Юрий Николаевич Ярков

Уход. Часть первая.

Часть 1.

Мы говорим о нашем прошлом и

настоящем, чтобы исправить будущее.

У Кирюхи короткие шкеры с широкими лямками крест-накрест, а две большие пуговицы с тугими петлями застёгиваются сзади, и когда его прижимало по великому делу, снять их вовремя у него обычно не получалось.

– Ба-а-ушка, не успе-ел! – голова горестно опущена, ноги враскоряк.

– Ах, ты, недотыкомка! Опять обделался!

И, ругаясь, ставила в таз, обмывала и надевала чистые штанишки, такого же покроя. И в чём он виноват? Сообразили только ближе к осени, перешили пуговицы наперёд, и сраная жизнь у трёхлетнего Кирюхи завершилась. Теперь можно было смело ходить в казарму, лопать солдатскую картофельную мазню с селёдкой, после которой неминуемо тянуло на воду, с предсказуемыми последствиями, и отмечаться на вечерней поверке, чётко отвечая «я!» на оклик старшины.

Чем-то похожая неудобь приключилась через три зимы. Ребятня каталась с горы у кирпичного завода кто на чём: кто на самодельных лыжах, смастряченных из клёпок деревянных бочек, кто на спине, кто на пятой точке, а у Кирюхи с Валеркой тяжёлые железные сани для привоза воды, с обитым досками верхом, водоизмещением в три молочных бидона. С горы-то шибко да весело (эй, берегись!), а вот в гору – по пословице: любишь кататься… Ну и влетел Кирюха с этого чудовища аккурат меж двух деревцов, застрял наглухо. Из-под наста, случалось, друг друга сами выковыривали, а тут пришлось за отцом бежать, благо завод рядом. Тот упёрся в деревца ногами и спиной, и Кирюха вывалился из коварных тисков. И досталось же Кирюхе! А за что? Вон, у Юрки Плетнёва лёгкие алюминиевые саночки, маневренные на спуске, да и в гору он носил их играючи. Такие же по сию пору, через десятки лет, фабрики выпускают. Это ведь что велосипед изобретать, то и санки детские. Похожие есть и у внучки Кирилла Николаевича. Потому и вспоминается остро, когда к концу зимы Кирюхе вручили не жданное уже сокровище. Правда, захлестнувшую его радость омрачало то, что Валерке санки так и не купили. И тот понимал, не ныл: далеко не всем было доступно позволить себе лишку в послевоенную пору.

Лето в Забайкалье цветастое, жаркое, но всегда грозовое. Вдалеке, по низу сопок, колышущимся морем стелились ковыль да местами острец, выше разрастался кипрей, ковром росли дикий мак и сараны (даурские лилии), от чего, особенно на рассвете, освещаемые восходящим солнцем, сопки смотрелись бордовыми княжескими шапками, будто выставленными в ряд на торгу. Иногда ветрами с юга нагоняло тучи мелкого жёлтого песка, который проникал во все щели и гадостно скрипел на зубах, но стоило проскочить грозе, краткой и всегда обильной, как природа обретала цветущий и радостный облик, и небесную синь вновь рассекали отчаянные стрижи.

Забайкальская зима сурова, суха, морозы бывают за сорок, но детвора запросто бегала в школу за два километра, не успевая и замёрзнуть-то толком. И Кирюха с ними: как же, первоклассник. На детские игры, если позволял световой день, времени оставалось немного, и Кирюха с Валеркой, забывая, что они уже взрослые, колёсами игрушечных машинок буровили колеи на снеговых буграх, в насте, настолько плотном, что дорожки надо было накатывать не единожды. В таком же насте Валерка, навернувшись на горке с саней, пропахал подбородком борозду метровой длины, и три дня рот у него целиком не захлопывался.

Поначалу Кирюха сидел на уроках с открытым ртом, всему внимая, всё поглощая, а когда получил первую отметку, жирно выведенную красными чернилами, толком не разглядев, полетел домой в весёлости и мечтах: как он будет эту отметку всем-всем-всем показывать, и как все-все-все будут вместе с ним радоваться и, может быть, даже хвалить его.

До своего ДОСа в военном городке (близ большого города, рядом с красивым озером) он долетел, казалось, скорее снаряда (отец, бывший артиллерист, в подпитии пытался растолковать ему, как да почему те летают). Пылая мордахой, как бабушкин блин, Кирюха, размахивая тетрадкой, бомбой влетел на кухню, треснул отцовской планшеткой по столу, отпятил ногу и выдохнул:

– Вот!.. Мне…поставили!..

Бабушка как-то неловко засуетилась, лицо её посветлело; вытерев руки о фартук, осторожно приняла тетрадку:

– Ах ты, ученик мой! Ну-ка, покажи своё богатство! – бабушка Кирюхина мать-героиня, он и медаль видел. У него куча дядек и тёток, только кто где: от Сахалина до Пскова. Вот бабушка и ездит жить то к одному, то к другому – у кого дети малые. Нет, Кирюха-то большой, это сестра у него сопленосая ещё.

Кирюха чуть ли не как конь копытом бил от нетерпения, ожидая от бабушки ещё большей радости, но она вдруг сошла лицом, вздохнула, рука с тетрадкой скользнула вниз. Кирюхе похолодало, почуял неладное, по спине, будто табуном, пробежали мураши и ссыпались куда-то на пол. Перехватив тетрадь из бабушкиной руки, искоса заглянул: по низу страницы «плыл» жирный лебедь, разве что красный, а вместо волн красные же почеркушки Веры Петровны.

– Так это же двойка… – и осеклась, растерянно взглянув на вошедшего отца. Тот посмотрел на неё, на Кирюху, и Кирюха съёжился: драл его отец, как сидорова козла, за всякую малую провинность. И не только за малую. Помнится, отмечали двухлетие сестры. Застолье в те поры отличалось от нынешнего. Выпивали наши отцы и деды за столом всего-то три раза, но по полному стакану. После первого, слегка закусив, шли на второй заход, ибо не нами сказано: между первой и второй пуля не должна успеть пролететь. Коли встали на левую ногу, надо правую подправить. Затем обстоятельно закусывали, шумели разговорами, пели «По диким степям Забайкалья», «Сиде-е-л Ермак, объятый дума-а-ай», «Тэче вода каламутна» и другие, от воспоминаний о которых и ныне мороз по коже… И лишь к концу застолья выпивали, кто хотел, ещё по стакану, посошок – не посошок, и расходились – не пьяные, сытые и весёлые. Так вот: пятилетний Кирюха, сперва пожравши конфеты, подаренные сестре (вредно маленькой-то, ещё сыпь пойдёт), подобрался к столу с гостями и из-под не успевшей сесть матери, как раз державшей в руках тяжеленное блюдо с жареной кабанятиной, на закуску после второго стакана, выдернул стул. Что было-о…

А уж в досадном углу Кирюха настоялся на несколько проказливых детских жизней. Да и ставили его туда больше для того, чтобы не путался под ногами.

– Что ж, и двойка оценка, – отец внимательно посмотрел на бабушку, ладно ещё, трезвый был, затем на Кирюху, – иные, вон, двойки прячут или вымарывают, а ты молодец, показал.

Кирюха тогда так и не понял, почему с этого случая его какое-то время почти перестали драть. Прибежав однажды с учёбы, увидел бабушку и ещё какую-то тётку не тётку, старуху не старуху, распивающих нехилые чаи. Стол заставлен, будто на праздник какой: шанежки, копчёный омуль, пельмени – обед, не чаепитие. По присказке: сибирский «чай» без жареного мамонта не обходится.

А пельмени Кирилл Николаевич умел крутить всегда. К морозам садились семьёй и лепили пять-шесть тысяч штук, не за один день, конечно. Замёрзшими засыпали их в малые мешки и держали на холоде. Заденешь висящий на стене мешок, и гремит он, как бочонки для лото. Но особый смак был, конечно, в начинке: кабанятина с медвежатиной! Вспомнишь – слюной захлебываешься.

– Пришёл, Кирюшка? Иди-ко руки мыть да за стол садись. Гостья у нас.

– Баушка, я пятёрку получил, за букву «Я», – скучно сказал, как бы нехотя.

И то: успокоился Кирюха по учёбе, рот зря не разевал, старался, пока охота была, да и умишко навострился прикладывать. Только вот всё сам, если не считать пьяного отца, иногда, после очередного «уда» или «неуда», стоявшего над ним с ремнём, прилагая его к исправлению ошибок и готовке уроков. Поэтому сына своего Кирилл Николаевич по возможности контролировал до третьего класса, пока не убедился, что тот вполне самостоятелен и троек хватать строго не намерен. Потому что тройка, удалось внушить ему, ещё хуже двойки, ибо ставят её, как правило, из милости. Первый и последний подзатыльник, от которого улетел в угол, тот схлопотал за две двойки в один день. Расслабился. Также и то, что учёба – это как работа для взрослого, а, как известно, работу следует выполнять качественно. Правда, немаловажно, в чьи уши сию мудрость кладут.

– Ин и хорошо. Первая пятёрка-то?..

Пятёрка и вправду была первой. Несмотря на вкуснотищу, ел Кирюха без охоты: видно, тётка была тому причиной – всё глядела изучающе синими, как зимнее небушко, глазами. Кирюхе не жалко: за погляд, говорила бабушка, денег не берут. Другие, слышал в людях Кирюха, наоборот говорят: за поглядку деньги платят. Видно, кому какая выгода. Только всё равно взял да и ляпнул:

– Чего вылупилась-то? Таково, гляди, и глаза выскочат!

– Ничего-то он не порченый, – тётка отодвинулась чуток, взглянула внимательней, – навыдумываете себе! Всё ж пошепчу над ним, да и вся недолга.

– Кирюшка, – погладила бабушка по голове, – идём-ко в горенку с нами.

Ну, на горенки-то да на горницы Кирюха после насмотрелся. А какая «горенка» в цыганском офицерском бараке? Да ещё послевоенном.

Да не жалко, пошёл. Поставили его на табуретку, раздели до трусов. Тётка достала какую-то верёвочку, связала в кружок, не торопясь, продела через неё Кирюху три раза, да с наговорами. Кирюха не особо и прислушивался, так, обрывочки – больно-то надо ему!

– Выходила я на двор, спускалась под круту горку, брала глину да камень, топила своим словом. Стань камень водой, стань вода камнем. Стань глина плотью, стань плоть глиной. Пришла не помолясь, стала не благословясь: дам-ко я обережный круг отроку Кириллу. И впредь не убоится отрок сей ни огня, ни воды, ни злого слова, ни туману напускного, от злых идущего, ни от колдунов и колдуний, ни от шептунов и шептуний. Слово моё крепко и не пройдёт за годы долгие, веки вечные и от Круга до Круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Уж каким чудом сохранился листок с наговором (бабушка переписала), только боги и ведают. И сжало сердце, когда через много-много лет Кирилл Николаевич обнаружил в старых письмах пожелтевший клочок бумаги с едва видимыми буквами.

Много позже Кириллу Николаевичу подсказали, что этот обряд назывался в народе "снять переполох". Очень ёмкое, точное и красивое определение.

Сидели бабка с внуком на завалинке, на весеннем солнышке души грели: бабка – пожить бы ещё, внук – на запас.

– Баушка, а бог-то, он есть? Где он? А то все: «бог да бог» – а не видать его.

– Нынь боги не в почёте. Взять вон твоих отца с матерью, аж вскидываются, когда им про божье говоришь. Я уж и перестала: не в коня корм. Да и про тебя строго упредили, мол, смотри, Кирюхе не пудри мозги. Слова-то какие нашли!

– Валеркина мать всё крестится да просит у бога. А толку? Много чего он ей надавал? Отец Валеркин от военных ран умер; живут богато, гребут золото лопатой, а говёшки языком, и ни рубах, ни штанов ни на ком.

– Это кто ж тебя научил, – рассмеялась бабушка, – складно, да только через слёзы горькие. Хотя, коли над собой не посмеёшься, и смеяться-то разучишься.

– Вот-вот, Валерка и научил. Стало, над собой смеётся.

По дороге пропылила рота солдат, с работы возвращались. Вёл их старшина Пётр Трофимович, Кирюхин знакомец, считай, друг. Кирюха помахал ему и в ответ получил приставленную к фуражке руку. В хвосте строя, старательно топая, маршировала стайка мелких ребятишек. «Красота, – вздохнул Кирюха, – с работы приведут, накормят, спать уложат: чем не жизнь! Не то, что у меня».

– Баушка, – заковырял он пальцем в носу, – старуху я ту вчера после школы встретил, шла полем вдоль дороги. Как увидала меня, стала, тары-бары затеяла.

– Каку таку старуху? – насторожилась бабушка.

– А что меня через верёвку-то продёргивала. Как да что, спрашивала, говорила, мол, умный я отрок, другим не чета, да не со своими живу. Почему не со своими, баушка? Ты мне не своя, что ли? Или мать с отцом?

– А-а, дак не старуха она. Я, вон, и то ещё не старуха.

– А что это она тогда делала? Колдовала?

– Ты не брякни ещё кому экой несуразицы! Это уж мы с тобой сотворили: стар да мал – дважды глуп. Ишь ты, «колдовала»! Ведает она, знахарит, лечит.

– Меня-то от чего лечить было? Чтоб со своими жил?

– Ох, и вправду: ума-то тебе поменьше бы, может, и человеком станешь.

– Так что с богом-то?

– А что с богом? Живи по совести – и всё. Есть совесть – есть и бог в душе.

Кирюха задумался. Мать часто криком кричала на отца, спрашивала в сердцах, есть ли у него, идола костромского, кобелины бесхвостого, совесть?!

И вправду, коммунистам бога иметь не полагалось, но была у родителей одна дельная, как считал Кирюха, «религия»: поднять страну после военной разрухи. Эти бессребреники, при своих-то окладах, могли бы накупить и золота, и барахла, как делали, например, по своей «религии», заместитель отца по хозяйственной части майор Савранский с жадной до неприличия женой. Соответственны «интересам» и разговоры: «где достал да что купил». Вот и весь интеллект. Изловчились даже бананы добыть. Этот неведомый доселе плод поступал в городской зоопарк, обезьянам. Достали, мол, по блату. Слово «блат», узнал позже Кирилл Николаевич, переводится с еврейского как «рука». Так вот, у этих, говорила бабушка, соблазн больно велик, так совесть и молчит. Мать, делопроизводитель по службе, добавляла, что их совесть в личном деле осталась. Кирюха, конечно, всё слышит да на будущий ус мотает, но за порог – ни-ни! Бабушка выучила: из дому сору не выноси, а в угол клади. Говорит Кирилл Николаевич внучке: мама с папой у тебя умные, а дед с бабулей – мудрые, и внуки – это те, которые в науке. А кто ещё в сырой ум начатки мудрости вложит?

Победителей в войне распихивали кого куда. Многие из них по молодости мало что и знали, и умели, кроме науки убивать. Пожалуй, это беда всех времён. Отвоевав японскую, отец по службе задержался на Дальнем Востоке, и вот на: встретил бывшую жену репрессированного «шпака», на шесть лет старше себя, будто у двадцатипятилетнего капитана-фронтовика в послевоенный бабий голод могли быть трудности с женитьбой. Она оказалась с ребёнком, которого отец усыновил, и Кирюха, по рождении, стал его братом по матери, а потом, по жизни, и другом, насколько позволяла девятилетняя разница в возрасте.

Родом отец костромской, ветлужский, после войны домой, к невесте (или к жене?), не поехал: не захотел, говорил, в глушь возвращаться. Так-то так, думал себе Кирюха, а что ж было сюда не зазвать, а может, и дети есть… Так и не известно до сих пор о тех отцовых родственниках, несмотря на позднейшие попытки Кирилла Николаевича узнать о них. А ведь там, верно, и братья с сёстрами, и дядья с тётками. Вот и думай: война ли «раскидала», либо сами порешили, что война, мол, всё спишет… По смутным обмолвкам, Кирюхиного деда в своё время раскулачили, и отец, позже рванув «в столицы», скрыл своё вражеское происхождение, вследствие чего ему удалось поступить в военное училище. В военном билете местом рождения отца указана станция Мертвяк Ветлужского района. Кирилл Николаевич делал запросы в Костромскую и Нижегородскую области, но ему ответили, что такого населённого пункта не было и нет. Правда, с бабушкиной стороны количеством родня компенсирована. Мать по рождению тамбовская. Вот и вся Кирюхина родословная.

От военного городка – несколько бараков и магазин – всё вроде близко: тут же казарма солдатская, тут же завод кирпичный, карьер глиняный, а чуть подале – озеро! Один берег песчаный, другой – скалистый. Говорили, в длину озеро километров шесть, на вёслах идти – руки измочалишь. Скалистый берег напротив, считай, километра четыре до него; летом подёрнут зеленоватой дымкой: сосны ли, ели, туман ли какой – не разглядишь; Кирюха на той стороне не был. Отец с сослуживцами бывал там часто, привозил сазанов килограммов по пять-шесть каждый и с чешуёй в пятак, а про чебаков да щук и говорить нечего.

На своей, песчаной стороне выдвинуты мостки буквой «Г», метров двадцать в озеро. С этих мостков трёхлетний ещё Кирюха и спрыгнул в воду: поглядеть, что дальше будет. Дальше увидел большу-у-ю фигурищу старшего брата, который и выкинул его на мостки. Став побольше, Кирюха сам научился плавать по верху воды, потому что под водой уже умел. Спрыгнет с мостков, опустится на дно, оттолкнётся, хлебнёт воздуха, ан немного и проплыл. И так до берега. Как советуют нынче в телепередачах об экстриме, «повторять не рекомендуется».

Повсюду таскался с ребятнёй дядя Володя, китаец. В ту пору все местные китайцы, их и тогда было много, назывались Володями, по Ленину, как они говорили. Он там, у них, может, какой-нибудь Сунь или Вынь, а тут нате вам – Володя. Кажется, он нигде не работал, а находился, как ныне говорится, в свободном поиске. Ребятам показывал всякие житейские хитрости, без которых мужчина не мужчина: крючок к леске привязать, костёр грамотно разжечь, тетиву на лук правильно натянуть и другие полезные нужности и был необыкновенно услужлив, даже, бывало, заискивал перед ребятнёй. Кирюху его услужливость настороживала – ведь мало того, что он был наблюдателен, но и знаниями о китайцах вполне вооружён: во взрослых застольях чего только не услышишь.

– Вы, товарищ подполковник, видимо, полагаете, что обращать внимание на множество китайцев, у нас поселившихся, должны только определённые структуры, – говорил Олег Михайлович, гражданский спец, «шпак», как ещё с XIX века называли их военные, – а я вам скажу: мало кто постигает опасность, исходящую от Китая в будущем.

– Михалыч, мы победили в большой войне, – это подполковник Плетнёв, начальник кирпичного завода и командир воинской строительной части, – вряд ли в ближайшие сто лет к нам кто-либо сунется. Китайцев ваших опасных тоже повидали, какие они вояки: говорить о Китае как о противнике не приходится.

– Китайцам сумели внушить, что все люди Земли потенциальные подданные Поднебесной. Впрочем, так же считают и евреи: все неевреи, по Талмуду, являются их рабами, потенциально и не только.

– Ну, ты, Олег, хватанул, – вскинулся майор Савранский, – выходит, что я на войне за своих рабов бился, а не за родину, и ордена мои за моих рабов же!

– Да ладно пылить, Мотя, – отец разлил по стаканам водку, – давайте лучше выпьем за дружбу народов! А ты, Матвей, всем известно, войну провёл в хозяйственной части, интендантом, в обозе, и ордена мои и твои разный вес имеют.

– Да я, Никола, разве против? Только чего он евреев цепляет?

– Не хочу никого обижать, но все вполне усвоили, что война беспечности не терпит. Здесь все офицеры – я тоже воевал, вы знаете – и обязаны это понимать. Если на ускоренных курсах командиров в первые месяцы войны историю не давали, не до того было, почему многие из нас её сейчас игнорируют?

– Что нам с той истории, когда страну поднимать надо? – замахал руками Савранский, неугомонный и бестолково-горячий в разговорах на больные темы.

– Тебе, Мотя, как человеку любознательному, скажу, что с девятьсот пятого по четырнадцатый годы китаец Сунь Ятсен создал отряды повстанцев против маньчжурского правительства, а также школу по подготовке солдат и офицеров карательных отрядов, которые в количестве около пятисот тысяч были отправлены в европейскую часть России. И это из них, помимо прочих, после свержения царя были созданы так называемые интернациональные части Красной армии. В двадцатых годах в её рядах было, по самым скромным сведениям, до ста тысяч китайцев, и отправляли их на такие дела, куда русских послать было немыслимо из-за жестокости исполнения даваемого китайцам приказа. Им, пришлым, чужая душа не дороже гроша, не своих убивать, хотя они и со своими не особенно чикаются. Для китайца иноземец – нелюдь, а монгол, например, и вовсе червь. А кто из евреев и сколько делали у нас революцию, и ты запросто нам расскажешь, безо всякой истории, хоть, по сказу, и её противник.

– Ну, Олег Михайлович, в споре вас, видно, не свалить.

– Вы, товарищ подполковник, поймите: собеседника не надо валить, ничего доброго из этого, как правило, не выходит. Кто-то из великих сказал, что в споре рождается истина. Никак не могу согласиться. Спор может породить неприятие, даже ненависть. Истина же рождается в доброй умной беседе без вскакиваний, вскрикиваний, перебиваний, ну, что там ещё бывает, резких жестов…

Олег Михайлович стал покусывать край нижней губы, что у него означало явное раздражение:

– Скажите, что вы знаете о Китае? Да практически ничего. Мало того, я вам доложу, что Китай вообще толком не изучен. И все эти многочисленные дяди Володи селятся у нас неспроста. И когда-нибудь нам придётся с Китаем столкнуться. Ведь посмотрите: китайцев вокруг нас не десятки, а на порядки более, есть и женщины-китаянки, и кто запретит мне считать, что они являются мобильными группами, с командованием, медициной, связью. Я бы назвал их «спящими ячейками». Надо сказать, что китайцы не только работящи, они очень терпеливы, и они умеют ждать. А сказать вам, насколько простираются их территориальные претензии? До Урала!

Вот ездит с нами на рыбалку, охоту этот Володя, или как его там, знает кто-нибудь его имя? Он и дров наготовит, и костёр разведёт какой надо, и рыбу-то он вычистит – и всё рядом с нами, чтобы ещё чем угодить. Он ведь нас, по своему разумению, пока за господ считает. Но разговоры наши служебные у него на слуху. Казалось бы, чего там, кирпичи да строительство. Но строительство-то военное, а это уже информация, годная для анализа. Их же тьма тьмущая, аккурат по одному на каждый наш кирпич, чтобы вызнать, куда какой отправят.

– А ещё говорили, – встрял некстати отец, – будто китайцы в плен к нам могут сдаться, миллионов двести-триста, – тут всем и карачун! Потому что в каждом доме, каждой квартире будут жить несколько голодных и оборванных китайцев, станут объедать нас, срать по углам… Кому понравится?

Подобные разговоры не были редкостью, когда мужчины оставались без жён; Кирюху во внимание как-то не брали, да и он не высовывался, а тулился втихую где-нибудь в уголочке. Академия, «мои университеты», поди-ка возрази!

Лето!!! В восторге восклицает задолбанный до невозможности ученик, предвкушая блаженный отдых, который начинается в мае и через мгновение закачивается в августе. Пионерских лагерей Кирюха не знал, не было их в тех местах и в те поры, тем не менее, и без лагеря успевали настолько напитаться здоровьем, а главное, волей, что их почти доставало на весь будущий учебный год.

Кирюха в душе не рыбак и, по возрасту, не охотник. Поэтому он, разлегшись на песчаном берегу, лениво, в полуприщур, наблюдал, как Валерка с Юркой тягают на червя пескарей. У Валерки удочка самодельная, из орехового прута, у Юрки – новомодная, бамбуковая. Пескарь, слов нет, рыба очень вкусная, особенно жареная на топлёном масле, как делает бабушка, но его, некрупного, изведёшься выловливать, покуда на жарёху накопишь. Была охота!

Прогремел железнодорожный состав: дорога шла аккурат вдоль песчаной стороны озера. Поди, из вагона смотреть, так озеро ещё красивее. Кирюха зевнул, огляделся. Вдалеке, на путях, замаячила женская фигура в странной одежде: длинная юбка, тёмный жакет, голова повязана платком, в руках палка не палка, клюка не клюка. Подошла, ухнулась с прикрёхтом на песок рядом с Кирюхой:

– Ох, и умаялась я! Не прогонишь, отрок?

Это «отрок» так и резануло Кирюхе по ушам. Он резко обернулся:

– А, это ты, врачевательница! Каким ветром занесло? Опять лечить пришла?

Так говорил Кирюха, подражая взрослым словами и интонациями.

– Кирюшка, – вроде обрадовалась тётка, – вот не чаяла! Я ведь не всё тогда сказала-то, чего хотела. Я ведь рассказать-то чего хотела…

– Тебя как называть-то, бабуся? А то разговариваю незнамо с кем.

– А и верно, молодец, правильно говоришь. Только не бабуся я, мне до бабуси ещё по жизни топать да топать. А зовут Веденея.

– Ишь ты! Что ж за имя такое?

– Имя как имя. Тебя вот Кириллом зовут, и имя-то это, поди, одно у тебя?

– А как же, одно! А зачем много-то?

– А у меня вот не одно. Да надобно, чтобы и у тебя было хотя бы ещё одно.

– Это для чего же?

– Имя новое дают отроку в десять-двенадцать лет, смотря по разуму, и оно может быть ведомо только тому, кто даёт имя, нарекает, и тому, ясно дело, кого нарекают. Имя обережное, от хворей и напастей охраняющее. Нельзя говорить о нём никому, не то спознают слуги Чернобоговы и напустят болезни и мороки, хворать ни за что станешь. Новое имя от зла обережёт, удачи принесёт, добро.

– А что ж старое?

– Дак старое-то твоё нечисти давно ведомо, попривыкли уж напасти да невзгоды на него насылать. А после имянаречения потеряют они тебя, пускай и на время. Это уж как поведёшь себя по жизни. Имя новое – знак обережный, вымолвить его прилюдно – дать дорогу к душе, телу своему. Вот возрадуются!

– А тебя как зовут по-другому-то? – решил схитрить Кирюха.

– Ах ты, проказник, – рассмеялась Веденея, – хитёр бобёр, только и я выдра не проста. Стало быть, всё понял? Вот и думай, голова! И помалкивай, о чём мы с тобою тут толковали. Ведаю я, что у тебя впереди может быть.

– А к чему ты говорила, будто я не со своими живу? Как это?

– Ныне многие не со своими живут: по роду алибо по сути. После расскажу.

Подошли Валерка с Юркой. У каждого, у Валерки намного больше, по вязке пескарей. Юрке-то для баловства, а Валерке – своих подкормливать. И то: немалым бывало Валеркино подспорье. Было, напрашивался со взрослыми за сазанами, да где там: безотцовщина, кому отвечать хочется. Что случись, доказывай потом матери, что ты не верблюд. Дадут после удачной ловли две-три крупные рыбины – и хватит с него. Да и ездили часто со свиристелками, как звала их бабушка, да водки попить. Веденея поднялась с песка, отряхнула юбку:

– Ан и мне пора. Ты, Кирюшка, в городок? Идём, по пути нам.

Вышли к карьеру, поднялись по глинистой горе, с которой, бывало, лихо скатывались зимой. У барака, приставив ладонь ко лбу, как Илья Муравленин на картине Васнецова, стояла бабушка. Узнав Веденею, застрожилась:

– Тебе чё нать? Всё сделала, о чём просили, ступай теперя!

– Я и шла-то мимо. Пробираюсь вот к дому.

– Пёхом опять пойдёшь?

– Дак пёхом-то здоровее. На машинах ваших только душу вытряхивать.

– На Бургень?

– Сейчас на Бургень, а там далее, всего ничего сорок вёрст, осилю.

– Ну, храни тебя боги!

Обе поклонились, Веденея поглубже, да и разошлись. На Кирюху Веденея даже не взглянула, не то что не попрощалась, от чего тот малость обиделся.

– Баушка, что это такое: «вёрст»?

– Ну, сейчас говорят «километров», только верста чуток длиннее.

– В школе не говорили.

– Вам много чего не доводят…

– А Бургень, это что?

– Посёлок, люди там живут, а за Бургенью, в лесах, – староверы.

– Что за староверы?

– Вот ты у Валеркиной матери об этом спроси, она поплюётся. И то: молится Христу, а толку от него, что с быка молока. Не наш бог, чужой, дак…

– А Чернобог, Веденея поминала, наш?

– Вот я те ухи-то надеру! Не то, смотри, отцу нажалуюсь! Эх, Веденея!..

Настасья, внучка Кирилла Николаевича, знает не только что такое верста, знает она и про поприще, и про вервь, и про аршин, и про вершок, и даже про шкалик, не говоря о кунах и гривнах. И богов знает. И то: был чем обделён, сделай, чтобы другие знали и умели, тем паче, своё, родное. Негоже своего не знать! В школах преподнесут и про Египет, и про Рим, и про Грецию, а о своём не говорят. Дома с Кирюхой этим баловством никто не занимался. Услыхал где что, и ладно. Да хорошо ещё, почти сам, буквы только показали, выучился чтению в пять лет; из книг кое-что, конечно, узнавал, читал даже ночью под одеялом, с фонариком, брат подарил, за что тоже пороли, но о своих родовых корнях толком не нашёл ничего. И ещё в те поры стал задумываться: что же это за знания, которых не велят давать, и кто не даёт, и почему о своём родном знать как бы не полагается. Друзья-товарищи носятся по округе, а Кирюха частенько сидит, подперев щёки кулаками, уловливая краем глаза беспокойные взгляды бабушки.

Летят себе каникулы своим чередом, и Кирюха сам по себе, никто ничего не запрещает – воля! Человек вольный – человек русский, понял позднее Кирилл Николаевич: вольный человек независим по природе своей, самостоятелен и с сильным характером. Воля, писал умный человек, – изначальный бог на Руси!

Теперь уже у Кирюхи день рождения! Всё шло, как по маслу, как по накатанной дорожке, даже ружьё с пистонами подарили, вот только жуткая вонь после «выстрела». За разговором вдруг услышалось знакомое слово: Бургень. Кирюха навострил уши и понял: как раз туда сослуживцы собираются на рыбалку. Он юлой завертелся возле отца, и тот, наконец, обратил на него внимание:

– Как, сынок, доволен подарками?

– Да так…

– Что это за сюсли-мюсли? Солдат должен отвечать ясно, чётко! Чему тебя только старшина учит! А ведь Пётр Трофимович нахваливал тебя. Вот я ему!..

– Дак ты обещал мне ещё один подарок, – соврал Кирюха.

– Это какой же? – наморщил лоб отец. – Что-то не припомню.

– А на охоту-то взять да пострелять, да не из этой вонючки, из настоящего.

Отец с Кирюхиным братом ходили на карьер, стреляли из нагана по бутылкам. Говорят, первейшая русская забава. У отца было несколько пистолетов, с войны привёз. Что теперь-то скрывать. Кирюха издали наблюдал, как после выстрелов отца отскакивали горлышки, брат иногда разбивал всю бутылку.

– Правда, что ли, обещал? – нахмурился отец.

Кирюха изрядно струхнул, но делать нечего: начал врать – ври до конца.

– Чтоб мне лопнуть! – брякнул знаменитой отцовской клятвой, – чтоб…

– Хорошо, поедешь, – отец только головой помотал.

Кирюхины сборы превратились в семейное бедствие. Пирожки, тёплые вещи, хоть и июль на дворе, с ними вопросов не было. От ружья с пистонами Кирюха отказался сам, от конфет, встретив насмешливый взгляд отца, тоже. Отец было встрял в бабьи хлопоты, но потом махнул рукой: мол, наваливайте, после лишнее выкину. А ты, сказал Кирюхе, если что из выкинутого надумаешь взять, бери, но держать будешь при себе, и носить на себе. Кирюха в укладке вещей не участвовал, а, наоборот, чуток затаился: не то что шибко боялся, что отец передумает, а вспомнил первый свой приезд в тайгу, когда его не кусали совсем уж ленивые насекомые, если таковые в природе бывают, и он тогда орал во всё осипшее горло, что никогда больше в этот дрянский лес не поедет. А за слова сказанные, говорила бабушка, рано или поздно придётся отвечать.

Однако обошлось. Тряслись на «Студебеккере» по просёлку, въехали на таёжную, исполосованную толстенными корнями, дорогу, и бросать по кузову стало сильнее. Но только когда машина с воем пересекла мелкую быструю речушку, по наступившему в кузове оживлению Кирюха понял: подъезжаем. «Студер» вломился в кустарник, его стало не видно, а когда утих шум двигателя и рассеялись вонючие выхлопные газы, первозданность природы была восстановлена.

Наверное, мало кто бывал на небольших озёрах, упрятанных в глухих лесных,

таёжных дебрях. Озеро, на которое они приехали, напоминало кратер вулкана в диаметре около трёхсот метров: высокие каменистые берега, правда, заросшие чернолесьем, этакое аккуратное блюдечко с прозрачной до хрустальности водой. На другой стороне озера бороздила воду стая диких уток, вначале было всполошившихся. Видно, знали как-то, что стрелять по ним не будут: не сезон. В прошлую Кирюхину поездку ловили хариуса на узкой быстротечной речушке, заросшей по берегам кустарником, из-за чего не было отбоя от гнуса.

Пока одни налаживали стоянку, другие первой тоней взяли мешок окуней с ершами да два десятка крупных лещей. На вечернюю уху достанет. Известно, уха без ерша да пескаря – так, вода одна. А рыболова поперву одна тоня и кормит.

На Кирюху мало кто обращал внимание, и он, слопав две миски янтарной ухи и здоровенный кусок леща, отдался созерцанию окружающих красот. С озера тянуло прохладным ветерком, поэтому комаров и мошки, считай, не было. Небо потемнело, зарябили звёзды, и глаза начали застилаться туманцем; Кирюха почти заснул, да услышал негромкий разговор неподалёку. В стороне, на поваленной лесине, сидели Олег Михайлович и бородатый человек, по виду охотник: к дереву прислонено ружьё, на поясе патронташ, на спине котомка, на ногах бродни.

– Как боги милуют, Веденей? Жена добралась ли, благополучно всё?

– Всё хорошо, слава богам. Видела тебя у Николы.

– Да и я её видел, потому и спрашиваю. Приходила-то для чего?

– Да позвала Катерина незнамо зачем. Внук её, помстилось, не от мира сего.

– Все дети не от мира сего, покуда в житейской грязи не изгваздаются. Ещё в утробе матери даются им великие знания, да затмеваются после, угасают среди суеты. Того же Николу возьми. Не всем взрослым это в домёк, вот и ломают их под себя, не постигая, что и самим надобно иной раз, как говорится, в детство впадать: свистульку ли сделать да подудеть, башню ли из песка соорудить.

– Мудёр ты, Олег, что и говорить. Нам за делами рассуждать об эких хитростях недосуг. Ино и богов пославить времени нет. Христиане про своих святых так и говорят: одному кивнёшь, другому мигнёшь, третий сам догадается.

– Ну, Веденея-то ведает. Кое-что и мне рассказывала.

– Ей язык-то оборвать бы! Ведает, да опасно ныне; и так-то на волоске висим, хоть и при деле вроде, пушнину заготовливаем, а всё одно косятся да подсылами замучили. Приполз намедни один, заблудился, бает, а сам давай высматривать да вынюхивать. Вложился, как ищейка, и всё к детишкам, да только те у нас обучены, за так не купишь… Однако идти мне пора.

– Ну, поди, знает, кому говорит. Как пойдёшь в темноте-то? Пересиди ночь.

– А вот здесь, – показал рукой, – через чапыжник и двинусь. Ржавицу с правой стороны по мшанику обойду, а там, на полуночь, вёрст десять всего.

– Добро. Вот, возьми-ка.

– Это что?

– Патроны винтовочные, две коробки.

– Дак нет у нас винтовок…

– Это ты подсылу говорить станешь, коли разговор зайдёт.

– Благодарствую, Олег, от тебя не укроешь. Дай бог встретиться.

Веденей тихонько свистнул. Из кустов вышла здоровенная мохнатая лайка, и они скрылись в подлеске. Кирюха перевёл дух: подслушивать всё же нехорошо. Сон ушёл. На стоянке горели два огромных костра, бросая снопы искр в чёрное небо. Кирюха примостился к отцу под бок. За кустами фыркало, трещало.

– Кто там ходит?

– Да ерунда, ломыга это.

– Какая ломыга?

– Не какая, а какой. Медведь это, спи давай.

Да уж, «спи». Весёлые иногда бывают родители. Искры от костров выписывались в вышине причудливыми росчерками, и Кирюха, глядя на их танцевания, крепко заснул.

А с Олегом Михайловичем Кирюха ещё встретится – через много-много лет.

Китайца «Володи» в этот приезд не было: видно, сделал Плетнёв выводы. Зато был в наличии Савранский, не охотник, не рыбак, но прибывший за рыбкой. Это его Эсфира, жена, дала ему дрозда. Как же: в прошлый приезд жёны удачливых добытчиков выделили ей по две рыбины, а у самих-то по огро-о-мному пестерю ещё осталось. «Эй-вэй, Мотя, поезжай, привези-таки хоть полмешка!». Эсфира рыбу готовила отменно, если перцу не переложит. Позже стала делать отдельно, для своих и для гостей: отец однажды попенял ей, что она очень мало рыбы в перец кладёт. Не пойму, мол, что экономишь, Эсфира: рыбу или перец? К сетям Савранского не пустили, а поручили охранять садок, сделанный, как колодезный сруб, полтора на полтора метра, установленный в воде впритык к берегу. В таком срубе-садке рыба остаётся живой несколько дней. К садку то и дело подгребали рыбаки и валили в него пойманную рыбу. Делёжка предполагалась всем поровну. На рыбу никто не посягал, но Савранский бдел у садка с колом, дабы потенциальный грабитель не смог ухитить народное достояние. Кирюха вспомнил про водяного. Перед отъездом бабушка наказывала, чтобы без дела к воде не подходил и в воду не совался: водяной утащит. Конечно, спросил по дороге у отца, и тот не отмахнулся, как часто бывало, а с какой-то грустинкой ответил, что нет их сейчас, сгинули неведомо куда: или извели, или они так попрятались, что уже не найти. «Жаль, нет на вас водяного, – подумалось Кирюхе, – дал бы он вам прочухону за такой разбой!». Разбоя, правда, особенного не было, потому что рыбу в лесных озёрах ловить не переловить, так что разрядка обитателям бывает даже полезна: меньше народу – больше кислороду.

На Кирюху внимания не обращали, и он остался не у дел. Вначале наблюдал за ловлей, затем, толком не сознавая, что делает, взял свою торбу и потихоньку, не оглядываясь, двинулся к чапыжнику, обманывая сам себя, что надо бы посмотреть, как обстоят дела с грибами. Кстати, и отец собирался набить пестерь-другой груздей на засол. По здешним грибным местам минутное дело. Кирюха был совершенно убеждён, что если его кто спросит, куда направился, он именно так и ответит, и это будет правдой. На ликбезе по снаряжению охотников, грибников и других неугомонов отец учил Кирюху, как правильно собрать торбу, какие брать продукты и сколько. «Идёшь в лес на день, – говорил прописными истинами, – бери хлеба на неделю, идёшь на неделю – бери на месяц». Поэтому в котомке у Кирюхи была соль, хлеб, пироги, были спички, лучина для растопки, что свистнул дома у печки; не ахти какой, но нож в кожаных ножнах, самодельный, небольшой, подарок старшины Пётра Трофимовича:

– Смотри только, – наставлял, – не таскай, где ни попадя, а на охоту и на рыбалку бери. Молодым я был, так парень без ножа и не парень вовсе, редкая девка с ним гулять пойдёт. Не потому что боялись, а положено было: честь и достоинство мужчины! А ныне, эх!..

Белые грузди и впрямь росли здоровенные, чуть не с лопату, но Кирюхе не до грибов: тащило его неведомой силой к ржавице, на мшаник, и становилось жутковато, но опасаться своего состояния и в голову не приходило. Его несло мощным сакральным ветром, и неописуемый восторг поднимался в душе. В памяти плыли переливающимися красками вехи его прошедших жизней, одна за другой, и он разглядывал их с щемящим любопытством, изучал, делал только ему ведомые выводы и пил, пил, пил Великие Знания, данные человеку изначально, но оброненные им и бездумно растраченные в Великой же Суете Мира Вещей.

Опамятовался Кирюха от выстрелов и криков. Чуть поболивала голова, но он посчитал, что это от багульника, в зарослях которого, присев отдохнуть, задремал. Делать этого, говорили, никак нельзя: ляжешь в багульнике – можешь не проснуться, такие вот бывают растения. От багульника и не дурак одуреет, если вдоволь нанюхается. А тут место сухое, и Кирюха приснул, будто по чьей-то подсказке, как раз в багульнике, прислонившись спиной к старому пню. Кирюха теперь ведал: что бы ни делал он, что бы теперь с ним ни случилось, всё сейчас пойдёт ему только на пользу и на здоровье. Снилась же всякая калейдоскопица, и чтобы основательно в ней разобраться, нужно было время и место, да и советчик добрый не был бы лишним. Хоть бы та же Веденея.

Снились люди, толпы странных людей со многими именами, написанными на лоскутках, бумажках, висящих на плечах, рукавах, даже на ушах. Они зазывно махали Кирюхе руками, и от них опрометью убегал бес не бес, чёрт не чёрт, а, видно, тот самый Чернобог, что болезни напускает. Снилась сестра, в будущей жизни, взрослая уже. Отец лупил Кирюху, тоже взрослого, широким офицерским ремнём, а сестра, спрятавшись за тумбочку, смотрела, выжидала окончания порки, чтобы потом, чуть ли не извиваясь, подольстится к отцу. А тот, умаянный, опустошённый, брал её на колени, гладил по головке и говорил, что, вот, только дочка и хорошая у него, а все другие – невесть что, извередь непотребная для нормальной человеческой жизни. И неприятие к хитрюге-сестре затмевало разум, переходило в лютую ненависть. Виделась свадьба сестры, которая была на шесть лет старше жениха, молоденького, отпустившего пышные усы, чтобы скрасить этот свой недостаток. Невеста уже успела провести бурную половую жизнь и ввиду этого детей иметь не могла. Мать жениха смотрела на Кирюху с матерью (отца будто бы в живых уже не было) как на ограбивших её татей.

Кирюха потряс головой, сбрасывая видения, и вновь, уже ближе, услыхал выстрелы и крики. Звали его. В прошлую поездку в тайгу он наблюдал, как искали заплутавшегося «шпака». В стороны от стоянки двинулись четыре группы по пять-шесть человек, крича и иногда стреляя в воздух. Потерявшегося при таком способе поиска находили довольно быстро. Способ безотказен, если заблудившийся не против, чтобы его нашли. Кирюха был против, поэтому, пригнувшись, кинулся в ближайшие кусты и, пробежав чуток, увидел вдруг подобие тропки, которая вела примерно в нужном ему направлении. По ней и двинулся, стараясь не слышать гомона и пальбы за спиной. Из-под ног неожиданно порскнул заяц, и Кирюхина душа резко рухнула вниз, ближе к пяткам. Успокоившись, двинулся далее, вспоминая всё, что знал о зайцах, и ничего для себя доброго не обнаружил. Во-первых, говорила бабушка, встреча с зайцем сулит несчастье. Почему? Заяц всегда впереди чёрта бежит, как его посыльный. Во-вторых, если поп, баба да заяц дорогу перейдут – самое верное дело провалится. Ну и не ел простой люд зайчатину, брезговал. Это баре раньше увлекались азартной заячьей охотой; так те ели. Загоняют лошадей, убьют времени на сто рублей, а выигрыш – полушка.

Стало смеркаться, и Кирюха понял, что не успеет дойти до Веденеева жилища засветло. Следовало устроиваться на ночлег. Выбрав сухое местечко, развязал торбу и первым делом выложил на небольшую кочку все металлические предметы: отец говорил, зверь металла на дух не терпит. Снял дёрн с пятачка земли, обустроил небольшое кострище, натаскал хворосту и запалил огонь: не греться, а тоже от зверя да от комара. И только пристроился у костерка с пирогом, как скорее почуял, чем услышал, лёгкий шорох в чапыжнике. Кирюха испугался не на шутку, даже противный комок в горле залип, но через секунды услыхал покашливание и какое-то фырканье.

Верхом на лошади подъехал Веденей. Спешился, оглядел Кирюхин бивуачок:

– Та-а-к… Стрельба какая-то, собаки у нас в лае заходятся. Не слышал?

– Слышал… – куда ж деться.

– Не тебя, часом, ищут?

– Надо быть, меня.

– И что ж ты, не хочешь, видать, чтоб нашли?

– Нет…

– Ну что ж, прибери тут за собой, да поедем.

– Это куда же? – чуток окрысился Кирюха.

– Пока ко мне в гости, а после сообразим. Согласен?

Да эх, ещё бы не согласен! Взобрался Веденей на лошадь, Кирюху впереди посадил, и тот намертво вцепился в гриву: быть всадником ему ещё не доводилось, а потому успел ещё и зад набить. И протопала-то лошадь с полчаса, ан глядь – и дома показались. Вышла из ворот Веденея, глянула, всплеснула руками:

– Ай да гость у нас! Сам пришёл? Один, чё ли?

– Один, – Веденей снял Кирюху с лошади, – уже ночевать собрался, стоянку себе грамотную устроил. Принимай, Веденея, гостя, а я на озеро поеду, упрежу.

– Нет уж, поеду я. Баня натоплена, снедь в печи. Хозяйничайте.

О чём и как говорила Веденея с отцом, она сообщать не стала, сказала только вскользь, что у Михалыча ума палата, и ничего более.

– Поживёшь у нас, вот записка от отца. Отведу тебя домой в конце лета.

В записке были те же слова: поживёшь, приведут. И приписка Михалыча, что Кирюха, оказывается, «способен на поступок», и так, мол, держать.

Разбудила Кирюху тишина. Бывает такая, аж всё вокруг звенит. Горница – вот они какие, горницы-то! – залита солнечным светом, здоровенная печь посередине, из которой вчера Веденей вынимал невиданные вкусности. Печей таких Кирюха сроду не видал: башенки, пазушки, заслонки, просторный верх устелен шкурами (лежанка, пояснил Веденей, кости греть); на задней стене, за печью, висят косицы лука, чеснока, пучки трав; на полицах под потолком теснились разнокалиберные горшки, туески, коробушки. Сам Кирюха возлежал, иначе не сказать, на огромной деревянной кровати и, надо же, на перине, в которой утонул по самый нос. И так не хотелось разрушать эту звенящую тишину, посягать на чистоту природную, первозданную, да не будешь же валяться весь день. Сбегал к забору, сотворил необходимость и побрёл на поиски хозяев, да и на местности надобно было определиться. Походя вспомнил об отце с матерью, шмыгнул носом по бабушке, подумал о том, как же отца-то удалось уломать, и для себя порешил, что печалиться по нему дома не будут. Веденеев обнаружил в сарайке: жена корову доит, муж навоз выгребает да в коробищу на волокуше вывозит.

– И как же ты, дева, жива-то с озера приехала, дивуюсь?

– Сама дивуюсь. Переполох у них там великий, искать ходили – не нашли, а тута-ко я с вестью: у нас, мол, Кирюшка. Никола: почему не привезла, лошадь, чё ли, пожалела, так у него вес-то цыплячий. А я ему: пусть-ко у нас погостюет. Эх, как он вскинулся! Да тут Михалыч отвёл его в сторонку и говорит, от тебя, мол, Кирюха сбежал. Тот: как, мол, от меня? Да так, бает, городок-то маленький, все на виду. Пусть погостит, правильно, что не привезла: запорол бы ты его по горячке. И думай, Никола, хорошо думай, почему Кирюха от тебя ушёл. Ох, дак чё бессмысленному-то впихивать, на раз, может, и хватило.

Кирюха, пригрустнув, отошёл тихонько от скотьей сарайки, в дом пробрался, уселся на перину, вроде только встал. Да где ж от Веденеи укрыться?

– Ты под забор-то не ходи, место отхожее покажу после. А сейчас снедать будем. Молоко-то пьёшь? Знаю, худо ныне в стране с молоком. Иди-ко умойся.

За молоком ходил Кирюха к какой-то женщине, не вспомнить её сейчас, чуть не за километр, наливала она полулитровую бутылку, и нёс Кирюха эту драгоценность, заткнутую пробкой из газеты, боясь уронить; знал: для сестры молоко. С того времени отношение Кирюхи к молоку было почти священным. У Веденеи же молока было немеряно. Отпивался Кирюха божьим даром, отъедался на вольной волюшке, а через неделю повёл его Веденей по своим охотничьим угодьям. Летом охоты на зверя нет, поэтому проверили соляницы, навели порядок в избушках на двух заимках, где ломыга пошалил, и в один из дней вышли на поляну в могучем кедровнике, посередине которой высилась ограда из брёвен листвяка, вкопанных в землю вертикально. Веденей отворил ворота, зашёл за ограду, поклонился, выложил перед деревянной статуей, в полтора роста человека, искусно вырезанной из дерева, как он сказал, дары: хлеб, крупу, мёд.

– Не обессудь на вторжении, – молвил. – Почтим пращуров, Кирюшка, – Веденей достал из схрона грабельки, выполол траву, собрал мусор, – не след забывать своих дедов, богов светлых.

– Как же так: дедов или богов?

– Это одно: и деды они наши, и боги.

– Кто ж тогда мы? – у Кирюхи ажно дух захватило.

– То-то и оно, что мы их дети и внуки.

Говорил Веденей о родной вере, о том, как враги и недруги пытались вырвать её из души русского человека, да не сдюжили таковое святотатство сотворить.

– Много чего расскажу, запоминай накрепко. И Веденея много ведает.

– Ладно, только ты мне скажи, как называть-то теперь вас? Тётя да дядя?

– Зови по именам: Веденей да Веденея.

– А это кто там, за забором?

– За оградой высится изваяние Сварога, прародителя русского народа.

Собственно, староверами нас называют в последние, наверное, лет триста. Староверами же, может, до кучи, а скорее, для дезинформации, обозначают и старообрядцев, что образовались после церковного раскола в семнадцатом веке. Оба названия некорректны. Старообрядцы – это праведные христиане, а православные староверы к христианству никакого отношения не имеют. В 1666 году нас обокрали: по приказу «византийцев» в богослужебных книгах словосочетание «правоверная вера христианская» заменили на «православная вера христианская», тем самым приписав пришлому христианству достоинства и заслуги дохристианского Православия. Наша религия, существовавшая за сотни тысячелетий до нынешнего летоисчисления, – это ведийство, ведизм (по-древнерусски Радославие), от слов «Веды», «ведать», то есть знать. Точнее, ведизм – это не религия, а образ жизни, мировоззрение, культура, менталитет. Тема обширная, и кто пожелает, найдёт ныне множество источников информации. Также неверно по отношению к себе название язычник, ибо язычник, по В.И. Далю, а значит, по-русски, – либо чужестранец (язык – это народ), либо человек, исповедывающий иную веру. Причём, понятие «язычник» появилось только во времена Московской Руси. То есть называть самих себя иноверцами абсурдно. Иудейство, христианство, марксизм-ленинизм (коммунизм) – религии, чуждые русскому духу, они базируются на слепой вере, а не на знании людей. Для нас такие люди язычники. Кирюхе довелось познавать свою, исконную, родную веру не абы у кого, а у Веденеев, имеющих древнейшую родословную православных староверов. После кровавого внедрения на Русь христианства православные староверы из-за Урала хлынули, в основном, на Север и в Сибирь. Позже туда же и в иные края загнали старообрядцев их «единоверцы».

По мере развития наук все религии и веры будут отступать,

и только религия Вед будет наступать, ибо она основана на

Истинных Знаниях. В связи с этим Николай Рерих, например,

считал, что религия должна равняться точным Знаниям.

От перины Кирюха отказался, спал на сеновале. Внизу шумно дышала корова, на насесте перетоптывались куры, в загородке хрюкала понура, но Кирюха, умаянный за день, засыпал мгновенно, как говорят, без задних ног. Часто с ним ночевал Веденей.

– У нас на селе людей старой веры немного; есть и старого обряда народ, как мать друга твоего, Валерки; но тоже мало их; а большинство посёльцев живёт по велению московских властей, без богов.

– Совсем-совсем без богов? – Кирюха уже не представлял себя без Родни.

– Как сказать? Атеисты званием. Но сие, ежели разобрать, тоже вера.

– Как родители мои? Баушка серчала.

– Вроде того. Недосуг родителям твоим, забот-хлопот много, да более пустых. О себе бы больше думать, о семье крепкой, детях.

– Думают и о детях, баушка говорила; только вот страну всё подымают…

– Дело нужное… Я вот тоже страну подымаю, пушнину добываю. У нас та же работа, тот же план дают. А как же! А родителей ты пойми: жизнь в последние годы ох и тяжёлая! И всё на них. Ты, Кирилл, с робятнёй-то познакомься, я тебе покажу кого-нито. Ну, ты понимаешь, чтобы из наших. Не марайся чужим, помни своё. Так-то люди, да ино ввернут худое словцо али сотворят непотребное; так что будь с ними обычен и всё такое, а дружись со своими. Понял ли?

Как наворожил Веденей: с утречка прибежал Рыбалка, Кирюхин одногодок. Вот ведь: пришёл Рыбалка звать на рыбалку.

– Тётка Веденея, с твоим жильцом-то сходим на Могучий, рыбку поудим? Чёй-то он от тебя ни на шаг, с робятами не водится? Здоров ли по жизни?

– Здоровей тебя. А на рыбалку сходите, наготовлю рыбы, пальцы обсосёте.

– Ин завтра и пойдём. Надо, Кирюха, приготовиться, червей накопать, то-сё.

Рыбалка побежал за банкой да лопатой, а Кирюха бросился к торбе: ну как не вложил! Нет, на месте! Отдельно лежал моток лески новомодной, спёр у отца метров десять, а главное, крючки, брат подарил, – полный десяток, разных. Научили, научили Кирюху выживать в дебрях! У кого ещё такая торба есть? Веденей заикнулся было о снастях, но Кирюха молча показал ему кармашек торбы, на что Веденей усмехнулся, но ничего не сказал.

– Ты рыбу-то ловил когда? – новые друзья уже шагали по лесу.

– Считай, что нет, – не скажешь ведь, что ловля пескарей – это рыбалка.

– Ничего, – кажется, понял его Рыбалка, – научу, смотри только за мной.

– Рыбалка – это имя твоё, что ли? Чудно.

– Не-е, это назвище. Зовут Ярославом, по деду. А фамилия Гривцов. Род наш старинный, как и у Веденеев. Баяли, никак поболее сот пяти лет будет.

Кирюха попытался было осмыслить сказанное Рыбалкой, но тут пошёл кедрач со снующими белками, в низине обогнули круглую поляну с ярко-зелёной травой (смотри, не вляпайся: трясина это!), а потом потянулась такая замухрень, что хоть плачь: продираться приходилось через каждый кусток.

– Лучше, что ли, дороги нет? – наконец, взвыл Кирюха. – Прёмся напролом!

– Дак либо дорога хорошая, да рыбы мало, либо плохая, да много её. На Могучий хороших дорог нет, не то давно бы в нём всю живность выгребли.

– Что за Могучий такой, пруд что ли?

– Сам ты пруд. Могучий – это ручей, а почему так назвали, сам увидишь.

Да уж, ахнул Кирюха, тут рекой звать надо, а не ручьём. По каменистой ложбине ревмя катилась полоса прозрачной, всё дно видать, воды. Такие реки в Забайкалье повсюду, но, в основном, неглубокие. Прошли вверх по течению, и Кирюха увидел лиственницу обхвата в три, лежащую на обоих берегах, мостом, могучими ветвями в воде, так что засыхать-погибать она не спешила. Обрубленные сверху и сбоку ветви образовали нечто вроде скамьи, разве что длиннющей, метров десяти. До воды ствол не доставал около метра.

– Видал, красотень? – за шумом прокричал Рыбалка. – Считай, с моста ловить будем. Давай, готовь снасти.

– А удилища где вырежем?

– Не нужны нам удилища. Сотворим себе мотовила.

Рыбалка срезал с куста черёмухи кусок ветки с полметра длиной, с рогульками, и стал повдоль наматывать на неё лесу, сплетённую из конского волоса. Мотал-мотал, мотал-мотал, и Кирюха понял, что для этакой хитрой снасти его десяти метров явно не хватит. Затем Рыбалка привязал к лесе кусочек сосновой коры, а ниже, в полуметре, большой кованый крючок.

– Давай свои снасти.

Рыбалка достал ещё лесы из волоса и к ней привязал Кирюхину: длины, мол, у тебя не хватает, Веденей добавил. А вот на крючки посмотрел загоревшимися глазами, и Кирюха тотчас отполовинил в Рыбалкину пользу.

– Благодарствую! А теперь помолчи чуток, слушай да запоминай. Ловля рыбы глупа, да повезёнка. Заговор на удачу читать будем.

– На рыбу, что ли?

– И на рыбу. Я ж говорю, на удачу.

Рыбалка поворотился лицом к Солнцу, заговорил не спеша, распевно:

– Государыня Макошь-Матушка, Мать Небесная, Богородица! Ты, Мать-Рожаница, Сварога сестрица! Даруй нам удачу, без татей и плачу! Дай здравия чадам, великим и младым! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Взобравшись на лесину, расселись метрах в двух друг от друга.

– Ты, Кирюха, на-ко вот обрывок, привяжись к суку: не ровён час, сорвёшься, алибо рыба здоровенная утащит, – хохотнул Рыбалка.

– А ты?

– Я привычный. Теперь смотри. На крючок насаживаешь червя, потихоньку

разматываешь лесу и скидываешь по одной пряди с мотовила. Понял? Не медленно и не быстро. Поплав с наживкой будут помалу удаляться. Когда рыбина подцепится, тяни, тоже не спеша, а лесу накидывай на мотовило. Вот так, смотри. Одной твоей лесы точно бы не хватило, а наживку надо отпустить метров за двадцать хотя бы, как не далее, туда, где рыба – а она не глупее нас – рыбака не видит. Хочешь, насаживай овода, наживка вот она, рядом, донимает. Посиди-ка теперь на крючке, принеси пользу народу!

Кирюху кто-то как за руку дёрнул. Но он сообразил, что, кроме рыбы, дёргать его на этом бревне некому. Разве что водяному, но вспомнилось, что говорил о водяных отец. Правда, сказал, на Ветлуге они ещё точно водятся.

– Наматывай, – заорали в ухо, – харьюз уцепился!

Сказали, надо наматывать. Леса рвала пальцы, резала до крови. Что бы делал Кирюха со своей тонкой леской, будь она одна на мотовиле, бог знает. Рядом, не похожий на себя, степенного, бесновался Рыбалка. Советы давал. Но советы давать, что в бане ссать: очень легко. И пошло! И хоть хариус был не крупным, но наловили его много, набили Рыбалкин мешок, переложили речной травой.

И не велика рыбка, да вкусна. Это и про хариуса. Рыба в руке – не в реке. Не нами сказано: рыбка мелка, да уха сладка – ох и наготовила вкусноты Веденея!

Счастье долгим не бывает. Понимал Кирюха, что счастье провести чуть ли не половину лета со ставшими ему дорогими людьми скоро закончится. Воистину, счастье – это с кем, а не где. И всё же счастье продлилось: Веденеи собрались на заимку к сыновьям, которых там находилось трое, всего же у них ажно шестеро сыновей и две дочери. Кирюху, понятно, брали с собой. Увязался и Рыбалка, с позволения своих родителей. Он был возбуждён и долго на месте не сидел.

– Ух, половим, – радовался, – на Конде улов знатный, красной рыбы полно.

– Я вот дам те красную-то! – застрожился Веденей. – Этак и оставить могу.

– Дак что, дядька Веденей, талапанцы ловят, ничего им, сами объедаются и собак кормят. А нам нельзя? Поди, и не смотрят тама-ко власти, чего бояться?

– Себя бойся. Ишь, обрадовался: власти за ним, бессовестным, не смотрят! Хорошо ты играешь, да мне плясать неохота! По-твоему, выходит, неплохо тому на свете жить, у кого ни стыда нет в глазах, ни совести. Или ты не едешь?

– Еду – пробурчал Рыбалка и понёсся домой собираться.

У озера, в подножии сопки, поставили себе избы Веденеевы сыновья. И надо иметь хорошую охотничью школу, чтобы обустроить жилища и близко к воде, и рядом с кедровником, и неподалёку от охотничьих угодий. Зверь не то что перестаёт бояться, а помалу привыкает к присутствию человека. Веденеевы, до чего дошло, и помечали-то свои границы по-звериному, причём, метки приходилось обновлять, иначе территорию мигом захватят лесные обитатели.

И сами-то Веденеи похожи друг на друга, что ныне, по мнению психологов, считается признаком любящей пары, а значит, и крепкой семьи, и сыновья, как говорится в русских сказках, выдались рост в рост, голос в голос, волос в волос: богатырского, сибирского, сложения, и похожесть не только внешняя. Неспуста же есть присловье: каков корень, таков и плод. А раз у каждого плода свои семена, то и сыновья Веденеев что ни год, то зыбку под матицу подвешивают. Заимкой поселение уже и не назвать, разрослось домами; не только Веденеевы в нём, а и других родов людины, все родной веры. Что-то вроде артели, в старинном смысле этого слова; да так оно и есть: в основном, все зверопромысловики. И – беспредельное уважение всех Веденеевых к родителям и между собой. Кириллу Николаевичу довелось быть знакомым с семьёй, в которой не утихала ругня, а когда, опомнившись, попробовали жить без неё, в доме наступила полная тишина, потому что оказалось, помимо выяснения отношений, тем для разговоров не стало не только в семье, но и среди знакомых: любимой темой жены было публичное обличение мужа в грехах, а мужа – что он не знает, что такое глаженая рубашка; пришитая же петля для вешалки на верхней одежде считалась у них излишеством.

К слову молвить, каждая цивилизованная женщина хоть раз в жизни да сказала: у всех мужья как мужья, а у меня чёрт знает что. И прибабахана эта общая, одна на всех, метка на каждом муже, вроде клейма, найти только, на какой части тела присобачена. Воистину: не крепка жена умом – не закрепишь добром.

Живут люди старой, родной веры, не выставляя напоказ своего исповедывания, но и не очень тая: нет ныне явных гонений, таких жутких, как сотни лет назад, когда продажные правители под командованием служителей чужеродной церкви всеми силами, всей своей библейской ненавистью устремились искоренять, в основном, физически, поборников ведизма и других природных религий. Христианство, едва придя на Русь, прикрываясь борьбой с «язычеством», развязало лютую войну против её народа, в результате чего за какие-то полтора века население Руси сократилось на треть! Это была первая Гражданская война на нашей территории. Время показало, что борьба христианства с ведизмом (с народом, с Природой!) – безуспешный мятеж ветви против дерева.

Чего стоит один только Тарский бунт 1722 года, о котором официальные историки до сих пор хранят глухое молчание. Предлог был почти пустяшный, но одной из скрытых целей подавления «бунта» было уничтожение ведийства и его последователей, в основном, в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке, и желание уничтожить факты их проживания в этих краях издавна, всегда.

Шестое число августа – один из дней памяти и почитания предков, потому и подгадывали Веденеи своё прибытие к этому событию. Оказалось, узнал Кирюха, в лесной хоромине, недалеко от Веденеевых, жил дед Веденея, старец Велеглас, хранящий древние Знания, ведающий Законы Православия и совершающий обряды и приношения богам и предкам. Кирюха пялил глаза на шествовавшего патриарха, могучего старца в белой рубахе до колен, перехваченной по поясу тиснёным ремнём, с пышной бородой; долгие седые волосы стянуты на лбу кожаным главотяжцем. Подойдя, поклонился на все стороны и подал знак. Вспыхнули ветки снизу сложенных колодцем брёвен, людины взялись за руки, и округа наполнилась мощными мужскими и чистыми женскими голосами:

Синь небесна звездна, лунна,

Нам сияет меч Перуна,

Очищает души наша Царь-Огонь, утеха наша.

Разгорайся, Царь-Огонь, Коловрат и Посолонь,