волхвы поспешали со святилищем, пусть и временным, но искусством исполнения изваяний ничуть не уступающим постоянному капищу; тщательно обустроили алтари из плоских валунов, наставили Чуров вокруг святилища и временных построек. Так делали Боги, так делают теперь люди. Это определяющий жизнь закон, без которого нельзя было делать буквально ничего. То же утверждают по жизни и современные волхвы, неустанно повторяя русским людям: строишь дом – как Боги создавали Мир; ложишься с женой – как Сварог-Небо ложится на Макошь-Землю; воюешь с врагами – как Перун бьёт бесов. Вытёсывая лодку, лепя горшок, вспахивая поле, человек обязательно старался вспомнить – как делали первые Боги и Предки. Иначе крепость обрядов и обычаев даёт трещину, и засочатся в неё мутные мёртвые воды Кромешного, нижнего мира, хлынет новое-навье, полезет бесовщина…

Времянки расположили с хитрецой: на подходе к озеру четыре, а чуть далее, в густой чащобе, ещё два десятка – пусть возможные пришлецы с ходу не узнают о числе живущих. До зимы хватило времени на возведение жилищ для женщин и детей, да и те в тесноте оказались. Для себя мужи переняли устройство жилья у оленных людей: из жердей, шкур и коры, чумы либо яранги, в которых было тепло самой лютой зимой, разве что с непривычки грязновато и дымно.

Беспокоила и другая неудобь: не успели миновать Братский острог, что полон служилыми казаками, христианами старого обряда, хотя вновь прибывающие были уже никонианами. Как они уживаются – для православных староверов дело десятое, их беда, но ведь и те, и другие призваны выполнять государевы приказы. И хоть до острога около двухсот вёрст, по тайге вести долетают быстро.

Количеством переселенцы превосходили любой сибирский острог с пришлыми людьми, да и число рождений в пути было более числа смертей; и «огненный бой» имелся, но без нужды доводить дело до брани и в голову прийти не могло: чай, люди русские, не заморская шелупонь, решающая все нестроения помощью оружия: сила есть – господин, слаб – подчинись.

Богам не важна ценность жертв и подарков, им важно, чтобы о них помнили и через прославление отдавали часть своей душевной силы.

– К Тебе, Пращур Род, к Тебе, Сварог, Прародитель Рода Русского, Созидатель Мира и Небес наших, обращаемся мы об устроении дел наших, о здоровье детей наших, ваших внуков, ныне, присно и во веки вечные! Свято чтим мы Богов и Предков своих! Память наша о вас светла и бесконечна! – воззвали волхвы к богам после устроения временных жилищ. – Благодарим вас за духовную и иную помощь, да во вси деяния наша! Тако бысть, тако еси, тако буди!

В Братском остроге замятня. С восточного берега Ангары, из Стерхова скита, явились люди, рождением русские. Фомец, атаманов любимец, бывши у них в скиту по наряду – разведывал о книгах, харатьях и обережных наузах – снахратил девку, и та, недолго повыв, кинулась в промоину. Лёд был покуда тонок, не вся вода схватилась. Завертела её буйная Ангара, затянула в омута, да и заглотила добычу – кто видел, и опомниться не успел. Поперву не поняли, из-за чего кинулась-то, а доведались – казаки едва ноги унесли. На другой день скитские пришли требовать выдачи Фомца головой. Про виру речь пока не вели, но атаману было ведомо: вира не всегда денежной бывает. И вот, еле добившись захода скитских посыльных в избу, атаман тщетно пытался усадить их за накрытый стол, щедро уставленный ествой и водкой. Суетился, сыпал словами не в меру:

– Угоститесь, соседи дорогие, гости в дому – радость в дому.

– Есть ли радость от нашего прихода, атаман? Не с радостью мы – с горем.

– Ныне воевода наш в отъезде, пошёл за рухлядью с малым отрядом. А горе ваше мне известно, да всё ж попотчуйтесь: сыта душа не берёт барыша.

– С хмеля язык блудит, – отрезал скитский, – это на свадьбу сытым не ходят, а мы не на свадьбу пришли, да и барыш наш невелик: отдашь того, что схоронил себя без смерти – и делу конец. Судить его людины будут, а что порешат, то богам лишь ведомо. Может, и живым вернут. Только поначалу доставим его к себе в скит да в круг для ответа определим. И у вас, знаю, такие же законы.

– Такие же законы, да вот судьи-то ваши мне не знакомы. Закон порядка требует, а порядок у нас таков: судить его сами будем, здесь, в остроге. Ваш-то суд скорый, да всё ж не спорый. Фомец службу служит, а служба – не богадельня.

– Служба службой, а бес бесом. Мы хоть не служивые, а знаем: службу служить – душой не кривить. Девичье счастье и так на свете коротко, а тут поганец твой знатную службу ей сослужил. Ты, атаман, человек поживший, всего повидал, и по жизни должен понимать, что закон божий всегда настигнет.

– Никак ты мне угрожаешь, гость дорогой?

– Не след русскому человеку до угроз опускаться: он дело привык делать.

За делом задержки не стало: острог обложили. Для числа призвали народцев, что пробавлялись неподалёку охотой; были и у них свои счёты с острожскими: обманывали те, напоив прежде водкой, а кто отказывался, в квас подмешивали: пьяный плуту – первый доброхот. К временному поселению тарских менее чем за два дня добежали бегуны, и два же дня тарские потратили на дорогу до острога, чтобы помочь одноверцам. Набралось шестнадцать десятков, и силы этой достало, чтобы ни в острог, ни из него ни одна живая душа не выпорхнула.

Атаман, послав троих по дрова, ни их, ни дров обратно не дождался. Выслал по следу ещё двоих, и тех как корова языком слизала. В полночь дозорные Семяты без шума скрали перелезавшего через частокол казака, скрутили и привели в укрытие к Семяте, что беседовал с Репцом, старейшиной Стерхова скита.

– Кто таков, откуда?

– Вот, Семята, выбирался сей шустрец из острога, и бумага при нём.

– Дай-ко бумагу. Ага, писано воеводе. Пишет атаман, окружили-де их вороги незнаемые, хм-хм, утеснение чинят и разор. А про деву, утопившую себя, ни слова нет. А скажи-ко, – обратился к казаку, – что ныне хорошего в остроге?

– Нет там ныне хорошего, – буркнул тот, – атаман зол, как сатана, а более на себя злобится, мол, в дураках остался, надо было, говорит, скитских удержать в остроге. Фомец водку жрёт который день; казаки слоняются по острогу, добра не чают. А ты кто будешь? – осмелел, поняв, что зла ему не учинят.

– Я царёв слуга, послан по Сибири отрядом, за порядком следить либо за нестроениями. Пойдёшь в острог, тем же путём, и скажешь атаману: либо пускай Фомец сам выйдет, либо пусть атаман его выдаст, либо никто жив в остроге не останется. Царь мне таковые деяния дозволил. А грамотку себе оставлю, после воеводе покажу: пусть поглядит, каковы его атаман да казаки на деле.

Назавтра ничего нового не произошло. Ближе к вечеру Семятин вой, взобравшись на щит, устроенный высоко на дереве, жахнул из пищали, влепил заряд в дверь атамановой избы, разнеся её в щепки. Чуть позже, уже потемну, трое лучников зажгли кровлю той же избы, и загорелось знатно. В остроге пошла беготня, попытались тушить избу снегом, но проку от такого тушения не было: снегом огня не уймёшь.

– Заутра недоумок будет здесь. Что думаешь делать? И кто будет вершить?

– Есть заложный.

– А у девы той никого из парней не было?

– Нет, совсем молодая. Ни с кем не любилась. Опала, не успевши отцвесть.

Бледного, как снег, Фомца выпихнули из ворот со связанными сзади руками. Стерховские подвели его к здоровенному, в сажень ростом, парню. Тот взрезал у Фомца штаны напереди, вытащил наружу хозяйство, туго перевязал у самых ятр и махнул ножом. Брызнула кровь, крайняя плоть упала на снег. Фомец дико заверещал, пал на колени, ухватил обрубок зубами и, рыча, помчался к острогу.

– По горячке добежит, – молвил, сощурившись, Репец, – а там рухнет. Будет жив, нет ли, но дев портить уже не сможет. За всякое зло воздаяние следует.

Так же, со связанными руками, отправили к острогу неудавшихся дроводелов и наказали им велеть атаману, чтобы тот немедля вышел к «царёву слуге».

– Как ты посмел оставить лиходея безнаказанным? Как посмел ты лгать воеводе своему в письме, которое в моих руках находится? Показать ему твоё подложное письмо, рассказать о твоих проделках гнусных?!

Атаман рухнул на колени. С него обильно лился пот, хотя одет был легко.

– Я в твоём остроге опоганенном оставаться не намерен, пойду к нему вот, – кивнул на Репца, – двинемся вскоре далее, а ты положи себе на ум – остался он у тебя, нет? – если хоть одна твоя собака появится в Стерховом скиту, если хоть волос по твоей вине с чьей-либо головы там упадёт, я тебя, буду обратно идти, с твоим же говном перемешаю! Понял ли, на кого ты будешь походить?

Атаман быстро-быстро кивал головой. Репец лишь глаза на Семяту таращил.

– Два дня из острога никому не выходить! Пусть отдадут народцам, они подойдут к воротам, рухлядь, взятую вином и обманом! Ступай и помни мои слова. Не будет вам здесь жизни, – оборотился он к Репцу, когда атаман резво пустился к воротам острога, – давай-ко с нами, на восход. Ведаешь ведь, поди, что долгие ещё годы гнобить нас будут. Много ли людинов в Стерховом скиту?

– Два десятка семей.

– К весне готовьтесь, перед ледоходом стронемся. Места перехода укажешь?

– Обижаешь!

– Ну, так решено! Многие ли знают, где мы встали?

– Многие иль не многие, лишние не узнают.

– Ин и добро. Прощай покуда! Наведайся вскоре, буду ждать для беседы.

Некакие люди, супружеская (либо не супружеская) пара, в некакое время сообща (или не сообща) решают, что у них должны (или могут) появиться дети, и зачинают их. У многих зачатие происходит спонтанно: ну, забеременела, «залетела», – что ж, буду (или не буду) рожать. Что получается? Человек нарождается, выходит на Белый Свет, и у него с самого начала земного существования, земной жизни, выступают порой такие несусветные проблемы, что впору забиться обратно, откуда, по законам Природы, выбрался. Особенно поражают человекообразные особи (иначе не назвать), которые заведомо зная, что дитя родится неполноценным, а то и уродливым, всё же на свет его выпускают. Известно, например, что пьяное зачатие промаха не даёт, бьёт точно по чаду. И дети, так сказать, «не запланированные», вернее, их чистые души, могут в дальнейшем надеяться только на чудеса, то есть если их родители, имея, возможно, какие-то патологии, физические либо душевные (!), перед зачатием каким-то образом «извернутся», иначе говоря, примут меры, подсказанные, скорее всего, генетической памятью (а больше негде взять!), но половина «не запланированных» детей будет расти и развиваться так же спонтанно, как и были зачаты, то есть здоровыми и разумными относительно. Люди издавна гадают на воске, на гуще, на камнях, костях и прочих подручных предметах, но гадать на своих детях!..

Что же, в этом аспекте, поведывают наши древние Знания? Во-первых, как упоминалось, чтобы родить мужу «своего», здорового и без патологий ребёнка, будущей матери необходимо быть девственной.

Во-вторых, одна из заповедей Перуна гласит: «Не берите в жены брат – сестру свою, а сын – мать свою, ибо Богов прогневаете и кровь Рода загубите». Наши предки запрещали всякиебраки между родственниками, в каком бы родстве они ни были, хоть десятиюродные. Кто же захочет погубить кровь своего Рода, чтобы на нём закончилось нормальное, здоровое поколение? Впрочем, надо отметить, что к другим народам эти заповеди не относятся.

А пошло всё после насильственной христианизации, когда князей перестали выбирать и стол начали передавать по наследству. Причина в том, что наш народ невозможно было победить оружием. Княжеские семьи стали породняться, началось вырождение стоящих у власти фигур. Такими князьями манипулировать было проще. Так, например, образовалась болезнь крови у Алексея, сына Николая II, так как все царствующие семьи Европы были родственниками.

Далее. Скажем, родила ребёнка проститутка. Дитя вырастает и либо убивает свою мать, либо попадает в психушку. Этот ребёнок не относится ни к какому Роду. Это уже Уродина. С какими предками он воссоединится? У него их много, и он не знает, куда приткнуться. Про таких говорят: потерянные души. Постоянно болезненные, скандальные или замкнутые, они всё ломают вокруг себя и сами дольше двадцати пяти-тридцати лет не живут: если нечего ломать – ломают себя; большинство из них кончают жизнь самоубийством. Не так давно в народ была запущена дезинформация, мол, бывшие проститутки – самые верные жёны и самые любящие матери. Многие, должно быть, слышали. Проститутки, гомосексуалисты, лесбиянки вычеркнули из Жизни не только себя, они сделали психологическими и физическими уродами своих внуков и правнуков.

Учат избавляться от нежелательной беременности. А у наших предков не было моды не пускать детей на свет, убивать их. Беременность желательна всегда!

Сейчас для любви отвели ночь, как для воровства, грабежа и других непристойных дел. Для любви духовно необходим и душевно ценен день, пока Солнце светит: надо творить Чистое Зачатие. Это осмысленный подход к продолжению Чистого Рода.

Слепое следование чуждым для нас всякого рода «свободам»:

слова, печати, «правам человека», «общечеловеческим ценно-

стям» и прочим модным фразам приводит к эгоцентризму,

вседозволенности, половой распущенности и извращённости

людей, к их деградации и вырождению.

Полгода без толку провалялся Кирюха по разным больницам, городским и областным, и ничего доброго для себя не вывалял, кроме повторения в школе пятого класса. Говоря по-русски, оставили на второй год. К тому времени у него сложились свои представления о справедливости, но как быть, если в двенадцатилетнем возрасте порой и жить неохота, что не на шутку пугало, ибо вокруг навязчиво гремело и вещало про «за детство счастливое наше спасибо, родная страна!», и этому как-то безоглядно верилось, несмотря на противоположную действительность, которая без песенных прикрас так и лезла в глаза. Где душа, говорила как-то Веденея, там и глаза, коли глаза не вывихнуты. Тем не менее, виду показывать было нельзя, да и привык Кирюха всё держать в себе, он даже в одиночку слёз себе не позволял. Так что веселья было немного.

Лечили всякой дрянью, вроде хлористого кальция, а задница была настолько истыкана, что Кирюха всерьёз сожалел, что у человека всего лишь два полужопия, и приходилось умолять колоть его в ноги, руки или ещё в какие части тела. Но никакого толку от лечения не наблюдалось. Да и медицина была ещё та.

Коля Худокормов, четырнадцатилетний паренёк из деревенской глуши, худой, как велосипед, имел непомерную крайнюю плоть; впрочем, отягощённые опытом дамочки утверждают, что непомерной она не бывает. Он скидывал с себя одеяло, спускал трусы до колен, страдальчески закатывал глаза, а доброволец из палаты с криком бежал к медсестре, мол, Коле плохо. Та летела сломя голову, включала свет, и её встречал дружный гогот болящих насельцев. Добрая шутка хороша один раз, но эта проскакивала не единожды, поскольку медсёстры тоже были с юмором и коллегам о конфузе не рассказывали. Умные люди говорят, что творчество пауз не терпит, и когда жизнерадостная шутка пригасла, сочинили другую, с целью полюбопытствовать: а что будет дальше.

Спал Коля настолько крепко, что даже не чуял, когда во сне ему делали уколы. Ночью, от избытка творческих сил, ему наставили на груди синячков в шахматном порядке, наверное, штук пятьдесят. Делаются синячки просто: соединяются вместе два больших и два указательных пальца – и производится щипок.

На утреннем обходе случился переполох. Колю осматривали, вертели его на кровати, горячо спорили и применяли, в основном, латинские термины, так как в медицине без них никуда. Дознались позже, и лечащий врач один на один попеняла Кирюхе за конфуз, потому что немедленно вызвали ещё и профессора. Тот оглядел притихших творцов и дал знатный прочухон специалистам по детским болезням. Кирюха в тот раз отмолчался, нельзя было подавать виду, что конфузом доволен, а позже, по прошествии дней, потребовал у врача пояснить, от чего его лечат, что он тут делает, и особенно напирал на объедание им, Кирюхой, государства, которое и так о нас безмерно заботится. Короче, запугал.

Кирюху выписали со строгим наказом ходить только «по жёрдочке», соблюдать режим и ни в коем случае не заниматься спортом. Он, понятное дело, обещал, но в больницы с тех пор ни ногой, не считая позже операции аппендицита.

Числом более тысячи, переходцы не спеша шли ещё почти два года, пока, по прорисям Заривоя и иных, торящих пути, не подобрались, наконец, к запасной цели своего шествия, ибо от начальной, Тогучинской, должны были отказаться: чересчур близко находились бы чужеродные гонители. «Обогни, – было писано, – Баюкальское море с полуночи, минуй четыре реки, кои с гор текут, и путь держи на Багдаринское поселение, тамо наши, русские, испокон веков живут».

Багдаринские загодя знали о приходе единоверов, но узрев переходцев, вдвое больше их числом, знакомо зачесали в затылках: у каждого поселения свои угодья, ловли, стало быть, пришедшим места нет. Но встретили гостеприимно, по-русски, и после паужны сели судить-рядить, в каких местах расселить столь немалое скопище людинов. Но наперво, знамо дело, послушать свежие новости.

– Какие у нас новости, – скромничал Семята, – коли сами четыре Лета в пути находимся. Большие новости вам ведомы, чай, бегуны разносят, а малые – как невдалеке встанем, так потихоньку и поведаем. Нам ныне первое дело: где становиться, чтоб места были лепые да богатые. А уж мы на них не пропадём.

– Знамо, не пропадёте, коли столь долгий путь без потерь проделали!

– Как же без потерь? А землю отчую оставить – не потеря?

– Потеря, не могу спорить. Но мы-то живём ныне на родной земле, хотя корни наши иные: вятские, с Юга-реки. Отошли оттуда наши родовичи чуть ли не пять сотен лет тому назад, от чужой веры сохраняясь. Тоже, поди, о родном крае горевали, о погостах отеческих. И такоже сюда пришли, яко вы, такоже, по- доброму, встретили их тут русские люди, такоже место для житья отвели.

– Ну, вы-то покуда не отвели.

– А вот заутра собрал бы ты, Семята, молодняк побойчее. Покажу вам место, вёрст двести пятьдесят отсюда, за седьмицу, не шибко торопясь, одолеем. Тайга там богатая: рыба, зверь пушной, о лосях да медведях и не говорю. Разве что в Бургени, верстах в девяти, христиане живут, но те мирные, прибежали сюда ажник пять десятков лет тому. Такоже, – хохотнул, – гонимые. Уживётесь. Их ловы и угодья на всток и полудень, ваши – на полночь. Малой частью ваши ловы бурятские, малой – наши. Мы свою часть отдаём, а с бурятами сговоримся. Бурят не опасайся, в деле и беседе будь с ними пожёстче, а силу твою они и сами увидят.

– Тебе виднее, Велемар, и знаю я: худого места не укажешь. Поведай-ка ещё, каковые кругом народцы обитают? Встречали мы по пути всяких, в последнее время буряты одни попадались, так мы в них толком-то не вникли. По тому, что глаза узкие, поняли мы: пришлые они, с полудня, где и ныне проживают такие народцы. Разные нам по пути встречались, но те более ликом на нас походят.

– А чего их разглядывать? Как расскажу про них, стало, так оно и есть. А то, что пришлые, верно подметили: не было их допреж в Сибири. Волхв наш, Светозар, баял про наидревнейшие времена. Поспрошай у него о предках наших. Будто творили они с народцами диковины, нами и до сего дня не постигаемые.

– Мне о сём кое-что ведомо. Побеседуем после, как обживёмся; будет время.

Никогда не отказывайте в приюте тем Родам

Великой Расы, кои ищут защиту для потомства

своего от ворогов лютых в поселениях ваших,

полагаясь на мощь мечей ваших. Ибо сохранение

Родов и братьев по Крови есть благое деяние

для каждого Рода.

Сибирь не всегда была малолюдна. «Даже» официальная история признаёт, что Сибирь была заселена белыми людьми пятнадцать тысяч лет назад. Но если официальная история и этот факт признаёт с великим нехотением, то как же ей признать, что, например, городу Омску (Асгарду Ирийскому) около ста семи тысяч лет. А тут ещё Иван Бухгольц, первый комендант первой Омской крепости, взял да и «заложил» её в 1716 году, за что ему даже памятник установили. А что такое 1716 год? Это время правления императора-узурпатора Петра.

Замалчивается и тот факт, что на место Омска указывали царю Михаилу Романову воеводы города Тары в Лето 7136 (1628 год), а также царю Алексею Романову – русский историк, исследователь и картограф Семён Ремезов в Лето 7198 (1690). Только город нужно было не заложить изначально, а восстановить: «…предстоит вновь быти городу…». Указания и просьбы прошли втуне, ибо обращавшимся было невдомёк, что Романовы – агенты Ватикана, разрушители истинной русской истории. Потомки боярина Кобылы, будущие Романовы, откровенные западники, были бы известны в истории не более чем политработник Леонид Ильич (Иосифович) Брежнев (Карпинский), не стань он Генеральным секретарём ЦК КПСС. Единственная их зацепка за престол – родство с ними Анастасии, жены Ивана Грозного. После же Алексея Тишайшего, точнее, его «сына» Петра, все «Романовы» (а Романов – это Римский) явились откровенными самозванцами. Достаточно проследить 75-летнее бабье царствование. И нынешние «Романовы», которых рекламирует российская власть, как бы они ни тужились, не имеют никакого права на российский престол: они захудалые и из худой подворотни «отпрыски» худого и толком не ведомого в России рода.

Так что воистину: лют государь – и время люто. А что за город стоял на месте Омска, официальная наука сказать не может, точнее, не желает.

По нашим древним Знаниям, Сибирь – это аббревиатура: Северный Истинно Божественный Ирий. Ирий же – сибирская река, ныне зовомая Иртышом.

Психологи утверждают, что люди, которых обижают всю жизнь и которые не в силах постоять за себя – вдобавок часто связанные с невозможностью кому-либо пожаловаться – молчат, терпят и только копят внутри себя лютую злобу в ожидании, когда можно будет дать ей выход. И если подвернётся случай, тогда, мол, уж точно не будет пощады: на обидчиков изольётся вся скопившаяся за годы бессилия ненависть. Являлось ли это странным, но у Кирюхи ничего подобного не наблюдалось. Что же получается: не правы психологи, или это только исключение из правила? Или уж он настолько был забит, что не помышлял о какой-либо мести? Так и этого вроде бы не скажешь. Или от того что, скорее, Кирюха сам иногда бывал виноват. Ну, кто, к примеру, тянул его за язык попенять одноклассникам, что слово пацан – обычное обращение ребятни между собой – происходит от еврейского слова «поц», что переводится, как аналог русского слова из трёх же букв. И тут же получил в морду от Коли Быстрова, несчастного по жизни убогостью и скудоумием, но отменным драчуном, все непонятные для него вопросы решающего исключительно кулаками. Вложил основательно, и Кирюха, подняв было руку, не ответил потому, что увидел осуждение в глазах одноклассников. Да вроде бог бы с вами, хотите называться хуями, называйтесь, но не ответить тогда на удар было для него непростительно.

Пацаны беспощадны к слабым, не умеющим или не желающим защищаться. Это закон. А тут ещё проявления болезни, тики. И Коля был единственным, кто время от времени лупцевал Кирюху. Просто так. Убивало, что от одноклассников защиты не предполагалось, хотя отношения с ними были вовсе не плохими, а кое с кем похожими на приятельские, но Кирюха не мог постичь удовлетворения, с каким некоторые его «приятели» наблюдали за избиением, а позже подходили с разговором как ни в чём ни бывало. Витька Хрузло, кровь с молоком, растёр бы этого Быстрова, но благоразумно трусил: у того была «шобла». Так какого хрена затевать беседы, пусть с виноватым выражением лица! С Быстровым Кирюха вёл себя ровно, будто ничего между ними не происходило, и тот нервничал, злился ещё больше, ожидая возможных пакостей. Коля и так-то был богом обижен, как говорится, убогий, а на убогих не обижаются. Веденей говорил: попусту думать о враге, желать ему зла – значит, придавать ему силы. Позже, после окончания школы, Коля старался с Кирюхой не встречаться, а если доводилось видеться на улице, отводил глаза и переходил на другую сторону. Но вот великовозрастному однокласснику Игорю Шапиро, тупому, как надолба, на голову выше, Кирюха врезал капитально, вложив в удар все скопившиеся обиды, и с тех пор тот и близко к Кирюхе не подходил. Что же: правы иногда психологи? И учтя грустный опыт, Кирилл Николаевич определил сына в секцию бокса, не раскрывая, впрочем, причину своего решения.

Не сказать, что Кирюха был слаб физически. Наплевав на врачей, записался в секцию бокса, но по отдалённости жилья не успевал попадать на тренировки, поэтому начал заниматься и тяжёлой атлетикой, и бегом, каждый вечер по десять-пятнадцать километров. Узнай лечащие врачи, их точно хватил бы кондратий, но Кирюха на регулярных осмотрах и не думал извещать их; они же деланно удивлялись его выпячивающимся мускулам и сердцу без «шумов».

Не мог Кирюха в полной мере приобретать в школе знания. У физички, например, была характерная «кликуха» – Кобра: это за что же учителю могут влепить такое прозвище! Математичка с преподавателем не помнится чего у всех на глазах «крутят роман»; учительница пения по понедельникам ходит по школьному коридору, раскорячив ноги: промежность за выходные дни истёрта вдребезги многими посещениями; тридцатитрёхлетняя «англичанка», с сексуально хищным выражением лица и огромными сиськами, совратила четырнадцатилетнего ученика из параллельного класса и таскала его по кустам; учитель физической «культуры», ответственный за здоровье и физическое развитие недорослей, вечно пьян, пропит до синюшности; преподавателя производственного обучения с характерной кличкой «Мутный» кодла Быстрова регулярно избивала в подворотнях; у учительницы географии невинные девочки, невзначай зашедшие по школьным делам, с ужасом наткнулись на разбросанные по квартире презервативы; а директор школы Дмитриев до жути походил на Ленина лицом, причёской, походкой и ростом.

– Скрипка царица музыки, – томно вещала густо размалёванная, послебальзаковского возраста особа с раскоряченными ляжками, посредством этой самой «царицы» разучивая с учениками «Вихри враждебные» и «Интернационал».

– Что-то фальшивит царица музыки, – брякнул Кирюха, наживая лютую врагиню. Ведь детям, он знал, недопустимо играть фальшиво! И не только играть. И не только детям.

Слух у Кирюхи отменный. В шесть-семь лет он уже наяривал на гармошке на посиделках, и смачные девушки зацеловывали его чуть ли не насмерть.

– Кирюшка, домой! – звала бабушка. – Время, глянь, позднее, ночь на дворе!

– Не уходи, женишок, – шептали «невесты», – мы тебе мармеладу купим.

– Смотри, не полиняй от поцелуев-то, – с завистью бурчал брат.

Молодой историк Теодор Леонидович вполне вписался в коллектив «педагогов». Поперву директор школы посещал его уроки, но поскольку тот уверенно давал исторический материал, патетически возвышая голос на патриотических моментах, решил, что молодой учитель вполне зрелый, забросил полагающийся по должности контроль. И тут Кирюха почуял неладное: в чём-в чём, а в истории он был малость натаскан: Веденеи много чего порассказали, да и «взрослые» книги по истории не шутки ради просматривал. Собственно, самой истории у Теодора было немного, аккурат по программе. А вот смакования по поводу дикости славян, полного отсутствия у них какой-либо государственности, многовекового сидения на деревьях в ожидании цивилизованных народов, которые должны придать им хоть какой-то порядок, было у него без меры, что-то вроде болезни. Сильно прищурив один глаз, глядя на одного из учеников, такая была манера, он выдавал байку про призвание иностранцев-варягов: зазвали-де их, потому что порядка нет, приходите, мол, володеть нами. И лейтмотивом: ах, как прекрасна Франция! Как могуча Великобритания! Как трудолюбивы и законопослушны немцы! Как умны – да что там! – умнее всех евреи! Кирюха уже знал поговорку «у кого что болит, тот о том и говорит». Умному человеку, считал он, нет необходимости на всех углах кричать о своём уме. В результате ученику, будущему взрослому человеку, ежели не сыграет в нём генная память, всё у французов (немцев, евреев) будет нравиться, и всё-то ему у русских будет нехорошо. Да гордись, дурак, что ты русский, что родиться им тебе повезло!

В основном, евреи в школах стремились в историки. Не потому, что история «считалась» второстепенным предметом и можно было не очень напрягать свои разжиженные мозги, а потому, что легче было влиять на неокрепшие умы и лепить из них «помощников» для еврейства. Да и директором школы гарантированно становился преподаватель истории (и член КПСС). Кто постарше, помнит.

– Теодор Леонидович, – поднял руку Кирюха, – а ведь Франции с Германией в те годы и в помине не было. Были галлы и сброд племён, будущих немцев, которым до государственности ещё века приплясывать. Были, правда, франци, вранци, но это не французы, а славяне. И вся тогдашняя Европа – славянская.

– Это ты мне, историку, будешь говорить? – скривился полупрезрительно-полунасмешливо. – Положено изучать историю по учебнику. А ты где вычитал?

– Да есть книги, – Кирюха не хотел называть авторов, пусть гадает историк.

– То, что на уроках даёт учитель, должно приниматься беспрекословно!

– Киев был обыкновенным базаром, куда съезжались торговцы со всех сторон света, больше ни на что он не годился; не случайно именно здесь стало возможным внедрение христианства, потому что это религия, которая зиждется на выгоде, – под дружный хохот довольных одноклассников издевался Кирюха на следующем уроке, – Русь Киевская была мелким княжеством по сравнению, например, с Русью Новгородской, Биармийской, Сибирской, Дальневосточной, Забайкальской, Аляскинской и другими русскими княжествами.

– Аляскинской?! Ступай на место. Двойки тут много, влеплю-ка я тебе кол!

Царь Василий II Васильевич Тёмный был «Царь Великая, Малая,

Белая, Златая, Червонная, Серебряная Руси и Царь Трёх Индий».

То есть территории современных России, Украины, Белоруссии,

Австрии, Чехии и Словакии, Болгарии, Польши, Сербии – Земель

Великой Венеи (ныне Европа) вместе с Пруссией (Поморской Рус-

сией и территории Индостана, Индокитая, Индонезии. Слово

«инде» означает одновременно и вопрос, и «далёкое место». От-

сюда «Индостан» – Далёкий Стан. Названия многих Земель зву-

чат на славянских языках: Казакстан, Пакистан,Афганистан,

Опалённый Стан (Палестан, Палестина), Персия (Перунова сия

Земля), Иран (Ириания – Земля пришедших с Ирия) и так далее.

Кирюха попытался представить, как таковое сведение доводит до русских недорослей Теодор Леонидович Вайсман – и у него ничего не вышло.

Скажите на милость, и это учителя? Как прикажете уважать их, принимать от них знания: кто в том Кирюху убедит, кто ему разъяснит? Конечно, можно наплевать, как плевал на всё жизнерадостный Хрузло, но тогда придётся считать сие моральное бесчинство за норму и самому быть таким же: какие учителя, таковы и ученики, по образу, так сказать, и подобию. Никакая благополучная-разблагополучная семья не упасёт. То-то у Хрузла ещё со школы зрела заветная мечта: поиметь тысячу женщин. Прямо отсюда, со школы, и начал. Сделав неплохую карьеру в основной своей деятельности, желаемой мечты «по женщинам», по его словам, достиг, но личную жизнь превратил в копейку: всё искал, где бы разменять. И надо же вести учёт, записывать, иначе со счёту собьёшься!

Остаётся добавить, что здание школы стояло, оказывается, у старинного кладбища, и когда стали разравнивать бульдозером землю для устроения площади с жизнеутверждающим названием «Юбилейная», из-под ножа полезли черепа и кости, на которые отчего-то мало кто из руководителей города обращал внимание. Нервные девочки шарахались от ископаемого материала, а Светка Козарец, стройная симпатяга с большими красивыми глазами, та визгом заходилась, вынужденная каждодневно ходить на занятия мимо сего ужаса.

С глубоким уважением вспоминает Кирилл Николаевич золотые перлы: Анну Михайловну Светлову, русский язык и литература, и Валентину Николаевну Смирнову, преподавателя химии. Как же они обретались в этом жутком кубле?!

Быть учителем – честь и ответственность.

Школа не завод, и брак в ней исключается.

Брак учителя – удар по ученику и обществу.

Наверное, тайга везде одинакова, но Семята с воями целую седьмицу исхоживал будущие угодья, и ко всему душа лежала: полно красного лесу; быстрая река с чистой, как слеза, водой; в падях три озера, небольших, но богатых рыбой и птицей; луга по пологим сопкам, на которых удобно и скот выпасывать, и сено на зиму заготовливать; а в широкой долине, промеж трёх сопок, где не задувают ветра, так и хочется поставить само селение на берегу озера. Знатное место указал и отдал Велемар одноверам! От доброй души, от чистого сердца!

– Гривец, возьми двоих людинов, ступай в Багдарин, накажи Богумилу: всем сниматься и сюда поспешать. Заканчивается наша дорожная жизнь! Кланяйтесь багдаринским, благодарите за добро; скажешь, будем наведываться, да и к себе приглашай, но не вдруг: построиться надобно. До праздника нам ещё далеко.

– А ты?

– Пойду в Бургень, к христианам, Воркушу, вон, с собой возьму.

– На што тебе Воркуша?

– Пусть поглядит на одноверов, кои первыми ушли. Мню, глаза у него вылезут да уши в трубку свернутся, как увидит да услышит про их здешнее житие.

– Пошто так?

– Другие ныне христиане старого обряда, воротливее, хотя бы Тару возьми.

– Пошто? – не унимался Гривец.

– Не успели по самые уши в говне вымазаться. К нам более тяготеют. Старая память. У них и обряды-то больше русские, чем христианские. Да, по сути, у христиан на Руси своих обрядов и нет, у нас уворовали да к себе приладили. Вот и хочу потолковать с ними. Чаю, не пойдут против соседей новых.

В Бургени о пришедших знали. Сороки, что ли, вести по тайге разносят, но доходят новости, считай, мгновенно, да и тарские уже седьмицу рядом тёрлись.

Сибирские собаки лишний раз не гавкают, не пустолайки, потому и шума не было зряшного, вошли по-тихому. У второго дома поверх изгороди выглядывала дева, кровь с молоком, одетая в наглухо зашнурованное в подгорлии платье с вышивкой родовыми знаками на рукавах и по низу подола, на голове кокошник с начельником, волосы собраны в одну косу: все приметы незамужней. В таких нарядах сибирские женщины красовались десятки, а то и сотни тысяч лет.

– Здрава будь, милая, – обратился к ней Семята, – каково живёшь-можешь?

– Твоими молитвами, коли добр человек.

– Добр, красная дева. А и лепа же ты, глядеть любо!

Но та ни на Семяту, ни на Воркушу, считай, не смотрела, пялилась на молодцев, сопровождавших Семяту в Бургень. Девье любопытство было замечено:

– Что, красавица, хороши мои вои, коли глаз с них не сводишь?

– Хороши аль не хороши, а женихов у нас недостаёт, всем девам не хватает.

Несмотря на природную скромность, сибирские девы и женщины в разговоре не стеснительны, говорят напрямую всё, о чём думают. А для чего юлить?

– Выбирай, у нас женихи имеются.

– Тама-ко видно будет, – зарделась дева, – ступайте пока, ждут вас.

– Откуда же ведомо, что придём мы?

– Эва хитрость: смотрели за вами, вели.

– Ну да, ну да… – покосился Семята на своих воев. – Кто ждёт-то и где?

– Агрипа Старой, в начале он у нас; подворье его у листвяков, чай, видишь?

С десяток могучих лиственниц росли вдоль улицы, являя собой естественное ограждение подворья Агрипы. Сам он стоял в воротах, опершись рукой на верею, и смотрел выжидательно, из-под руки, на подходивших к нему людинов.

– Мир и благополучие дому твоему, Агрипа, всем поселянам твоим!

– И ты здрав будь, Семята, входи, дорогим гостем станешь!

– Мне имя твоё ваша дева назвала, а ты моё как знаешь?

– Тайга знает.

– Шли мы, – рассказывал Семята, сидя уже за столом в горнице дома Агрипы, – почитай, три с лишком года, из Тары путь держали. Почему ушли, и что там творилось, то тебе ведомо. Какими путями-дорогами добирались, что повидали, о том, не спеша, поведаем; ведь соседи будем, а? Ловы твои не нарушим?

– Ловы наши на въсток, сие тебе ведомо. Велемар присылал бегуна, отписывал мне, как с вами порешил. Живите. Помощь какая нужна будет, пособим.

– Благодарю тебе! Помощь не потребна, много нас, управимся. Про своих бы рассказал, Агрипа, да и Воркуше, вон, одноверу твоему, любознатно. Откуда да как пришли в сию сторону? Не жаль, так запишем повесть о пути вашем. Есть у нас путевые замети, древние ещё, ажник до Аляски и далее. Пусть люди ходят.

– Пишите, не жаль. Да сколько зим-то прошло, я в те поры ещё отроком был. Надобно како-нибудь дедов созвать, расскажут; и записи мы имеем, а как же!

– Деды-то крепки ли? Не примрут невзначай?

– Нас переживут. Иные к сту подбираются, а не гляди: память свежая.

– Ин и добро. А что это дева про женихов баяла, мол, нету их?

– А-а, Дожина! Бойка! Последыш у отца с матерью, из остатней муки колобок, дак балованная. А женихов в Бургени и вправду мало, в последние годы, как напасть какая, всё девки рождаются. Хоть и говорится, что из репки не вырежешь девки, коль на девок урожаю нет, так мы сие присловье ныне к парням прилагаем. Не станешь ведь за бурята выдавать, кровь портить. Бог не простит. Что же теперя: роду кончаться?

– Дак у Христа нет ни эллина, ни иудея, пошто же не отдать деву за бурята?

– Ты, Семята, никак посмеяться надо мной вздумал? Вы же кровь родов своих не портите! О роде крепком рассуждать, так Христос этот у нас сбоку стоит, ибо в писаниях о нём не всё нам гоже, благо ещё, умные люди отличают. Во многих верах своему народу кровь мешать возбраняется, мы-то чем хуже.

– И кто же у вас за попа, что таковое богохульство сносит?

– А я. Сам в начале, сам и службы правлю.

– Где ж твой молельный дом?

– А вот он, сидишь ты в нём. Живу я здесь. А часовенка, вон, за рекой стоит.

– Ну, каков поп, таков и приход. Что ж за рекой-то, а не на красном месте?

– Понимаю я, к чему ты ведёшь, да как теперя от веры отцов отбывать?

– Вера отцов-то иная совсем, али запамятовал? От веры христианской отчего же не отбыть? Чужая, дак… Воротись к своей, и думать здесь не о чем!

– Не вдруг сие делается. Мыслю, вышние силы для того вас и послали. Через женитьбы дело, столь многотрудное и больное, без свар, за годы, и спроворили бы. А будет кто противиться, ну-к что ж, никто не неволит, чай, мы не никониане, кровью да огнём насаждать не станем. Разве ж такое силом деется?

– У тех причины иные. И коли говоришь, копать любишь, так раскопаешь. А сказать, что христианство всаживалось огнём и кровью, так будто не ведаешь.

– Знаю, не скрою. И копаем, мил человек, давно копаем… А скажи-ка, каких вы родов-кровей, не то, не дай бог, дальними сродниками окажем себя?

– Были тарские, а глубже брать, за многие колена, так больше костромские.

– И ладно, – выдохнул с облегчением, – наши-то корни с Волги, с Керженца. Даст бог здоровое потомство, продолжатся роды наши. А ты, Воркуша, никак христианин? Как же попал к Семяте, чужому по вере? И что мыслишь далее?

– Ты, Агрипа, о неспешности баешь, на меня же наседаешь. И мне, сомутному, время надобно: оно лучший поправитель и всё устроит, как по жизни следует. Не скажу о какой-нито двойной вере, но тяготею я к Семяте, зело мудрому мужу, верю я ему; хоть он и не бог, а вера в него, в его мудрость, мне нынь важнее бога. Укрепить род свой собиной, а паче духом – сие и боги наперво велят.

– А чада твои?

– Что ж дети? Неволить не стану. Они уж не мои, а сами свои, выросли.

– Дети все наши…

Крепко помнят русские люди, о чём говорил когда-то мудрый Заривой: русскому человеку какую хочешь веру навяжи: хоть в воду макай, хоть хрен ему обрежь – всё одно он своего Бога будет чтить и славить, того, что в душе его. А чужая вера в душе не откликается.

Не так давно был изобретён и, говорят, успешно применён странный по сути термин, слабо, однако же, прикрывающий провал благостного христианского учения на Руси – двоеверие. Считается, что христианские идеологи ищут причины провала и, представьте, даже находят и «помощников» подключают, которые и подхватили с чужого голоса: ах, мол, двоеверие! Но по жизни часто бывает, что покуда человеку, не думающему собственной головой, не указать на суть того или иного явления, он будет крутиться около этой сути, не в состоянии её увидеть. А ещё часто бывает, что найденное ищут старательнее не найденного, откровенно не желая замечать того, что находится на виду, на поверхности.

По наблюдениям и беседам с людьми, считающими себя христианами, хотя и не чуждающимися русской народной обрядности, которую поначалу категорически запретило русским людям пришлое христианство, Кирилл Николаевич поделил их на три категории. Первая – читающие Библию, другие христианские тексты, принимающие христианские догмы и верующие в Христа. Они искренне убеждены, что проникают в глубину человеческой мудрости. Известного, но скрываемого факта, что мудрость у их же предков и списана, они либо не знают, либо их это не волнует. Вероятно, они христиане, и хоть русские по рождению, но уже не русские по сути, ибо библейские писания перенасыщены рассказами о пролитии многой крови, причём пролитие её в священных книгах не осуждается, что нормальному русскому человеку отнюдь не присуще.

Вторая – читающие, возможно, изучающие, иногда бывающие в церкви, но не согласные, не приемлющие по разным причинам. Позвольте, что значит «не согласные»? Так они христиане или неведомые нам двоеверные? Опять не выходит.

И третья, пожалуй, самая смешная, если бы не было так грустно, и самая многочисленная, не побояться счесть, процентов эдак девяносто девять русских порождению «христиан». Библий не читают, но в христиане лезут, хотя не знают наизусть даже «Отче наш», не говоря о «Символе веры» и других текстах; не имеют представления, например, о христианских конфессиях, напрочь не понимают, для чего посещают церковь. Вся их «вера» состоит в обрядности, некоей привычке, скажем, запалить свечу «за здравие» или «за упокой», будто за свечи и самодельные бормотания, якобы молитвы, им поможет Христос, о котором они понятия не имеют, но когда узнают, приходят в смятение и ужас; кинуть в ящик «десятку на храм». Они христиане или двоеверные? Да уж, похожа вилка на бутылку! Многие из них прикрываются запущенной, опять же сверху, фразой со слезинкой в глазу: мол, бог у меня в сердце. Смотря на этих «третьих», приходишь к выводу, что в христианской церкви не молельщики, а публика, и христианство для них неведомо в чём состоит, кроме как «Господи помилуй» и «Тебе господи подай с господом». А в начале «перестройки» – разрешили! – народ валом хлынул в церковь, ходить туда стало просто модно, и там проводились своего рода тусовки, разве что фуршетных столов не накрывали. А зря: ведь если Христос есть в сердце, он должен быть и в желудке.

Вера – это абсолютное, бездумное восприятие того, что тебе вну-

шают учитель, проповедник, пророк. Слепая вера – страшное ору-

дие оболванивания народа. Иудейство, христианство, марксизм-

ленинизм (коммунизм) – все эти религии базируются на ВЕРЕ.

Ни убавить, ни прибавить, чем и сильны высказывания Родовых Мудрецов, разве что не всегда им внимают, по разрушающему христианскому утверждению «нет пророка в своём отечестве». Если объяснять понятие веры проще, вам указывают на стену, выкрашенную в зелёный цвет, и говорят, что она красного цвета – и вы «верите». Верой называется нежелание знать истину.

Надо сказать, что обряд – это не вера. Что человеку одежда, то вере обряд. Но христианство ничего своего не имело, ни на какое творчество было не способно, поэтому перехватило обряды природных религий и сделало их «своими».

Обряд – хозяйство, порядок и устройство в доме, обиход; введённый

законом или обычаем порядок в чём-либо; внешняя обстановка како-

го-либо действия условными околичностями; церемония, обык, за-

конный порядок, чин.

Владимир Иванович Даль. Толковый словарь русского языка.

Суть же двоеверия проста, как две копейки, и состоит не в каких-то двух или нескольких «верах», якобы поселившихся в человеке, а в соседствовании, когда рядом уживались, например, православные староверы и правоверные, сиречь праведные христиане, старообрядцы. Так что, несмотря на христианские рекламирующие потуги, двоеверие (троеверие, пятиверие) является не столь религиозным понятием, сколь географическим, и к вере мало имеет отношения.

Дожина выбирала-выбирала, а после втюрилась, да так, что не елось, не спалось, с лица сошла, исхудала; но опомнилась: худую кто возьмёт? Ведь от тоски и зверь бежит, и птица летит, и рыба мрёт, и цветы вянут, и сады глохнут…

Сяду я, сяду ко милому саду

И пересяду на путь, на дорогу,

И стану я, стану милому пенять:

– И что ж ты, мой милый, в гости не идёшь?

– Уж я рад бы ходить, да ещё нечего носить,

Я рад бы разъезжать, да некого впрягать:

Сивка да Бурка и те в Петербурге,

Пеньковые заворки висят у Егорки.

Егоркина жёнка скотину блюдила,

Скотину блюдила, имян нарекала:

Кобыла Ненила, жеребец Данила,

Корова Алёна, бык Алёшка,

Имануха Пашка, иман Николашка,

Свиньи Аксиньи, боровы Васильи,

Курица Хохлушка, петух Петрушка,

Кошка Хаврошка, кот Агафошка,

Утки Маврутки, селезни по утки…

Зазнобил парень моё сердечушко,

Зазнобил меня да повысушил

Суше ветра, суше вехоря,

Суше травы шелковоей кошёноей!..

И Гривец нездоров: заприметил деву красную. Еле догадался сказать Семяте, а тому и говорить не надо: сам давно узрел. И когда явились сваты, Дожина, узнав имя, сомлела, ухнулась на пол. Не успела, вишь, загодя присесть.

В Новой Костромке и Бургени грядут свадьбы, три десятка зараз, в един широкий заход. Давно не видала Забайкальская Русь эдакого размаха! После рукобитья шёл обряд заплетания косы на девичнике, когда невесте в последний раз заплетали однолучевую косу, символ девьей чистоты и красоты.

Сажусь я, красная девица,

На дубовую на лавочку,

Под косящето окошечко.

Кому же я буду кучиться?

Кому низко кланяться?

Благослови, родимый батюшка,

Заплесть мне косу трубчату

И вплести в неё ленты алые!

Неужели-то я открасовалася?

Неужели-то я отбасовалася?

Како же было моё красование?

Како же было моё басование?

Во слезах-то я сижу, во кручинушке,

Во большой-то во заботушке.

На обряд же расплетания косы, означающий расставание с девьей волей, при помощи зватов собирали приглашённых, каждый из которых, расплетая прядку, подносил подарок, что называлось «положить на косу».

Ты коса ли, моя косанька,

Ты коса ли, моя русая!

Тебя чёсывала матушка,

Заплетала родна сестрица!

Уж как мне ли тебя, косанька,

Знать-то, боле не плетать будет;

Алой ленточки не нашивать.

Расстаюсь с тобою, косанька!

Расстаюся с девьей красотой!

Расплетут тебя, косанька,

Как на мелкие на прядочки,

Поведут меня, девицу,

В нову баню мытися.

Там я смою девью красоту

Ключевой водой студёною.

Под китью, китью лебедь кикает,

В терему девица расплакалась

О своей об русой косе,

О своей о кистке шелковой.

Батюшку кликать – голосу нет,

Голосу нет, и речь не течет:

– Батюшка, поди косу расплети,

Надвое разложи

По моим могучим плечам,

По моему цветному платью.

Наши Древние Знания повещают: всё, что даровано человеку Небесными Богами и Матерью-Природой, необходимо для его гармоничного существования в данном Явном Мире. Немыслимо сбривать бороду, если она назначена Природой, срезать клитор у женщин или защиту с крайней плоти у мужчин.

Волосы испокон веков образно сравнивают с засеянным полем пшеницы: как колосья пшеницы впитывают в себя все соки и живительную силу Матери Сырой Земли и чистый свет Ярилы-Солнца и хранят их, так и волосы человека получают и сохраняют живительную силу от Небесных Богов, от Земных Родителей и Предков Рода, от Матери-Природы, от космических лучей Ярилы-Солнца и Небесных Звёзд. Недаром волосы издревле называют космами, то есть связанные с Космосом, который подпитывает человека. Волосы символизируют множество светлых Природных и Божественных Сил, которые помогают человеку в жизни; они означают достаток в древнем Роду, изобилие и счастье в семье.

Девушкам с малолетства волосы заплетали в одну трёхлучевую косу, что символизирует объединение жизненных сил Миров Яви, Нави и Прави. Коса располагается вдоль позвоночника, и все светлые Вселенские силы через волосы переходят в позвоночник и наполняют тело, Душу и Дух девушки особой жизненной силой, подготовливая её к будущей Священной миссии материнства.

Когда девушка выходит замуж, её девичью косу расплетают, а заплетают две косы, ибо с этого времени через волосы, собранные в косы, она получает жизненные Вселенские силы не только для себя, но и для будущих детей.

Волосы, выпавшие при расчёсывании, нельзя бросать на пол или на землю, ибо этим можно лишить себя жизненной силы, которую даруют нам Мать-Природа, Небесные Боги и Великие Предки Родов наших. Выпавшие волосы следует сжигать или повязывать на молодое плодовое дерево, чтобы ваши волосы хорошо росли и были крепкими, как дерево.

Количество волос в бороде мужа определяет число его предков: чем гуще борода, тем более древен Род человека. Характерен пример народцев, у которых борода почти отсутствует или её нет вовсе.

В идеале детям до двенадцати лет даже кончики волос не подстригают, чтобы не состричь ум, постигающий жизнь, законы Рода и Мироздания, чтобы не лишить их жизненной силы, даруемой Природой, и обереговой силы, которую дают Боги-Покровители и Родители.

Подравнивание кончиков волос на длину не больше одного ноктя у молодых людей до шестнадцати лет совершается для того, чтобы волосы быстрее росли, и это деяние совершается только в дни новолуния.

Расчёсывание волос – своеобразный Священный ритуал, во время которого прикасаются к космическим потокам и чувствуют нисходящие с Небес потоки жизненной силы. Совершается этот Священный ритуал при помощи гребня, изготовленного из Священных металлов либо из ветви Священного дерева.

Детям в малом возрасте волосы расчёсывают Родители, затем дети расчёсывали себе волосы сами. Доверять расчёсывать свои волосы можно тому, кого хорошо знаешь либо любишь. Позволить расчесать волосы любимому – великое счастье. Пусть расчёсывает волосы только избранник или муж.

Волосы содержат в чистоте: когда волосы чисты, то и помыслы чисты.

Окрашивать волосы недопустимо! Какой цвет волос дан от рождения, такой спектр энергетики необходим для нормального существования. Когда женщина красит волосы, она изменяет спектр и получает другую энергетику, и организм начинает бороться. Женщина сетует: корни полезли. Да не корни полезли, а организм борется. Изменён цвет волос – изменён поток энергии, поступающий в организм. Если поток меньше – организм выбрасывает лишние волосы из-за недостатка энергии, больше – тоже выбрасываются лишние волосы и тем самым ограничивается поток энергии. Приток чужеродной энергии приводит к смерти.

Как правило, это химия, а химия – это уже влияние: идёт изменение химического состава. Разве боги, создавая нас, сделали какое-то упущение? О красоте женщины может судить только мужчина, ибо женщина выискивает в себе одни лишь недостатки, прислушивается к общественному мнению. Разные мужчины, глядя на одну женщину, создают разное мнение. Всем понравиться нельзя.

Нельзя красить ресницы: будут выпадать. Родился человек с белизной – его зрительному органу необходима именно эта энергетика. При окраске ресниц чёрным цветом поглощается вся энергия подряд: чёрный цвет поглощает всё. И нечего удивляться, что ресницы выпадают: идёт большой поток энергии. То же касается косметики вообще: в молодости она ни к чему, а в старости – стыдна.

Когда появляется седина, человек получает чистую, божественную поддержку. При окраске седых волос человек поддержки лишается, перекрывает себе каналы. Седина украшает человека. Человек убелён мудростью.

Если бы было нужно, чтобы человек родился с дыркой в ушах, то так и было бы. Наши предки носили клипсы. Если бы было нужно, чтобы на крайней плоти не было защитной оболочки, так и было бы. Обрезание – насилие над Природой. Если бы было нужно, чтобы на лице не росли волосы, так и было бы. Стригут волосы только ритуально, особым способом и в дни, указанные в календаре. Любые посягания на Законы Природы ведут к серьёзным заболеваниям.

Древнейшая поговорка «у бабы волос долог, а ум короток» возникла неспроста. Современные, цивилизованные, женщины, бездумно обрезающие данное богом богатство и делающие короткие «причёски», навсегда лишают себя, во-первых, жизненной энергии, во-вторых, и так «короткого» ума, и, в-третьих, – приобретают множество болезней, не в состоянии постичь, почему те возникают, так как ума на понимание становится всё меньше. Современная убивающая реклама вовсю нахваливает всяческие краски для волос. Кроме того, внешний вид смахивает на мужской, вдобавок при ношении мужской одежды, что также искажает суть, несёт недуги, превращает женщин в обдергаек и драных кошек.

Баба в штанах – последние времена пришли, – сетуют люди, понимающие пагубность «новшеств». Заповедь Бога гласит: «Не носите, жены, одеяний мужских, ибо женственность потеряете, а носите то, что вам полагается». Женские и мужские одеяния имеют свою форму покроя, шьются из определённых материалов: льна, хлопка, шёлка и других природных. Известно, что душа есть и у камня, и у древа, значит, и у одежды есть своя энергетика. Например, рубаха охраняет женщину своим защитным коконом, и охраняет многократно. В самом деле, до шестидесятых годов двадцатого века женщины если и надевали мужскую одежду, то только на работе: трактористки, шофёрки и ещё мало кто. Дальновидные люди, не только пожилые, пытались вразумить бездумно жаждущую новизны молодость, но тщетно: нет пророка, по разрушающей формуле, в своём отечестве. В лучшем случае получали клеймо ретроградов. Прошло всего полвека, а опираться на что? На телевизор, моды? Да на здравый смысл, на свои корни!

На древний праздник Любомир сотворите великий пир

на весь мир, ибо кто свадебных пиров не учиняет, тот

честного достатка и благости детей Родов своих лишает,

и новые Семейные Союзы те Общины и Боги не принимают.

В Любомир, так называется свадьба у русских, Гривец, как и полагается по обряду, перенёс Дожину на руках через порог своего нового дома, и, по окончании свадебных пиров, молодая семья начала совместную жизнь. Попервости Дожина покобенилась было, проявляя свою вольную, от бытия с родителями, суть, попробовала перечить мужу, но Гривец огрел её поперёк спины плетью, вручённой, кстати, предусмотрительным отцом Дожины, и жизнь наладилась, пошла должным ходом, но плеть покуда висела на стопочке, у двери: жена без грозы хуже козы. Когда же, по приезде её отца к Семяте по делу, она пожаловалась на Гривца, отец добавил ей, благо, тянуться за плетью было недалеко.

Плеть – мера весьма действенная, но ослепшими потомками почти забытая. Потому и маются многие с амбициозными, эмансипированными особами, которые почему-то называют себя жёнами, а на погляд ни баба, ни курочка ряба – ни петь, ни рисовать, ни стряпать, ни стирать, ни копейку считать. Да и злые бывают непонятно отчего, будто никогда их солнце не грело. Так и того ещё мало: лихие феминистки всерьёз утверждают, что муж никогда не может и не должен быть правым. А всего-то – забыта плеть. Видно, мужья всё же сами виноваты.

В действительности же, плеть – средство начальное, краткосрочное, почти одноразовое, да если применять её не в буквальном смысле – как раз эта великая мудрость наших предков и подзабыта. А её видно невооружённым оком, у всех она на виду. Народную мудрость не надо искать, она заключена в сказках, песнях, притчах, пословицах, поговорках. Беда, что не всякому её дают с детства, или слышит дитя, но не внемлет: мыслить уже отучен. Ведь, по большому счёту, сказок нет – они суть правда жизни. Сказки детям, конечно, читают, но без пояснений: либо сами уже без Пути, либо, за недосугом, дожидаются, пока у чада генная память сыграет; русских песен ныне не поют вовсе; о притчах народных и слов нет. Не будет родовых корней, родовой мудрости – не будет и народа. Сие аксиома.

Есть «радикалы», которые так и отпечатывают: город и семья несовместимы. Город, мол, каменный, а люди железные. Городские бабушки – не сельские, житейская мудрость на них давно уже жалкими обрывочками болтается. А вот в разговоре деревенской бабушки с внучкой пока ещё можно услышать такое:

«Должно, помирать скоро, дак ты послушай-ко, что пользы скажу. Вот вырастешь и станешь женой, матерью. И будет муж у тебя. Дак ты не хвались никогда: вот, мол, муж у меня! Утром вставай пораньше да осторожно, чтоб муж не слышал, как встаёшь. А с вечера и одежда, и обувь у него должны сиять чистотой. Он проснётся, а у тебя вкусно на столе всё приготовлено. Не груби, улыбайся, тешь его и корми с великой радостью. Он сильный, но всё равно до смерти ребёнком любит быть. Не позволяй ему лазать в чашки и черепушки самому за едой – это для хорошей, толковой жены позорно! Всё подмети и замети, в чистоте и опрятности дом содержи, блюди себя и наряжайся перед ним, гляди ласково. Не ревнуй и не упрекай зря, скверными словами не обливай при нём никого, а его в особенности; в беседах с людьми, в гостях ли вы, на улице, поддерживай его обязательно и прилюдно не подвергай его слова сомнению. А он будет тебя сравнивать с другими жёнами и в добре семейном усвоит и затвердит: «Вот у меня жена так жена!». Сама хороша, и муж хорош будет.

Терпи и все горести его лечи своей любовью, не раздавливай его своим умом, не перечь, и он, милый, никогда к чужому подолу не прибьётся, от чистоты семейной и душевной брезговать станет чужими бабами, с лёту станет примечать их недостатки, сварливость и опущенность, да и от людей стыдно будет ему шаг в сторону сделать. От добра добро не ищут.

Ведь какая женская порода: женский род лебяжий, если кого полюбит, друг без дружки не живёт. Приношение себя любимому человеку есть высшее женское счастье. И муж твой возвысится, он поймёт, что должен нести в себе такой же свет любви и добра. И когда он принимает этот лад, находит силы ответные к тебе – это и есть домашняя семейная святыня, где согрешить и обидеть нельзя и приходит душевный покой, божеская благодать». Превосходная школа!

А одна москвичка разошлась с мужем из-за того, что тот указал ей: при очистке картофеля не оставляй на клубнях глазков, вырезай их. А один питерский разошёлся с женой после четвёртого сожжённого ею за год пылесоса. Анекдоты?

В плети ли дело, нет, а завертелась молодка по своему хозяйству, новому, обретённому, не чаяла враз заиметь таковое обилие: в Бургени-то, что ни говори, а жили худовато. Здесь же новосёлы на постройки не скупились, возводили основательно, по-сибирски: чего жаться-то, места полно. Кто не видел, хоть бы в журналах и книгах, внушительные сибирские дома? Числом до ста семей, сто дворов и поставили, не скупясь на ширину улиц и большой, от пожаров, промежуток между дворами, – и Новая Костромка едва ли не поболее Бургени вышла. Поселение сработали добротно, как мера и красота сказала, как боги строили. Поспешали, чтобы зазимовать без невзгод, оставляя все празднования на потом. Что касаемо обихода, тут Семята более всего жесток: перед грядущим выживанием что натопаешь, то и полопаешь. Зато месяц прошёл – обустроено святилище, стоят новые дома, сбиты печи, обихожена скотина. Молодняк и отроки охотились, рыбачили, а девы из-под ног припасы заготовливали. Рыбу-то ловили в реке и ближних озёрах, а вот за крупной дичью ходили пока подальше, дабы прежде времени не пустошить свои ловы и не баламутить зверьё понапрасну.

А празднование новоселья затеяли в оусень, далеко после бабьего лета. Тайга уже обрядилась в золотые краски, зелени стало меньше ещё и потому, что хвойный лес в округе был во множестве вырублен на строительство. Когда-то на вырубках молодняк поднимется? Тепло ещё проскакивало, но заморозки по ночам бывали крутеньки, по заберегам похрустывал первый ледок, вытаивая только к полудню. Наставала пора добычи пушнины, и охотники с нетерпением ожидали первотропа, ещё и ещё раз просмотривая оружие и снасти. Понятно, что с пищалью на зверя не пойдёшь, каким бы крупным он ни был: пищаль снесёт башку, разворотит тушу. А так: рогатина, да охотничий лук, да сеть, да нож.

Гостей, ближних и дальних, оповестили заранее и просили прибыть ко дню Александра Вещего, к двадцать первому сентября, по христианскому исчислению, чтобы начать праздник в День Новолетия Лета 7234 (22 сентября 1726 года). Прибыли новые сродники, почитай, треть семей из Бургени; добрались багдаринские немалым скопом – эти, как одноверы; со всех сторон навалили буряты: с Конды, Уды, Холоя, пригнали стадо олешек на мясо, навезли красной рыбы, вяленой и живой, в мешках, переложенной крапивой. Им-то что: не на себе таскать – в любое время на волокушах; телеги в тайге не предусмотрены. Невесть откуда взялось несколько якутов, правда, привезли только своего шамана. С трудом разместили сродников и багдаринских; а буряты с якутами – те, к юртам да чумам привычные, шумным скопищем расположились под сопкой.

Недолго выбирал волхв Велеглас чистое место для святилища, ибо все места в округе были первозданно чисты, и оставалось искать лишь по красоте. И для сего много времени не потребовалось: у крутого склона сопки, перед кедровником, невдалеке от быстрой реки, подготовили огромную площадь. Рядом с кедровой рощей поставили хран на высоком каменном фундаменте, шестнадцати аршин высотой, как и наказывали боги и предки: чтобы не ниже. Святилище обнесли оградой из сухого листвяка, врытого в землю стоймя, внутри выставили вырезанные из листвяка же изваяния богов: Сварога, Хорса, Лады, Макоши, Велеса, Перуна, Похвиста и иных; снаружи, между рощей и храном, поместилась трёхметровая статуя Чура. Плоский валун для жертвенного камня, алтаря, нашёлся неподалёку: диаметром до аршина, он как раз подходил для своей цели. Огневище-краду для жертвенного огня выложили рядом с алтарём, обложив по кругу камнями кремниевых пород, которые выдерживают любой жар.

Велеглас с младшими волхвами сразу же освятили капище, давать же ему название торопиться не стали: время есть; да и пусть над этим людины подумают: либо назвать по месту поселения, либо по имени одного из родовых богов. Современные староверы поведывают, что Священные Рощи и Дубравы – это особо почитаемые места, где проводятся праздничные Богослужения, Ритуалы и Обряды, где человек может соединиться с Матерью-Природой и получить Жизненные Силы, Радость и Чистоту.

Вопреки сложившемуся в наши дни искажённому мнению, распространяемому «специалистами» различных толков, будто у Славянских и Арийских народов не было никаких Хранов (читайте: строений), что все Священные Обряды и древние Ритуалы проходили только на открытых местах, в Священных Рощах и Дубравах, Славянские и Арийские народы с древнейших времён имели множество самых разнообразных Хранов, Капищ, Святилищ и других культовых сооружений, в которых Жрецы Древних Богов вели богослужения и совершали различные Обряды и Ритуалы.

В день празднования, рано утром, Велеглас наособицу обратился к отрокам:

– По древним преданиям, во время гимнов и обращений к Богам мы осеняем себя Святым Знамением, для чего три перста правой руки – большой, безъимянный и малый, концами соединяются вместе в честь Великого Триглава Мира Яви – Сварога, Перуна и Свентовита, которые суть Совесть, Воля и Свет, – а два перста – указательный и средний – соединяются прямыми вместе и означают Род Небесный и Ладу-Богородицу.

Сложенные два перста налагаем на чело, левое и правое око, а затем на уста. Святым Знамением мы освящаем Святую Веру нашу, повторяя Святую молнию Перуна, освятившую жизнь Предков наших и освящающую жизнь нашу.

Святое Знамение полагаем на чело, чтобы освятить ум, постигающий Мудрость Богов и Предков наших; на очи, чтобы освятить зрение наше и видеть истинное Творение Богов и Предков; на уста, чтобы освятить Слово Божие и Мудрость Божию, исходящие из уст наших, и сберечь от хулы уста наши.

Преклонение главы своей во время обращений и гимнов выражает наше уважение к Богам нашим и Святомудрым Предкам в благодарность за их помощь в делах наших.

Сотворяя Знамение Славы во время прославления Богов и Предков, полагаем открытую правую ладонь на сердце своё, после чего поднимаем правую руку к Небесам и произносим: СЛАВА БОГАМ И ПРЕДКАМ НАШИМ!!

– Восславим же Богов и Предков наших, – продолжил Велеглас, когда новые поселенцы и их родственники и гости собрались на площади перед храном, – за завершение многотрудного пути нашего, за начинание и совершение нового родового гнезда нашего, благодаря крепкому Духу нашему, светлым умам вожей наших, стойкости нашей, силе нашей. Возблагодарим новообретённых добрых соседей наших за искреннюю доброту и помощь, кою оказали они Роду нашему! И да будет мир между нами ныне, и присно, и от Круга до Круга! Чада мои! Свято чтите Богов и Дедов своих! Живите по Совести и в согласии с Природой!

Рогатый председатель горисполкома подсуетился по своим рогатым каналам, и отца направили на должность директора торфобрикетного завода, вероятно, как новоиспечённого специалиста по топливу: в гортопе-то полгода прогортопал. Какая на заводе работала пьянь, представлять надо пьяному же. И куда только людей не засылают, лишь бы они были не на своём месте! Имелась любопытная практика в послереволюционные и позже годы: проштрафившегося, скажем, агронома если не сажали, то высылали руководить, например, художественной самодеятельностью в какой-нибудь Нижневерхнегорск либо Верхненижнегорск, а то и в пресловутый Мухосранск. Шуя и Туруханск отдыхают.

Но и новое место застили водка и бабы, не давали жизни. А пуще, когда проводились совещания руководителей городских предприятий, на которых отец, как директор, обязан был присутствовать. Решались производственные вопросы городского, областного и союзного масштабов, касающиеся планов, выпуска продукции (локомотивы, вагоны, электрооборудование, текстиль, магнитофоны), финансов и прочих злобострастий, а он сидел в уголочке и скрипел зубами. Амбиций через край, а образования год военного училища да четыре года войны, и участвовать в строительстве на благо страны, быть нужным в желаемой мере оказалось нечем. Боевые офицеры нужны на фронте. А тут что: накопали торфу, вон его, целые болота, спрессовали – и топите, бабки, печки свои не чистыми дровами, а вонючими торфяными брикетами. Нет, иногда его поднимали с места, и он, под ухмылки руководителей солидных производств, которые во время войны работали в тылу или учились, и потому сейчас имели в подчинении тысячи работников, докладывал о плане, объёме выполненных работ, но после этих совещаний нажирался вусмерть, клял пропащую свою судьбу и разгонял домашних по углам, а то и на улицу. Лучше убежать, чем быть избитым. Так и работали, так и учились, так и жили. Говорят, можно привыкнуть жить и в говне, но зачем тогда вообще жить? Зачем-то жили…

Не велика мудрость, что всему приходит конец, но даже и такую простоту отпихивают от себя коленями и локтями, оставляя неведомое, подспудно осознаваемое важное на потом, а после грызут колени и локти, если удаётся достать их зубками – ан нет, мать-хвать! – поздно, прошла жизнь. Отца много раз предупреждали во всяких «комах», исполкомах, парткомах, профкомах особенно давя на его членство в рядах партии; в конце концов, он швырнул на стол очередному увещевателю-ругателю партийный билет, послал, по привычке, подальше и – далее понятно: дорожка накатана. Пьющий вмёртвую морально перестаёт быть человеком, только вот сам этого не видит, а всё чего-то гоношится. В конце концов, сменив несколько «подлых ремёсел», вроде кладовщика, пропив боевые ордена, умер от рака в пятидесятиоднолетнем возрасте. На похоронах Кирилл так и не подошёл к гробу и с тех пор, уехав из города, о жизни в котором радостных воспоминаний не осталось, на могиле отца не был ни разу. Неужто отец не понимал, что творил с женой и сыном? Ведь его обычной фразой было: ну, это уж давно пора забыть. И позывов к раскаянию за испоганенную жизнь жены, за жуткую болезнь и изуродованную психику сына за ним не замечалось. Может, его «воспитывали» так же? Возможно, только к концу жизни, когда Кирилл перестал называть его отцом, он начал кое над чем задумываться. Умирая, он страшно кричал, но Кирилл так и не подошёл к нему. Брат говорил, что его «не понимали», да ещё, мол, война добавила. Но брату легко смягчать: он не видел, как лупцуют его мать, долго не знал об этом, а до него отец пальцем не дотронулся, и если бы не усыновление, не видать бы брату института, как своих ушей: в те поры детей репрессированных к большому обучению и близко не подпускали. Так что, возможно, брат за многое был ему благодарен.

Кирилл Николаевич не может осуждать родителей. Может не любить, ненавидеть. Были крохи отцовской ласки, и они почти уравняли вороха нелюбви и ненависти. «Зато» Кирилл Николаевич точно знает, каким отец не должен быть, а вот каким должен… По литературным и соседским примерам сему знанию не выучишься. Человек без счастливого детства не может дать счастье другим: как можно дать то, чего сам не имеешь? Заповедь «не судите, да не судимы будете» отнюдь не библейская, но «библейцами», как водится, уворована, а появилась сотни тысяч лет назад, настолько глубока народная мудрость, которую нынешнему слабому человеческому уму в начальной полноте постичь чрезвычайно трудно. Потому и судят, а христиане и вовсе превратили заповедь в круговую поруку.

Праздновали от души, несколько дней. На новой земле да с новыми людьми общаться нелегко, дипломатия нужна ещё та. С родичами и одноверами тяготы нет, а вот с народцами пришлось немного повозиться. У вечернего костра сели для беседы Семята с Велегласом, Агрипа и Велемар, стерховский Репец, бурятские лама да князёк Ургой, крепкий, лет пятидесяти, да якутский шаман Игошка, возраст которого из-за немытости тела не угадывался, но, видать, также под пятьдесят, другие почётные гости. Невдалеке, на площади перед храном, веселились поселенцы и гости, пели родовые песни, у каждого рода свои, затем повели хоровод, и вышел он так велик, что охватил собою и хран, и все подворья мощным обережным кругом; так добрый дед сперва приобнимет всех-всех внуков, а после уж сказывает им мудрые русские сказки. Хоровод, карагод – священный ритуал, обозванный пришлыми христианами бесовскими плясками, почитаемый также у бурят и якутов, но корни его русские, сибирские. Например, якутские хороводы, их эпос «Олонхо» – копия русских обрядовых праздников. Приурочены хороводы к определённым торжественным событиям. Едва расселись и выпили по корцу доброго мёда да закусили, Игошка принялся поучать:

– Не так ты камлаешь, Велеглас-волхв! Костра нет, бубна нет, не пляшешь, с богами не болтаешь. Худой твой шаман, как тебя люди слушают?

– Что мне скажут, Игошка, коли я при твоём народе такоже буду глаголить?

– Скажут, якута слушаться. Якута самая древняя, от него все люди пошёл.

– Что-то ликом мы с тобой не схожи, как же я от тебя пошёл? Да и грязен ты.

– Однако издалёка шёл, вот и грязен.

– А скажи, откуда твоё имя, кто нарек столь непотребно? – спросил Семята.

Игошка, смачно обгладывающий оленью кость, едва ею не подавился:

– Пошто нехорошо спрашиваешь?

– У нас игоша – это нечистый дух, что проказит в домах. Так кто имя дал?

Игошка смешался, глазки его забегали, и он стал старательно возить сальными руками по волосам и одежде. Не умея ещё врать, а смолчать или превратить разговор в шутку за недостатком ума не получилось, помялся и еле выговорил:

– Уже отроком я был, русский проходец имя дал: насрал я в отцовом чуме.

– Выходит, не мы от вас пошли, а вы от нас, коли уж имена вам даём. А пошто, скажи, жён да девок своих под русских подкладываете? Сами не можете?

– Сами можем, – обиделся Игошка, – русский кровь лучше нашей, здоровее.

Ургой не выдержал, рассмеялся Игошке в лицо, а затем произнёс серьёзно:

– Мы старшего брата издавна почитаем, и тебе бы это пристало, ибо не было бы ни нас, ни вас, ежели бы не бачки. А коли знаниями сими обделён, так какой ты тогда шаман? Довести сие до верховного шамана? Слух быстро разойдётся.

С бурятами разбирались недолго: Ургой больше помалкивал, изредка вставляя несколько слов, иногда незаметно, в сторонку, посмеивался над Игошкой, а лама и вовсе участия в беседе не принимал, но слушал внимательно, временем кивая головой, или, как Ургой, неприметно улыбаясь в сторонку.

– Мудёр ты, Семята, что говорить, – подсел Ургой поближе, – Игошку знатно подрезал. Нам ещё учиться и учиться у вас. А о ловах не печалуйся, договорились мы с багдаринскими: дарим их по дружбе на подъём нового поселения.

– Скажу ещё, – присоединился к ним Велемар, – что дружба – не гриб, в лесу не найдёшь, потому у добрых людей она в одну сторону не бывает.

– Что ж: дружбу водить – в беде пособить, – молвил Семята, по жизни понявший, что бескорыстной помощи у инородцев не бывает, – это у нас в крови. Благодарю вам!

Белый рефлекс никогда не признавал равенства

цветной расы и никогда не признает, так как

кровосмешение рефлекторно отравляет психику;

коллизия разной крови снижает нравственные

достоинства Белой Расы и физически ведёт

к вырождению и уходу «ублюдков» в небытиё.

Исследователь, писатель, профессор Международной Славянской академии Олег Михайлович Гусев, живущий в Петербурге, пишет: мы можем установить, ГДЕ в полосе Великого Турана для будущего народа Саха Урами было отведено место для жительства. Это остров, а в Оледенение полуостров – САХАлин. До появления на САХАлине будущих якутов там успели пожить и затем отправиться в Америку ныне индейские племена САХАптины и маСАХуА. Сейчас же считается, что якуты двинулись на среднюю Лену в начале второго тысячелетия нашей эры из Прибайкалья. На основании чего? Да просто потому, что ныне Сахалин – остров. То есть «историками» совершенно игнорируется фактор постоянно меняющегося климатического и материкового облика планеты… Множество заселявших Азию жёлтых племён южнее линии Великого Турана Сибири интенсивно размножались и вели друг с другом войны на взаимное истребление с обычной для них жестокостью. Их кровожадность известна нам и по новейшей истории – что уж тогда говорить о мезолитических и неолитических временах. Чтобы спасти терпящих поражение в войнах, а нередко и от голодной смерти, многие регионы Великого Турана были объявлены зонами, в которых жёлтые могли временно поселиться. С этими спасёнными Уры и РУ проводили кропотливую работу по их окультуриванию.

– Я, конечно, не тот старовер, что были прежде, – говорил Олег Михайлович при встрече с Кириллом Николаевичем, – но сведения, даваемые староверами, мне близки, и возражений к ним, как у русского человека, у меня нет. Правдивую историю предков я знать обязан, и служить своей Родине я обязан, знать причины бед и страданий моего народа я обязан, обязан я раскрывать их, чем и занимаюсь почти четверть века. Много неудобств в том, что советская власть так и не дала мне квартиру.

Якут Ваня Пинигин, мастер спорта СССР по русским шашкам, с вечно чёрными полосами грязи под ногтями, смеясь, спросил у Кирилла, ещё молодого:

– Знаешь, как делают якутов?

– Откуда же мне знать? – Кирилл Николаевич тогда ещё не был посвящён.

– Отлавливают негров, бьют изо всей силы тазом по морде – вот тебе и якут.

– Анекдот, что ли?

– Как знать, – оскалился с хитринкой. Он, этот Ваня, шибко, однако, хитёр.

Якутов просто не успели «доделать», и их качества проявляются памятью о «мезолитических и неолитических временах». Примером может явиться преследование ими тунгусов, которых они согнали с их ловов и угодий. Кстати, так называемые тунгусы – это эвенки, у которых безукоризненно белая кожа.

Каждому народу хочется иметь свою славную историю, и чем она древнее, тем почётнее выглядит народ на исторических просторах Времени. Но если ты посмеешь старить свой народ, не имея на то исторических резонов, утверждать его преимущество перед иными народами из голых амбиций, грош цена и тебе, и твоему народу, ибо ложная история, как и всякая ложь, даёт горькие плоды.

Так, безусловно сфальсифицирована история евреев, китайцев, некоторых народов помельче, а неандерталоидная Европа придумала для себя удобный исторический миф, который и пропагандирует всеми доступными средствами, чем, по справедливости, и заслужила самой достойной рифмы к слову «Европа».

И в эти Знания был посвящён Семята, один из родовых мудрецов своего времени. Знания наших Предков добавляют несведущим или малосведущим мудрость и видение, Ведение, заставляют воспринимать Мир другими глазами, в другом разрезе, зачастую ошеломляющем, ибо «во многом знании много и печали». Говорят, самое тяжкое в участи ослепшего не сны, а пробуждения, что в полной мере относится к восприятию родного Мира и мировоззрения наших великих предков, глубоко сокрытого в нас на генном уровне. И страшным бывает Пробуждение, когда сквозь смрадный дым и грязную копоть появляется малый лучик знания, превращающийся затем, если Человек захочет, в ЗНАНИЕ, ныне скрываемое тщаниями лютых врагов России. В своё время своими впечатлениями от жуткого, но желанного Пробуждения делился будущий единомышленник Кирилла Николаевича. Он ужаснулся тому, что с нами сотворено, в какой мерзости находится ныне наша страна и её многострадальный народ. Ужаснулся сонму равнодушных к своим бедам соотечественников – «авось обойдётся как-нибудь, на наш век хватит, а там пускай другие головы ломают»; ужаснулся тому, что полностью ни за какое время не удастся восстановиться, очистить себя.

Ныне мы вынуждены существовать в чужой идеологической среде, которая уже столетия затмевает наши души. Но оглянуться вокруг – много ещё света в глазах и страстного желания Познания. Желание это в глуби нас, надо только шевельнуть, качнуть его, выдрать наружу. И начинать следует немедленно, ибо покорностью злу хорошей жизни не вымостишь ни себе, ни своей Родине.

Потому и написалось стихотворение под названием «Читая Русские Веды»:

Устало от скитаний сердце,

Иссякла память, ум застыл,

Но, словно в Светлый Вырий дверцы,

Я Слово Вещее открыл.

Не чаровскими кудесами,

Но с Ведами стараясь жить,

Смог, совокупно с Праотцами,

От Кривды Правду отличить.

И память Предков воспылала,

Их чистомудрое житьё

Как в Яви предо мной предстало,

И сердце вознеслось моё.

Из выси голубого Свода

Излился Изначальный Свет –

Узрились въявь Чертоги Рода,

Открылся Мир минувших лет;

Взъиграли огненные Струны

Из-под громовых облаков –

Я внемлю грозный Глас Перуна,

Зрю наяву моих врагов;

Весёлый, страстный и разгульный –

Без мёда доброго бодрит –

Мой Дух возжёг Ярило буйный;

Он всходы юные творит,

Пестуя светлых русов братство,

Что, упиваемы борьбой,

Чтут заповедное Богатство,

Дарованное нам Судьбой.

Отроки, вышедшие из Тары семи-девятилетними, серьёзны: понимали, какой великий путь одолели; мелюзга, малые чада трёх-четырёх лет, лупала глазами: у этих родина уже здесь, прежней не знают. Была их родиной дорога, и привыкшие к ней, к «вечному» движению, некоторые спрашивали: когда пойдём далее, пошто на месте стоим? Четырёхлетний Знарок, назвищем Всюдусуйка, донимал этим спросом Гривца, крепко теребя его за порчину. Дожина аж взревновала:

– Не твой ли, случаем, окорёнок?

– Не мой-не мой, вон его родители. А этого я о прошлом лете из ручья за ногу выдернул, за корягу он зацепился, дак с той поры не отвязаться от него.

– Чего ж он в ручей-то полез?

– Всюдусуйка, дак и полез. Не зряшное назвище.

– Дак они все такие.

– О-о, нет, этот на особицу. И толк из него выйдет, далеко пойдёт. Имя ему Знарок: знающий рок, судьбу. Мню, быть ему главою Рода.

– Алибо в иную сторону потянет.

– А мы-то на что? Род не даст.

Дожина будто и ворчала, да ненароком то притрогивалась к руке малыша, то по головёнке его поглаживала: у самой уж второй месяц руда не выступает.

На посиделках в большой общинной избе собрался неженатый молодняк и те женатые, которым, по обычаю, в течение года после женитьбы не возбранялось посещать собрания молодёжи. Вечерницы, посидки, досветки, беседки, супрядки, гостинки, игрища, в соседней Бургени игранчики – собирались на них девы под предлогом чёски льна, пряденья либо иных работ, туда же подтягивались и парни. На Руси посиделки начинались в конце года и заканчивались к зиме. Ни одно из игрищ не обходится без песен: шуточно-любовных, круговых, поляночных, уличных, стреловых, вечёрочных, проходочных, обрядовых и других.

Молодые-то ребята

Разохочие гулять,

Все круга занимать,

Красных дев целовать.

Басиньку – двою,

Хорошеньку – трою.

Не хорошу, не баску

И сударушку ямску,

Шадровитую, коряву

Из круга выгонять.

Шадровитая корява

Прирасхвасталася:

– Меня милый целовал,

За хорошу почитал,

За хорошу, за баску,

За сударушку ямску.

В карагоде были мы,

Были мы, были мы,

Что нам надо, видели,

Видели, видели.

Сокола-молодчика,

Молодца, молодца.

Стань, молодчик, подбодрись,

Подбодрись, подбодрись,

Перед милой развернись,

Развернись, развернись.

Ближе, ближе подойди,

Подойди, подойди,

Ниже, ниже поклонись,

Поклонись, поклонись.

Кого любишь, поцелуй,

Поцелуй да поцелуй!

Не отставали и молодки:

Как у новых у ворот

Стоит девушек кружок,

Молодушек табунок,

Ой, только бы разгуляться мне,

Ой, только бы расплясаться мне!

Муж выходит за ворота,

Кличет молоду жену:

– Ты пойди, пойди сюда,

Моя милая жена,

Ой, моя милая жена!

– Мои игры недоигранные,

Скачки-пляски недоплясанные,

Я ль спогневаю тебя,

Я спотешу молодца,

Да игры свои сбрасываю,

Пляски-скачки пооставливаю!

– Как, Дожинка, не больно муж-то лупцует, не заработала ещё?

– Как не заработать – заработала, – не стала отпираться Дожина, – ты же меня знаешь, около жила, подружия моя. Поучись-ко на мне, поведаю после.

– Важена стерховская баяла, муж без жены никуда не годен, он, мол, без неё, что гусь без воды. Пускай, бает, муж и умнее, да хитрости в нём меньше.

– Скажу тебе на то, подружия, что и жена без мужа шагу не шагнёт. А главно дело, положи на ум: муж с женой, что вода с мукой – сболтать сболтаешь, да не разболтаешь. Муж и жена – одно дело, одно тело, един дух.

– Ты что ж, быстро так поумнела, не возьму в толк?

– Муж помог, одного раза плетью хватило, да и отец добавил. Я понятливая оказалась. Али подзабыла ты заповеди Лады нашей Матушки, что дарит нам благость, добро, лад и счастье? И Макоши-Матушки, что удачи приносит?

– Дак Лада-то с Макошью не наши родовые. Али ты перешла уже?

– Да не перешла, а вернулась! Так Семята баял, а он помудрее иных.

– И не страшно тебе?

– Страх-от, он у христиан, а мы богов не боимся, ибо суть дети и внуки их. А мне, я почуяла, и жить легче стало, вроде как обузу какую сняла с себя.

– Что ж на то Лада бает?

– Да уж не то, что Важена!

Лада, повещают православные староверы, Великая Небесная Мать большинства Светлых Богов Расы Великой. Она – Покровительница всех народов Великой Рассении, территорий, на которых расселилась Великая Раса, то есть Славянские и Арийские народы; покровительствует также Чертогу Лося во Сварожьем Круге. Небесная Богородица Лада-Матушка – Богиня Красоты и Любви, оберегающая Семейные Союзы Родов Великой Расы и Семьи всех потомков Рода Небесного. Чтобы получить Её постоянную заботу и сердечное внимание, каждая пара молодожёнов приносит в дар Небесной Богородице самые яркие и благоухающие цветы, лесные ягоды, пекут блины с ягодной начинкой, медовые оЛАДьи и возлагают в святилище у Её изваяния. Лада приносит людям домашний уют, дружелюбие, взаимопонимание, любовь, продолжение Рода, многодетство, взаимовыручку, семейный уклад, взаимоуважение и взаимопочитание. Про такие Союзы говорят, что в них царит Лад да Любовь. Она – старшая Рожаница, женское воплощение Бога Рода. Супруга Сварога. Лада – Богиня Красоты и Гармонии. Её называют также Матерь Сва, то есть Небесная Мать, и изображают с золотыми волосами и венком роз, опоясанную золотым поясом и убранную жемчугами. Так как любовь порою бывает и причиною горя, то Лада олицетворяет и несчастную любовь. О человеке, женившемся без любви, говорят: «Не с Ладою женился!». Лада внимательно прислушивается к просьбам, Её называют ещё Щедрыня, а праздник в Её честь, 19 января, – щедровки. Христиане назвали этот день «крещением», но люди-то идут на щедровки.

В честь Лады поют песни, восхваляющие согласие и мир, любовь к людям. На замерзшиих озёрах, реках пробивают проруби, «чтобы Лада дышала». В проруби бросают дары Ладе: пироги, зерно, оладьи, а лёд украшают разноцветными лоскутками и поливают разноцветными отварами трав в знак скорого наступления весны. Зимой птицей Лады является синичка, для которой оставляют корм под деревьями. Другой праздник в честь Лады называется Стадо (уворовано и «окрещено» «троицей»). Ладе посвящаются божьи коровки, убивать которых считается неприемлемым, и цветок зоря (любисток), возбуждающий сердечную страсть. Олицетворяет Ладу берёза, ветви которой завивают на Стадо, будто заплетают Богине косы. Ладу призывают в начале весны:

Благослови, Мати,

Ой, Ладо Мати,

Весну закликати!

Именно Лада была хранительницей живой и мёртвой воды, до того, как Боги создали людей и насадили для них Вырий-сад, и волшебные источники начали бить у корней Мирового древа. Как и Жива, Макошь и другие Богини, Лада – одна из Рожаниц, присутствует при рождении человека и определяет его судьбу.

В этот раз на посиделки зашли посёльцы и постарше. Праздник новоселья отшумел, назавтра начинались будничные хлопоты и работы. За песнями да играми велись и разговоры, тем более что к празднику подгадали бегуны, доставившие, как всегда, множество важных новостей, которых в пути переходцы почти не имели, поэтому уже четыре дня как обсуждалось их немалое количество. Во-первых, стало известно, что Петрушка-царь отдал душу сатане. Но главное было не в этом, умирают все, а в той немыслимой для здравого ума неподобице, что на российский престол впёрлось такое непотребство, что, не веря, бегунов теребили и теребили, всё ещё питая надежду на какую-нито шутку, хотя шутить бегунам при сообщении сведений никак не полагалось. Какие тут шутки!

– Всем уже ведомо, – усевшись на подлавок, говорил Семята, – что тяжкие времена для нас продлятся ещё, почитай, три сотни лет, и то, что на престол заволокли безродную блудную бабу – сие лишь продолжение деяний злых сил, кои набирают и набирают мочь. Ныне бесы начнут воздавать хвалу и ей, и её безродным же прихлебателям. А христиане смирятся, ибо любая власть, по их писанию, от бога. Но мы их бога чураемся, он нам чужд, посему власть сию не приемлем; не приемлют её и старого обряда соседи наши. Многие из них, и Агрипа в их числе, ратуют за возвращение к нашей светлой вере, вере их далёких предков. Не в укор им пенять, ибо крещение свершали над ними в младенчестве, насильно. А кто младеня будет спрашивать, к какому богу его приставить?

– Им всё одно, к какому богу приставить, была бы причина гнать людей наших и убивать их, – изрёк задумчиво Светозар, – ибо для врагов все средства гожи. Борьба с нашими богами, насаждение чуждой веры – лишь к тому повод. По вине христианства погибла уже тьма тем русских людей, воинов в усобицах для блага и богатства пришлых людоедов. Кто в войне гинет первым? Храбрец! Выживает же трус! А какое от труса потомство? Вот и мельчают людишки на радость лютым ворогам нашим. Поэтому легче им будет с нами управляться.

– В Таре, бегуны довели, месиво кровавое устроено, тысячи людей убиты и изгнаны за веру нашу, – гнул своё Воркуша, – за грехи господь наказует.

– Снова здорово! Тебе всё одно: что торба с пирогами, что чёрт с рогами. Им же бог – карман, вера – нажива! Убивают не за иную веру либо обряды разные, а за то, что русские. Затеяно тако! Или что не то говорю, а, Воркуша?

Воркуша обруснявел, краснота полезла с лица на шею, пот на лбу выступил:

– Верно глаголешь: не виновен я, родители веру мне выбрали.

– Что ж красный стал?

– А красный – нет у меня выхода! Не достичь уже той чистоты, что могла быть, кабы не отняли её в детстве. Да и по тарским зело скорблю.

– Твои же единоверцы сие сотворили, не так разве?

– От этого всемеро тяжеле. Не терзай меня, Семята! Останусь я в своей вере.

Понятие «выбор веры» абсурдно, ныне христианами редко упоминается, но и не осуждается: мол, свобода совести. Которая в этом случае отсутствует. Явление это сугубо меркантильное и не может относиться к каким-то порывам и позывам души. Смена веры, переход в другую веру, принятие другой веры – это словоблудие, и названные действа надо рассматривать не иначе, как измену в отношении своих богов и религии предков. Ан нет, «выбирают», но смена веры, надо и надо повторять, влечёт за собой предательство, ибо это же не штаны сменить, а отринуть родовых богов за какие-то неясные «блага», и то после смерти, как трактуют христиане о царствии небесном, ибо только о них, выгодах, речь и ведётся: подход исключительно торгашеский. На Земле есть даже исповедание, иудаизм, в котором смена веры не только не запрещается, но вменяется в случае прямой выгоды. То есть, в ладу и с богом, и с сатаной. А так как христианство – порождение иудейства, оно не смеет ослушиваться своих «родителей».

Иногда от врагов или не мыслящих попугаев слышится: христианство, мол, было необходимым шагом для объединения, усиления государства и других для него благ. Одумайтесь, люди! Через предательство ничего доброго происходить не может. И выходит не усиление с объединением, а грабёж и уничтожение. И именно за измену своим богам мы сполна имеем ныне эти самые «блага»!

Взять примером Рим. Этот неколебимый, казалось бы, колосс пал через три века после появления христианства, которое вскоре стало там официальной религией, закреплённой эдиктом в 324 году. Но прежде, сразу после изобретения христианства, его стали распространять на территории Палестины, среди «своих», затем, с I по IV века, последовательно были охвачены Малая Азия, особенно Фригия, Вифиния и Понт включительно до границ Кавказа, Армения, включая районы на запад от Евфрата, острова Эгейского моря, а также определённые зоны Эдессы; Греция, Македония, Сирия, некоторые греческие города Палестины, Египта, проконсульской Африки и Нумидии, Рим и его ближнее окружение, побережье Южной Италии и Сицилии, Испания и Галлия вплоть до центрального массива; Палестина, часть Аравии и Месопотамии, Эпир, Далмация, Центральная и Северная Италия, Мезия и Паннония, Киренаика, Ливия, Мавритания. Колоссальная работа! Порывов и позывов души для такого размаха явно недостаточно. Требовалась спланированная организация, насилие, огромные затраты для найма воинов и подкупа продажных вельмож и правителей.

V-VII века ушли, в основном, на подготовку кровавого вторжения в Среднюю и Северную Европу. Но тут обычных еврейских приёмов стало не хватать, и понадобились войска, так как евреи воюют только чужими руками. Еврея и плетью сражаться не заставишь. Россказни еврея Иосифа Флавия (Иосиф бен-Матафий) о непомерной храбрости и мужестве евреев в войне с римлянами – заказ, и «его» книга «Иудейская война» – единственное повествование о небывалой еврейской доблести на полях сражений – является подделкой. Впрочем, и самого Флавия никто не видел.

Еврейские приёмы не меняются тысячелетиями. Во-первых, создание так называемой «пятой колонны» внутри намеченного для оккупации народа, затем устранение лидеров и элиты и, наконец, захват экономики и средств информации с последующим ограблением и истреблением – всё по Библии, читайте.

Под ноги христианству пали балканские народы, германские племена. Большой кровью за внедрение христианства заплатили балтийские славяне; в конце концов сломали и их: против лома нет приёма. Разрушено Святилище всех славян Аркона на острове Руян. Читайте историю, но, упаси бог, не официальную.

Миф о «тёмных веках» раннего Средневековья, в которых не было ничего «тёмного» – в Европе повсеместно обитали русы, коренное население Европы, – это научный факт, который не устраивал тех, кто пришёл в Европу на смену русам – и они переписали историю, объявив вполне «светлый» период «тёмным», – приём известный. Это также одна из побед евреев над нами: европейцы не знают нас или не желают знать, ибо в навязанном о нас стереотипе у них полный набор страшилок – от развесистой клюквы до поедания человеческого мяса. И это не в средние века – в нынешнее время! Абстрактному мышлению западного неандерталоида Россия абсолютно недоступна. Типичен пример из войны 1914-18 годов. Русские, занимая Галицию, не обнаруживали в селениях жителей. По стенам были расклеены листовки с изображением чудовища с клыками, налитыми кровью глазами, в бурке и папахе, и с надписью: «Это русский казак. Питается исключительно немецкими младенцами!».

Итак, как накатанная дорожка выглядит ситуация на Руси почти в те же времена. Следствием политики Ярослава Хромого, обозначенного Мудрым теми, кто за ним стоял, явилось раздробление Киевской Руси на уделы, закономерно приведшее к усобицам и повторению ситуации в Риме, то есть к развалу государства, оказавшегося не способным противостоять внешним нашествиям. Период правления Ярослава отмечен летописцами-христианами усилением строительства церквей, умножением христианской литературы, династическими браками с европейскими странами, «полным» изгнанием печенегов (византийский подкуп: при выгоде для себя натравливали или заставляли убраться); время правления его сыновей отменой смертной казни. Проскальзывают сведения о подавленных бунтах против евреев-ростовщиков. Информация скудная, ибо подавалась христианами, но часть её сохранилась и, по крайней мере, показывает, что одну из своих профессий евреи на Руси вполне освоили. Но главное, эти бунты, скорее всего провоцированные, явились в то время прикрытием собственно христианства, еврейского по своей сущности. Разумеется, несколько еврейских купцов для «общего дела» не пожалели, как позже не жалели десятка-другого евреев в «еврейских» погромах, в которых русских «погромщиков» убивали, и это исторические факты, в несколько раз больше, чем евреев. Такой же приём прикрыл евреев в наше время: в конце ХХ века профилактически «перевели стрелки» на чеченцев: понадобился «общий враг» вместо евреев, которые уже до смерти всем надоели. И вот Иваны стали воевать с Ахмедами, а Абрамы, развязавшие войну, в ней, конечно, не участвовали. Так кто нам больший враг: чеченцы или евреи, заварившие на десятилетия эту крутую кашу?

Воспеваемая российской интеллигенцией «Русская Правда» Ярослава закрепила крепостное право, превратив русов, обращённых в рабов божьих, в рабов княжеских. «Русская Правда» по сути – это уголовный кодекс. Есть с Ярославом одна загвоздочка. Полного исторического труда о нём нет. С годом рождения в летописях путаница. При странных обстоятельствах погибали сыновья Владимира, братья Ярослава; остался только Судислав, но он более двадцати лет находился в тюрьме. Сам Владимир Креститель был убит, когда направлялся к Ярославу в Новгород, а не умер, как писано в летописи, своей смертью. На старых иконах и фресках Владимира изображали с крестом в руке. Это атрибут мученика, а не человека, умершего от недуга в своей постели. Позже, видимо, доглядели и упущение исправили. «Исправили», то есть опять солгали, перелгали («христиане убьют, а потом в святые возведут»). В Новгороде дружину свою Ярослав уничтожил руками якобы возмущённого чем-то народа. На основании изложенного можно предположить, что Ярослав – не сын Владимира, а подставное лицо. Чьё? Вопросы, вопросы… Кстати, Святополк, двуотчич, обвинённый христианами в убийстве Бориса и Глеба и прозванный ими же Окаянным, назван в народе, которого не обманешь, Охаянным. Одна буква!

Умилённо пишется об иностранцах, прибывших на русскую службу, что они, мол, «переходили» в «православие», но пишут, не думая о том, что это не в другую комнату перейти и не рубаху сменить, а надо предать веру своих отцов, и что зачастую «переходили» они потом в другое исповедание да по несколько раз туда и обратно! Переметнувшись раз, переметнёшься и другой. Такие живут «по азбуке»: «АбыВыГоДа». Отношение к христианству было таким, что те же князья, например, плевали на такой акт, как крестоцелование: кто крест целует, тот и продаёт. Поддаваться на слащавую байку о выборе веры на Руси по меньшей мере наивно, тем более что летописи нам сочиняли только христиане. Надо понимать, что летописцы сами что попало не пишут, а ими жёстко руководят.

А участь предателей известна: они не нужны ни тем, кого предали, ни тем, кому предательством послужили, ибо, по жизни, предатель предаёт вновь и вновь.

По сути, христиане не могли предложить ничего нового: у русов то же единобожие, те же заповеди, у них же в своё время и украденные. Что ж, не мытьём, так катаньем – и во власть был внедрён хазарский выблядок, внук раввина из Любеча. Пьяница и развратник. Святой и равноапостольный. На этой характерной креатуре и состоялось внедрение христианства на Русь или, как лукаво называют, принятие христианства. Но неспроста же говорится: не русский народ принял христианство, а христианство присосалось к русскому народу.

Наверняка наше земное житие устраивает не всех: катастрофы, войны, кризисы, убийства, исчезновения людей, несчастные случаи, дикость, нравственное несовершенство… И неужто не приходит в голову задаться вопросом: почему люди живут таковым образом, точнее, почему им приходится жить так, почему они вынуждены жить так? Что хорошего, например, в войнах? И была ли когда-нибудь война в пору? Для ответов на вопросы следует заглянуть глубже «обозримых» тысячелетий, во время которых войны уже полыхали, не рассматривать прошлое в череде непрекращающихся свар и перечне правителей, как преподносится официально. Историю, как ни покажется странным, делали вовсе не они, ибо законы природы не подвластны произволу царей.

Полуофициально на слуху только отголоски давних событий, как, например, открытие (отрытие) кроманьонцев, живших около сорока тысяч лет назад; упоминание о наличии у наших предков письменности около шестидесяти тысяч лет назад; периодические мутации земных организмов, в том числе человека, совершаемые извне, из Космоса, Высшим Разумом Мироздания, то есть, Богом; явление планеты с разумными существами, через равные промежутки времени пролетающей вблизи нашей Земли, и немногое другое… Информация подобного рода поступает крохами, и она явно дозируема: или по причине сохранения драгоценного здоровья обывателя, чтобы не сразу всё в лоб, или, что наиболее вероятно, из-за острого нежелания совсем таковые сведения опубликовывать, а при невозможности скрыть – попытаться исказить. Когда-то давно для этой цели годилась пресловутая Библия с текстами, выдаваемыми за откровения. Но, как хорошо известно, во времена написания Библии творцы сих «откровений» не способны были что-либо создавать; они (единицы!) с натужным трудом могли только копировать. Одним из современных примеров на эту тему явился технологический взрыв в Японии в ХХ веке: одни генерируют идеи, а другие ими пользуются, выдавая за свои достижения. Но прецедент принадлежит библейским «мудрецам», которые, ничтоже сумняшеся, перекатали в будущую священную Книгу положения зороастризма и других древних религий, использовали древние познания индоариев о Мире, извратили их, в том числе применительно к рабской психологии. Цель Библии – обрезать нашу далёкую память: это их человек первым появился на Земле, это их бог впервые создал как саму Землю, так и всё на ней сущее за какие-то неясные семь дней (у арийца Зороастра – за семь приёмов). То, что нашей Земле миллиарды лет, их не смущает. Похитители убеждают Мир: Библия – священная Книга избранного богом народа. «Мелочи», что Новый, например, завет написан в XVI веке, а евангелисты видеть и слышать Христа никак не могли, они не афишируют.

Русское слово «дны» обозначает не дни, а уровни. То есть Мир сотворён не семидневно, что совершенно невозможно, ибо тогда и дней-то не было, а семидонным, поуровневым, иерархически правильным, что современной метафизикой подтверждается. Но русская книга «Сотворение Мира», написанная семь с половиной тысяч лет назад, почти наверняка была уничтожена, и с тех пор славяне уже «не имели книги поганые быша».

Суть «святоотеческой» интерпретации Библии сводится к отстаиванию следующих принципов: «богодухновенна» каждая мысль, содержащаяся в «священном писании»; все библейские события безусловно истинны; в Библии нет никаких заимствований из других, более древних источников; библейская хронология достоверна от начала и до конца и не подлежит пересмотру; многочисленные чудеса, описанные и в Ветхом завете, и в Новом, следует понимать буквально; аллегорическое, символическое и тому подобные толкования библейского текста недопустимы. Ложь, ложь и ложь в квадрате и в кубе! Знающие, ведающие и, главное, непредвзятые учёные утверждают, как отрезают: Библия – это блуд, скверна книжников, а не божье слово; это наркологическая, противоестественная и противоприродная книга.

– Налетела шесть лет тому акрида, всё повымела, глад был. А мы не якуты – одно только мясо есть. От него болезни нападают, как та же акрида, кровь густится. А без хлеба да без каши русского человека не накормишь. Сожрала она того года посевы хлебные подчистую и сопки голые после себя оставила.

– И часто таковая напасть бывает?

– Раз в десяток лет, почитай. С китайской стороны идёт беда сия.

– Мы-то вот за мясом пришли.

– Дак хлеб есть, что ж ино мяском-то не побаловаться. Хлеба ныне много.

– Не Семята бы, дак…

– Да уж, мудёр вож! Наперво заставил склоны распахать да хлеб посеять.

Охотники расположились в жарко натопленной избушке на заимке, в дневном переходе от Костромки. Позвали двоих из Бургени, да из Костромки четверых нарядили. Оусень вплотную подобралась к зиме, и та исподволь набирала силу. Медведи залегли, а вот кабаны и лоси в большом числе перепахивали всё выше и выше нарастающий снежный покров. За меховой рухлядью в иные места другие пошли, по двое-трое. Не для продажи, нет, а для изготовления собственной тёплой одежды. Олений мех, он рядом, свой, а вот соболь, да куница, да горностай, да белка – особое мастерство надобно, да и терпение велие.

– Кабана в нашем крае немного, худо ему тута-ко зимовать, холода бывают лютые, до корма не добраться: земля шибко каменеет. Бают, тьма его водится далее на восход, в тайге Амурской да у моря-окияна. Зимы тама-ко тёплые, земля глубоко не промерзает, дак еду ему добывать не так тяжело, – сказывал Анисий, охотник из Бургени, – да прикормили мы неподалёку место, водит на него своё стадо чушка, вожиха их. Стало, заутра подойдём с подветерья да попытаем счастья, луки да рогатины в ход пустим, возьмём двухгодовалых, коли повезёнка будет да волки не разгонят. Ин ладно, собаки у нас добрые, не выдадут.

– С собаками в Костромке неважны дела. Тут-то вам и помочь бы, – Гривец распахнулся до исподнего: жарко в избёнке, – Агрипа Старой помощь какую-нито сулил, так собаками и помогли бы.

– Поминал Агрипа про собак, дадим на вывод. Отбирать лучших научим.

– Мы, в Таре живучи, слепых щенят на пень складывали. Какой свалится с пня-то, тот не гож, стало, топи его, а есть смышлёныши: подползёт к краю, да и пятится, не гляди, что слепой. Так и отбирали.

– Это по первости. Собак в деле пытают, на звере, на птице. Иная не гляди, что молодая, бросается на медведя, кабана ли, клочья от тех летят, иная труса празднует, иная гинет по глупости. Ту, что труса дала, убивай без жалости, да чтоб другие собаки сие видели, не то подведёт тебя, случись что, под смертушку. Глядишь, из десятка одна лишь и сгодится на охотничий промысел. А четвёрку либо шестерню в санки заложишь поклажу возить, дак то за обычное дело идёт. Умные, работящие, дак… Преданны без меры, и за хозяина, что вожаком своим почитают, жизнь отдадут. Пчёл на развод дали, дак и собак дадим.

Охота завтра, что толковать: день покажет. Не на баловство пришли, на прокорм зверя добывать: без сала да мяса тушёного тяжко зиму одолевать. Вечер длинен, новым соседям есть что порассказать, вот и перешли незаметно с охоты на сказы житейские: с бывальщины на сказки, со сказок на бывальщины.

– Даве Семята начал баять о временах давних, да позвало дело неотложное.

– О чернецах пришлых, чё ли, что тёмной силой на Русь навалились?

– Так. А баял то Воркуше, что во Христа вцепился, как кот в чечулю мяса.

– Беда, без доли человек, мечется промеж своих и чужих, ни к одному берегу не прибьётся, ни к другому. И несёт его, как неприкаянного. Дак вина-то, бает, не его, на родителей валит. А рассказать хотел Семята Воркуше о предке своём, тоже Семятой того звали. Я-то сказ тот не единожды слышал, назубок выучил. Почасту Семята молодняку о том поминает, и верно делает.

– В чём суть-то?

– Поведаю. Давно сие было. Серёдку, где Киев да Новгород Великий, чужаки уже охомутали, только Ростов, да Суздаль, да Мурома, да с Ветлуги прадеды наши никак не продавались за чужие посулы. А поведывал Семята таково.

На торговой площади, шестица была, как помню, княжьи послы прокричали: пришлые-де служители мёртвого бога хотят менять на него исконных родовых богов, и дозволение князя, мол, на то дадено. В народе шумели, что князь к новому богу уже «приобщился», и его окружают одетые в чёрное чужаки, носящие кресты. Окружному люду велено было собраться у Белых Ручьёв в четверток, в день наречения. Народ отсеялся, готовился к первой сенокосной страде. Праздников Наречения в году несколько, а этот пришёлся на двенадцатый день месяца Купала, что ныне по-ромейски зовут маем. И отрок Семята, с нетерпением ожидавший праздника, всё пытал старшего брата, как да что там будет.

– Имянаречение, – втолковывал тот, – будет вершить волхв наш, Велемудр. Он даст тебе имя общинное и тайное, и звать тебя будут именем общинным, а тайное в Мире Яви не открывай никому. Сие твой оберег от тёмных сил. Коли человек не проходит обряд, то за него, как за несмышлёныша, отвечать будут его родители, сколько бы лет ему не было. Сие позор: вечный младень будешь. Пройдёшь обряд – сам станешь отвечать за себя перед Родом. Понял ли?

Насельники града и весей в незапамятные времена возвели святилище в десяти поприщах, на острове посреди непроходимого болота, к которому провели тайные гати. Остров площадью в полсотню вервей покрывали увалы, поросшие соснами и берёзами, местами проступали цветущие ясные поляны, зверь и птица непуганые, и казалось, люди на сём благостном месте радовались всегда.

После княжьего оповещения, к старшему градскому волхву Велемудру, в рощу при граде, таясь, потянулись старшины весей, градские нарочитые мужи, княжьи вои. Велемудр сведущ, взывая к родовым богам, часто получает от них ответы. У кого ещё испрашивать совета? Не к князю же идти: тот ныне насоветует… Слышно, в соседних землях, отказавшихся от родовых богов, стало твориться непотребное: порубают, сжигают, пускают по воде изваяния богов, жгут дома, палят священные рощи, строптивых подвергают пыткам и казням – и сие свершается с позволения и одобрения нового бога. Беда пришла на Русь!

– Льзя ли быть доброму житию, – рек Велемудр на спросы, – при чужих богах и чужих служителях? Чужая одёжа – не надёжа, чужой муж – не кормилец, а чужая шкура жмёт и душу теснит. Князь наш помутился разумом, либо обнесли его чужаки обещанием несусветных благ. По их богу взять, так блага даются смертному только после его кончины, а живущему блага яко бы во вред.

– А что же есть благо нам, мудрый волхв?

– Благо во многом. Чтить Род свой, родителей, пращуров – сие суть благо. Чтить светлых Богов наших – и сие высшее благо же. Благо познание, труд, защита от ворога, благо во здравой душе и здравом теле быти. Благо – дети наши.

– Како же ныне жити нам, мудрейший?

– Покуда нет сил у нас и о вороге незнаемом мало ведаем, след нам уйти из весей, мочь копить, узнавать силу и слабости чужеземцев сих.

Болото пропустило ушедших без потерь. Своя Земля не предавала своих чад. Это позднее наступят злые времена, когда свои неразумные чада станут предавать свою же Землю, и она станет мстить им сторицей.

Утре в тритейник доложили князю, что в тот час вёл беседу с черноризцами о новой вере, о пропаже всех людей из семи весей и некоторых градских семей. Причина ухода была князю не в домёк, пока один из ближников не доложил о тайном сборе на градском святилище. Послали разъискать волхва. Не нашли.

Князь был вне себя от гнева, понявши причину ухода весян. Пришлый монах стал было пенять князю, обращаясь к нему, как к рабу божьему, на слух же походило на то, что князь как бы и его раб. Стоявший здесь же воевода, не «приобщённый» ещё, ажно зубами заскрипел и побелел, аки отлежавшийся на весеннем снегу холст. Князь же, покуда в душе вольный, цыкнув на потерявшего меру попа, повелел догнать, вернуть, наказать, крестить беглецов насильно. Молодой Христов служитель, русский по рождению, вскинулся было, желая, видно, сказать, что насильно крестить не подобает, но пожилой быстро наступил ему на ногу, шепнув, что скот другого отношения не заслуживает.

Расспросили местный люд, и вышло, что кроме Старого Гнездища податься беглецы никуда не могли. Спроворили на розъиск воев-христиан; не «приобщившихся» князь, по малому размышлению, посылать не стал. Но воеводе наказал ехать: как рати без вожа быти? Увязались и черноризцы, сидели в тряской телеге, шептались. Велено было князем препон им не чинить.

Известно: без совести человек – не русский человек. Показали и дорогу, и гати тайные. Семята, отошедший до ветру, зрел из зарослей, как налетели княжьи дружинники, побивая родовичей, иных вязали, понужая плетьми и тупыми концами копий бежать в сторону града. По приказу монахов изваяния родовых богов сожгли, подпалили и священную рощу. Старое Гнездище гляделось, как после набега лютого супостата.

На площади состоялся княжий суд; оставшихся в живых беглецов решено было крестить насильно и вернуть под присмотр в прежние жилища. Но не всех: были определены зачинщики, и главным из них назвали Велемудра.

– Мы вам, тёмным, непросвещенным, погрязшим в мерзости и блевотине, свет истинной веры несём, а вы, по недомыслию и упрямству, отвергаете её! – кричал пожилой монах, потрясая над головой волхва руками.

– Беззаконным всё дозволено, – ответствовал Велемудр, – да ещё под защитой князя-отступника за спиной. Кабы не было его, молчал бы ты, как рот замазал, а коли б заговорил про своего грязного Христа, мигом бы язык окоротили.

– Так отрезать ему язык! – вскричал черноризец и покосился на князя. Тот кивнул. Монах, возбуждённый видом крови, схватил горячую головню из тлевшего тут же костра и ткнул ею в глаза волхва. Народ ахнул.

И тут воевода, стоявший поодаль, подступил, махнул мечом – и голова чужеземца покатилась по траве. Вмиг наступившая тишина помстилась громче Перунова Гласа. Доли спустя в мёртвой тиши послышался журчащий звук – это молодой служитель Распятого обоссался в штаны.

Воевода неспешно подошёл к коню, поправил подпругу, сел в седло и спокойным шагом направил коня в сторону Старого Гнездища. За ним, так же неспешно, тронулись несколько воев…

Семята прошёл обряд Имянаречения несколько позже. Память о случившемся была в нём настолько сильна, что за сотни лет не угасла в его потомках.

– Да уж, – промолвил Анисий, – крепко схватили Русь за горло! А ведь и за людей-то они нас не почитают. Читал я их писания, но не потому, что исповедываю их веру, а затем, чтобы врага знать лучше. Так сам Христос называл людей иных вер псами да свиньями. У нас таковое никак не мыслимо. Христианская душа черна и, выходит, помыслы её нечисты. Чужды они Руси вольной.

– Бают, вера у них, в коей одна только выгода, – встрял молодой охотник.

– Так ведь они и до душ наших добрались!

– Боже Свароже, сие-то как же?!

– А вот поведаю, – ох, подкован Гривец, будущий мудрец, талантливый ученик Семяты. – Мудрецы наши родовые о душе всяко бают, но выходит, что так и так верно получается. Бают, душа и огнём предстаёт, и звездой, и птицей…

Наверное, человеку неуютно от мысли, что после смерти от него ничего не останется. Важнейший из вопросов религий – упование на загробную жизнь, что хорошо видно по ритуалам в честь умерших, скажем, по обряду Тризны. О «потусторонней» жизни имеется множество сведений. Откуда же они берутся?

Кажется, о душе всё поведал выдающийся русский фольклорист и этнограф Александр Николаевич Афанасьев (многим известный только как сказочник) в капитальном труде «Поэтические воззрения славян на Природу» в две с половиною тысячи страниц мелкого текста. Но когда А.Н. Афанасьев пишет о душе, он ссылается на древние предания, мифологию, хотя, думается, говорить следует о древнем Знании, Ведении.

По Афанасьеву, душа представляется во многих проявлениях. Во-первых, в виде огня, то есть силы света и тепла, без которой невозможна жизнь; душа, – пишет он, – частица, искра этого огня, сообщающая очам блеск, крови – жар, телу – внутреннюю теплоту.

Представление души звездой – отголоски знания о внеземном происхождении человека: когда он рождается, на небе появляется новая звезда, когда умирает – его звезда с неба «падает». Родился под счастливой (несчастливой) звездой, планетой, – говорят в народе. Известно убеждение, что на небе столько звёзд, сколько на Землях – не только на нашей Земле – людей.

Дымом или паром.

Бабочкой, мотыльком, светлячком…

Птицей. По прошествии недели (девяти дней), а в иных представлениях – месяца (сорока дней) душа отлетает в Иной Мир, как говорится, «на тот свет». До своего ухода (отлёта) душа находится среди людей. Думается, о девяти и сорока днях многие только слыхом слышали, хотя это касается времяисчисления.

Наши предки ведали: славяно-арийские души, покидая тело, устремляются ввысь, пополняя собою Вселенский Разум и ожидая времени перехода в другие вместилища. Из Знания наших богов и предков следует, что Мир Людей четырёхмерен: Тело, Душа, Дух, Совесть. А вот существа Миров, расположенных по Золотому пути (Путь Духовного Восхождения – Свага), имеют число измерений: Мир Людей – 4; Мир Легов (нечто вроде ангелов) – 16; Мир Арлегов – 256; Мир Аранов – 65536; Мир Сияний – 65536 в квадрате; Мир Покровителей – 65536 в степени 4096…Переход души из одного Мира в другой называется Смертью. В другом Мире душа вселяется в тело разумного существа того Мира, в который она направлена.

Душа – это жизненная структура, энергетическая

оболочка, отвечающая за взаимодействие с другими

душами для плодотворного развития человека, как

живущего потомка Древних Богов.

Про такого человека говорят: он человек Душевный. Боги помогают всем, кто трудится и развивается. Поэтому Душевный человек готов помочь всем и каждому. Дух – это понятие индивидуальное. Духовный человек не обязательно должен быть Душевным. Он может жить один в скиту, где его общение с другими людьми никак не проявляется. Это и есть разделение между душой и Духом.

Что же следует делать, чтобы «переселения» не происходило? Сим вопросом и задались библейские мудрецы, точнее, их руководители. В трактате от Талмуда Сефер ор Израель указывается, что победа над Миром невозможна до тех пор, пока у неверных (читай, у нас с вами, исповедывающих ведическое мировоззрение, а в общем, у всех нехристиан) будет оставаться достаточное количество душ. Потому с внедрением религий иудаистского толка (христианства, ислама) резко умножились обряды похорон, когда после умирания тело закапывали на второй-третий день, а у мусульман в этот же день до заката Солнца.

Что в этом случае происходит? Родовой мудрец поясняет: в земле душа остаётся под гнётом, ей не выбраться ни под живой свет дня, ни под колыбельное мерцание звёзд. Как спеленатый младенец, как зверь в тенётах или как раб, прикованный к жерновам навечно, так бессильна, неподвижна душа того, чьё тело зарыто в землю. По времени подземный холод и мрак разъедают душу, тоска и голод по дневному свету истощают надежды, и она, растворённая, гаснет, как уголь под пеплом, забывает себя, подобно зажившемуся старцу, и замирает навечно в земном мраке.

Наутро вышли затемно, без шума, ступая в след, направились к густому чернолесью, где была загодя разбросана привада. Так-то кабаны едят всё, а тут набросали под кусты, долго в мешки складывали, объедки, за свежестью которых не следили, и удался такой духман, что и человек за версту почует.

– Гляди-ко, лоток уже набили, – зашептал Анисий Гривцу в самое ухо.

– Какой лоток?

– Чушки тропят для поросят, им по глубокому снегу не пройти. А вы, – оборотился к молодым, – будете выскакивать, рогатины не забудьте! Хе-хе…

Остывали на снегу туши четырёх кабанов, почитай, пудов по пяти весом.

– Давай-ко разрубать, не то замёрзнет мясо, ничем его тута-ко не разделать. А вы, парнищи, готовьте настил на дереве; вон, большое, видите? Положим мясо наверху, после на лошади подъедут, дак заберут.

– Ныне-то все дела?

– Ныне все. Заутра на лося пойдём.

Отвели душу, наевшись свежатины до отвала. За окошком запуржило, до темна время ещё было, а что делать в тепле и с полным брюхом, как не беседовать?

– На лося-то ходили когда?

– На лося ходили, и в Таре дело было, да и по пути в здешние места.

– Мы лосям приваду соляную делаем, охочи они до соли. Было, свалишь дерево, хоть бы осину, да пенёк повыше оставишь, выдолбишь корытце и соли каменной туда с пуд, а то с два набьёшь. Поверху навес наладишь, корьём покрытый, чтоб соль дождями не смывало – вот те и привада, приходи да бей.

– Дак и мы такоже делали, только соль не каменная, не было её у нас.

– В нашей стороне всё есть, а солончаки богатые в округе – ходи да ломай. Ты поведай-ко теперя, коли уж взялся сказывать о чём-нито. Расскажи-ко, что это за племя такое было, хазары прозвищем. Много и мы наслышаны, да от свежего знатья убытку не станет. Давеча Семята упоминал попутно, дак Воркуша ох и плевался! А вы, парнищи, не спать! Внимайте, в старости выспитесь!

– Хазары? Есть такое племя, поначалу неподалёку от сих мест жило, а только надумали на закат податься, и случилась с ними беда – не беда, а попали они под руку племени библейскому и стали таково жить, чтобы, как говорят сведущие люди, всё испоганить. Зло они сделали правдой, а правду – злом.

– Слыхал я, что из них даже говно идёт злое. Верно ли?

На подмогу христианам и тем, кто за ними стоял, на Востоке образовались хазары. История их возникновения приблизительно известна. Специалист по Степи, почему-то отождествивший азиатов-хуннов и европейцев-гуннов, писал: «История хазар началась, когда в 557 году в Прикаспий пришли войска тюркютов, но не как враги и завоеватели. Они использовали Хазарию как базу для своей конницы, проходящей нелёгкий путь от гор Тарбагатая до Волги с тем, чтобы обрушиться на Кавказ или Крым. Когда Хазария отделилась от гибнущего Западного Тюркского Каганата, часть тюркютов вместе со своим ханом из рода Ашина поселилась на берегах нижней Волги. После разгрома Тюркютского каганата империей Тан, Хазария в 650 году превратилась в мощную страну, но ханами в ней остались тюркюты из династии Ашина. В IX веке власть перешла в руки иудейской общины».

Каким же образом у хазар власть перешла в руки в руки иудейской общины? В 737 году арабы разгромили хазар, чем и воспользовался один из знатных людей Хазарии Булан и в награду за сохранение жизни тайно принял иудейство. Принятие иудейства в государственном масштабе происходило в конце VII- начале IX века при потомке Булана, хазарском военачальнике Обадии. В Хазарию со всех сторон хлынули евреи, мгновенно заселили целые кварталы хазарских городов, особенно крымских, а также столицу Итиль. Они плотным кольцом обложили трон, быстро стали занимать высшие управленческие посты, то есть действовали по накатанной схеме. Иудаизм в Хазарии полагался для властной верхушки и оставался для круга правящих с их родственниками, евреев и некоторых других из торговцев и ростовщиков.

Усиление хазар на востоке завершило опаучивание Руси христианством.

Хазарский каганат – полнейшее отсутствие даже

намёка на Правду и наглая, беззаконная, всеподавляю-

щая Сила, чудовищное иго воплощённой Кривды.

Действительно, если взглянуть на карту или представить её мысленно, то ясно просматривается, что к Х веку окружение Руси было завершено. Да и «пятая колонна» давно действовала. Христианские летописцы лгут, что христиане находились, в основном, в Киеве. Ну-ну! В русских городах князей, бояр, влиятельных людей облепили «византийские» купцы-лазутчики: ведь Хазария и Византия – союзники против Руси, и цель у них была одна. Лесть, услуги, подкуп, бебёхи для жён – слаб человек, ничто не меняется в мире. Трудились, не жалея сил, понимая, что христианству почти тысяча лет, а на Руси ещё и конь не валялся. Не сгорела бы программа «освоения».

Беспокоились не напрасно: всё «испортил» князь Святослав. Вера христианска уродство есть, – сказал, как отрубил, Великий Воин. Он был посвящён и знал, о чём говорил, поставив себе задачу покончить с христианством и на Руси, и в её округе, включая Византию. Поэтому прежде разгромил Хазарский каганат, разметав вселенских упырей по окраинам. «Византийцы» организовали убийство нашего национального героя, следуя библейскому указанию: поражу пастыря, и рассеются овцы стада.

Крещение Руси, ныне празднуемое «пятой колонной», явилось не более чем очередным этапом выполнения программы по захвату мирового господства. В Киеве силой загнали в реку толпу, провели ритуал приобщения к Христу – вот и всё крещение. Важен обряд как символ, как толчок к действию, и важны его кровавые последствия на века вперёд. Они и не заставили себя ждать.

А и где это слыхано, где видано: брат на брата с боем идёт? – такие песни запели на Руси. Погодите, потирали руки «византийцы», вы ещё не то запоёте! И «запели», да ещё как! Во время правления Владимира программа «освоения» совершила грандиозный качественный скачок, результаты которого в уменьшении населения Руси приравнивают к гражданской войне 1666 года и к революции (ре-эволюции) 1917 года. Летописи и другие документы, писаные монахами-христианами о Руси и на Руси – замечательный индикатор: превозносят, воздают хвалы, значит, «наш», «свой»; сыплются хулы – чужой либо недостаточно сделал пользы христианству; замалчивают – «что-то не так, не по-нашему, посмотрим, понаблюдаем, внедримся, поработаем». Те же повадки и у нынешних «кремлёвских мечтателей», тот же «образ мышления». Характерный пример – «Повесть временных лет»: сколько материала в ней дано о Святославе и сколько о Владимире. А ведь их деяния по качеству и масштабности не то что не сравнимы, но и близко не стоят. Владимир растряс всё, что только было возможно, из приобретений Святослава для Руси, но дифирамбы ему бесчисленны и бесконечны. Потому и поныне в России не установлен памятник скульптора Клыкова «Святослав, топчущий поверженного хазарина», на щите которого вытеснена звезда Давида. Зато именем палача русского народа Моисея Соломоновича Урицкого, который любил созерцать казни и только лично (!) расстрелял пять тысяч (!) человек, названы улицы и площади в России (!). Историки назвали десять сгинувших после крещения славянских народов: сагудаты, рунхины, драговиты, струменцы, смоляне, верзичи, баюничи, велегестичи, милинги, езеричи. И это только начало! А сосчитать умерщвлённые жертвы христианского владычества на Руси, угнанных и проданных в рабство, и вовсе невозможно.

Свалить Русь мечом пока ещё не удавалось никому.

Скорее, наоборот.Поэтому злить русских нельзя.

С ними нужно говорить ласково,не жалея елея и

подарков, уверять в милости своей и дружбе. Но при

этом истребить надобно всех, под корень. Кто ещё

способен на это, кроме христиан? Прийти со словом

добрым и руками открытыми, стол и кров разделить

с благодарностью. А потом кому яду в хлеб капнуть,

кому глаза отвести, кого словом тайным заворожить,

кому дары великие пообещать. Глядь – и режут уже

дети родителей своих, внуки друг другу глотки рвут,

дочери на помосте у торговцев стоят… Нам жела-

тельно, чтобы заместо мира и покоя у славян распря

кровавая началась. Чтобы резали они друг друга день и

и ночь, пока реки от крови вспять не потекут и города

и веси их не обезлюдят…

Библия, Второзаконие, главы 14-28:

Благословен ты будешь больше всех народов; не будет ни бесплодного, ни бесплодной, ни у тебя, ни в скоте твоём.

И отдалит от тебя Господь всякую немощь, и никаких лютых болезней Египетских, которые ты знаешь, не наведёт на тебя, но наведёт их на всех ненавидящих тебя.

И истребишь все народы, которые Господь, Бог твой, даёт тебе; да не пощадит их глаз твой; и не служи богам их, ибо это есть сеть для тебя.

Если скажешь в сердце твоём: «Народы сии многочисленнее меня; как я могу изгнать их?»,

Не бойся их, вспомни то, что сделал Господь, Бог твой, с фараоном и всем Египтом,

Те великие испытания, которые видели глаза твои, знамения, чудеса, и руку крепкую и мышцу высокую, с какими вывел тебя Господь, Бог твой. То же сделает Господь, Бог твой, со всеми народами, которых ты боишься.

И шершней нашлёт Господь, Бог твой, на них, доколе не погибнут оставшиеся и скрывавшиеся от лица твоего.

Не страшись их, ибо Господь, Бог твой, среди тебя, Бог великий и страшный.

И будет Господь, Бог твой, изгонять пред тобою народы сии мало по малу; не можешь ты истребить их скоро, чтобы не умножились против тебя полевые звери.

Но предаст их тебе Господь, Бог твой, и приведёт их в великое смятение, так что они погибнут.

И предаст царей их в руки твои, и ты истребишь имя их из поднебесной: не устоит никто против тебя, доколе не искоренишь их.

Кумиры богов их сожгите огнём; не пожелай взять себе серебра или золота, которое на них, дабы это не было для тебя сетью, ибо это мерзость для Господа, Бога твоего.

И не вноси мерзости в дом твой, дабы не подпасть заклятию, как она. Отвращайся сего и гнушайся сего, ибо это заклятое.

Какова священная книга христиан? Имя Яхве (Иегова) в Библии заменено на «Господь». Видимо, чтобы глупых русских не раздражать. Лютая ненависть ко всем народам проходит через все писания, что называется, «красной нитью».

Родовой Мудрец скорбит:

Истинное верование россов – чудной красоты религия, кою испоганили и убили. Это была солнечная и живая сила Бога во всём: в дереве, солнце, воде, ветре, мы жили в Природе и ведали себя её частью, мы не считали себя сотворёнными богом, а его прямыми потомками – Дажьбога внуцами. Нам принесли взамен рабскую религию, досель вольнолюбивых россов поставили на колени, пытались сделать рабами бога, его вещами. Нам навязали иконы с чуждыми иноземными ликами, глумливыми и слащавыми в библейской мерзости, продажности, пьянстве и похоти, в звериной жажде покорения земли нашей. Поганая брехня полилась на дом наш, и постепенно болезнь эта помутила разум, искоренила дух свободы. Светлая религия некогда могутного народа, стоящая на честности и радости, была жестоко убита. Только волхвы хранили её из веку в век. Надо ещё веками ждать часа разумного пришествия людей, истинных и свергших тысячелетнее бремя ветхого завета.

Настало Лето 7242, по чуждому исчислению 1734 год. На российский престол была водружена очередная баба, так же тупо не понимавшая, что ей делать на сей верхотуре. «Императрицы» занимались чем угодно, но только не государственной деятельностью, Россия же держалась и иногда процветала исключительно трудами русских политиков, учёных, воинов и промышленников.

Известно: баба, наделённая властью, уже точно не баба, но ещё не мужик. Коронованные бабы до конца ещё не изучены, но народная мудрость чётко определяет: когда хозяйство в руках бабы, всегда беспорядок. А тут государство!

Например, Елизавета, эта блудливая дочь блудных родителей, без меры увлекалась тряпьём и блудом и за время своего «правления» наплодила аж восьмерых детей, и всех от разных отцов. Выблядки были записаны на одну из её приближённых. Отсюда растут корни одного из проклятий России – разночинцев. По смерти Елизавета оставила пятнадцать тысяч чулок и десять миллионов рублей внутреннего долга страны. А очередную «Екатерину» звали София-Августина-Фредерика Ангальт-Цербстская, к русскому престолу никаким боком не приставляемая. И неоспоримо: сие также является результатом деятельности внешних сил.

В 1730 году привезена из Митавы и возведена на престол Верховным тайным советом дочь Ивана V Алексеевича и царицы Прасковьи Фёдоровны Анна Иоанновна. Поскольку она тоже являлась бабой, к ней приставили неведомой нации некоего Бирона, который и стал фактическим правителем России. Понятно, что сразу возросли государственные расходы, расширилось крепостное право, участились казни – европейское ворьё высасывало из России все соки. Только знатных и богатых людей было лишено чести, достоинств, имений и жизни, сослано в ссылку более двадцати тысяч человек. В эту жуткую для России пору ни в коем случае не переставали направлять «на Камчатку» чужеродные экспедиции, чтобы изводить там следы древнего пребывания русских людей.

Суть ещё и в том, что Европе неловко, видите ли, признаваться, что её территории испокон веков занимали славяне, уничтоженные затем христианским «миссионерством» или ассимилированные неандерталоидами. Поэтому они и из кожи вон вылезали, когда выдумывали себе славную, по их представлению, историю, а для России, трудами немцев, склепали искусственную, полностью не соответствующую действительности. Правда, по недоумию наделали ляпов, но они их «не замечают».