Ухажёр для императрицы

Глава 1

Альфонс вошёл в гостиную, когда солнце только встало. Первое что он увидел - свою младшую сестру Сесиль, стоящую у его секретера с его перстнем на пальце. Он замер на пороге, и тишина в комнате сделалась вдруг такой тяжёлой, что служанка, протиравшая камин, выскользнула вон, не дожидаясь приказа.

— Ты взяла мою вещь, — сказал он не громко, но так, что каждое слово повисло в воздухе, как капля ртути.

Сесиль обернулась спокойно, даже бровью не повела, хотя должна была бы знать, что брат не прощает даже взгляда на свои безделушки. Она сняла перстень, положила на край стола и ответила:

— Я только примерила, он мне не нужен.

— Не нужен, — повторил он, приближаясь, и в его алых глазах не было ничего, кроме холодного любопытства хищника, который решает, рвать сейчас или сперва поиграть. — Ты, сестра, вообще не понимаешь, что тебе нужно и что тебе по праву не принадлежит. Женщине, даже герцогской дочери, положено знать своё место. Твоё место - вышивать, рожать, да командовать кухарками. А мои перстни, мои лошади, мои земли совсем не твоя забота.

Она не опустила глаз, и это его взбесило ещё больше. Он подошёл вплотную, и хотя Сесиль была почти одного с ним роста, он смотрел на неё сверху вниз, как на маленького щенка.

— Ты даже рожать, наверное, толком не сможешь, — добавил он, и голос его сочился ядом. — Такая же тощая, как ты, приносит только мёртвых младенцев. Я слышал, как кумушки шёпотом обсуждают твои узкие бёдра. Так что не тебе, сестрица, примерять наследство, которое ты всё равно не продолжишь.

Она побледнела, но не заплакала. Сесиль давно научилась не плакать при нём. Она лишь открыла рот, чтобы ответить, но он ударил её по щеке: не сильно, но унизительно, как пощёчина капризной девице.

— Ты всего лишь тупоголовая женщина, — прошипел он, почти касаясь губами её уха, — Годная лишь выйти замуж и рожать детей.

Сесиль стояла прямо, только голова чуть повернулась от удара, на её белой коже проступило красное пятно, но она не поднесла руку, не охнула. Она посмотрела на брата долгим взглядом и сказала тихо:

— Ты жалок, Альфонс.

Потом развернулась и вышла, дверь за ней закрылась мягко без хлопка. Альфонс остался один в гостиной и усмехнулся.

Дура, — подумал он. — Ей бы муженька потише да детишек побольше. Может, тогда не лезла бы не в своё дело...

Он поднялся к себе по боковой лестнице, чтобы не встречать больше никого - ни отца, ни назойливых камердинеров, ни тем более Сесиль с её молчаливым величием. В спальне было прохладно, окна выходили на северный парк, и свет здесь никогда не бывал ярким, что устраивало Альфонса куда больше, чем солнечные гостиные.

Служанка уже ждала его - не та, утренняя, а другая, помоложе, с пухлыми губами и испуганными глазами, которая пришла поправить постель и задержалась, потому что он сам велел ей остаться. Она сидела на краю кровати, теребя кружево передника, и когда он вошёл, вскочила, но он махнул рукой, и она снова села, уже послушнее.

— Раздевай, — сказал он, останавливаясь перед зеркалом, и она принялась расшнуровывать его камзол, пальцы у неё дрожали, и он чувствовал это дрожание, но не обращал внимания.

Он думал о сестре, о её алом взгляде, о том, как она не заплакала, что бесило больше, чем любая истерика. Когда камзол упал на пол, он повернулся к служанке, взял её за подбородок, заставил поднять лицо и усмехнулся, глядя в эти круглые, ничего не понимающие глаза.

— Ты умеешь держать язык за зубами? — спросил он. Она закивала, и он оттолкнул её на кровать, не грубо, но так, что она упала на спину, раскинув руки.

Он уже расстёгивал рубашку, когда дверь распахнулась без стука так, как это мог делать только его отец. Герцог вошёл, остановился на пороге, и его лицо обычно непроницаемое, сейчас покрылось красными пятнами гнева. Служанка вскрикнула, попыталась прикрыться простынёй, но герцог даже не взглянул на неё.

— Вон, — сказал он глухим, тяжёлым голосом, и в этом одном слове было столько ледяного отвращения, что девушка скатилась с кровати, на ходу застёгивая лиф.

— Господ... — начала она, но герцог перебил её, не повышая тона:

— Я сказал - вон.

Она выбежала, и дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали подсвечники на каминной полке. Герцог повернул ключ в замке, спрятал его в карман и только после этого посмотрел на сына, на его полуобнажённую грудь, на расстёгнутые штаны, на наглую, ничуть не смущённую физиономию.

— Садись, — велел отец, кивнув на кресло у окна. — Нам надо поговорить.

Герцог не сел в кресло, на которое кивнул, он остался стоять у двери, заложив руки за спину, и его тень падала на паркет. Альфонс, не торопясь, застегнул штаны, набросил рубашку на плечи и опустился в кресло с таким видом, будто отец явился к нему на аудиенцию, а не наоборот.

— Сегодня, — начал герцог, и голос его был ровен, как лезвие ножа, — день рождения императрицы Элизабет, устраивается бал.

Альфонс взял с подлокотника невидимую пылинку, сдул её и уставился в потолок.

— Я не поеду, — сказал он. — Эти торжества - сборище старых сплетниц в переливающихся тряпках. Мне там делать нечего.

— Ты поедешь, — повторил герцог, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты сделаешь её своей, этот брак единственный способ для тебя стать императором, ибо других путей я не вижу. Ты никчёмный повеса, Альфонс, и только у трона ты сможешь удержать то, что я тебе оставлю. А если ты откажешься, я лишу тебя наследства в пользу Сесиль.

При имени сестры Альфонс резко выпрямился в кресле, его алые глаза сузились, и улыбка, которая только что играла на губах, превратилась в оскал.

— Сесиль? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты отдашь земли Монфоров этой тупоголовой женщине? Она же не способна отличить налоговую ведомость от любовного письма. Она годна только на то, чтобы сидеть в имении и рожать детей, да и то, сомневаюсь, что у неё хватит ума не родить от первого встречного конюха.

— Не смей, — начал герцог, но Альфонс вскочил с кресла и заходил по комнате, жестикулируя, натыкаясь на мебель, но не замечая этого.

— Ах, если бы она не была женщиной! — продолжал он, повышая голос, — я бы с радостью уступил ей это проклятое наследство! Пусть бы она мучилась с вассалами, подписывала указы, принимала послов. Я бы ей даже помог, от радости, что избавился от этой обузы, но она всеголишь женщина, отец. Ты сам это прекрасно знаешь - женщина не может править. Не потому, что она глупа, хотя моя сестра глупа, как пробка, а потому, что её природа - слабость, истерики и капризы. Императрица та же женщина, которая ничем кроме статуса и возможно более красивого личика не отличается от моей сестры. Ты предлагаешь мне сделать её своей, но зачем мне эта кукла в короне? Она, наверное, ещё глупее Сесиль, если согласилась взвалить на себя империю.

— Замолчи! — рявкнул герцог — Ты поедешь на бал, я сказал. Ты будешь ухаживать за ней, как умеешь, а умеешь ты только портить женщин, но это хоть что-то. Или ты предпочитаешь ночевать в канаве, без титула, без гроша, без дома? Сесиль получит всё, а ты пойдёшь по миру.

Альфонс остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Гнев ушёл так же быстро, как пришёл, оставив после себя пустоту и усталость.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я поеду. Я потанцую с её величеством, подарю ей цветы и скажу, что она прекрасна, как заря. Я сыграю эту роль, отец, но помни: ты сам этого захотел.

После того как дверь за отцом закрылась, Альфонс ещё с минуту стоял у окна, глядя в сумеречный парк, где ветер качал верхушки старых лип. Потонул в тишине, потом резко оттолкнулся от подоконника и дёрнул шнур звонка. Вошёл старый Марсель - его камердинер, который нянчил его ещё в пелёнках, знал каждое родимое пятно на его теле и давно перестал удивляться любым, даже самым диким приказам.

— Одеваться, — бросил Альфонс, срывая с себя рубашку. — Парадный камзол, тот, с золотым шитьём и вели принести лучшие цветы, какие только есть в оранжерее. И побыстрее, я хочу уехать до того, как отец передумает и пришлёт ещё одного гонца с нравоучениями.

Марсель молча кивнул, вышел и через минуту вернулся с двумя лакеями, которые несли бархатный камзол цвета воронова крыла, кружевное жабо, белоснежные чулки и туфли с пряжками. Пока они облачали наследника, Альфонс стоял неподвижно, как манекен, только изредка поторапливал:

— Туже затягивай, ты не корсет мне шнуруешь. Этот бант криво, перевяжи.

Марсель поправил, вздохнул, достал гребень, принялся укладывать белокурые волосы Альфонса в лёгкие волны, припудрил слегка. Когда всё было готово, Альфонс подошёл к зеркалу, окинул себя беглым взглядом - высокий, стройный, глаза горят алым в полумраке и усмехнулся.

— Сгодится, — сказал он и направился к выходу, но на пороге столкнулся с отцом, который, видимо, ждал в коридоре.

Герцог оглядел сына с головы до ног и процедил:

— Не позорь род и запомни: если она хотя бы раз отвернётся от тебя - можешь даже не возвращаться, я отпишу всё Сесиль.

— Не беспокойся, отец, — ответил Альфонс, проходя мимо, не замедляя шага. — Я умею очаровывать даже мёртвых.

Герцог не понял, что он имел в виду, но переспрашивать не стал. Альфонс уже спускался по лестнице, на ходу натягивая перчатки.

Карета ждала у крыльца - тяжёлая, чёрная, с позолоченным гербом Монфоров на дверце: два льва, держащих корону. Кучер, старый Жан, сидел на облучке, нахохлившись от вечерней прохлады.

— В императорский дворец, — бросил Альфонс, прыгая в карету. — Гони так, словно за тобой черти гонятся.

Дверца захлопнулась, карета тронулась, и колёса застучали по булыжной мостовой. За окнами сгущались сумерки, фонари ещё не зажгли, и город тонул в сизой мгле. Альфонс откинулся на бархатные подушки, сунул руку в карман камзола и нащупал там маленький стеклянный флакон с тёмной жидкостью - духи, чей запах он знал так хорошо, что мог бы узнать его с закрытыми глазами. Он откупорил пробку, поднёс к носу, вдохнул запах - горьковатый, с ноткой увядших роз.

Карета накренилась на повороте, флакон чуть не выскользнул, но Альфонс поймал его, закрыл, спрятал обратно.

Он смотрел на проплывающие мимо особняки и думал о том, что сегодня ему предстоит играть роль влюблённого, а зрительница - женщина на троне, которая, надо полагать, ещё глупее его сестры.

— Ну что ж, ваше величество, — прошептал он, — посмотрим, кто кого переиграет.

Глава 2

Кучер слез с козел, поправил на голове шляпу и отворил дверцу кареты. Он сделал это не спеша, по-стариковски, но дверь поддалась легко - петли были смазаны утром, изнутри пахло кожей и табаком. Альфонс высунул сначала ногу в белом чулке, потом оперся на руку лакея и выпрямился во весь рост.

Он поправил жабо, одёрнул камзол и взял из рук слуги охапку чёрных орхидей. Цветы были тяжёлые, влажные, и с их лепестков скатывалась вода на его перчатки.

Лестница вела к парадному входу. Он пошёл не торопясь, глядя прямо перед собой. У дверей стояли два швейцара в красных ливреях. Они поклонились, не спросив билета, лицо Альфонса знали все.

В бальном зале было шумно и душно. Горели свечи, их было много, и от них жарко становилось сразу, как только переступал порог. Дамы в пышных юбках толпились у стен, мужчины стояли с бокалами у колонн. Музыканты в углу наигрывали что-то медленное, но никто пока не танцевал.

Когда Альфонс вошёл, разговоры не прекратились, но головы повернулись. Кто-то посмотрел с любопытством, кто-то с неприязнью. Молодые женщины зашептались, прикрываясь веерами. Мужчины переглянулись. Альфонс делал вид, что не замечает взглядов.

Императрица уже сидела на троне. На ней было чёрное платье из плотного бархата, с закрытой шеей и длинными рукавами. Траур по тётке. Корона на её голове блестела в свете свечей, но сидела неудобно - она чуть склонила голову набок, чтобы золото не давило на лоб.

Рядом с троном стояла её подружка, молодая девушка в лиловом платье. Она была полненькая, с румяными щеками и живыми глазами. Девушка смотрела на входящего Альфонса, и её губы сами собой сложились в улыбку.

Она наклонилась к уху императрицы и зашептала, быстро-быстро, почти не разжимая губ:

— Ваше величество, вы только посмотрите на него! Какой он же он красивый и волосы эти, как золото. А глаза - я никогда не видела таких алых глаз! Просто загляденье, правда?

Элизабет не повернула головы. Только чуть приподняла бровь, глядя прямо перед собой. Она ничего не ответила своей подружке, но и не сделала замечания.

Альфонс тем временем уже преодолел последние несколько шагов, отделявших его от трона. Он шёл не слишком быстро, но и не медлил, словно ему было всё равно, смотрят на него или нет. Орхидеи в его руке чуть покачивались в такт шагам, и с их лепестков всё ещё срывались капли воды, оставляя на паркете едва заметный след. Остановившись у подножия ступеней, он слегка наклонил голову это был не поклон, а так, жест вежливости, который не обязывал ни к чему.

— Ваше величество, — сказал он, протягивая цветы вперёд, будто показывал их не столько ей, сколько всем, кто стоял рядом. — С днём вашего рождения. Я осмелился привезти вам эти чёрные орхидеи. Их почти не бывает в наших краях, я выписывал их из-за моря.

Элизабет посмотрела на охапку. Чёрные, бархатистые, с тяжёлыми поникшими головками, они скорее напоминали похоронный венок, чем праздничный букет. Она чуть приподняла бровь, и в голосе её прозвучала сдержанная насмешка.

— Вы ошиблись, монсеньор - это не похороны. День рождения принято отмечать более светлыми дарами.

Альфонс не смутился. Он даже не изменился в лице - всё та же лёгкая улыбка играла на его губах. Он сделал маленький шаг вперёд, почти к самому трону, и ответил ей вполголоса, но так, что она услышала каждое слово:

— Для меня, ваше величество, каждый вечер без вас это похороны надежды и я приношу на них то, что полагается.

Она не отвела згляда. Её фиолетовые глаза сузились — не то от гнева, не то от любопытства. Она смотрела на него долго и никто из придворных не смел даже вздохнуть.

— Поставьте цветы в вазу, — сказала она наконец, обращаясь не к нему, а в пустоту, но он понял, что это ему. — Они завянут на глазах.

Альфонс усмехнулся уголком рта, потом повернулся к стоящему сбоку лакею. Он протянул орхидеи не как букет - не бережно, не двумя руками, а так, словно снимал с плеч ненужный плащ, чтобы отдать его слуге. Лакей принял цветы растерянно, почти выронил, но удержал, прижал к груди и попятился, не зная, куда их деть.

Оркестр заиграл менуэт, но Альфонс, не дожидаясь приглашения, протянул императрице руку. Жест был резковат, почти повелителен - так приглашают не даму сердца, а служанку, которая замешкалась с подачей блюда. Элизабет помедлила секунду, и придворные затаили дыхание, но она вложила свои пальцы в его ладонь, и он тут же стиснул их сильнее, чем следовало.

Он повёл её в круг небрежно, словно делал одолжение. Его рука лежала на её талии тяжело, без той почтительной лёгкости, которую требовал этикет. Они сделали несколько па, и Альфонс, наклонившись к самому её уху, прошептал:

— Вы так невысоки, ваше величество. Я боялся, что при танце мне придётся всё время смотреть вниз и у меня заболит шея, но вы, кажется, даже ниже, чем я думал.

Она не изменилась в лице, только чуть крепче сжала его руку в ответ и когда он кружил её, она тихо, но отчётливо произнесла:

— А я наслышана, монсеньор, что ваш род едва сводит концы с концами. Говорят, вы должны половине ростовщиков в столице. Ваша шея, должно быть, болит не от высоты партнёрши, а от долговой петли.

Он чуть сбился с шага, но тут же выправился. Его улыбка стала натянутой, хотя он всё ещё старался выглядеть беззаботным.

— Долги это такая мелочь, ваше величество, когда станете моей женой, вы их все оплатите из казны.

Она усмехнулась, не скрывая холодного торжества.

— Боюсь, что к тому времени ваших кредиторов придётся оплачивать из вашего же кармана, а он, как я слышала, дырявый, как решето.

Придворные, те, кто стоял поближе, разобрали несколько слов и принялись перешёптываться. Дамы кивали друг другу, прикрываясь веерами. Мужчины переглядывались. Кто-то улыбался, кто-то хмурился. Сплетни поползли по залу.

После танца Альфонс не вернулся в зал сразу, а вышел в боковую дверь, которая вела в оранжерею.

В оранжерее уже кто-то был. Молодая девушка в белом платье стояла у кадки с азалиями и теребила в руках веер. Она была совсем юной, лет шестнадцати, с круглым лицом и большими голубыми глазами, в которых застыло испуганное восхищение. Альфонс узнал её - дочь какого-то небогатого графа, которую впервые вывезли в свет. Её звали, кажется, Адель, он точно не помнил.

Она вздрогнула, когда он подошёл, и попыталась сделать книксен, но запуталась в юбках.

— Монсеньор, — пролепетала она. — Я не знала, что здесь кто-то есть. Я просто вышла подышать.

Альфонс остановился напротив, разглядывая её так, как разглядывают лошадь на ярмарке - придирчиво, без стеснения, потом улыбнулся той улыбкой, которую приберегал для таких случаев.

— Вы ушли, а я не могу танцевать без вас, мадемуазель. Весь бал потерял смысл.

Девушка покраснела до корней волос. Она не знала, куда деть руки, и теребила веер так сильно, что он чуть не треснул.

— Вы слишком добры, монсеньор. Я всего лишь...

— Вы самая прекрасная девушка на этом балу, — перебил он, делая шаг вперёд. — Я заметил вас сразу, как вы вошли. Ваше платье, ваши глаза... Я не мог отвести взгляд.

Она заморгала, губы её дрогнули. Он взял её за руку, поднёс к своим губам и поцеловал чуть дольше, чем следовало. Девушка не отнимала руку.

— Я не должен этого говорить, — продолжил он, понизив голос до шёпота. — Но я потерял голову, если бы я не был связан обязательствами перед отцом, я бы просил вашей руки уже сегодня.

— Правда? — выдохнула она так тихо, что он едва расслышал.

— Клянусь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Но пока я вынужден скрывать свои чувства. Вы сможете хранить тайну?

Она кивнула, не разжимая губ.

Он привлёк её к себе, обнял за талию и поцеловал - сперва в щёку, потом в уголок губ. Девушка не сопротивлялась, наоборот, прильнула к нему, закрыв глаза. Он шептал ей какие-то нежности, гладил по спине, целовал шею. Она дрожала, но не от холода.

Через четверть часа он оставил её в оранжерее - растрёпанную, с заплаканными от счастья глазами, сбивчиво бормочущую что-то про завтрашнее свидание. Он вышел в коридор, поправил жабо, одёрнул камзол и направился обратно в зал.

В бальном зале музыка играла с прежней силой. Пары кружились в менуэте, дамы шептались, мужчины пили шампанское, но когда Альфонс переступил порог, несколько голов повернулись в его сторону. Он заметил, как две пожилые графини переглянулись и прикрылись веерами.

Он поднял взгляд к трону. Элизабет сидела на своём месте, прямая, как стрела. Её фиолетовые глаза смотрели прямо на него, и в них не было ни гнева, ни любопытства - только холодная, знающая насмешка. Она покачала головой чуть-чуть, так, что заметил бы только тот, кто смотрел пристально и уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.

Альфонс понял: она знает. Может быть, кто-то из слуг донёс. Может быть, она сама видела из окна, а может, просто угадала - потому что такие, как он, не меняются.

Он не отвел взгляда, улыбнулся ей своей нахальной улыбкой, сделал вид, что ничего не случилось, и взял с подноса у проходящего лакея бокал.

Бал тянулся ещё часа два. Альфонс танцевал ещё с двумя дамами, пил шампанское, обменивался ничего не значащими фразами с приятелями, но императрица больше не смотрела в его сторону. Она разговаривала с послами, принимала поздравления, улыбалась положенной улыбкой и ни разу её взгляд не упал на него.

Когда гости начали разъезжаться, Альфонс не стал дожидаться конца. Он вышел на крыльцо, махнул кучеру. Тот спал на облучке, но проснулся сразу, как только хлопнула дверь.

— Домой, — бросил Альфонс, прыгая в карету.

Он откинулся на подушки, закрыл глаза. Голова гудела от вина и музыки. В ушах всё ещё звучали шепотки придворных. На губах остался вкус чужих духов - той девушки в оранжерее и перед глазами стоял насмешливый взгляд императрицы.

Он усмехнулся в темноте кареты.

— Ничего, ваше величество, — сказал он вслух. — Это только начало.

Карета тронулась, колёса застучали по мостовой, и фонари поплыли за окнома. Город за окнами спал, а он ехал домой, чтобы завтра начать всё сначала.

Глава 3

Наутро после бала Альфонс проснулся поздно, с тяжёлой головой и мерзким привкусом во рту. Солнце уже поднялось высоко, и его косые лучи пробивались сквозь плотные шторы Он полежал ещё немного, глядя в потолок, потом сел на кровати, потёр лицо руками и позвал слугу.

Марсель вошёл с подносом, на котором стояли кофе, мясо и свежие булочки. Альфонс не притронулся к еде, вместо этого он велел подать чернила, перо и лист хорошей бумаги. Старый камердинер не удивился, он привык к любым причудам хозяина, и через минуту на столике у кровати уже лежало всё необходимое.

Альфонс взял перо, обмакнул его в чернила и, не вставая с постели, начал писать. Он писал быстро, без черновиков, с нажимом, так что перо скрипело по бумаге. Он сообщал отцу, что императрица, вопреки его собственным опасениям, оказалась не столь неприступной, как о ней говорили при дворе. Он писал, что она танцевала с ним дважды, что принимала цветы, что её холодность лишь маска, а под ней скрывается обычная женщина, которая уже начинает таять. Он не стеснялся в выражениях, добавляя подробности, которых не было, и приукрашивая то, что было на самом деле. Закончив, он перечитал написанное, остался доволен, свернул лист в трубочку и запечатал своей печаткой с гербом Монфоров.

— Отправь это отцу немедленно, — сказал он, протягивая письмо слуге, который как раз вошёл сменить полотенца.

Слуга был молодой, совсем ещё мальчишка, с прыщавым лицом и вечно мокрыми от волнения ладонями. Он взял письмо дрожащими руками, поклонился, но не ушёл. Топтался на месте, переминался с ноги на ногу, и было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Чего ты ждёшь? — спросил Альфонс, начиная злиться. — Или ты разучился ходить?

Слуга побледнел, сглотнул и дрожащим голосом выпалил:

— Монсеньор, его светлость герцог велели передать вам это. — И он протянул письмо, уже распечатанное, сложенное вчетверо и перевязанное чёрной ленточкой.

Альфонс взял его, не понимая, зачем отец пишет ему, когда они виделись вчера. Он развернул лист, и его глаза пробежали по строкам. Герцог сообщал, что Сесиль, его никчёмная сестра, выиграла шахматный турнир при дворе соседнего княжества. Мало того, что женщина осмелилась состязаться с мужчинами, так ещё и победила. Герцог писал об этом с такой гордостью, будто Сесиль выиграла войну или спасла империю. Он хвалил её ум, её выдержку, её тонкое стратегическое мышление и в конце приписал, что вот, мол, истинный наследник должен быть таким, а не распутничать на балах.

Альфонс дочитал письмо до конца, потом ещё раз перечитал последние строки. Его лицо не дрогнуло, рука не сжалась в кулак, он даже не изменился в цвете. Он просто сидел на кровати, держа в руках отцовское послание, и молчал. Слуга, который всё ещё стоял у двери, затаил дыхание и ждал, что будет дальше, но Альфонс ничего не делал.

Он положил письмо на столик рядом с чашкой остывшего кофе, и сделал это очень медленно, словно боялся испачкать пальцы о чернила, которыми было написано отцовское послание. Потом он поднял глаза на слугу, и тот попятился к двери, потому что в алых глазах Альфонса была пустота, которая пугает сильнее любого крика.

— Сесиль, значит, — произнёс он тихо, растягивая слова — Наша умница Сесиль выиграла шахматный турнир. Наверное, все эти старые князьки хлопали ей, как обезьяне, которая научилась пользоваться вилкой. Она там, наверное, сидела такая важная, надутая, как индюшка, и двигала фигурки, делая вид, что понимает, зачем это всё.

Он встал с кровати, и слуга инстинктивно прижался к косяку, но Альфонс даже не взглянул на него, он говорил в пустоту, передразнивая кого-то, кого в комнате не было.

— Ах, какая гордость для семьи. Скоро она начнёт фехтовать, потом править армией, потом, чего доброго, в штаны залезет и объявит себя мужчиной. Мне остаётся только снять шляпу и поклониться. Один вопрос, папаша: зачем тогда вообще нужен сын? Посади свою драгоценную Сесиль на трон, пусть она правит империей.

Он говорил всё это почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше яда, чем в любом крике. Закончив, он резко повернулся к слуге, который, казалось, перестал дышать и бросил ему в лицо:

— Передай Марселю, что я сейчас иду на конюшню. Пусть оседлают мне Смерть.

Слуга выскочил в коридор быстрее, чем это вообще возможно для человека с такими неуклюжими ногами. Альфонс накинул на плечи сюртук, даже не застегнув его, и вышел из спальни. Он не пошёл через главный вход, а спустился по чёрной лестнице, мимо кухни, где уже возились поварята, мимо кладовых, где пахло копчёным мясом и сыром, и вышел во внутренний двор, где уже ждал конюх с белым жеребцом.

Смерть был высоким, поджарой лошадью с длинной шеей и злыми глазами. Белая шерсть его лоснилась на утреннем солнце, и он бил копытом о землю, чуя хозяина. Альфонс подошёл, потрепал его по шее, потом взял поводья, одним движением вскочил в седло, не пользуясь стременами, и сжал бока лошади каблуками.

Альфонс осадил жеребца у ворот и, прежде чем тронуться дальше, обернулся к конюху, который всё ещё стоял у конюшни, вытирая руки о грязную тряпку.

— Лошади нужен хороший корм, а не та солома, какой вы его кормите — крикнул он резко. — Я замечаю, что Смерть похудел. Передай главному конюху, что если через неделю жеребец не наберёт вес, я выгоню всех вас без жалованья.

Конюх поклонился, что-то пробормотал себе под нос, но Альфонс уже не слушал. Он развернул лошадь и выехал со двора, не оглядываясь на усадьбу.

Он не поехал в сторону дворца. Просто захотелось гнать лошадь по полям, чтобы ветер свистел в ушах, чтобы мысли о Сесиль, об отце, об этом дурацком шахматном турнире отстали, как надоедливые мухи. Он повернул на просёлочную дорогу, которая вела к старой роще, и пришпорил жеребца. Смерть летел стрелой, копыта выбивали комья земли, и белая грива развевалась на ветру.

Деревья стояли плотной стеной, их кроны смыкались над головой, и солнечный свет пробивался только редкими золотыми пятнами на влажную землю. Альфонс сбавил скорость, отпустил поводья, давая лошади идти шагом. Здесь, среди зелени и птичьего щебета, он чувствовал себя почти спокойно.

И тут из-за поворота дороги вышла женщина.

Она была одна, без слуг, в тёмно-синем платье, уже немного помятом, будто она шла издалека. Её лицо, когда-то красивое, сейчас было бледным, под глазами залегли тени. Альфонс узнал её сразу - леди Сильвия, вдова маркиза, с которой он имел связь полгода назад. Тогда она была свежа, румяна и улыбчива, а сейчас она выглядела на десять лет старше.

— Альфонс, — сказала она, когда он поравнялся с ней. — Я хотела увидится с тобой. Мне сказали, что ты часто ездишь этой дорогой.

Он не слез с лошади. Он сидел в седле, чуть наклонившись вперёд, и смотрел на неё сверху вниз с лёгким, почти скучающим любопытством.

— Мадам, — произнёс он. — Какой приятный сюрприз. Вы гуляете одна в такой глуши? Не боитесь разбойников?

— Я искала тебя, — cказала она, делая шаг к лошади. — Ты не отвечал на мои письма, просто исчез.. А я... я хочу вернуть то, что писала тебе. Верни мне те письма - умоляю!

Она протянула руку, словно хотела коснуться его сапога, но он отвёл лошадь в сторону.

— Письма? — переспросил он, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Ах, эти письма. Мадам, я даже не помню, о чём вы там писали. Что-то про любовь, про вечность, про то, как вам хорошо в моих объятиях. Я выбросил их на третий день после того, как мы расстались. Они полетели в камин, а я смотрел, как бумага сворачивается в трубочки и чернеет. Очень красивое зрелище, знаете ли.

Она побледнела ещё сильнее, её губы задрожали.

— Ты не мог. Ты обещал...

— Я много чего обещал, — перебил он, наклоняясь в седле так, чтобы говорить почти ей в ухо. — Например, я обещал вам, что мы будем вместе вечно. Вы же не поверили, правда? Неужели вы думали, что герцогский сын женится на вдове с проседью и мешками под глазами? Вы стары, мадам и вы мне надоели.

Он произнёс это тихо, почти ласково, но каждое слово было как пощёчина.

Леди Сильвия открыла рот, но не издала ни звука. Её глаза закатились, ноги подкосились, и она рухнула прямо на влажную землю, как сломанная кукла.

Альфонс даже не повернул головы, когда тело леди Сильвии глухо ударилось о землю. Он сидел в седле прямо, глядя перед собой, и только бровь чуть приподнялась, словно он заметил что-то незначительное вроде упавшей с дерева ветки. Потом он тронул поводья, и Смерть послушно пошёл вперёд, аккуратно обходя распростёртую фигуру в тёмно-синем платье. Альфонс не оглянулся, не придержал лошадь, не послал за помощью в ближайшую деревню. Он просто уехал, и звук копыт быстро затих в глубине рощи, растворился в шелесте листвы и птичьем гомоне.

Дорога домой заняла не больше часа. Альфонс не гнал лошадь, ехал шагом, потом рысью, иногда останавливался у ручьёв, чтобы дать Смерти напиться. Он думал о чём-то своём, но не о леди Сильвии. Он думал о письме отца, о Сесиль, о том, как бы больнее уколоть их обоих. Леди Сильвия вылетела из его головы ещё до того, как он выехал из рощи.

В поместье он вернулся, когда солнце уже клонилось к закату. Он отдал лошадь конюху, поднялся к себе, велел приготовить горячую воду и долго отмокал в ванне, потом переоделся в сухое и спустился в столовую ужинать. За окнами темнело, слуги зажгли свечи, и в комнате было тихо и спокойно.

Он уже доедал жаркое, когда в столовую вошёл Марсель с озабоченным лицом. Старый камердинер мялся у двери, перебирал пальцами шнурок на ливрее и явно не знал, как начать.

— Что там ещё? — спросил Альфонс, не отрываясь от тарелки.

— Монсеньор, — начал Марсель негромко. — Там пришла весть из города. Служанки перешёптываются... Леди Сильвию нашли сегодня вечером в пруду, в её собственном поместье. Говорят, она сама... сама утопилась.

Альфонс положил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Его лицо осталось спокойным, только в уголках губ мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Она была слаба духом, — сказал он, берясь за бокал с вином. — Слаба и глупа. Нечего оплакивать тех, кто не умеет справляться с собственной жизнью. Прикажи подать десерт, Марсель, и вели этим служанкам не болтать лишнего. Мне не нужны сплетни в моём доме.

Марсель поклонился и вышел. Альфонс допил вино, поставил бокал на стол и некоторое время смотрел на пляшущее пламя свечи. Потом он позвал слугу, чтобы тот убрал посуду, и поднялся к себе в спальню.

Глава 4

Спустя три дня после бала императрица Элизабет проводила утренний приём для аристократов. В тронном зале уже собрались десятки придворных, когда со стороны парка послышался топот копыт.

Альфонс появился из-за поворота аллеи на своём белом жеребце. Смерть шёл широким шагом, взбивая копытами гравий, и белая шерсть лошади блестела на солнце так ярко, что на неё больно было смотреть. Сам Альфонс сидел в седле прямо, почти надменно, на плечи его был накинут тяжёлый плащ из тёмного бархата, расшитый золотыми нитями, и этот плащ развевался за его спиной, как крыло хищной птицы. Он остановил лошадь прямо у самого крыльца, не доезжая пары шагов до ступеней, и Смерть встал как вкопанный, только фыркнул и мотнул головой.

Лакей в красной ливрее выбежал из дверей, согнулся в поклоне и протянул руки к поводьям.

— Ваша светлость, позвольте...

— Держи, — бросил Альфонс, даже не глядя на него.

Он легко спрыгнул с седла, шпоры звякнули о каменные плиты, и он перебросил поводья слуге так небрежно, словно кидал тряпку. Лакей едва успел поймать их, попятился, наступил себе на ногу, но удержал лошадь. Альфонс уже поднимался по ступеням, поправляя на ходу кружевное жабо.

— Конюшня за восточным флигелем, — бросил он через плечо. — И смотри, чтобы жеребец был напоен и накормлен к обеду. Если он похудеет ещё на унцию, я вычту из твоего жалованья.

— Слушаюсь, ваша светлость, — пролепетал лакей и потащил лошадь в сторону, путаясь в длинных поводьях.

Альфонс вошёл в вестибюль, и швейцары, узнав его, расступились, даже не спросив приглашения. Он кивнул им коротко и направился к лестнице, ведущей в тронный зал. За его спиной двое слуг переглянулись и перешепнулись.

— Видал? — сказал один. — Как коня гонял.

— Тише ты, — ответил второй. — Он и тебя так же гонять будет, если услышит.

Альфонс вошёл в тронный зал, когда приём уже начался. Придворные стояли полукругом у возвышения, на котором восседала императрица, и каждый ждал своей очереди приблизиться к трону. Увидев Альфонса, несколько человек обменялись взглядами, но никто не посмел ничего сказать вслух - слишком хорошо знали его нрав.

Альфонс не стал ждать в очереди. Он обогнул двух пожилых баронов, которые что-то обсуждали вполголоса, прошёл между креслами и оказался прямо перед ступенями трона. В руке он держал длинное белое перо - редкое, почти невиданное в этих краях, с тонким чёрным стержнем и пушистым кончиком.

Императрица смотрела на него сверху вниз, не меняя выражения лица. На ней снова было чёрное платье и её фиолетовые глаза казались двумя тёмными пятнами на бледном лице.

— Ваше величество, — сказал Альфонс, слегка наклонив голову. — Я осмелился привезти вам небольшой подарок - перо белой цапли. Говорят, таких птиц больше нет в наших краях, последнюю убили охотники пять лет назад. Мне удалось найти это у одного торговца в порту.

Он протянул перо. Элизабет взяла его двумя пальцами, разглядела, потом подняла глаза на Альфонса.

— Благодарю вас, монсеньор, — произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом. — Вещь действительно редкая.

— Для ваших указов, ваше величество, — добавил он, чуть улыбнувшись уголком рта. — Ибо вы пишете свою судьбу и, как мне кажется, перо должно быть под стать правителю.

На секунду в её глазах мелькнуло что-то - то ли раздражение, то ли любопытство, но она быстро отвела взгляд. Не глядя больше на Альфонса, она открыла ящик стола, стоявшего рядом с троном, и бросила перо туда, словно это была не драгоценность, а обычная писчая принадлежность.

— Я непременно воспользуюсь им, когда подойдёт случай, — сказала она и повернула голову к своему секретарю, давая понять, что аудиенция окончена.

После того как Альфонс отошёл к колонне, императрица на несколько мгновений задержала взгляд на нём, будто проверяя, не вернётся ли он, но потом перевела глаза на секретаря, который стоял у её плеча с бумагами.

— Продолжим, — сказала она негромко, и секретарь зашелестел листами.

Началось обсуждение текущих дел. Кто-то жаловался на неурожай, кто-то просил снизить налоги, кто-то докладывал о беспорядках на границе. Альфонс слушал с ленивым видом, иногда потирая подбородок, и его алые глаза скользили по лицам выступающих с выражением скучающего превосходства.

Слово взял старый граф де Водре, человек с брюшком и седыми бакенбардами, который славился тем, что его идеи никогда не работали, но он упрямо предлагал их снова и снова. Он вышел в центр зала, поклонился императрице и начал:

— Ваше величество, я предлагаю увеличить пошлины на ввозимые из-за моря ткани. Это пополнит казну, а наши собственные мануфактуры наконец смогут конкурировать с иностранными.

Несколько аристократов одобрительно закивали, но Альфонс, который до этого стоял неподвижно, вдруг выпрямился и громко, так, чтобы все слышали, произнёс:

— Граф, вы это серьёзно?

Все головы повернулись к нему. Граф де Водре нахмурился.

— Я не привык, чтобы мои слова оспаривали таким тоном, монсеньор, — ответил он с достоинством.

— А я не привык молчать, когда слышу чушь, — сказал Альфонс, делая шаг вперёд. — Ваше величество, позвольте мне объяснить графу, почему его предложение погубит половину торговых домов в столице.

Императрица молчала, только её лицо стало чуть бледнее обычного. Она не дала разрешения, но и не запретила. Альфонс воспринял это как знак.

— Уважаемый граф, — начал он, обращаясь к графу де Водре, как к провинившемуся ученику, — вы, наверное, не в курсе, что наши мануфактуры производят ткань такого низкого качества, что её не покупают даже собственные слуги. Если вы поднимете пошлины на иностранное сукно, дворяне станут платить в два раза дороже за ту же парчу, а бедные вообще останутся без одежды или вы предлагаете им ходить голышом?

Придворные замерли. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то опустил глаза. Граф де Водре побагровел.

— Вы смеётесь надо мной? — прохрипел он.

— Ни в коем случае, — ответил Альфонс с улыбкой, которая была страшнее любой насмешки. — Я просто пытаюсь помочь вам не выглядеть дураком перед её величеством, но , видимо, уже поздно.

Императрица выпрямилась на троне, и все, кто был в зале, увидели, как её лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Она смотрела на Альфонса несколько секунд, и в этой тишине каждый придворный почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потом она заговорила - негромко, но так, что каждое слово прозвучало как удар хлыста.

— Альфонс де Монфор, вы забываетесь. Это не трактирная пирушка, где можно оскорблять собеседников. Это мой двор, и здесь я устанавливаю порядок. Покиньте зал немедленно.

Альфонс не изменился в лице. Он сделал шаг назад, потом ещё один, потом низко поклонился - так низко, что его длинные светлые волосы упали на лицо, и в этом поклоне было столько преувеличенного почтения, сколько бывает только у ярмарочных шутов, изображающих вельмож.

— Как прикажете, ваше величество, — сказал он, выпрямляясь. — Мне действительно пора. Воздух здесь стал слишком спёртым для моего вкуса.

Он повернулся и пошёл к выходу, и все расступались перед ним, как перед прокажённым. Он не оглядывался, шёл ровно, чуть покачивая бёдрами, и уже у самой двери засвистел какую-то уличную мелодию, которую явно не стоило исполнять в императорском дворце. Свист разносился под высокими сводами, и придворные переглядывались, не веря своим ушам.

У выхода, в дверях, он почти столкнулся с Сесиль. Она только что вошла в сопровождении отца и остановилась, увидев брата. На ней было простое серое платье, волосы убраны в узел, и она выглядела уставшей с дороги. Её алые глаза такие же, как у него смотрели с тревогой.

— Что ты натворил? — прошептала она, но он уже проходил мимо.

Альфонс не сбавил шагу, даже не повернул головы. Он бросил через плечо, насмешливо и холодно:

— Сестра, не лезь не в своё дело, занимайся вышиванием и шахматами.

И вышел на крыльцо, где уже ждал его Смерть, которого слуга успел напоить и накормить. Он вскочил в седло, не касаясь стремян, и уехал, не дожидаясь, пока за ним закроют дверь.

Глава 5

Приглашение принесли на следующий день после утреннего приёма. Марсель подал его на серебряном подносе вместе с утренней почтой, и Альфонс, развалившись в кресле с чашкой кофе, взял конверт, повертел в руках, разглядывая герб на сургуче.

— Граф де Линь, — прочитал он вслух, и уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Ну-ну. Кузен нашей бедненькой Сильвии. Интересно, что ему от меня надо?

— Монсеньор, говорят, граф очень горевал о смерти кузины, — осторожно заметил Марсель, поправляя салфетку на столике. — Может быть, не стоит...

— Не стоит что? — перебил Альфонс, вскрывая конверт. — Не стоит идти? Ах, Марсель, ты всегда был трусоват. Если меня приглашают на вечер, значит, я должен явиться - иначе подумают, что я боюсь.

Он пробежал глазами письмо, хмыкнул и отбросил его в сторону.

— Ну что ж, приготовь мой тёмно-синий камзол, тот, с серебряным шитьём и скажи, чтобы карета была подана к восьми.

Вечером Альфонс явился в особняк графа в лучшем расположении духа. Он был чисто выбрит, волосы тщательно уложены, и от него пахло дорогими духами. Камзол сидел безупречно, и на груди поблёскивала золотая цепочка с кулоном в виде львиной головы.

Особняк был полон гостей. Свечи горели в каждом углу, дамы в пышных платьях порхали между колонн cловно бабочки, мужчины толпились у буфета, обсуждая политику и лошадей. Альфонс прошёл в гостиную, окинул взглядом толпу и сразу заметил графа де Линя - тот стоял у камина, хмурый, с бокалом в руке, и разговаривал с каким-то военным в мундире.

Альфонс подошёл к столу с вином, взял бокал и, не торопясь, начал обходить гостей. Он здоровался со знакомыми, делал комплименты дамам, но каждый раз, когда его взгляд встречался с графом, он чуть задерживался, и в уголках его губ мелькала лёгкая, едва заметная усмешка.

К середине вечера атмосфера стала накаляться. Альфонс, как будто невзначай, заговорил с одной из пожилых вдов о том, как хрупка женская душа и как глупо поддаваться отчаянию. Он говорил так, что все понимали: он намекает на леди Сильвию.

Потом Альфонс подошёл к группе офицеров и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— Говорят, самоубийцы попадают в самый тёмный круг ада. Но я думаю, что те, кто оставляет после себя лишь пустоту, всё равно должны быть за что-то благодарны. Хотя бы за то, что их никто не оплакивает.

Граф де Линь поставил бокал на каминную полку, медленно пересёк гостиную и остановился в двух шагах от Альфонса. Его глаза горели ненавистью.

— Вы зашли слишком далеко, монсеньор, — сказал он негромко, но так, что все замолчали. — Моя кузина, леди Сильвия, была честной женщиной, и вы... вы опозорили её память.

Альфонс поднял брови с самым невинным видом.

— Я? Я только что сказал, что самоубийцы глупы. Если это касается кого-то, то только тех, кто не умеет жить. А ваша кузина, граф, к сожалению, не умела, иначе она бы не утопилась в пруду.

Граф побелел. Он сунул руку в карман, и через мгновение на паркет упала белая перчатка - прямо к ногам Альфонса. Все ахнули - дамы закрыли рты веерами, мужчины замерли с бокалами в руках.

— Вы заплатите за свои слова, — сказал граф дрожащим голосом. — Я вызываю вас на дуэль, завтра на рассвете в старом парке за городом. Или вы трус, откажетесь?

Альфонс не шелохнулся. Он смотрел на перчатку, лежащую у его ног, как на любопытную диковинку. Потом медленно, не торопясь, наклонился, поднял её двумя пальцами и выпрямился. На его лице сияла та самая улыбка, которую все боялись - сладкая, почти ласковая, как у кота, который нашёл мышь.

— Ох, граф, — произнёс он, протягивая перчатку обратно, но не вкладывая в руку, а держа на весу. — Вы кажется уронили. Позвольте мне вернуть её вам лично завтра в парке.

Он вложил перчатку в ладонь остолбеневшего графа, потом поклонился с преувеличенной грацией, развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Гости расступились перед ним, как вода перед кораблём. Никто не произнёс ни слова, только слышно было, как поскрипывают половицы под его ногами.

Секунданты встретились на полпути между двумя дуэлянтами за полчаса до рассвета. Двое мужчин в тёмных плащах стояли друг напротив друга, переминаясь с ноги на ногу, и оба выглядели так, будто их вызвали на собственные похороны.

— Может быть, ещё не поздно, — сказал секундант графа, молодой офицер с дрожащими губами. — Вы могли бы уговорить своего господина принести извинения. Граф де Линь - человек чести, но он не безумен. Если монсеньор де Монфор скажет, что сожалеет о своих словах...

Секундант Альфонса, старый полковник в отставке, который согласился на эту роль только из уважения к герцогу, покачал головой и вздохнул.

— Вы не знаете Альфонса де Монфора, — ответил он негромко. — Он скорее отрубит себе руку, чем извинится. А ваш граф... простите, но он сам бросил перчатку при всех. Отступать теперь - значит потерять лицо. Дуэль состоится, нравится нам это или нет.

Офицер нервно оглянулся на графа, который стоял в стороне, опираясь на шпагу, и смотрел в землю.

— Может быть, нам всё же попробовать? — не унимался он. — Я подойду к вашему господину, скажу, что граф готов принять устное извинение и всё обойдётся.

— Не советую, — ответил полковник. — Он вас высмеет, а заодно и меня, за то что я допустил такого глупца к переговорам. Лучше приготовьте бинты и повозку - они очень понадобятся.

Офицер помолчал, потом махнул рукой и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Полковник подошёл к Альфонсу, который стоял у старого дуба и рассматривал своё остриё на свету.

— Я пытался, — сказал он. — Бесполезно - граф не собирается уступать.

— А я и не просил, — ответил Альфонс с той же лёгкой улыбкой. — Ты зря старался, мой друг. Этот вечер должен был кончиться кровью c самого начала.

— Ты мог бы просто не приходить, — заметил полковник.

— И упустить такое развлечение? — Альфонс усмехнулся и не дожидаясь больше никого вышел на поляну.

Граф де Линь стоял в центре, бледный, с перекошенным от ненависти лицом. Он не спал всю ночь и выглядел так, будто его тащили на плаху.

— Вы готовы, монсеньор? — спросил он, сжимая рукоять шпаги.

— Я всегда готов, — ответил Альфонс, становясь в позицию. — А вот вы, судя по виду, не очень. Вы сегодня завтракали?

Граф не ответил. Он сделал выпад, быстрый и злой, но Альфонс легко отбил удар, крутанулся и отошёл на полшага в сторону.

— Ну же, граф, — сказал он, приглашая жестом. — Покажите мне ту самую честь, о которой вы так печётесь или она тоже утонула в пруду вместе с вашей кузиной?

Граф зарычал и бросился в атаку. Он бил резко, с силой, но без точности - шпага рассекала воздух, не доставая противника. Альфонс уклонялся, парировал, отступал, и всё это выглядело так, будто он танцует под невидимую музыку. Удары звенели о клинок, искры летели в утреннем тумане, но каждый раз, когда граф думал, что он наконец настиг обидчика, Альфонс оказывался на полшага дальше с той же насмешливой улыбкой.

— Слишком медленно, — комментировал он. — Слишком предсказуемо. Вы, наверное, учились фехтованию у священника?

Граф, обессилев от злости, сделал ещё один выпад, но на этот раз его рука дрогнула. Альфонс не упустил момента - он сделал шаг вперёд, развернулся, и его клинок скользнул вдоль шпаги противника, потом резко ушёл вверх и вошёл в плечо графа ровно там, где заканчивалась кираса. Кровь брызнула на траву.

Граф вскрикнул, его шпага упала, и он сам рухнул на колени, зажимая рану, из которой уже хлестала тёмная жижа. Секунданты бросились к нему, но Альфонс поднял руку, останавливая их.

— Не стоит, — сказал он. — Рана не смертельная, если умеешь перевязываться, а для него это будет хорошим уроком.

Он взял свою шпагу за лезвие, протянул рукояткой вперёд секунданту графа и, когда тот, оцепенев, взял её, Альфонс разжал пальцы и позволил оружию упасть в чужие руки.

— Передайте вашей семье, — произнёс он громко, чтобы все слышали, — что их честь не стоит даже моей прачки. Прачка, по крайней мере, стирает чисто, а ваша честь запятнана глупостью и гневом. Если кто-то из ваших захочет ещё раз проверить это, я всегда найду время.

Он подошёл к своему плащу, который лежал на траве, поднял его, небрежно отряхнул от росы и накинул на плечи. Потом развернулся и пошёл к дороге, где его ждал Смерть. Секунданты суетились вокруг раненого графа, и никто не посмел остановить Альфонса. Он вскочил в седло, поправил поводья и, не оглядываясь, поехал прочь.

Весть о дуэли разнеслась по городу. Уже через час после того, как Альфонс уехал с места поединка, слухи поползли по аристократическим гостиным, перескакивая из одного особняка в другой, обрастая подробностями, которых не было, но которые делали историю ещё более пикантной. Говорили, что граф де Линь при смерти, хотя на самом деле он уже сидел в кресле с перевязанным плечом и пил бренди, проклиная всех Монфоров на свете. Говорили, что Альфонс танцевал вокруг раненого и насвистывал, пока тот истекал кровью. Говорили, что секунданты разбежались в ужасе, а один из них упал в обморок.

К обеду новость достигла императорского дворца. Элизабет сидела в своём кабинете за разбором утренних бумаг, когда в дверь постучали и вошёл секретарь. Его лицо было бледным, он держал в руках сложенный лист бумаги и явно не знал, с чего начать.

— Ваше величество, — начал он, запинаясь, — я должен доложить... сегодня на рассвете состоялась дуэль между монсеньором де Монфором и графом де Линем.

Императрица подняла глаза от бумаг. Её лицо не изменилось, но рука, державшая перо, замерла на мгновение.

— Граф ранен, — продолжил секретарь, — но, говорят, не опасно, а онсеньор де Монфор уехал с места дуэли без единой царапины.

— Подробности, — сказала Элизабет коротко.

Секретарь пересказал всё, что знал: как граф бросил перчатку, как Альфонс поднял её с улыбкой, как они встретились на рассвете, как Альфонс ранил противника и бросил свою шпагу с теми самыми словами, которые уже успели облететь весь город.

Элизабет выслушала молча - её лицо оставалось непроницаемым, но по тому, как она сжала перо, было видно, что внутри неё всё кипит. Она отложила бумагу, встала из-за стола, подошла к окну и несколько секунд смотрела на город, который простирался перед ней, потом она повернулась к секретарю и сказала ледяным тоном:

— Пошлите моего камергера в дом Монфоров, немедленно. Не важно, что он делает, пусть он всё бросит и едет во дворец.

Камергер, пожилой мужчина с длинным лицом и вечно обеспокоенным выражением, прибыл в поместье Альфонса уже через полчаса. Он поднялся по лестнице, миновал коридоры и остановился у двери, за которой, по словам слуг, находился хозяин. Он постучал - сначала вежливо, потом настойчивее, и, не получив ответа, приоткрыл дверь.

То, что он увидел, заставило его закашлять, чтобы привлечь внимание.

Альфонс сидел в глубоком кресле, откинув голову на спинку, с полузакрытыми глазами и блаженной улыбкой на губах. На его коленях, обхватив его за шею, сидела молоденькая служанка с растрёпанными волосами и застёгнутой на одну пуговицу кофтой. Он что-то шептал ей на ухо, и она хихикала, прижимаясь к нему, пока он целовал её в шею, чуть выше ворота.

Камергер откашлялся громче.

Альфонс медленно поднял веки, посмотрел на него и ничуть не смутился.

— А, это вы, — сказал он лениво. — Что, уже? Ну что ж, подожди минуту.

Он хлопнул служанку ладонью пониже спины и легонько подтолкнул её в сторону.

— Иди, милая, — сказал он ей с той же улыбкой. — Я тебя позову позже.

Девушка вскочила, поправила кофту и, не взглянув на камергера, выбежала из комнаты, прикрывая за собой дверь. Альфонс неторопливо поднялся с кресла, поправил жабо, одёрнул камзол и провёл рукой по волосам, приводя их в порядок.

— Ну, — сказал он, подходя к камергеру и беря с вешалки плащ. — Ведите меня к её величеству. Интересно, что на этот раз я такого натворил, что она не могла подождать до вечера.

У крыльца, когда камергер вывел Альфонса, уже ждали два оседланных коня. Чёрный жеребец, крупный, с блестящей лоснящейся шерстью, нетерпеливо перебирал ногами и мотал головой, словно чувствуя важность предстоящей поездки. Рядом с ним стояла белая кобыла - стройная, с длинной гривой, которую ветер трепал на утреннем солнце, предназначенная, как понял Альфонс, для самой императрицы.

— Её величество приказала доставить вас верхом, — пояснил камергер, указывая на кобылу. — Она ожидает вас в своём загородном замке.

Альфонс окинул взглядом лошадей, потом перевёл глаза на камергера.

— А я думал, меня повезут в тюремной карете, — усмехнулся он, но камергер не оценил шутки. Он молча указал на стремя, и Альфонс, пожав плечами, легко вскочил в седло.

Они поехали по аллее, обогнули дворец и выехали на дорогу, ведущую к загородному замку. Было уже после полудня, солнце стояло высоко, и его лучи пронизывали листву. Камергер ехал впереди, не оборачиваясь, и всё его молчаливое присутствие говорило о том, что он не расположен к разговорам. Альфонс не настаивал - он ехал следом, чуть покачиваясь в седле, и время от времени пришпоривал коня, чтобы тот не отставал.

Дорога заняла около часа. За это время они миновали несколько деревень, переехали через мост и въехали в лес, который становился всё более густым и тенистым. Когда лес расступился, перед ними открылся замок - не слишком большой, но крепкий, сложенный из серого камня, с узкими окнами и высокой башней, из которой торчал флаг с императорским гербом.

— Мы прибыли, — сказал камергер и спешился. — Прошу вас следовать за мной.

Они прошли через массивные дубовые ворота, пересекли внутренний двор и оказались внутри замка. Здесь было прохладно, пахло старым камнем и сыростью, но в то же время чувствовалось присутствие жизни - где-то хлопала дверь, слышались голоса слуг. Камергер провёл Альфонса по винтовой лестнице на второй этаж, затем по длинному коридору и остановился перед дверью, обитой тёмно-зелёным сукном.

— Её величество ждёт вас внутри, — сказал он и, поклонившись, отошёл в сторону.

Альфонс перешагнул порог.

Комната была небольшой, с высоким окном, выходящим на внутренний двор. Вдоль стен стояли книжные шкафы, в углу - массивный письменный стол, на котором лежали какие-то бумаги и стоял подсвечник с оплывшей свечой. Императрица стояла у окна, спиной к двери - на ней было простое тёмное платье, не такое пышное, как на приёмах, видимо, она переоделась перед дорогой.

Услышав шаги, она медленно повернулась. Её фиолетовые глаза смотрели с холодной яростью, которую она даже не пыталась скрыть. Она подошла к нему вплотную, и прежде чем он успел произнести хотя бы слово, её рука взметнулась и опустилась на его щёку.

Звонкий удар разнёсся по комнате, как треск сухой ветки. Голова Альфонса мотнулась в сторону, на его щеке мгновенно проступило красное пятно, но он не отступил, не закрылся. Он медленно поднял руку, коснулся пальцами горящей кожи и снова посмотрел на неё с той же дерзкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица.

— Я чувствую боль, — сказал он тихо, почти шепотом. — Значит, вы не снитесь мне, ваше величество, а я уж было подумал, что это всё сон.

Элизабет сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев - её голос дрожал от сдерживаемого гнева.

— Вы позорите двор - устраиваете дуэли, как какой-то площадной фокусник, вы оскорбляете аристократов, вы ведёте себя так, будто вам всё позволено. Если вы действительно хотите моей руки то ведите себя как аристократ, а не как неуклюжий шут, который только и умеет что смешить публику своими выходками.

Альфонс выдержал паузу, его улыбка не дрогнула, но стала чуть тоньше, почти неуловимой, и в алых глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение или, может быть, на удивление от того, что она говорит именно то, что он меньше всего ожидал услышать. Он опустил руку со щеки, поправил кружево на вороте и слегка склонил голову в насмешливом поклоне.

— Ваше величество, — произнёс он негромко, — я всегда готов учиться, если вы берётесь исправлять мои недостатки, я буду послушным учеником, но предупреждаю: я учусь медленно, и, возможно, вам придётся повторять свои уроки не раз.

Элизабет не ответила, она стояла неподвижно, сжав кулаки, и в её фиолетовых глазах, казалось, боролись гнев и что-то ещё - что-то, что она не позволяла себе признать даже в мыслях. Альфонс смотрел на неё, потом медленно, без лишней поспешности, развернулся и направился к двери, у порога он остановился, не оборачиваясь, и тихо добавил:

— Я запомню ваш совет, ваше величество. И постараюсь быть достойным вашего внимания.

Дверь за ним закрылась, и шаги его затихли в коридоре. Элизабет осталось одна, и только тиканье часов нарушало тишину.

Глава 6

Приглашение пришло в поместье Монфоров накануне вечером, когда Альфонс уже собирался ужинать. Марсель подал конверт на серебряном подносе, и Альфонс, не отрываясь от бокала с вином, кивнул, чтобы тот вскрыл его и прочитал вслух.

— Её императорское величество, — начал камердинер, надевая очки, — соизволяет пригласить монсеньора де Монфора на большую охоту в своих загородных угодьях. Сбор у восточных ворот дворца завтра на рассвете. Просьба иметь при себе охотничье снаряжение и собак.

Альфонс поставил бокал и улыбнулся той самой улыбкой, которая появлялась всякий раз, когда он чувствовал приближение чего-то интересного.

— Значит, охота, — протянул он. — Ну что ж, она явно хочет проверить меня в деле. Скажи конюху, чтобы приготовил Смерть, и вели достать зелёный камзол, тот, с серебряной вышивкой. И скажи псарю, чтобы вывел моих борзых - Грома и Молнию, накормил их с вечера и вычистил шерсть.

— Они будут готовы, монсеньор, — ответил Марсель и поклонившись вышел.

На рассвете следующего дня Альфонс уже стоял у восточных ворот дворца. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол из плотного сукна, с серебряным шитьём на вороте и манжетах, высокие сапоги до колен и широкополая шляпа с пером. Рядом с ним, сдерживая нетерпение, перебирали лапами две стройные борзые - Гром, серый, с длинной мордой и злыми жёлтыми глазами, и Молния, чёрная, гибкая, как струна, которая уже чуяла близость леса и тихо поскуливала.

Вокруг уже собирались приглашённые. Более двух десятков всадников в пёстрых камзолах, с ружьями и рогами, с собаками на сворах. Дамы в амазонках сидели на лошадях, поправляли вуали и перешёптывались между собой. Все ждали императрицу.

Элизабет появилась через несколько минут. Она была в тёмно-синей амазонке, с высокой причёской и маленькой шляпкой с пером. Она сидела на своей белой кобыле прямо, держа поводья одной рукой и не глядя по сторонам. Её фиолетовые глаза скользнули по толпе, задержались на Альфонсе на мгновение, и она чуть заметно приподняла бровь, но ничего не сказала.

— Всем доброе утро, — произнесла она громко, и голос её разнёсся над толпой. — Погода нам благоволит, дичи в лесах много. Я надеюсь, что сегодня мы все получим удовольствие от охоты.

Она подняла руку, и трубачи протрубили сигнал к выезду. Охотники тронулись с места, и вскоре процессия растянулась по лесной дороге, втягиваясь в густую зелень дубовой рощи. Впереди ехали загонщики с собаками, за ними - императрица со свитой, потом остальные гости. Альфонс держался чуть позади, но так, чтобы всё время видеть её силуэт.

Охота длилась уже больше часа. Лес становился гуще, деревья смыкались над головой, и солнечный свет пробивался сквозь кроны редкими золотыми пятнами, которые плясали на земле и на спинах лошадей. Где-то впереди слышался лай собак, который становился всё более возбуждённым и настойчивым, и по тому, как загонщики перекликались между собой, было понятно, что дичь близко.

Элизабет ехала впереди, чуть сбоку от основной группы, и её белая кобыла шла ровно, лишь иногда прядая ушами, когда лай доносился особенно громко. Альфонс держался позади, на расстоянии нескольких корпусов, и видел, как императрица напряжённо смотрит вперёд, как её рука сжимает поводья, как она чуть подаётся в седле, прислушиваясь к звукам.

Внезапно из кустов, метрах в тридцати от них, вырвался огромный медведь. Он был тёмно-бурым, почти чёрным, с седой мордой и маленькими злыми глазами, которые горели яростью. Загонщики, видимо, вспугнули его раньше времени, и зверь выскочил прямо на охотников, не давая им возможности приготовиться. Он встал на дыбы, взревел так, что задрожала земля, и бросился в сторону.

Лошадь императрицы, белая кобыла, которая до этого шла спокойно, вдруг шарахнулась в сторону. Она заржала дико, взвилась на дыбы, и Элизабет, не удержав равновесия, полетела с седла. Она упала на землю, прямо в мокрую листву и грязь, её амазонка тут же покрылась бурыми пятнами, шляпка слетела, и волосы рассыпались по плечам. Она попыталась встать, но медведь уже повернулся к ней, и его огромная туша заслонила собой свет.

Он встал на задние лапы, разинул пасть, и из его горла вырвался низкий рык, похожий на гром. Все вокруг замерли, кто-то закричал, кто-то пытался перезарядить ружьё, но времени не было — зверь уже заносил лапу для удара.

Альфонс не думал ни секунды. Он спрыгнул с седла, даже не удержав равновесия, и в два прыжка оказался между императрицей и медведем. Он оттолкнул её плечом в сторону, подальше от смертоносной лапы, сам оказался прямо перед зверем и рванул из кобуры пистолет.

Медведь качнулся вперёд, и Альфонс выстрелил. Пуля вошла зверю прямо в глаз, чёрный, маслянистый, и медведь рухнул как подкошенный - сначала на колени, потом набок, заваливаясь на траву с тяжёлым, влажным стуком. Его тело ещё несколько мгновений подёргивалось, потом затихло.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Альфонса и испуганным фырканьем лошадей, которые приседали на задние ноги. Несколько секунд никто не двигался. Потом кто-то из придворных ахнул, и начался шум.

Альфонс опустил пистолет, сунул его обратно в кобуру и обернулся к императрице.

Элизабет поднялась с земли, не принимая ничьей помощи. Она стряхнула с платья комья влажной земли, поправила растрепавшиеся волосы, и её лицо, когда она подняла его на Альфонса, было спокойным - слишком спокойным, будто она только что упала с лошади в собственном саду, а не в двух шагах от разъярённого медведя. Грязь пятнала её амазонку, прилипла к щеке, но она не обращала на это внимания.

— Благодарю вас, монсеньор, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни дрожи, ни тепла. — Судя по всему, сегодня я обязана вам жизнью. Впрочем, если бы вы, как и все остальные, держались ближе к своим обязанностям, а не разъезжали по лесу в одиночестве, возможно, я бы и не упала.

Она взяла поводья, которые подал ей подбежавший конюх, и Альфонс, чуть склонив голову сказал:

— Вы уронили шляпку, ваше величество, — сказал он, указывая на траву, где лежала её маленькая шляпка с пером. И он достал свой платок и протянул ей:

— Позвольте мне предложить вам это.

Она не взяла платок. Она смотрела на него несколько секунд, потом перевела взгляд на мёртвого медведя, который лежал в нескольких шагах, и в её глазах мелькнула тень усмешки.

— Вы быстро стреляете, — заметила она сухо.

— Я всегда делаю быстро то, что важно, — ответил Альфонс, и его улыбка стала чуть шире.

Он шагнул к ней, всё ещё держа платок на весу, и, когда она не отстранилась, он сам осторожно вытер грязь с её щеки. Она замерла на мгновение, потом взяла платок из его рук и прижала к испачканному воротнику, не глядя на него.

— Я спас вам жизнь, — произнёс он тихо, почти шёпотом, наклоняясь к ней так, чтобы никто из придворных не мог услышать. — Теперь вы моя должница, ваше величество и я собираюсь напомнить вам об этом, когда наступит подходящий момент.

Она подняла на него свои фиолетовые глаза, и в них блеснула ледяная усмешка.

— Долг я плачу только золотом, — ответила она так же тихо. — И в долговых книгах я не веду счёт на услуги. Если вы ожидаете чего-то иного, вы ошиблись, монсеньор.

Она повернулась и пошла к своей лошади, которую уже успокаивал конюх. Альфонс остался стоять на месте, глядя ей вслед. Она так и не вернула платок, только прижала к себе и зажала в кулаке, будто не замечая, что держит его. А он улыбнулся, по-прежнему не сводя с неё глаз, и тихо произнёс, обращаясь скорее к себе, чем к ней:

— Золотом, значит. Ну что ж, я умею ждать и торговаться тоже.

Вечером, когда солнце уже село за верхушки деревьев и охотничий домик засветился огнями в каждом окне, все собрались на ужин в большой гостиной, где были сдвинуты столы и горели свечи. Пахло жареным мясом и хлебом, слышался смех и голоса - охота удалась, хотя и не обошлась без происшествий. Императрица сидела во главе стола, переодетая в сухое платье. Она разговаривала с соседями, пила вино и делала вид, что ничего особенного не случилось.

Альфонс ждал своего часа. Он сидел на другом конце стола, неторопливо ел, перекидывался ничего не значащими фразами с дамами слева и справа, но его алые глаза то и дело возвращались к императрице. Он следил за тем, как она наклоняет голову, слушая собеседника, как поднимает бокал, как её пальцы гладят край скатерти и в каждой её позе, в каждом жесте он видел гордую, неприступную крепость, которую хотел взять штурмом.

Когда ужин стал подходить к концу и гости начали вставать из-за столов, чтобы перейти в другую комнату, где уже был накрыт десерт и подавали кофе, Альфонс поднялся, поправил камзол и направился к императрице. Он шёл не спеша, с той же лёгкой, чуть нахальной походкой, которая была его визитной карточкой, и на его губах играла улыбка. Он остановился перед ней, когда она как раз отставила чашку и повернулась к нему. В её глазах мелькнуло любопытство, но она не сказала ни слова, только ждала.

— Ваше величество, — произнёс он, протягивая руку. На его раскрытой ладони лежало кольцо с крупным рубином, оправленным в серебро - камень был тёмно-красным, почти того же оттенка, что и глаза Альфонса, и он казался живым, когда свет от свечей падал на его отполированную грань. — Позвольте мне подарить вам это. Сегодня я понял, что жизнь удивительна, и что вы - её самая красивая и опасная часть.

Элизабет взяла кольцо, даже не посмотрев на него. Она подержала его несколько секунд в пальцах, потом, не меняя выражения лица, протянула стоящему рядом слуге.

— Положи это в мои покои, — сказала она ровным голосом, не глядя ни на Альфонса, ни на кольцо и повернулась к нему с ледяной усмешкой, от которой по спине пробежал холодок. — Не дарите мне вещи, монсеньор. Подарки это попытка купить внимание, а внимание, которое продаётся, не стоит и половины того, что вы мне предложили. Дарите отсутствие. Оно будет более щедрым даром.

Альфонс опустил руку и склонил голову в коротком, но изящном поклоне.

— Как прикажете, ваше величество, — сказал он с той же улыбкой, которая стала ещё шире, хотя в ней не было ни капли обиды. — Но позвольте мне заметить: отсутствие это дар, который вынужден давать тот, кто не может быть рядом. Я же могу быть рядом, когда захочу. И я не устану повторять, что моё присутствие, как бы вы к нему ни относились, всё равно будет напоминать вам обо мне.

Он выпрямился, отступил на шаг и, не дожидаясь её ответа, развернулся и пошёл к другим гостям.