Уго киллер

Глава 1. Пробуждение в бетонном раю

Глава 1. Пробуждение в бетонном раю.

Есть вещи, к которым невозможно подготовиться, даже если твоя предыдущая жизнь была сплошной чередой невозможного. Проснуться в шестилетнем теле — это уже странно. Проснуться посреди руин, где каждый вдох пропитан спорами инопланетной заразы, способной превратить человека в кошмарную пародию на самого себя — это за гранью странного. Но когда в твоей голове внезапно «распаковывается» архив воспоминаний тридцатитрехлетнего профессионального ликвидатора, со всеми его навыками, рефлексами и темными секретами — жизнь превращается в сюрреалистичный триллер, написанный безумцем с крайне извращенным чувством юмора.

Мои последние воспоминания из «прошлой» жизни — если это вообще можно так называть — пахли морской солью, смешанной с едким запахом пороха и крови. Роскошная яхта, покачивающаяся на волнах Тихого океана под звездным небом. Предсмертные хрипы наркобарона, чьи глаза медленно тускнели, отражая последние блики лунного света. Тонни, мой напарник и единственный человек, которого я когда-либо называл другом, которого я вытащил из ада собственной паранойи и передозировки. А потом — ослепительная вспышка, яркая как рождение новой звезды, пустота, холоднее космического вакуума, и вот это — маленькое, беспомощное, стерильно чистое тело, стоящее посреди мертвого поселка в самом сердце того, что люди называли Пустошью.

Пустошь. Само это слово звучало обманчиво просто, почти буднично. Но реальность была куда страшнее любого названия. Это не просто пустыня, выжженная солнцем и войной. Это кишащий мутантами кошмар, где искаженные джунгли медленно, методично пережевывают остатки человеческой цивилизации, переваривая бетон и сталь, превращая их в нечто живое и враждебное. Здесь правил вирус взрывообразной мутации, патоген внеземного происхождения, готовый превратить любое живое существо в монстра за считанные часы. Время трансформации зависело только от концентрации спор в воздухе и индивидуальной сопротивляемости организма.

В Пустоши не гуляли. Здесь не было променадов и вечерних прогулок. Здесь выживали, перемещаясь короткими, просчитанными перебежками от одного защитного периметра к другому, постоянно проверяя показания дозиметров и биосканеров, молясь, чтобы фильтры в респираторах продержались еще немного.

Но я гулял. Шестилетний мальчик в идеально чистой одежде, словно только что вышедший из стерильной капсулы, с лицом, не тронутым печатью страха, которую носили все выжившие в этом мире, — я спокойно бродил среди обломков бетонных плит и хищных лиан, способных задушить взрослого мужчину за считанные секунды. Я ничего не помнил о себе, кроме имени — Уго. Короткое, простое, почему-то идеально ложившееся на язык. И, возможно, именно эта блаженная амнезия вкупе с детским неведением спасла меня от безумия в первые часы существования в этом кошмарном мире. Потому что, не зная, насколько всё плохо, невозможно по-настоящему испугаться.

Отряд Охотников за Монстрами вышел на меня на закате, когда угасающее солнце окрашивало руины в цвета запекшейся крови и ржавчины. Это были суровые, закаленные люди в тяжелых военных комбинезонах последнего поколения, буквально увешанные датчиками, детекторами движения, тепловизорами и автоматическим оружием, способным прошить насквозь шкуру взрослого химероподобного мутанта третьего класса опасности. Для них Пустошь была не проклятием, а местом промысла, территорией вечного боя и постоянной охоты, где любой объект, не имеющий системы распознавания «свой-чужой», подлежал немедленному уничтожению. Вопросов не задавали. Сначала стреляли, потом проверяли останки.

Командир отряда — коренастый мужчина со шрамом, пересекающим переносицу и придающим ему вид вечно хмурящегося хищника — замер, как статуя, когда его тепловизор поймал живое пятно за углом полуразрушенного магазина. Пятно было слишком маленьким для взрослого мутанта, но двигалось странно, непредсказуемо.

— Контакт! На три часа! — рявкнул он голосом, привыкшим перекрикивать рев битвы, вскидывая тяжелую штурмовую винтовку. — Цель мелкая, быстрая. Форма нетипичная. Тепловая сигнатура аномальная. Огонь по готовности!

Стволы оружия всего отряда слаженно, с пугающей синхронностью уставились в мою сторону. Пять пар глаз смотрели через прицелы, пять пальцев лежали на спусковых крючках. Охотники давно привыкли к мимикрирующим тварям, к монстрам-оборотням, которые использовали обманки, иллюзии и ложные образы, чтобы подобраться поближе к жертве. Маленький ребенок в самом эпицентре зоны отчуждения, где даже бактерии мутировали в нечто агрессивное, выглядел в их натренированных, циничных глазах не как чудо выживания, а как самая изощренная ловушка инопланетного генезиса.

— Стой, командир! — резко крикнул один из бойцов, молодой парень с нервным тиком под левым глазом, вглядываясь в прицел. — Это... погодите, это же человеческий детеныш. Настоящий ребенок!

— Не болтай чепухи, Миша, — прорычал командир, чей палец уже начал выбирать свободный ход спускового крючка с профессиональной медлительностью снайпера. — В этом секторе нет человеческих поселений уже сорок лет. Территория стерильная. Это либо коллективная галлюцинация от спор, либо новый вид «перевертыша», о котором нас не предупредили. Биокорп опять экспериментирует, суки. На счет «три» открываем огонь...

Я остановился и посмотрел прямо в холодное черное дуло его винтовки. Странное чувство — знать, что смерть в миллиметре от твоего лица, и не испытывать страха. В тот момент во мне еще не проснулся киллер во всей своей профессиональной холодности, не было циничного расчета и привычной жажды крови. Был только маленький мальчик, который очень, просто невыносимо устал быть один в этом мертвом мире.

— Дядя, — звонко произнес я, и этот чистый детский голос в мертвой, давящей тишине Пустоши прозвучал громче взрыва гранаты. — А куда все делись? И где моя мама?

Винтовка в натренированных руках командира дрогнула. Едва заметно, но дрогнула. Он застыл, не веря собственным глазам и ушам. Секунду назад он был готов превратить «цель» в кровавое месиво, методично, без эмоций выполняя протокол зачистки, а теперь смотрел на ребенка, который спокойно, почти буднично спрашивал о маме в месте, где даже дышать без фильтров было смертельно опасно. Его лицо под прозрачным визором защитного шлема исказилось от дикой смеси страха, недоумения и внезапно проснувшейся, почти болезненной жалости.

— Проклятье... — выдохнул он, медленно опуская оружие. Голос дрогнул. — Парни, это действительно ребенок. Настоящий человеческий ребенок.

Охотники, чьи руки привыкли убивать тварей, чья искаженная кровь пахла озоном, гнилью и чем-то металлическим, окружили меня плотным, осторожным кольцом. Они смотрели на меня так, словно я был артефактом внеземной цивилизации, чудом, которое не вписывалось ни в какие известные науке категории. Командир лично провел портативным биосканером по моей коже — результат был чисто зеленым. Ни малейших признаков мутации, ни следов вируса, даже антитела в норме.

— Как ты здесь выжил, малец? — спросил он, присаживаясь на корточки, чтобы быть на уровне моих глаз. Его голос все еще дрожал от пережитого шока. — Как, черт возьми, ты вообще жив?

Я только шмыгнул носом, изображая растерянность, которую от меня ждали.

Поскольку Охотники находились здесь совершенно незаконно — они значительно, на добрые три сотни километров, отклонились от утвержденного корпорацией «Биотех» маршрута в поисках редких биоматериалов и артефактов, которые можно было продать налево — официальный доклад о находке мог стоить им не просто лицензии, а свободы. Браконьерство в Пустоши каралось годами на каторге. Координаты заброшенного поселения так и не были внесены в официальные логи экспедиции, а видеозаписи с камер боевых шлемов таинственным образом «повредились».

Командир принял быстрое решение: меня взяли с собой, немедленно вкололи дорогущую вакцину от мутагенного вируса последнего поколения — препарат стоил как подержанный джип, — и по окончании экспедиции просто сдали в Иркутский муниципальный приют как «найденыша с дальних окраин». Еще одна безымянная жертва катастрофы, еще один сирота в бесконечном списке потерянных детей.

Так я оказался в бетонных джунглях города-миллионника, где выживание подчинялось совсем другим законам.

***

К двенадцати годам мое «второе я» — тот самый профессионал-ликвидатор из прошлого существования — окончательно вытеснило детскую наивность, как волк вытесняет щенячью игривость. Трансформация была медленной, но неумолимой. Глядя на мадам Шпиц, главную воспитательницу приюта, я уже давно не спрашивал «где мама» дрожащим голосом. Теперь я прикидывал, сколько точно секунд мне понадобится, чтобы вогнать заточенную ложку ей в глазницу, если она еще раз серьезно заикнется о принудительной психокоррекции, которой она так любила угрожать неугодным воспитанникам.

— Уго, ты опять витаешь в облаках, — проскрипела Шпиц своим неприятным, как скрежет металла по стеклу, голосом, постукивая резиновым стеком по краю своего безупречно чистого стола. — Твои последние психологические тесты показывают аномально высокую активность зон мозга, отвечающих за агрессию и планирование насилия. Показатели зашкаливают. Администрация приняла окончательное решение. Завтра утром тебя переводят в центр глубокой психологической коррекции. Там из тебя сделают нормального, послушного винтика Империи. Может, даже полезного.

Я медленно повернулся к ней и улыбнулся своей самой невинной, самой обезоруживающей детской улыбкой, которую так долго отрабатывал перед тусклым зеркалом в общем туалете.

— Конечно, мадам Шпиц. Я с огромным нетерпением жду возможности стать полезным членом общества, — произнес я идеально, с нужной интонацией покорности.

А про себя холодно подумал, что Иркутск — это, конечно, не тропический остров с белоснежными яхтами и бесконечным океаном, но навыки охоты на крыс в городских трущобах совсем скоро мне очень пригодятся. В моей голове билась, пульсировала живая память профессионального киллера, а в кармане потертой куртки лежала та самая терпеливо заточенная ложка, превращенная в импровизированный, но смертельно эффективный стилет. Ночь обещала быть долгой и насыщенной событиями. Время уходить в тень, пока меня не превратили в послушную машину или тот же «Биотех» не решит разобрать на биологические запчасти для своих экспериментов.

***

Магнитный замок модели «Мэр-21», которым так гордилась администрация приюта, сдался под натиском моей заточенной ложки и скудных, но крайне практичных познаний в электротехнике прошлого века менее чем за три минуты. Дверь аварийного выхода отъехала в сторону с тихим электронным шипением, выпуская меня в стылый, пропитанный запахом промышленного смога воздух иркутской ночи.

Иркутск конца двадцать первого столетия — это был уже не город в классическом понимании. Это была раковая опухоль на изуродованном теле Сибири, бесконтрольно выросшая вокруг анклава выживших после катастрофы. Центральные районы, где небоскребы корпораций пронзали вечный смог острыми шпилями из стекла и стали, сияли яркими неоновыми огнями, создавая иллюзию процветания и безопасности. Но здесь, на самой окраине, где заканчивалась власть закона и начиналась территория выживания, безраздельно господствовали сумерки, ржавчина и тихое отчаяние.

Я целенаправленно направился к «Рынку Трех Штыков» — легендарной клоаке, где жизнь кипела, бурлила и пенилась вопреки всем законам природы, здравого смысла и Империи. Это место было идеальным воплощением мягкого, почти цивилизованного постапокалипсиса. Здесь, под огромным куполом из рваного военного брезента и хаотично натянутых силовых растяжек, перемешивались удушающие запахи озона, гниющих джунглей, прорастающих сквозь старый асфальт, дешевого синтетического жира, на котором жарили сомнительную еду, и человеческого пота.

Рынок представлял собой настоящий лабиринт из ржавых контейнеров и импровизированных прилавков, где экзотика мирно соседствовала с откровенным мусором, а граница между ними была зыбкой и условной.

Продавцы — в основном мигранты первой волны или их уже родившиеся здесь, но не потерявшие акцента потомки — агрессивно зазывали потенциальных покупателей на добром десятке языков и диалектов. Здесь можно было купить абсолютно всё, что душе угодно. На одном прилавке небрежно лежали блестящие кибернетические глаза последних моделей и мышечные усилители военного класса, явно аккуратно снятые с еще теплых трупов местными «черными техниками», а на соседнем — вяленые щупальца болотных монстров Пустоши, которые, согласно бесконечным слухам, невероятно повышали либидо и выносливость, но на практике лишь гарантировали жестокую изжогу и трехдневную диарею.

Из-под полы, украдкой оглядываясь на редкие патрули, торговали настоящими артефактами из глубин руин — странными, пульсирующими изнутри светящимися кристаллами явно неземного генезиса, за хранение которых полиция могла отправить на каторгу на двадцать лет, если бы сама не кормилась жирно с этого нелегального оборота.

Мимо меня неспешно прошел местный громила с массивным гидравлическим протезом руки, который зловеще шипел и попискивал при каждом движении — наглядное пособие по дешевому нелегальному апгрейду и экономии на качественных деталях. Следом за ним семенил откровенно полицейский мздоимец в помятой форме, демонстративно поправляя портупею с оружием, пока местный торговец пищевыми брикетами сомнительного качества незаметным отработанным движением совал ему в глубокий карман кредитный чип.

Внезапно мой путь решительно преградил Кобра в окружении своей небольшой, но агрессивной своры. Парень лет шестнадцати с татуировкой ядовитой змеи на шее выглядел здесь как самопровозглашенный хозяин жизни, хотя его жалкая «империя» в реальности ограничивалась контролем над парой мусорных баков у восточного входа.

— Эй, малек, ты вообще в курсе, что вход на наш рынок платный? — Кобра самодовольно выставил вперед ладонь, на которой явно не хватало двух пальцев — память о каком-то давнем конфликте. — Плати мзду или немедленно отдавай куртку. Она мне понравилась.

Я уже мысленно приготовился провести для этих уличных отморозков короткий, но крайне наглядный и болезненный «мастер-класс» по практической анатомии человеческого тела, когда ситуация резко, драматически изменилась. Из ближайшей лавки, торговавшей ароматными специями и сушеными частями гигантских насекомых, внезапно выскочил грузный торговец в грязном фартуке в сопровождении двух массивных амбалов-телохранителей, чьи лица были изуродованы дешевыми биопластинами кустарного производства.

— Вот он! Грязный вор! — истерически взвизгнул торговец, указывая дрожащим пальцем прямо на Кобру. — Немедленно схватить его! Полиция! Стража! Этот никчемный выродок вытащил у меня целую пачку дорогих респираторных фильтров!

Амбалы разом кинулись на опешившего Кобру с энтузиазмом голодных псов. Один из них, с устрашающим биомеханическим захватом вместо правой кисти, попытался грубо скрутить парня, сбивая его на грязную землю. Кобра, несмотря на всю свою наигранную уличную браваду и показную крутость, явно растерялся — за мелкую кражу у уважаемого, платящего за защиту торговца на этом жестоком рынке могли просто деловито перерезать горло и без лишних слов сбросить труп в вонючий коллектор, где его сожрут крысы-мутанты.

Действие происходит в авторском мире, описанном в "Стажёр из Био-Тех" https://author.today/work/431488. Встречаются сюжетные пересечения.

Глава 2. Шанс на самоубийство

Глава 2. Шанс на самоубийство.

Мое «второе я», профессиональное и холодное, сработало быстрее, чем я успел осознать происходящее и принять рациональное решение. Я не питал ни малейшей симпатии к Кобре и его примитивной банде, но он был ключом к местному криминальному дну, ценным контактом, а торговец — лишь частью прогнившей системы, которую я презирал всей душой. Когда один из амбалов с явным удовольствием замахнулся на Кобру тяжелым металлическим кастетом, явно целясь в висок, я молниеносно подсек его точным ударом под колено. Дешевая гидравлика в его протезе ноги взвыла, как раненое животное, отказала, и он неуклюже рухнул на землю, случайно сбивая с ног своего напарника.

— Бежим, идиот! Немедленно! — резко крикнул я Кобре, хватая его за рукав куртки и дергая на себя.

Мы сорвались с места и рванули через запутанный лабиринт прилавков. Сзади слышались истерические крики ограбленного торговца и пронзительные полицейские свистки — сигнал тревоги уже был поднят. Мы пролетели мимо целого ряда, где торговали поддельными «эликсирами долголетия» — банально подкрашенной водой под видом дорогих стимуляторов, — и нырнули в узкую, вонючую щель между двумя покосившимися грузовыми контейнерами.

Погоня не отставала, приближаясь с каждой секундой. Тяжелые сапоги полицейских угрожающе гремели по ржавому металлу. Я вел растерянного Кобру за собой, интуитивно, почти не думая, выбирая оптимальные маршруты, которые оставались в слепых зонах камер наблюдения — профессиональная память киллера надежно вела меня через городские джунгли, как верный компас. Мы проскочили через давно заброшенный цех по переработке биомассы, где огромные чаны все еще источали тошнотворный, липкий запах «еды будущего», и внезапно оказались у неприметного ржавого люка в массивной стене фундамента старой, довоенной высотки.

— Сюда! Быстрее! — выдохнул Кобра, с усилием отодвигая тяжелую замаскированную панель.

Мы буквально скатились по крутому наклонному желобу и оказались в прохладном, влажном полумраке разветвленного подземного туннеля. Здесь пахло сыростью, плесенью и старым, давно забытым электричеством. Это был один из бесчисленных технических коридоров, оставшихся еще с благополучных дореволюционных времен, которые теперь исправно служили артериями для теневого, криминального Иркутска.

Кобра тяжело прислонился к холодной бетонной стене, судорожно хватая ртом воздух и вытирая соленый пот со лба грязной ладонью. Он посмотрел на меня с нескрываемым, почти детским удивлением.

— А ты, оказывается, не промах, малец, — сказал он, медленно ухмыляясь и показывая неровные желтые зубы. — Для приютского заморыша ты слишком уж складно двигаешься. Как профи, честное слово. Спас мою никчемную шкуру, признаю. Я в долгу. — Он помолчал, оценивающе разглядывая меня. — Слушай, Малец — это теперь твоя официальная кличка, привыкай к ней. Нам такие конкретные, толковые пацаны остро нужны. Пойдешь в нашу банду? У нас есть относительно теплое убежище, какая-никакая жратва и защита от совсем уж отмороженных. В одиночку ты здесь и до утра не дотянешь — либо мутанты сожрут, либо «черные врачи» на запчасти аккуратно разберут и продадут по частям.

Я задумчиво посмотрел на его протянутую руку. Перспектива стать частью жалкой банды малолеток меня совершенно, абсолютно не вдохновляла — мой прежний профессиональный уровень подразумевал роскошные яхты, контракты на миллионы кредитов и уважение в определенных кругах, а не жалкое воровство респираторных фильтров на грязных рынках. Но я прекрасно понимал холодным рассудком: в этом слабом детском теле и в этом жестоком новом мире мне остро нужен плацдарм, точка опоры для дальнейших действий.

— Ладно, Кобра, — спокойно ответил я, сдержанно пожимая его грязную ладонь. — Временно согласен. Но учти и запомни раз и навсегда: я не просто «малец», я временно не в форме. Это большая разница.

Так я официально стал частью сточной канавы Иркутска. Сознание взрослого профессионального убийцы, запертое в хрупком теле ребенка, терпеливо готовилось к долгой, очень долгой игре.

***

Жизнь в мрачных подземельях Иркутска имела свой специфический, угнетающий ритм, напоминающий медленную, но неумолимую пульсацию грязной сточной канавы. Наша так называемая «резиденция» располагалась в техническом горизонте номер семнадцать — бетонном бункере, который когда-то, в светлые времена, служил узлом связи и координации. Теперь здесь было семь жалких коек, кое-как сбитых из старых пластиковых ящиков, вечно подтекающие, покрытые ржавчиной трубы, обмотанные вонючим тряпьем, и единственный тусклый светильник, который нервно мигал с частотой предсмертной судороги умирающего.

Быт банды был начисто лишен какой-либо романтики приключений. Каждое унылое утро неизменно начиналось с напряженного дележа воды, с трудом очищенной через примитивный самодельный фильтр, который отвратительно пах ржавчиной и затхлым болотом. Мы ели те самые пресловутые пищевые брикеты, только здесь, в холодном низу, их приходилось грызть абсолютно сухими — разводить открытый огонь было смертельно опасно из-за все еще функционирующих в некоторых старых секторах датчиков задымления, напрямую связанных с полицией.

Моими ежедневными соратниками были такие же оборванные, забитые жизнью оборвыши, как Кобра: «Гвоздь» — тощий, нервный парень с постоянно дергающимся левым глазом, близнецы-молчуны Петр и Павел, которые общались только друг с другом на каком-то своем языке, и еще пара безымянных ребят, чьи имена стирались из памяти быстрее, чем въевшаяся грязь с небритого лица.

Над нами незримо, но ощутимо стояли «Старшие» — китайская триада с громким названием «Красный Дракон». Эти жесткие, безжалостные люди контролировали весь обширный Рынок Трех Штыков и все прилегающие к нему вонючие трущобы. Мы были для них не более чем породистыми, обученными крысами, способными пролезть в любую узкую щель и принести добычу. Раз в неделю, всегда в среду вечером, в наш сырой бункер спускался личный куратор — Ли, сухопарый мужчина неопределенного возраста с ледяным, пустым взглядом и татуировкой драконьей чешуи на тыльной стороне правой ладони. Он долго, о чем-то важном шептался с Коброй в темном углу, забирал львиную, несправедливую долю нашей дневной выручки и оставлял взамен жалкие крохи, которых едва-едва хватало, чтобы не протянуть ноги от голода.

Я провел в этом крысином раю ровно три месяца. Как профессиональный вор-карманник я оказался для Кобры полным, горьким разочарованием: мои натренированные пальцы, привыкшие к спусковому крючку снайперской винтовки и рукояти боевого ножа, очень плохо справлялись с тонкой работой карманной кражи. Я был слишком прямолинеен, слишком грубоват для деликатного ремесла щипача.

Зато когда дело неизбежно доходило до жестких стычек с агрессивными соседними бандами за призрачное право копаться в вонючем мусоре у богатых, охраняемых кварталов, мне просто не было равных. Во время одной из особенно кровавых драк я буднично, без лишних эмоций сломал руку здоровенному подростку лет пятнадцати, который был почти вдвое больше меня физически, применив классический рычаг локтя, которому меня когда-то методично учили в спецшколе другого, далекого мира.

После этого показательного случая авторитет «Мальца» взлетел до небес. Я не кричал угрожающе, не махал бессмысленно кулаками, пытаясь запугать — я просто хладнокровно «выключал» противника, спокойно глядя ему в расширенные от ужаса глаза с холодным безразличием матерого профессионала. Это пугало даже видавшего виды Кобру.

— Ты какой-то странный, Малец, — говорил он мне задумчиво, когда мы сидели на холодных трубах, болтая ногами. — Дерешься как настоящий демон из преисподней, а в глаза посмотришь — там будто древний старик сидит и смотрит на мир. Чего тебе на самом деле не хватает?

Я молчал, уходя от ответа. Мне не хватало абсолютно всего: чистого запаха океана, свежей простыни, хорошего выдержанного бурбона и, самое главное, нормального, качественного оружия в руках. Но сегодня всё должно было радикально измениться.

Кобра торжественно собрал всю банду и разложил на облупившемся столе подробный план операции, который заставил даже вечно безмолчных близнецов нервно, испуганно переглянуться.

— Внимательно слушайте сюда, — начал он напряженным голосом. — Ли дал нам серьезный заказ. Большой. Цель — частная лавка старика Хакима. Но есть огромная, почти непреодолимая проблема. Она находится не здесь, в безопасном низу. Хаким держит свое заведение на самой границе «Чистой зоны», там, где живут по-настоящему уважаемые, богатые люди. Широкие освещенные улицы, яркие фонари на каждом шагу и постоянные вооруженные патрули на тяжелых джипах, которые палят очередями во всё, что подозрительно движется без официального пропуска.

Кобра нервно ткнул грязным пальцем в потертую карту района. Лавка Хакима находилась в так называемой «серой зоне» — узком буфере между нищими трущобами и роскошными кварталами элиты. Здесь постоянно патрулировали не только пешие жандармы, но и быстрые, хорошо вооруженные полицейские перехватчики на мотоциклах, мгновенно реагирующие на малейший сигнал тревоги. Более того, Хаким щедро платил за надежную защиту банде «Зеленых Клеверов» — жестоким ирландцам, которые искренне ненавидели китайцев на генетическом уровне и с огромным удовольствием пускали кровь любому, кто необдуманно заходил на их священную территорию.

— Старик недавно купил у Охотников за Монстрами кое-что действительно запредельное, — понизил голос Кобра до зловещего шепота. — Законсервированную «Хронос-железу» настоящего Спектрального Прыгуна. В ближайшее время он изготовит на основе железы элексир высшего порядка.

Я невольно напрягся, услышав это название. О легендарных Спектральных Прыгунах в душном приюте рассказывали испуганным шепотом, как о самых страшных, непобедимых демонах проклятой Пустоши. Это были уникальные существа с совершенно неземным, непонятным генетическим кодом, способные каким-то образом видеть вероятности ближайшего будущего на несколько драгоценных секунд вперед. Организованная охота на них справедливо считалась чистым самоубийством: Прыгун не просто убегал от преследователей, он с жуткой точностью предугадывал все их действия. Когда охотник только мысленно собирался нажать на курок, проклятый монстр уже был у него за широкой спиной, готовясь нанести смертельный удар. Жертва и хищник в процессе охоты постоянно, калейдоскопически менялись местами. Извлеченная хирургическим путем и правильно законсервированная железа этой твари была драгоценной основой для «Зелья Глубокой Интуиции» — легендарного состава, который давал обычному человеку те же самые сверхъестественные способности на короткое, но критически важное время.

Это настоящее самоубийство, — подал наконец голос нервный Гвоздь, дергаясь всем телом. — Там постоянно ирландцы с автоматами, там копы с тепловизорами и дронами...Самоубийством будет, если мы откажемся от этого задания после того как узнали его содержание, - резко оборвал парня Кобра. - Не сделаем и все скопом в ближайшее время станем кормом для крыс.В отличии от ослепленного жадностью Кобры и плохо разбирающихся в раскладах рядовых членов банды, я твердо понимал, что всем нам Триадой уже выписана путевка в один конец. Не зависимо от того, возьмемся мы за выполнения задания или нет. Удастся нам украсть «Зелья Глубокой Интуиции» или операция закончится провалом. Триада не допустит, чтобы просочились слухи об ее участии в ограблении. А лучший способ обеспечить гробовое молчание как раз и есть смерть всех рядовых исполнителей, не из числа узкоглазых.

Вот только участие в предстоящем мероприятии меня, радикально меняло расклад. Я понимал— Эликсир Глубокой Интуиции нужен лично мне. Очень нужен. С его бесценной помощью я наконец смогу видеть этот враждебный мир так, как привык видеть его раньше, в прошлой жизни.

— Это совсем не самоубийство, если точно знать, как именно работает вся система безопасности, — я решительно вышел вперед, властно отодвинув растерянного Кобру в сторону. Мой голос звучал по-прежнему относительно спокойно, но в нем явственно прорезались командные, привычные к подчинению нотки, от которых вся банда мгновенно притихла и насторожилась. — У ирландцев есть критическая брешь в графике патрулирования — они слишком самоуверенно полагаются на несовершенную автоматику и датчики. А копы на тяжелых джипах физически не заезжают в узкие переулки шириной меньше двух метров. Там у них мертвая зона.

Я внимательно посмотрел на Кобру, впиваясь взглядом.

Мы обязательно возьмем эту проклятую лавку. Но детальный план операции составляю только я, и никаких возражений. Ты, Кобра, обеспечишь надежный отход через систему коллекторов и составишь точную карту. Близнецы — на шухере, следят за патрулями. Гвоздь — вырубает питание уличных фонарей в нужный момент по моему сигналу.

— А ты сам, Малец? — с опаской спросил Кобра, недоверчиво щурясь.

— А я лично пойду и возьму этот чертов эликсир, — холодно ответил я, медленно сжимая в глубоком кармане заточенную до остроты бритвы ложку.

В моей переполненной голове уже на огромной скорости крутились детальные схемы охранных систем, тайминги регулярных патрулей и слабые места обороны. Я прекрасно знал из слухов, что Хаким — это не просто уличный лекарь-шарлатан, а очень опасный человек, досконально знающий истинную цену секретам и информации. Но он понятия не имел, что скоро к нему в гости придет вовсе не обычный беспризорник с улицы, а настоящий профессиональный убийца, намертво запертый в обманчиво хрупком детском теле, которому смертельно надоело жевать безвкусные пищевые брикеты в сыром подземелье и прятаться в тени.

***

Граница «Чистой зоны» Иркутска пахла совсем иначе, чем наши подземелья — настолько иначе, что первые минуты здесь всегда вызывали легкое головокружение, словно ты нырнул в другую реальность. В воздухе не было привычной густой примеси гнили и аммиака, от которой першило в горле даже у видавших виды обитателей «серой зоны». Вместо этого каждый вдох наполнялся стерильностью, пронизывающим запахом озона от мощных силовых щитов и — едва уловимо, но безошибочно — дорогим табаком. Табаком, который курили люди, никогда не знавшие, что такое голод. Для двенадцатилетнего Мальца в рваной куртке, заляпанной въевшейся грязью канализаций, этот район был так же доступен, как поверхность Луны. Но память киллера, дремлющая в глубинах моего сознания, знала древнюю истину: чем ярче свет фонарей, тем гуще и чернее тени в подворотнях. А в тенях всегда можно найти лазейку.

Мы с Коброй сидели на крыше заброшенного паркинга, в двухстах метрах от лавки Хакима. Бетонная крошка впивалась в колени сквозь истертую ткань штанов, холодный вечерний ветер трепал мои всклокоченные волосы, но я не шевелился, превратившись в часть серого пейзажа. Я смотрел на мир через старый военный бинокль — потертый, с облупившейся краской и трещиной на правом окуляре, который Гвоздь выменял на рынке на неделю своей пайки. Неделю голодал парень, зато принес в банду инструмент, способный сохранить нам жизни.

Лавка Хакима представляла собой двухэтажное здание из армированного бетона, стилизованное под старину — с коваными решетками, тяжелой дубовой дверью и медными табличками, отполированными до блеска. Архитектурный театр для богачей, иллюзия доброго старого мира, который давно превратился в радиоактивный пепел. Но я видел не декор. Сквозь линзы бинокля я различал датчики движения «Глаз-4» — крохотные черные точки над входом, чьи невидимые лучи прощупывали пространство. Я видел тепловые сканеры, замаскированные под декоративные фонари, и улавливал частоту мерцания лазерной сетки в витринах — почти незаметное дрожание воздуха, которое выдавало смертельный барьер.

Глава 3. Человеческий фактор

Глава 3. Человеческий фактор.

— Смотри, — прошептал я, не отрывая глаз от окуляров, мой голос был едва громче дыхания. — Патруль «Зеленых Клеверов» проходит каждые пятнадцать минут. Ирландцы вальяжны, самоуверенны. Они не торопятся, позволяют себе остановиться, чтобы прикурить, перекинуться парой слов. Они абсолютно уверены, что их эмблема на двери — трилистник с кельтским орнаментом — лучшая защита, чем любая сигнализация. Кто посмеет тронуть собственность одной из самых жестоких банд города? Полицейский джип проезжает по главной улице раз в полчаса. Размеренно, как часовой механизм. Копы в «Чистой зоне» получают хорошие взятки и не высовываются. У нас есть «окно» в семь минут, когда оба патруля находятся в мертвых точках. Семь минут тишины и темноты.

— Семь минут? — Кобра нервно грыз ноготь, оставляя на нем белые вмятины. Я видел, как дрожит его челюсть, как бегают глаза. — Малец, мы даже замок не вскроем за это время. Ты же сам говорил — там «Мэр-30», с плавающим кодом. Это не замок, это головоломка для гениев.

Я позволил себе ироничную усмешку. Уголки моих губ дернулись в полуулыбке, которая не имела ничего общего с детской наивностью. Мой план не подразумевал взлома в лоб. Это было бы слишком скучно, слишком примитивно для человека, который когда-то, в другой жизни, обходил системы безопасности Центрального Банка Европы, оставляя за собой только легенды и мертвые тела охранников.

— Нам не нужно ломать замок, Кобра, — я наконец оторвался от бинокля и посмотрел на него. В свете далекого фонаря его лицо казалось осунувшимся, измученным. — Мы воспользуемся их собственной системой пожаротушения. В таких зданиях она работает на водной основе, но с добавлением специальных солей для подавления инопланетной органики — Хаким ведь работает с биоматериалом из Пустоши, с живыми тканями мутантов. Если подать на датчик короткий импульс перепада температур — резкий скачок от холода к жару — система решит, что в лаборатории пожар, и автоматически разблокирует все выходы для эвакуации на десять секунд. Ровно десять секунд. Это стандарт безопасности Империи, прописанный еще в довоенных кодексах. Никто его не отменял.

Кобра посмотрел на меня так, словно увидел впервые. В его взгляде смешались благоговение и подозрение, почти животный страх перед неизвестным. Его уличный ум, заточенный под простые схемы «отвлечь-украсть-убежать», не мог постичь, откуда у приютского пацана, который еще месяц назад жрал баланду из ржавой миски, такие познания в инженерных протоколах высокого уровня. Откуда у него терминология, которую используют корпоративные инженеры?

— А сейф? — спросил он, и его голос предательски дрогнул. — Эликсир ведь в нем. В сейфе, который не возьмет даже взрывчатка.

— Сейф — это «Черный ящик» модели «Хронос», — я говорил спокойно, методично, словно читал лекцию. — Его не вскрыть снаружи без промышленной взрывчатки, которая разнесет полквартала и похоронит нас под завалами. Но есть один момент, который все упускают, когда думают об этой модели. Хаким — человек привычки. Он алхимик старой школы и делец до мозга костей. Он проверяет сохранность железы Прыгуна раз в двенадцать часов — вечером, перед самым уходом на отдых, и утром, перед открытием лавки. Это его священный ритуал, его способ контролировать ценность. Он достает контейнер, держит его на свету, любуется своим сокровищем. Нам нужно быть внутри именно в этот момент. Когда сейф открыт, а Хаким расслаблен.

Мой план был изящным и наглым одновременно — такие планы я любил больше всего в прошлой жизни. Мы должны были проникнуть через вентиляцию, используя Гвоздя как живой инструмент — парень был настолько худ, что его кости просвечивали сквозь кожу, он мог пролезть в любую щель. После чего спровоцировать систему пожаротушения, создать управляемый хаос и воспользоваться секундами замешательства.

Три дня подготовки прошли как в тумане, размытом и ирреальном. Я заставлял ребят тренироваться до изнеможения: двигаться по секундомеру, останавливаться по щелчку пальцев, общаться одними знаками, читая движения губ и жесты рук. Превращал уличных оборванцев в нечто похожее на боевую единицу. Кобра с каждым днем нервничал все больше. Его уязвленное самолюбие лидера, которого оттеснил на задний план какой-то выскочка-новичок, требовало участия в главном действе. Он не хотел просто «обеспечивать отход», стоять на страже, пока другие купаются в славе. Он хотел быть тем, кто первым коснется флакона с эликсиром, кто почувствует холодное стекло, хранящее жидкое чудо.

— Я пойду с тобой, Малец, — заявил он в ночь налета, когда мы уже готовились выдвигаться. Его голос звучал резко, не терпя возражений. — Я не оставлю такой куш на пацана, который еще вчера кашу в приюте ел. Это моя банда, моя операция. И я буду рядом, когда мы возьмем приз.

Я увидел то, что боялся увидеть. В его глазах горела жадность — та самая, разрушительная, слепящая жадность, которая губит профессионалов и превращает отточенный план в кровавый хаос. Я видел таких людей слишком много раз. Видел, как они умирают, протягивая руку к добыче, которая оказывается их смертью. Но времени на переубеждение не было. Часы тикали, и окно возможностей неумолимо сужалось.

***

Мы проникли в «серую зону» через систему ливневок — сеть древних канализационных тоннелей, где вода текла по щиколотку, черная и маслянистая, несущая в себе все отбросы умирающего города. Смрад был удушающим, но мы молчали, двигаясь гуськом в кромешной темноте, ориентируясь только по тусклому свету налобных фонариков.

Выбравшись на поверхность в тени старого раскидистого дерева — мутанта, чьи толстые, узловатые ветви опасно шевелились даже в безветренную погоду, реагируя на наше присутствие каким-то непостижимым чувством, — мы замерли. Я поднял руку, показывая всем молчать и не двигаться. В ночной тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака, как гудят силовые щиты, как шуршит листва мутанта над нашими головами.

Патрульный джип появился ровно по расписанию, его фары прорезали темноту улицы, желтыми лучами выхватывая из мрака облупившиеся фасады зданий. Мы вжались в землю, превратившись в тени, в ничто. Джип прополз мимо, не замедляясь, и скрылся за поворотом. Его двигатель затих вдали, и мир снова погрузился в относительную тишину.

— Пошел, — скомандовал я Гвоздю, мой шепот прозвучал как выстрел в этой тишине.

Тот, не раздумывая, юркнул в вентиляционный люк на задней стене здания. Его худое тело исчезло в темноте шахты, словно тень, поглощенная еще большей тенью. Я считал секунды, чувствуя, как напряжение нарастает в груди, как учащается пульс. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят.

Через минуту послышался едва уловимый щелчок, звук которого я ждал, как приговора. Система пожаротушения сработала мгновенно: из-под карниза лавки Хакима повалил густой белый пар, имитирующий задымление. Он расползался по земле, окутывая здание призрачной пеленой. Магнитные замки на задней двери лязгнули, переходя в аварийный режим. Красная лампочка над входом сменилась на зеленую.

Десять секунд. У нас было всего десять секунд.

Проникновение прошло гладко, почти идеально. Мы проскользнули внутрь под прикрытием пара от «ложной тревоги», наши фигуры растворились в клубящейся белизне. Тяжелая дверь бесшумно закрылась за нашими спинами, отрезая нас от внешнего мира.

Внутренности лавки Хакима поражали воображение даже такого циника, как я. Это был невозможный гибрид научной лаборатории будущего и пещеры средневекового чернокнижника, место, где наука и магия сплетались в неразрывный узел. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи из темного морёного дерева, заставленные пузатыми ретортами, в которых булькали и переливались флуоресцентные жидкости всех цветов радуги — ядовито-зеленые, кроваво-красные, электрически-синие.

С потолка, как в какой-то инфернальной сушильне, свисали пучки трав из Пустоши — корни, листья, стебли, чьи колючие отростки все еще подергивались в неподвижном воздухе, словно ловя невидимые вибрации. Некоторые из них светились слабым фосфоресцирующим светом. В стеклянных банках, заполненных мутным формалином, плавали сегментированные конечности мутантов — руки с шестью пальцами, щупальца, покрытые присосками, и глаза — сотни глаз существ, которые никогда не знали солнечного света, которые родились и умерли в кромешной тьме подземелий.

Воздух был тяжелым, почти материальным, пропитанным сложным коктейлем ароматов: сладковатым запахом корицы, едким духом горелой меди, острым миазмом химикатов и едва уловимым, но тревожным запахом озона, исходящим от артефактов. Еще здесь пахло формалином и чем-то острым, вызывающим кожный зуд — возможно, спорами каких-то инопланетных организмов.

В глубине зала, за массивным прилавком из черного дерева, подсвеченным рядом фиолетовых ультрафиолетовых ламп, старик Хаким как раз совершал свой вечерний ритуал. Его сухие, покрытые старческими пятнами руки бережно извлекали из раскрытого сейфа прозрачный контейнер цилиндрической формы.

Внутри контейнера, в синеватом геле, плавало и пульсировало нечто невероятное — живой сгусток переливающегося тумана, который то сжимался в плотный шар, то расползался, касаясь стенок. Железа Прыгуна. Эликсир интуиции. Мечта любого, кто хотел видеть на шаг дальше, чувствовать на секунду быстрее, знать то, что еще не случилось.

— Красота... — выдохнул Кобра, и в его голосе прозвучало нечто похожее на молитву. Он забыл об осторожности, о плане, обо всем, что я ему вбивал в голову три дня подряд.

Я видел краем глаза, как у него задрожали руки, как расширились зрачки. Пока я просчитывал траекторию прыжка к сейфу, оценивал расстояние, планировал движения, Кобра, поддавшись инстинкту мелкого щипача, каким он и был по сути, не удержался.

Его взгляд, блуждающий и жадный, упал на массивный стол алхимика, где на видном месте среди свитков, книг и склянок стояла изящная серебряная статуэтка. Одноглазая дева с чашей в протянутых руках. Работа была изумительно тонкой, каждая складка одежды, каждый локон волос были проработаны с любовью мастера. Металл тускло поблескивал в фиолетовом свете, маня своей очевидной ценностью, своей красотой, своей доступностью.

Для любого опытного вора, для человека с хоть каким-то чутьем, такая ценная вещь, стоящая в центре пустого стола, на самом видном месте, — это кричащий предупреждающий знак. Ловушка для дураков и жадных. Приманка, за которой неизбежно следует капкан. Но Кобра, ослепленный близостью богатства, затуманенный видом эликсира, решил, что это его личный бонус за риск. Его заслуженная награда.

— Кобра, нет! — мой отчаянный шепот опоздал ровно на долю секунды. Ровно на то мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, успех от катастрофы.

Едва его пальцы сомкнулись на холодном серебре статуэтки, металл издал тонкий, вибрирующий звук — высокочастотный писк, который заставил мои зубы свести от оскомины. Статуэтка была подключена к пьезоэлектрическому сенсору, который Хаким активировал перед закрытием лавки. Она служила не украшением стола, а живым контактом охранной системы, последней линией защиты от тех, кто сумел пройти все остальные.

В гробовой тишине лавки раздался сухой, щелкающий звук, а следом — оглушительный, разрывающий барабанные перепонки вой сирены. Звук был продублирован ядовито-красными вспышками стробоскопов, которые превратили пространство в пульсирующий ад. Свет. Тьма. Свет. Тьма. И этот невыносимый вой, который, казалось, проникал прямо в мозг.

— Идиот! — прошипел я сквозь стиснутые зубы, инстинктивно выхватывая свой единственный клинок — заточенную ложку, отполированную до блеска бесконечными часами работы. Жалкое оружие для ребенка. Смертельное оружие в руках того, кто знает, куда наносить удар.

Старик Хаким вскинул голову с резкостью молодого человека. Его глаза, покрытые мутной пленкой катаракты, мгновенно сфокусировались на нас с пугающей точностью. Он не выглядел испуганным. Совсем. В его лице читалось презрение и холодная ярость человека, чье святилище осквернили грязные оборванцы. Не раздумывая, он нажал на скрытую кнопку под столом.

Массивная стальная заслонка, толщиной в добрых десять сантиметров, начала медленно, но неумолимо опускаться, отрезая нас от сейфа и его содержимого. Металл скрежетал по направляющим, издавая зловещий механический скрип.

— Тревога! — заорал Кобра, его голос сорвался на визг. Он бросился к сейфу в отчаянной, безумной попытке перехватить контейнер прежде, чем заслонка опустится окончательно.

Снаружи уже послышался визг тормозов и рев моторов — ирландский патруль реагировал моментально. «Зеленые Клеверы» не зря считались одной из самых профессиональных банд города. У нас оставались считанные секунды до того, как лавка превратится в железную ловушку, а мы — в учебные мишени для их стрелков.

***

Вой сирены бил по барабанным перепонкам с такой силой, что я чувствовал, как вибрирует череп. Пространство лавки превратилось в пульсирующий ад из красного света, тьмы и невыносимого звука. Я видел, как заслонка сейфа неумолимо ползет вниз, сантиметр за сантиметром, отсекая нас от цели. И я понимал с кристальной ясностью: у нас есть ровно три секунды. После этого все кончено.

Но то, что произошло дальше, не вписывалось ни в один мой расчет, ни в одну логическую схему. Кобра, чей разум окончательно помутился от смертоносного коктейля из вида сокровища, оглушающей сирены и животного страха, прыгнул вперед с рычанием загнанного зверя. В его руке внезапно материализовался тяжелый револьвер — черный, массивный раритет довоенных времен, который он, видимо, придерживал именно для такого случая. Оружие последнего шанса.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве прозвучал как взрыв гранаты. Звук был таким оглушающим, что на мгновение в моих ушах воцарилась полная тишина, прерываемая только тонким звоном.

Старик Хаким, не успев даже удивиться, отлетел назад, как тряпичная кукла, которую швырнул великан. Его тело впечаталось в стеллаж с ретортами, и древнее дерево треснуло под ударом. Осколки стекла дождем посыпались вниз, звеня и сверкая в красном свете стробоскопов. Фиолетовая светящаяся жидкость из разбитого сосуда хлынула потоком, смешиваясь с кровью старика, создавая на полу жуткое месиво, которое дымилось и шипело, разъедая бетон.

Хаким был мертв еще до того, как его тело коснулось пола. Я видел пустоту в его остекленевших глазах, видел неестественный угол, под которым откинулась его голова.

Кобра, тяжело дыша, с перекошенным от адреналина лицом, просунул руку под опускающийся край стальной заслонки. Металл коснулся его запястья, начал давить, но он не отдернул руку. С рычанием усилия он выдернул драгоценный контейнер в последний момент, за секунду до того, как заслонка захлопнулась с глухим металлическим лязгом.

Время застыло. Я замер, быстро оценивая ситуацию глазами профессионала. Вход заблокирован — там уже наверняка свозят боевиков со всего района. Старик мертв — а это означает, что нас больше не просто задержат. Нас будут пытать. Долго и изобретательно. Ирландцы славились своими методами работы с пленными. А убийство Хакима, уважаемого торговца, который платил им дань, — это личное оскорбление.

— Уходим через чердачное окно, быстро! — скомандовал я, уже двигаясь к лестнице, ведущей наверх.

Но Кобра не двинулся с места. Он стоял, тяжело дыша, прижимая к груди контейнер с эликсиром. Затем он медленно, словно в замедленной съемке, повернулся ко мне. И дуло револьвера, еще дымящееся, от которого исходил острый запах пороха и горячего металла, уставилось мне прямо в переносицу.

В его глазах не было раскаяния. Не было сожаления или сомнения. Только дикая, воспаленная жадность, которая превратила его из человека в животное. В хищника, готового убить даже своих, чтобы не делить добычу.

— Зачем, Кобра? — мой голос прозвучал пугающе спокойно даже для меня самого. Холодно. Отстраненно. Голос человека, который уже видел смерть слишком много раз, чтобы бояться ее. — План еще можно спасти. Мы можем выбраться, продать эликсир, разделить деньги. Ты получишь богатство. Власть. Все, что хочешь.

— План? — Кобра осклабился, и его лицо исказилось в гримасе торжества и безумия. Я увидел, как дрожит его палец на спусковом крючке, как пульсирует вена на виске. — Малец, ты так и не понял главного, да? Вы мне больше не нужны. Ни ты, ни эти придурки снаружи. С такой добычей я стану богатым и исчезну из этого проклятого города навсегда. Уеду туда, где нет джунглей, мутантов и патрулей. Где я смогу жить как человек, а не как крыса в канализации. А ты... — его голос стал еще жестче, — ты слишком много о себе возомнил. Слишком умный для своего возраста. Слишком опасный. Рано или поздно ты бы меня подвинул. Или предал. Так что прощай, маленький гений.

Буду чрезвычайно признателен за лайки и комменты.

Глава 4. Коктейль из предчувствий

Глава 4. Коктейль из предчувствий.

Я почувствовал, как время замедляется. Это был не эффект эликсира — я еще не пил его. Это включились древние инстинкты киллера, дремавшие в глубинах моего разума. Инстинкты, отточенные сотнями смертельных схваток.

Мир превратился в медленно текущую реку. Я видел, как палец Кобры начинает давить на спусковой крючок. Видел, как начинает двигаться курок. Видел искру в казеннике револьвера.

Кобра нажал на спуск. Выстрел прогремел. В тот же самый миг я резко ушел в сторону, перекатываясь через край прилавка. Движение было текучим, инстинктивным, рожденным не в этом теле, а в памяти души.

Пуля обожгла плечо, сорвав клок старой куртки и оставив горячую, пульсирующую борозду на коже. Боль вспыхнула ярким всполохом и тут же была подавлена мощным выбросом адреналина. Тело переключилось в боевой режим, где боль — это просто информация, не более.

Я не дал ему шанса выстрелить второй раз. Пока он переводил ствол, пытаясь поймать меня в прицел, я уже был в воздухе. Прыжок был коротким, стремительным, рассчитанным до миллиметра. Моя заточенная ложка, мой единственный верный клинок в этом мире, отполированная до зеркального блеска, вошла ему точно под подбородок.

Острие пробило мягкие ткани, прошло сквозь язык и нёбо, уперлось в основание черепа. Я дернул запястье, проворачивая импровизированный клинок, и почувствовал, как сталь уходит глубже, проникая в продолговатый мозг.

Кобра захрипел — влажный, булькающий звук. Его глаза расширились от шока и непонимания, затем медленно закатились, показывая белки. Ноги подкосились, и он осел на колени, потом завалился набок. Револьвер выпал из безжизненных пальцев и со звоном покатился по полу. Он все еще сжимал в левой руке драгоценный контейнер с эликсиром, даже умирая не желая выпускать добычу.

Я выдернул ложку из его шеи — мокрый, хлюпающий звук — и вытер клинок о его же куртку. Затем разжал его пальцы и забрал контейнер. Стекло было холодным и гладким. Внутри эликсир продолжал пульсировать, не обращая внимания на драму, которая только что разыгралась.

Плечо саднило и горело. Я чувствовал, как теплая кровь течет по руке, пропитывая рукав. Нужна была перевязка, но времени не было. Совсем.

Я подошел к окну и осторожно выглянул в щель между деревянными жалюзи. То, что я увидел, убило последнюю надежду на спасение. Надежды не было вообще.

Две бронированные машины «Зеленых Клеверов» — тяжелые внедорожники с усиленной броней и пулеметами на крышах — уже перекрыли все выезды с улицы. Из переулков выходили вооруженные боевики в зеленых беретах, их фигуры двигались слаженно, профессионально. Они заняли позиции, превратив квартал в зону убийства. Лавка была окружена плотным кольцом.

«Смерть Хакима мне не простят, — пронеслось в голове. — Это не по понятиям. Он платил дань, он был под защитой. Даже если я отдам эликсир, даже если я сдамся, они будут долго и со вкусом пытать меня, выясняя, на кого я работаю, кто заказал убийство. А сопротивляться боли не может никто, даже я в этом недоразвитом двенадцатилетнем теле. Рано или поздно я сломаюсь, начну говорить, вот только это никоим образом не отразится на результате. Меня будут продолжать пытать. А потом убьют».

Я посмотрел на прозрачный флакон в своей окровавленной руке. Эликсир интуиции внутри пульсировал ровным, завораживающим ритмом, словно живое сердце. Словно приглашал меня. Соблазнял обещанием чуда.

Если меня все равно убьют, то почему бы не попробовать напоследок то, ради чего я рискнул всем? Почему бы не умереть, познав то, что доступно единицам?

Рука сама потянулась к пробке.

Я сорвал ее резким движением и в один жадный глоток осушил содержимое флакона. Жидкость была ледяной, обжигающей одновременно. Она текла по горлу, оставляя за собой след жидкого огня и морозной пустоты.

Сначала не произошло ничего. Секунда. Две. Три.

А затем мир взорвался.

Это не было похоже на наркотическое опьянение, на эйфорию или галлюцинации. Это не было похоже ни на что из того, что я испытывал когда-либо. Скорее, это было похоже на то, как если бы слепому от рождения человеку вернули зрение, глухому — слух, парализованному — способность двигаться, но увеличили все эти чувства в тысячу раз, в миллион раз.

Реальность стала прозрачной, многослойной, многомерной. Я не просто видел предметы — я видел их прошлое и будущее, видел траектории их движения, расписанные яркими линиями в пространстве. Я видел векторы сил, действующих на каждый атом материи. Чувствовал малейшую вибрацию воздуха от каждого шага ирландцев снаружи, от каждого их вдоха и выдоха.

Мой мозг заработал с частотой квантового процессора, просчитывая миллионы вероятностей одновременно. Каждая возможность превращалась в ветвь дерева решений, и я видел их все. Видел, куда ведет каждый путь, какова вероятность выживания на каждой ветке.

Внезапно, как вспышка молнии в темноте, пришло понимание: есть лазейка. Одна-единственная. Безумная, самоубийственная, настолько невероятная, что ни один трезвомыслящий человек даже не рассмотрел бы ее всерьез. Но она существовала. Я видел ее так же ясно, как вижу свою руку.

Я действовал по наитию, ведомый этим новым, божественным чувством, которое заполнило каждую клетку моего тела.

Схватив пустой флакон, я тщательно вытер его рукавом, удаляя следы жидкости. Расправил плечи, перестал сутулиться. Нацепил на лицо маску предельного отчаяния — широко раскрытые глаза, дрожащий подбородок, выражение загнанного, испуганного ребенка. Затем рванул входную дверь, распахнув ее настежь.

— Я сдаюсь! Не стреляйте! — закричал я срывающимся голосом, выходя на крыльцо с поднятыми руками. — Я просто ребенок! Меня заставили! У меня флакон! Если кто-то нажмет на курок — я клянусь, я разобью его к чертям собачьим! Вы получите только осколки и бесполезную слизь!

Ослепительный луч прожектора с полицейского джипа ударил мне прямо в глаза. Яркий, белый, болезненный. Я зажмурился, но не опустил руки. В правой я демонстративно держал пустой флакон, выдавая его за полный, поворачивая так, чтобы свет красиво играл на гранях стекла.

— Стоять, щенок! — рявкнул кто-то из темноты. Голос был грубым, жестким, полным ярости. — Один лишний шаг — и ты труп!

Ирландцы начали окружать меня, медленно сужая кольцо. Я видел их не глазами, а этим новым чувством. Видел их ауры — пульсирующие облака эмоций и намерений. Чувствовал их нерешительность, жадность, злость. Они хотели эликсир. Он стоил целого состояния. Но они также хотели моей смерти за Хакима.

Я стоял, считая секунды. Эликсир шептал мне: «Еще не время. Жди. Жди».

Мир замедлился еще больше, превратившись в вязкий поток. Я видел каждую пылинку в воздухе, каждую искру от сигареты боевика, стоящего слева от прожектора.

«Сейчас».

*****

Внезапно мое обостренное чутье взорвалось предупреждением. Я почувствовал свист воздуха сверху — звук, который обычное ухо не уловило бы, но который для меня прозвучал как сирена. Траектория полета. Скорость. Точка падения. Я знал это все за секунду до удара.

Грохот взрыва разорвал ночь на части.

Снаряд из гранатомета, выпущенный из темноты дальнего переулка, угодил точно в полицейский джип, который светил мне в лицо. Машина взлетела на воздух, переворачиваясь, окутанная огненным шаром. Вспышка была ослепительной даже сквозь закрытые веки. Ударная волна сбила меня с ног, швырнув на землю. Вопли раненых, звон разбитого стекла, грохот падающего металла, треск пламени. Все вокруг погрузилось в хаос и кромешную тьму — прожектор исчез вместе с джипом.

Эффект эликсира начал медленно блекнуть, яркость красок угасала, многомерное зрение сужалось обратно в трехмерное. Мир терял свою прозрачность, становясь снова плотным и непроницаемым. Оставляя после себя жуткую слабость, тремор в мышцах, ощущение, что из меня выжали все соки. Но общее понимание маршрута сохранилось в мозгу, как карта, выжженная раскаленным железом. Я знал, куда бежать. Видел путь.

В условиях паники, когда ирландцы начали беспорядочно палить по невидимому врагу, строча очередями в пустоту, я вскочил на ноги и бросился в сторону. В самый темный переулок, туда, где тени были гуще всего. Двигался зигзагами, короткими рывками, интуитивно огибая зоны обстрела, предугадывая, куда полетят пули.

Мое сердце колотилось в горле так сильно, что я чувствовал его пульс в висках, в кончиках пальцев. Дыхание сбилось, легкие горели. Я почти добрался до заветного поворота, где в земле был скрытый люк в канализацию — мой путь к спасению.

И тут из тени выступили фигуры. Бесшумно. Профессионально.

Они не были похожи на ирландцев — это я понял сразу. На них были дорогие тактические куртки из кевлара, качественные берцы, а в руках — бесшумные пистолеты-пулеметы со съемными глушителями и инфракрасными лазерными целеуказателями. Оружие стоимостью в годовой бюджет среднего района.

Прежде чем я успел поднять свою жалкую ложку, сильная рука в кожаной перчатке перехватила мое запястье железной хваткой. Вторая рука профессионально зажала мне рот, не давая издать ни звука. Движения были точными, отработанными до автоматизма.

— Спокойно, Малец, — раздался тихий голос с легким, мелодичным итальянским акцентом. Голос был мягким, почти дружелюбным. — Мы не за твоими почками и не за твоей жизнью. Дон Тони хочет поговорить с тобой лично. У него к тебе дело.

Меня подхватили под мышки — бережно, но крепко — и быстро потащили к фургону, скрытому в глубине двора, в тени обвалившейся стены. Я был слишком истощен откатом после приемаэликсиром, потерей крови из раненого плеча и адреналиновой перегрузкой, чтобы сопротивляться эффективно. Мои мышцы дрожали от слабости, зрение плыло.

Но внутри меня росло дикое, абсурдное, почти паранойяльное подозрение. Итальянцы? Семья дона Тони? Здесь, в этом богом забытом Иркутске, на краю цивилизации? Что им здесь нужно?

Мир вокруг окончательно померк, когда тяжелая дверь фургона захлопнулась с металлическим лязгом, отрезая последние звуки боя в «серой зоне» — крики, выстрелы, рев пламени.

*****

Фургон изнутри пах дорогой выделанной кожей, высококачественным оружейным маслом и чем-то неуловимо знакомым — смесью парфюма и сигарного дыма, которая заставила мои старые, глубоко запрятанные инстинкты вздыбиться, как шерсть у кота перед дракой.

Внутри было тихо, почти уютно. Мягкий рассеянный свет исходил от скрытых светодиодных лент. Подвеска машины была настолько плавной, что она практически не передавала вибрацию от разбитых дорог «серой зоны», по которым мы ехали. Как будто я находился не в бронированном фургоне, а в дорогом лимузине.

Итальянцы работали чисто и профессионально: ни лишних слов, ни грубости, ни демонстрации силы. Только быстрый, но тщательный досмотр — проверили на оружие, на жучки, на все, что могло представлять опасность. Нашли только мою ложку. Один из бойцов усмехнулся, рассматривая заточенный столовый прибор, но ничего не сказал. Просто положил ее на полку. Даже перевязали мне плечо, наложив профессиональную повязку с антисептиком.

Через десять минут езды по извилистым улицам меня вытолкнули — мягко, но настойчиво — в просторный кабинет, спрятанный в недрах респектабельного особняка где-то в глубине «Чистой зоны».

Здесь не было плесени, ржавчины, вони канализации. Здесь был другой мир. На стенах висели подлинники старых итальянских мастеров — я узнал стиль Караваджо, игру света и тени, узнал драматизм барокко. Тяжелые бархатные шторы приглушали звуки улицы. Паркет был натертым до зеркального блеска, каждая дощечка идеально подогнана к соседней. В углу мерно тикали антикварные часы в резном футляре — каждый удар маятника звучал как размеренное биение сердца этого дома.

За массивным столом из темного морёного дуба, покрытым тонким слоем лака, сидел мужчина, который излучал власть, как печь излучает тепло. На вид ему было около пятидесяти пяти — в том возрасте, когда опыт и сила еще не уступили место старости. Безупречный костюм-тройка из итальянской шерсти, серый в тонкую полоску, идеально сидел на его плечах. Белоснежная рубашка, запонки из платины, галстук цвета бургундского вина, завязанный виндзорским узлом. Волевой подбородок с едва заметной щетиной, аккуратно подстриженные седеющие волосы, зачесанные назад. И глаза — темные, почти черные глаза человека, который привык отдавать приказы, не повышая голоса. Человека, которому достаточно взгляда, чтобы подчинить.

Я замер на пороге, чувствуя, как остатки эликсира интуиции в моей крови заставляют реальность странно двоиться, наслаиваться друг на друга, как старая фотография на новую. Передо мной сидел Тони. Тот самый Тони, которого я, в своей прошлой жизни, в другом теле, в другом мире, вытащил из-под огня мексиканского наркокартеля на той злосчастной яхте у берегов Майами. Я помнил его лицо, перекошенное от боли пулевого ранения, помнил, как тащил его через палубу, пока вокруг свистели пули. Помнил его благодарность, когда он пришел в себя в больнице.

Годы изменили его, но не настолько, чтобы я не узнал. Его черты стали чуть резче, более выраженными, кожа приобрела здоровый оттенок человека, который хорошо питается и регулярно видит солнце. Появились морщины у глаз, седина в волосах. Но этот взгляд... Взгляд человека, задолжавшего жизнь и помнящего об этом каждый день, я бы не спутал ни с чем. Даже сквозь завесу лет и изменившихся обстоятельств.

Один из бойцов в тактической куртке шагнул вперед с военной четкостью и положил на полированную поверхность стола перед боссом пустой стеклянный флакон. Он звякнул тихо, почти незаметно, но в тишине кабинета этот звук прозвучал как приговор.

— Мы перехватили его на выходе из переулка, дон Тони, — доложил боец ровным, бесцветным голосом профессионала. — Парни Кобры облажались, спровоцировали преждевременную тревогу. Операция пошла не по плану. Нам пришлось вмешаться раньше запланированного времени и применить РПГ, чтобы отсечь ирландцев и создать коридор для эвакуации. Но этот малец... — он бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось что-то похожее на уважение, — он успел выйти первым. С флаконом в руках.

Тони медленно, словно время для него текло иначе, взял флакон длинными пальцами с ухоженными ногтями. Повертел его на свету, рассматривая пустоту внутри. На его лице не отразилось ни одной эмоции. Затем он поднял глаза и перевел взгляд на меня. Тяжелый, оценивающий, пронизывающий взгляд, от которого хотелось отвести глаза, но я не отвел.

— Где эликсир, парень? — спросил он. Его голос был бархатистым, мягким, почти ласковым, но в нем слышалась сталь. Сталь клинка, покрытого шелком. — Мои люди три недели следили за Хакимом. Терпеливо ждали. Мы знали о каждом его шаге, о каждом посетителе. Ждали, пока он закончит экстракцию железы Прыгуна, доведет процесс до совершенства. Планировали забрать товар тихо, чисто, без крови, без шума. Одна ночь — и эликсир был бы наш, а Хаким даже не успел бы понять, что произошло. Но ваша дилетантская банда уличных щенков спутала нам все карты. Превратила тонкую операцию в мясорубку. Теперь половина Иркутска в огне, ирландцы воют от ярости, полиция задает вопросы. И самое главное — — он постучал пальцем по пустому флакону, — где товар?

Я выпрямился, игнорируя боль в забинтованном плече, где кровь уже начала просачиваться сквозь белую ткань. Игнорируя дрожь в коленях от истощения и остаточного эффекта эликсира. Встретил его взгляд прямо, не моргая, не отводя глаз. Так смотрят равные. Или мертвецы.

— Я его выпил, — ответил я четко, твердо, глядя ему прямо в глаза. — Другого способа выйти живым из той лавки не было. Я был окружен. «Зеленые Клеверы» перекрыли все выходы. Они хотели моей смерти за Хакима. Пытать бы начали — а я в этом теле не выдержал бы и часа. Эликсир дал мне шанс. Один-единственный. Я им воспользовался.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать. Бойцы за моей спиной, которых я чувствовал, не видя, синхронно положили руки на кобуры своих пистолетов. Я слышал шорох кожи по металлу, слышал, как кто-то сглотнул. Атмосфера сгустилась, стала физически ощутимой.

Тони застыл, превратившись в статую. Его лицо стало неподвижной маской, непроницаемой, как стена крепости. Несколько бесконечно долгих секунд он просто смотрел на пустой флакон в своей руке, словно не веря собственным глазам. Его пальцы сжались, и я услышал, как скрипнуло стекло под давлением.

А затем... затем его плечи вздрогнули. Один раз. Второй. И внезапно комнату наполнил громкий, искренний, раскатистый хохот. Смех был настоящим, идущим из глубины груди, заразительным. Тони откинулся на спинку кресла, которое скрипнуло под его весом, и хлопнул ладонью по столу так, что флакон подпрыгнул.

— Выпил! — выдавил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Святой Януарий, покровитель Неаполя, вы только посмотрите на него! Весь проклятый Иркутск стоит на ушах, Триада в бешенстве и готовит ответ, ирландцы считают своих трупов и клянутся кровавой местью, моя семья потратила кучу денег, времени и ресурсов на эту операцию... и в итоге все остались в дураках, все облизывают раны, а выиграл один бездомный босяк! Малец, который еще вчера ел помои в приюте!

Глава 5. Соглашение

Глава 5. Соглашение.

Тони внезапно замолчал, отсмеявшись. Его лицо стало серьезным, задумчивым. Он наклонился вперед, положив локти на стол, сложив пальцы домиком. И прищурился, глядя на меня с каким-то странным, узнающим, почти мистическим подтекстом. Словно видел сквозь мое детское тело нечто другое.

— Или все-таки не босяк? — произнес он медленно, смакуя каждое слово. — А, Малец? Может быть, ты совсем не тот, за кого себя выдаешь? Может быть, ты — профессионал, мастер своего дела, который просто временно засиделся в детской песочнице? Киллер в теле ребенка? Слишком уж хорошо ты все провернул.

Холодок пробежал по моей спине, заставив кожу покрыться мурашками. Знал ли он? Действительно ли понимал, кто стоит перед ним? Узнал ли того человека, который спас его много лет назад, в другой реальности? Или просто догадывался по косвенным признакам?

Но Тони не стал развивать тему. Он встал из-за стола — движение было плавным, полным достоинства — и подошел к небольшому бару в углу кабинета. Хрустальные графины с янтарной жидкостью поблескивали в мягком свете ламп. Он плеснул себе виски в тяжелый граненый бокал. Лед зазвенел, когда он добавил несколько кубиков.

— Слушай меня внимательно, Малец, — он сделал глоток, наслаждаясь вкусом. — Слушай и запоминай, потому что такие предложения делаются только один раз. Ты уничтожил товар стоимостью в целое состояние. Деньги, которых хватило бы, чтобы купить пять таких домов. Или небольшое поместье в Италии.В той прежней Италии от которой остались только Рим и Милан, окруженные кольцом джунглей и Пустошью, наполненной монстрами. По всем законам нашего мира я должен был бы приказать тебя убить. Медленно и показательно, чтобы другие знали — с семьей не шутят. Но... — он сделал паузу, глядя в янтарную глубину своего бокала, — но ты показал зубы. Показал характер. А в этом мире, в нашем мире, зубы и характер ценятся дороже кредитов. Намного дороже. Деньги приходят и уходят. А люди с характером — это редкость. Я предлагаю тебе сделку. Деловое предложение, которое изменит твою жизнь.

Он подошел ближе, возвышаясь надо мной — высокий, сильный, пахнущий дорогим парфюмом и властью. Я задрал голову, чтобы смотреть ему в лицо, но не отступил ни на шаг.

— Ты вступаешь в мою семью, — его голос был ровным, но каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Не как слуга. Не как пушечное мясо. А как перспективный кадр. Начнешь какассошиэйт — associate, если хочешь английский термин. В нашей классификации это «юниор», человек, который еще не является полноценным членом семьи, но находится под нашей защитой и покровительством. Ты будешь выполнять поручения, учиться нашим традициям, доказывать свою надежность. Если проявишь себя с хорошей стороны, покажешь преданность и умение, — он сделал еще один глоток виски, — то станешь солдато— полноценным бойцом. Сделанным человеком. Членом семьи с правом голоса и долей в бизнесе. А в перспективе... — он сделал значительную паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — в перспективе, если ты действительно тот, кем я тебя считаю, я вижу тебя как уомо д'оноре для особых дел. Человека чести. В старые времена таких называли «хитмэн» или «исполнитель». Киллер для особых поручений, о которых не говорят вслух. Для работы, которая требует хирургической точности и железных нервов. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я посмотрел на его протянутую руку. Крупную, сильную, с золотой печаткой на безымянном пальце — печаткой с гербом старинного рода. Это было возвращение в мир, который я знал лучше всего. Мир, где правила были четкими, где слово — закон, где предательство каралось смертью, а верность вознаграждалась сторицей. Семья. Иерархия. Оружие. Четкие цели и понятные средства. Это было гораздо, несравнимо лучше, чем грызть питательные брикеты в вонючих подземельях банды Кобры, дожидаясь, пока тебя предадут или убьют за кусок хлеба.

***

Единственное, что заставило меня не то чтобы усомниться, а лишь на миг задержаться в раздумье, — это обмолвка Тони о прежнем мире. О мире, где наряду с Римом и Миланом существовали Генуя и Неаполь, Турин и Палермо. О мире, населённом сотнями больших и малых городов, ныне сохранившихся разве что в памяти выживших из ума от старости долгожителей — да у таких попаданцев, как я. Тех, для кого далёкое прошлое этого мира было собственным вчерашним днём.

И теперь, если я верно уловил намёк, к их числу мог относиться и Тони.

Хотя я вполне допускаю, что ошибаюсь. Возможно, Тони — плоть от плоти этого мира, выходец из первой волны переселенцев, прокатившейся по планете в самом начале Четвёртой Холодной мировой войны. А его поразительное сходство с моим другом и надёжным партнёром с другой Земли — не более чем очередная насмешка тех сил, которые с пугающей лёгкостью творят то, чему нет и не должно быть места в реальности.

— Я согласен, дон Тони, — сказал я твердо, без колебаний, и протянул свою маленькую окровавленную руку, пожимая его большую ладонь. Но у меня есть условие. Вы позаботитесь об остатках банды Кобры. Мои детские пальцы утонули в его крепкой хватке, но я сжал их изо всех сил, показывая, что понимаю вес этого рукопожатия. Оно было печатью договора, крепче любого контракта.

— Хороший выбор, Малец, — Тони улыбнулся, и в этой улыбке — теплой, искренней, почти отеческой — я окончательно узнал своего старого друга. Того человека, которому когда-то спас жизнь. Узнал его доброту, которую он тщательно прятал под маской сурового босса. — Очень хороший выбор. Ты не пожалеешь. Добро пожаловать домой.

Он притянул меня к себе и обнял — крепко, по-мужски, похлопав по неповрежденному плечу. Я почувствовал запах его одеколона, тепло его тела, силу его объятий.

Впервые за долгое время — за две жизни, если считать обе — я почувствовал себя в безопасности. Почувствовал, что у меня есть будущее, которое не заканчивается завтра ножом в спину в темном переулке.

Часы в углу пробили полночь мелодичным боем, отмеряя начало новой жизни.

***

Два года в «Семье» пролетели быстрее, чем одна бесконечная ночь в приюте, где каждый час тянулся как вечность. Время обрело другую текстуру — плотную, насыщенную, наполненную смыслом. Иркутск перестал быть для меня хаотичным нагромождением бетонных коробок, задыхающихся в смоге промышленной зоны. Он превратился в живую, пульсирующую систему — сложный организм, где каждая артерия-улица имела своего хозяина, каждый капилляр-переулок был чьей-то территорией.

Это был город-слоеный пирог, где каждый слой жил по своим законам. Внизу — трущобы, где люди боролись за выживание день за днем. Выше — «серая зона», буферная территория подпольных алхимиков, мелких банд и тех, кто пытался выбраться наверх. Еще выше — промышленная зона, контролируемая организованной преступностью. И наконец, на самом верху — «Чистая зона», Центральный район, где правили аристократические кланы, где воздух был чище, небо ярче, а жизнь — бесконечно дороже.

Город был разделен на четкие сектора влияния невидимыми, но абсолютно реальными границами. Границами, за нарушение которых платили кровью. Одна улица могла принадлежать Триаде, следующая — ирландцам, третья — итальянской Семье. И горе тому, кто перепутал, где заканчивается одна территория и начинается другая.

Жизнь под крылом дона Тони дала мне то, чего не было и не могло быть у тысяч оборванцев в трущобах: жесткую структуру, четкую иерархию, доступ к ресурсам и, самое главное, драгоценное время для трансформации. Время, чтобы перестать быть ребенком-выживальщиком и снова стать тем, кем я был когда-то — профессионалом высшего класса.

***

Тони, мой нынешний покровитель и, возможно, старый друг из прошлой жизни, оставался для меня главной, неразрешимой загадкой. Человеком-ребусом, который одновременно открывал и скрывал свои карты.

Я часто сидел в его роскошном кабинете, где запах дорогого кубинского табака смешивался с ароматом старой выделанной кожи кресел и едва уловимым ароматом оружейного масла. В такие моменты, когда мы оставались одни и он медленно, с наслаждением потягивал виски из тяжелого хрустального бокала, я пристально наблюдал за ним. Изучал каждую морщинку у глаз, каждый жест, каждую интонацию. И не мог избавиться от навязчивого, преследующего меня дежавю.

Был ли это тот самый Тони из моей прошлой жизни, которого я вытащил из кровавой бани на яхте у берегов Майами, когда мексиканский картель устроил засаду? Или это была его невероятно точная копия, его двойник, порожденный этим изломанным, раздробленным миром? Вопрос не давал мне покоя, особенно по ночам, когда сон не приходил и я лежал, уставившись в потолок, прокручивая в памяти каждую деталь той давней операции.

Сходство было поразительным. Те же манеры, та же привычка поправлять запонки перед важным разговором, тот же жест — проводить рукой по подбородку, когда он задумывался. Даже шрам на правой руке, едва заметный, но я его помнил — след от пулевого ранения, которое я перевязывал собственными руками на качающейся палубе яхты, пока вокруг свистели пули.

Но Тони играл свою роль безупречно, с мастерством актера театра Ла Скала. Его неоднозначное поведение, полунамеки, которые можно было трактовать двояко, и красноречивая тишина в ответ на мои прямые, изучающие взгляды — все это не давало мне ни единого шанса на уверенность. Ни подтверждения, ни опровержения.

Иногда мне казалось, что он намеренно косплеит дона Корлеоне из древнего довоенного фильма. Те же интонации — мягкие, обволакивающие, но с железным стержнем внутри. Та же тяжелая, почти осязаемая властность, которая заполняла пространство вокруг него. Та же манера говорить тихо, заставляя собеседника напрягаться, чтобы расслышать каждое слово.

Я едва сдерживал ироничную улыбку, замечая детали его образа: массивный золотой перстень с гербом рода был надет на левую руку — явно не по классическому «фэншую» традиционной мафии, где такие кольца носили на правой. Но в реалиях этого постапокалиптического Иркутска, где старый мир смешался с новым в безумном коктейле, такие мелочи мало кого волновали. Здесь создавались новые традиции, новые правила.

А может быть, это был тонкий намек? Способ сказать мне без слов: «Да, я тот самый Тони. Я помню. Но мы не будем говорить об этом вслух. Не сейчас. Может быть, никогда»?

Я не знал. И это незнание было одновременно мучительным и захватывающим.

***

Мое тело менялось с пугающей, почти сверхъестественной скоростью, словно сама судьба, осознав ошибку, торопилась вернуть мне прежний облик. Метаморфоза была настолько драматичной, что я сам иногда вздрагивал, видя свое отражение в зеркале и не сразу узнавая себя.

К четырнадцати годам — всего через два года после того, как я пришел к Тони тощим двенадцатилетним оборванцем — я выглядел как крепкий, хорошо сложенный шестнадцатилетний парень. Не просто подросток, а почти сформировавшийся мужчина. Волосы меняли оттенок от месяца к месяцу, темнея, становясь черными как воронье крыло, с легким синеватым отливом при свете ламп. Черты лица заострялись, теряя детскую припухлость щек, детскую мягкость линий. Скулы стали выраженными, нос — четко очерченным, подбородок — волевым.

В зеркале я все чаще видел того самого Уго-киллера, которым был в предыдущей жизни. Того человека, чей портрет висел в досье Интерпола и нескольких разведслужб. Лицо возвращалось ко мне, как старая фотография, проявляющаяся в химическом растворе.

Окружающие — бойцы Семьи, которые видели меня регулярно, — шептались за моей спиной. Говорили, что это результат действия дорогих, невероятно редких эликсиров: Силы, которые наращивали мышечную массу и укрепляли костную ткань; Ловкости, которые перестраивали нервную систему, делая реакции молниеносными; Выносливости, которые модифицировали сердце и легкие, превращая тело в неутомимую машину.

Тони приказал давать мне эти препараты ежедневно — роскошь, которую могли позволить себе только очень богатые люди. Каждый флакон стоил как неплохой автомобиль. Такие эликсиры были доступны богатым простолюдинам, тем, кто хотел дать своим детям преимущество, но мало кто понимал истинную цену, которую заплатил Тони за мой стремительный рост.

И еще меньше людей догадывались, какую метаморфозу эти эликсиры на самом деле подхлестнули. Они не создавали нового человека. Они возвращали старого. Будили спящую в глубинах моего сознания память тела, генетическую матрицу, которая помнила, каким я должен был быть.

Я чувствовал это каждой клеткой. Каждой мышцей, которая наливалась силой. Каждым нервом, который становился быстрее. Я возвращался к себе. К тому Уго, который был машиной для убийств. И это было одновременно ужасающе и прекрасно.

***

— В Иркутске всё имеет свою цену, Уго, — часто повторял Тони, стоя у панорамного окна своего кабинета и наблюдая за моими утренними тренировками с персональным инструктором на внутреннем дворе особняка. — Всё можно купить. И всё можно продать. Вопрос только в том, знаешь ли ты настоящую стоимость вещей.

Он делал паузу, давая мне время впитать его слова, затем продолжал, методично раскладывая передо мной карту городских влияний:

— Триада безраздельно владеет рынками — легальными и нелегальными — и контролирует все потоки контрабанды, идущие через границу. Оружие, наркотики, артефакты из Пустоши — всё проходит через их руки. У них есть крысы в таможне, в полиции, в администрации. Они — спруты с щупальцами повсюду.

Ирландцы, банда «Зеленых Клеверов», — он кивнул в сторону западной части города, — вцепились мертвой хваткой в «серую зону». Этот буфер между нищетой трущоб и блеском богатых кварталов — их золотая жила. Там сосредоточены подпольные лавки алхимиков вроде покойного Хакима, там работают лепилы — фальшивомонетчики и мастера поддельных документов. Ирландцы берут с них дань и обеспечивают защиту от полицейских рейдов. Грязная работа, но прибыльная.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал жестче:

— А наша Семья сделала другую ставку. Мы поставили на интеллект и технологии, а не на грубую силу. Мы контролируем промышленную зону — заводы, мастерские, склады. Мы держим ремесленников, инженеров и, самое главное, артефакторщиков-нелегалов. Тех, кто создает лучшие кибер-протезы в этом секторе империи. Протезы, которые не уступают корпоративным образцам, а иногда и превосходят их. Наше оружие — это знания и технологии.

Затем его голос стал тише, серьезнее:

— Но помни, Уго. Помни всегда. Над всем этим — над Триадой, над ирландцами, над нашей Семьей — стоят кланы аристократов в Центральных районах. Там, за силовыми щитами и охраной, правят Старшие роды. Те, чья родословная уходит корнями в имперские времена, когда Россия еще была великой державой. Туда бандам вход заказан. Там действуют совсем другие законы, другая иерархия. Там правят не деньги и не сила, а кровь. Чистота крови, наследственная магия, древние привилегии.

Он вернулся к столу, налил себе виски:

— Мы для них — грязь под ногтями. Необходимая, но презренная. Они терпят нас, потому что мы выполняем работу, которую они считают ниже своего достоинства. Но никогда, слышишь, никогда не забывай: один щелчок пальцев аристократа — и любая из наших банд перестанет существовать. Они могут стереть нас с лица земли, как стирают пыль с полки.

Я кивнул, впитывая его слова. Структура власти в этом городе была жестокой, но понятной. И я должен был научиться в ней маневрировать.

Глава 6. Бастард из столицы

Глава 6. Бастард из столицы.

Благодаря эликсиру Интуиции высшей категории, который я поглотил в лавке Хакима, выпив его залпом в момент отчаяния, я стал для Семьи бесценным, уникальным активом. Живым сокровищем, стоимость которого невозможно было оценить в деньгах.

Такие составы высшего ранга стоили запредельно дорого — целые состояния, годовые бюджеты небольших городов. Они были прерогативой наследников аристократических кланов, теми игрушками, которыми высшая каста развлекалась и усиливалась. Их не продавали на рынках. Их крали, за них убивали, из-за них начинались войны между кланами.

В то время как обычные бойцы — простые солдаты преступных группировок — довольствовались базовыми стимуляторами, дававшими кратковременный прилив сил или снимавшими боль, высшая лига оперировала веществами за гранью понимания простого человека.

Эликсир Регенерации, изготовленный из селезенки Малого Халка — мутанта с невероятной способностью к восстановлению тканей. Одна доза могла зарастить пулевое ранение за считанные часы, срастить сломанную кость за ночь.

Эликсир Ментата, добытый из нервного ядра Голубого Долбоклюя — хищной птицы-мутанта размером с человека. Он давал потребителю способность генерировать ауру парализующего, первобытного страха, который буквально замораживал противников на месте, превращая боевиков в дрожащих детей.

А корпорации вроде японской «Биотех» — технологические гиганты с бюджетами, превышающими ВВП небольших стран, — и вовсе предлагали услуги, которые в довоенном мире считались бы научной фантастикой. Редактирование генома по программе «Бессмертный», которая перестраивала ДНК на клеточном уровне, защищая от мутаций, вирусов, радиации и даже замедляя старение.

Я был где-то посередине этой пищевой цепи. Не на самом верху, где играли аристократы с их древними артефактами и корпоративными технологиями. Но и далеко не внизу, где влачили существование обычные люди. Эликсир Интуиции высшего уровня поставил меня в уникальное положение — я видел мир иначе, чувствовал его глубже. И это делало меня смертельно опасным.

***

Свое место в иерархии Семьи я заслужил не словами и не связями. Я заслужил его кровью, потом и смертельным риском в ходе боевых операций, где ошибка стоила жизни.

Одна из них — налет на склад в промышленной зоне, который контролировала конкурирующая группировка, — навсегда закрепила за мной репутацию среди бойцов Семьи. Меня начали называть «отмороженным интуитом», и в этом прозвище звучало равное уважение и опаска.

Операция пошла не по плану с самого начала. Разведка оказалась неполной, противник был лучше вооружен и подготовлен, чем мы ожидали. Группа врагов — профессиональных наемников, а не уличной швали — зажала нашу команду в узком бетонном коридоре между складскими контейнерами. Это была идеальная ловушка, зона убийства.

Свинцовый ливень крошил стены, выбивая фонтаны бетонной пыли и искр от рикошетов. Грохот был оглушающим, воздух наполнился запахом пороха и горячего металла. Наши парни падали один за другим, прижатые к укрытиям невидимым огнем. Раненые стонали, хватаясь за кровоточащие раны. Кто-то кричал, требуя отхода. Паника начала распространяться, как вирус.

Проблема была в том, что мы не могли определить источник основного огня. Пули прилетали с высоты, под невозможными углами, с хирургической точностью. Снайпер-координатор, скрытый где-то на крышах, методично отстреливал всех, кто высовывался из укрытия. Он был невидимым богом смерти, и каждый его выстрел забирал жизнь.

В этот критический момент моя интуиция развернула в мозгу тактическую карту. Реальность вокруг меня стала прозрачной, многослойной. Я почувствовал вибрацию воздуха от летящей пули, уловил тепловой след, который она оставляла в пространстве. Увидел траекторию, проследил ее назад, к источнику. Раньше, чем раздался звук выстрела, я уже знал, откуда стреляли.

— Он на крыше, за промышленной вытяжкой! — выкрикнул я, указывая на массивную вентиляционную трубу в двухстах метрах от нас. — Второе здание слева, северо-восточный угол!

Старший группы — ветеран по кличке Медведь, с седой бородой и шрамом через пол-лица — посмотрел на меня как на сумасшедшего:

— Ты уверен, пацан?

— Абсолютно! — я уже двигался к выходу из укрытия. — У нас есть тридцать секунд, пока он перезаряжается!

И я пошел на беспредел. На то, что в учебниках называется «действия вопреки приказу командира», а на улице — «отмороженностью». Выскочив из укрытия, я проигнорировал вопли Медведя, требовавшего вернуться.

Мое тело, накачанное эликсирами Тони, заточенное тренировками, работало как идеально настроенный механизм. Каждая мышца, каждый нерв откликались мгновенно. Я не просто бежал — я предчувствовал траектории выстрелов, которые еще даже не были произведены, уходя от них за доли секунды до того, как снайпер нажимал на спуск.

Пули свистели рядом, одна прошла так близко, что я почувствовал горячее дыхание смерти. Но я не останавливался. Зигзагами, перекатами, прыжками через обломки — я превратился в призрак, которого невозможно поймать в прицел.

Ворвавшись в здание через выбитое окно первого этажа, я взлетел по лестнице. Четыре пролета я преодолел за считанные секунды, мои ноги едва касались ступеней. Сердце колотилось, но разум был холодным, расчетливым.

На крыше я увидел его — профессионала в камуфляже и бронежилете, с винтовкой калибра .50, способной пробить легкую броню. Он еще не успел развернуться, когда я уже был рядом. Мой импровизированный клинок — на этот раз не ложка, а настоящий боевой нож, который дал мне Тони, — вошел точно в сочленение между шлемом и бронежилетом. Там, где шея была уязвима.

Снайпер даже не успел издать звук. Его тело обмякло, винтовка выпала из рук.

Я не просто устранил угрозу. Я вырезал «мозг» их отряда, координатора, без которого они были слепым, неорганизованным стадом. Схватив рацию убитого, я передал нашим точные координаты оставшихся врагов, которые я запомнил по их огневым позициям.

Через десять минут склад был наш. Противник рассеялся, потеряв руководство.

В тот день Семья поняла окончательно и бесповоротно: я был не просто способным юношей с хорошей интуицией. Я был способен на поступки, которые не под силу обычному человеку. Я был оружием. Живым, мыслящим, смертоносным оружием.

***

После той операции Тони решил вложиться в меня по-крупному, решив окончательно вырвать из уличной грязи и дать шанс войти в совершенно другой мир.

— Ты не можешь вечно быть цепным псом подворотни, Уго, — сказал он мне однажды вечером, когда мы остались одни в его кабинете. За окном садилось солнце, окрашивая город в кровавые тона заката. — У тебя есть мозги, способности, потенциал. Но ты застрянешь в промзоне, если не получишь образование, связи, доступ в высшее общество. Тебе пора войти в круг тех, кто действительно правит этим миром. Не мы, бандиты и дельцы. А аристократы. Наследники кланов.

Он подошел к окну, сложил руки за спиной:

— Мы подготовили тебе легенду. Тщательно, с вниманием к деталям. Ты теперь Уго де Грассо, бастард — незаконнорожденный сын — аристократа-наследника малого рода из столицы. Твой отец, согласно легенде, завел роман с простолюдинкой, та забеременела. Скандал, интриги, угрозы. Тебя прислали сюда, в Иркутск, подальше от столичных сплетен и семейных дрязг. Ты находишься на содержании рода, но при этом держишься особняком.

Он повернулся ко мне:

— Документы безупречны. Биография прошита во всех базах. У тебя есть даже несколько «защищенных» упоминаний в светских хрониках столицы три года назад. На случай, если кто-то начнет копать. Мы потратили на это целое состояние, Уго. Не подведи.

Так я оказался в элитной школе Центрального района — в лицее «Астрея», в предвыпускном классе среди шестнадцатилетних отпрысков знати, чья родословная насчитывала столетия.

Семья сняла мне квартиру в хорошем районе — не роскошную, но очень приличную. Но каждое воскресенье я был обязан являться к Тони лично, докладывать об успехах в учебе, о том, что происходит в школе, о настроениях среди молодых аристократов. И получать индивидуальные боевые задания — небольшие, но достаточно опасные операции, чтобы мои навыки киллера не заржавели в стерильной атмосфере классных комнат и библиотек.

Моя новая жизнь началась. Но старая тень — тень Уго-киллера, человека, который убивал за деньги и делал это мастерски, — всегда следовала за мной, прячась в глубине моей души. Напоминая, кто я есть на самом деле.

***

Центральный район Иркутска встретил меня совсем не так, как промышленная зона с ее гарью, дымом и запахом машинного масла. Здесь в воздухе витал аромат цветущих магнолий, чьи нежные лепестки — белые и розовые — поддерживались искусственно под прозрачными куполами климат-контроля. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежеиспеченным хлебом из пекарен, где продавали настоящий, без синтетических добавок, хлеб по цене недельной зарплаты рабочего.

Здесь был холодный, почти стерильный блеск стекла и стали — идеально чистые фасады зданий, которые мыли каждый день; сверкающие витрины бутиков, где продавали вещи, о которых в «серой зоне» даже не мечтали. Улицы были вымощены не асфальтом, а настоящим камнем, привезенным бог знает откуда.

Лицей «Астрея» был не просто учебным заведением. Это был инкубатор, завод по производству будущей элиты. Это было место, где выращивали тех, кто через десять-пятнадцать лет должен был встать у руля города, региона, а может быть, и всей империи.

Здание было архитектурным чудом — гибридом старого и нового. Основа была докатастрофической постройки, выполненная из белого мрамора, который переливался в солнечных лучах. Массивные колонны, широкие лестницы, барельефы на фасаде, изображающие сцены из древней мифологии. Но над классической основой возвышался футуристический шпиль из темного металла и синего стекла, уходящий в вечно серое небо Иркутска, пронзая низкие облака. Это было заявление: мы помним прошлое, но строим будущее.

Вокруг здания раскинулся парк, который больше походил на произведение искусства, чем на обычный сад. Живые изгороди были подстрижены с хирургической точностью, образуя геометрические узоры. Фонтаны с кристально чистой водой. Дорожки из светлого гравия, по которым приятно было ходить. Даже трава здесь была какой-то особенно зеленой, как будто ее красили.

Я появился в лицее, когда учебный год уже шел полным ходом целый месяц. Расписание давно устоялось, ученики нашли свои места в классах и столовой, социальные связи наладились, а иерархия — строгая, жестокая иерархия подростков из богатых семей — зацементировалась намертво.

Каким именно образом Тони удалось впихнуть меня в это закрытое, элитарное общество в середине семестра, оставалось для меня загадкой. Это было почти невозможно — настолько невозможно, что сам факт моего появления вызывал массу вопросов и спекуляций.

Слухи ходили самые разные, я слышал обрывки разговоров в коридорах: от баснословных взяток в золотых слитках, переданных нужным людям в попечительском совете, до шантажа членов администрации компроматом из «серой зоны» — компроматом настолько грязным, что они предпочли закрыть глаза на появление сомнительного «бастарда», лишь бы их тайны остались в тайне.

Как бы то ни было, я вошел в двери «Астреи» не просто как очередной ученик, еще один подросток в форменном костюме. Я вошел как аномалия, как сбой в системе, как нарушение установленного покоя. И все это чувствовали.

***

Жил я в снятой Семьей квартире всего в нескольких кварталах от школы — достаточно близко, чтобы добираться пешком за пятнадцать минут, но достаточно далеко, чтобы сохранять приватность. Это была роскошная по моим прежним меркам «берлога» — двухкомнатная квартира на пятом этаже современного здания.

Панорамные окна выходили на центральную часть района, открывая вид на шпили других зданий и, вдалеке, на силовые щиты, ограждающие «Чистую зону» от остального города. По ночам, когда я не мог заснуть — а бессонница преследовала меня часто, слишком много мыслей крутилось в голове, — я сидел у окна и тренировал мелкую моторику, разбирая и собирая старые механизмы вслепую. Часы, замки, небольшие устройства, которые я находил на рынках.

Это была медитация, способ успокоить разум. И одновременно — поддержание навыков. Руки киллера должны быть чувствительными, точными, способными работать в темноте, на ощупь, в стрессовой ситуации.

Каждое утро я добирался до лицея пешком. Это был мой осознанный, принципиальный выбор, который сразу выделил меня из толпы. Я хотел чувствовать землю под ногами, ощущать вибрации города, быть частью его пульса. Хотел видеть, как просыпается район, как открываются магазины, как спешат на работу служащие. Хотел оставаться связанным с реальностью, а не отгораживаться от нее стеклом лимузина.

Другие ученики прибывали совершенно иначе. К парадному входу лицея каждое утро выстраивалась внушительная кавалькада роскошных автомобилей: бронированные лимузины «Руссо-Балт» с имперскими флагами на капотах; изящные, футуристические «Акира» японского производства, которые едва касались земли на магнитной подвеске; массивные внедорожники с затемненными стеклами.

Из них, под бдительным, неусыпным присмотром личной охраны в черных костюмах и молчаливых водителей в кибер-очках, выходили те, кто считал себя солью этой земли. Отпрыски великих родов, будущее аристократии.

Мое появление на своих двоих, в безупречно подогнанной, но скромной форме, без охраны, без шофера, без демонстрации богатства, сразу сделало меня мишенью для презрительных взглядов. Я читал их мысли по лицам: «Кто этот нищеброд? Почему он здесь? Куда смотрит администрация?»

***

В первый же день, когда я вошел в класс — светлое, просторное помещение с высокими потолками, интерактивными досками и удобными креслами вместо обычных парт, — воцарилась странная, напряженная тишина.

Учитель истории искусств и каллиграфии, господин Ватанабэ — сухопарый старик с лицом из пергамента, с протезом вместо левой руки, сделанным из полированной стали и явно дорогим, — поднял на меня глаза поверх очков. Изучил несколько секунд молча, затем жестом указал мне встать перед классом.

— Уго де Грассо, — произнес он сухим, официальным тоном, в котором не было ни тепла, ни приветствия. — Бастард рода де Грассо из столицы. Прошу любить и жаловать.

По рядам прошел смешок — тихий, но отчетливый. Несколько человек обменялись многозначительными взглядами. Кто-то что-то прошептал соседу, прикрывая рот рукой.

В аристократической среде слово «бастард» звучало как клеймо, как приговор. Это означало нечистую кровь, позор семьи, человека второго сорта. И название моего вымышленного рода — де Грассо — никому ничего не говорило. Малые роды не в счет, их сотни, они появляются и исчезают, как пузыри на воде.

Снобизм в этом классе был возведен в абсолют, в религию. Это были дети, которых с рождения учили, что они лучше других по праву крови. Что их привилегии естественны и неоспоримы.

Местный «альфа», лидер стаи, не замедлил обозначить территорию и мое место в ней. Виктор Северный, наследник клана, контролирующего энергетику региона, сидел на самом почетном месте — в центре, там, откуда видно весь класс. Это был высокий, породисто сложенный парень с идеальными чертами лица, платиновыми волосами и холодными, как арктический лед, голубыми глазами. За этими глазами скрывалась скучающая жестокость хищника, который слишком долго не охотился.

— Де Грассо? — протянул он с ленивой издевкой, не вставая с места, демонстрируя тем самым, что даже не считает нужным соблюдать формальности. — Интересная фамилия. Похоже на название дешевого вина из южных провинций. Того самого, которое пьют в трактирах на окраине.

Класс захихикал. Виктор дождался тишины, наслаждаясь моментом, затем продолжил:

— Послушай, «столичный», — его голос стал жестче, лишился игривости, — в этом классе сидят только те, чья кровь чище, чем фильтрованный озон. Те, кто может проследить свою родословную на пять, десять, пятнадцать поколений назад. А ты... ты бастард. Ошибка природы. Тебе лучше занять место поближе к мусорной корзине. Там тебе самое место.

Я стоял, глядя на него, и молчал. Не потому, что не знал, что ответить. А потому, что понимал: любой ответ сейчас будет воспринят как слабость или агрессия. Надо было переждать первый удар, изучить противника, понять расклад сил.

Господин Ватанабэ ничего не сказал. Он просто указал мне на свободное место в заднем ряду. Учителя здесь не вмешивались в «социальные взаимодействия» учеников. Естественный отбор, закон джунглей — пусть сильнейший выживет.

Глава 7. Не сыгранная ставка

Глава 7. Не сыгранная ставка.

Впрочем, в учебе я быстро заставил их если не уважать меня, то хотя бы заткнуться с открытыми насмешками.

Мой мозг — закаленный десятилетиями прошлой жизни, наполненный знаниями, которые я накапливал, будучи профессиональным киллером, путешествующим по миру; подстегнутый эликсирами Тони, которые улучшали работу нейронов; обостренный эликсиром Интуиции, который позволял мне видеть связи и закономерности там, где другие видели хаос, — этот мозг щелкал задачи по высшей математике и теоретической физике как орехи.

Дифференциальные уравнения, которые заставляли других потеть над учебниками часами, я решал за минуты, видя ответ интуитивно. Квантовая механика, теория вероятностей, топология — все это было игрой, головоломкой, которая доставляла удовольствие.

На химии я и вовсе чувствовал себя как дома, как рыба в воде. Я поправлял учителя в формулах синтеза сложных органических соединений, указывая на ошибки, которые он делал по невнимательности или незнанию. Сказывался опыт наблюдения за подпольными алхимиками в «серой зоне», где я видел, как они готовят эликсиры, смешивают компоненты, балансируют на грани между лекарством и ядом.

Учителя смотрели на меня с удивлением и, возможно, опаской. Одноклассники — с растущей неприязнью. Умный бастард хуже тупого. Тупого можно игнорировать. Умный — это угроза.

***

Расстановка сил в предвыпускном классе была сложной, многоуровневой, как в средневековом королевском дворе. Я изучал ее методично, запоминая каждое лицо, каждое имя, каждую связь.

Во-первых, аристократы Старших родов — абсолютная верхушка пирамиды. Те, кто вел свою родословную от имперских, еще довоенных времен, когда Российская империя была великой державой, простиравшейся от Европы до Тихого океана. У них в жилах текла «чистая» кровь, не смешанная с кровью простолюдинов. У них были наследственные магические способности, передающиеся из поколения в поколение. У них была власть.

Лидером этой группы, несомненным альфа-самцом, был Виктор Северный. Его род контролировал энергосистемы и теплоснабжение всего региона — стратегически важный актив в мире, где зимы были суровыми, а электричество определяло, будешь ты жить в тепле и свете или замерзнешь в темноте. За ним, как верный пес, тенью следовал Марк Громов — массивный парень с бычьей шеей и маленькими глазками, чьи кулаки были усилены костными имплантами, которые делали его удары смертельно опасными.

Во-вторых, младшие ветви и клановые — талантливые, способные, но менее родовитые. Те, чьи семьи когда-то были великими, но потеряли часть влияния. Или те, кто вырос из простолюдинов благодаря выдающимся способностям. Среди них выделялась Елена Вятская, наследница мастеров-артефакторов, чья семья создавала магические артефакты и механизмы. Тихая, серьезная девушка с длинными русыми волосами и задумчивым взглядом, которая больше времени проводила в мастерских, чем на вечеринках.

В-третьих, нейтралы из торговых гильдий — те, кто держал деньги, но не имел магического или боевого веса. Богатые, но не знатные. Влиятельные, но не уважаемые старой аристократией. Среди них выделяласьСофия Морозова, чья семья владела логистическими хабами — складами, транспортными узлами, каналами поставок. Практичная, умная девушка с острым языком и еще более острым умом, которая умела считать деньги лучше, чем многие взрослые бизнесмены.

И особняком, в стороне от всех этих групп, стояла Мизуки Кавасаки, которую в классе на русский манер, чтобы было проще, называли Маргаритой. Дочь директора местного филиала японской мегакорпорации «Биотек» — технологического гиганта, который мог купить и продать любой из местных кланов вместе со всеми их активами.

Мизуки была живым воплощением идеального генома, созданного в лабораториях ее отца. Безупречные черты лица, как у фарфоровой куклы. Иссиня-черные волосы, абсолютно прямые, падающие до талии. Миндалевидные глаза, в которых читался холодный, аналитический интеллект. Фигура, которая была результатом не упражнений, а генетического редактирования еще на эмбриональной стадии.

Она редко вступала в конфликты, предпочитая наблюдать за происходящим с отрешенным спокойствием богини, которая смотрит на суету муравьев. Для нее все эти игры в иерархию, все эти подростковые драмы были примитивными, недостойными внимания. Она жила в другом измерении, где правили корпорации и технологии, а не родословные.

***

Первая неделя прошла в атмосфере ледяного, демонстративного игнорирования, перемежаемого мелкими колкостями, которые должны были ставить меня на место.

Случайные толчки в коридоре. «Забытые» на моем месте мусор или неприятные записки. Смешки за спиной. Игнорирование, когда я пытался присоединиться к групповому разговору. Все это было предсказуемо, банально, по-подростковому жестоко.

Но я был не обычным подростком. Я был «интуитом» — человеком, который чувствовал эмоции и намерения других людей, как запахи. И я был киллером, который десятилетия выживал в мире, где ошибка стоила жизни.

Я читал их невербалику — язык тела, микровыражения лиц, тон голоса — как открытую книгу, написанную крупным шрифтом для слепых. Я видел, кто реально агрессивен, а кто просто подыгрывает лидеру, боясь оказаться на моем месте. Кто получает удовольствие от унижения других, а кто делает это из страха быть отвергнутым стаей.

И я знал главное: взрыв неизбежен. Это был вопрос не «если», а «когда». Виктор не мог позволить мне просто существовать в его пространстве. Рано или поздно он должен был поставить меня на место публично, демонстративно, чтобы все видели: здесь правит он.

***

Всё решилось в понедельник, на третьей неделе моего пребывания в лицее, на занятии по комплексной физической подготовке.

В «Астрее» это не была просто физкультура с бегом по стадиону и игрой в волейбол, как в обычных школах. Это была настоящая подготовка бойцов, будущих лидеров, которые должны уметь не только отдавать приказы, но и защищать себя. Огромный зал площадью с хороший особняк, с адаптивным покрытием, которое могло имитировать любую поверхность — от мягких матов до твердого бетона. Стены были увешаны датчиками движения, которые анализировали каждый удар, каждое движение, выдавая на экраны подробную статистику.

Преподаватель — мастер-инструктор боевых искусств Глеб Савельевич — был легендой. Бывший спецназовец, участник довоенных операций, человек, который выжил в местах, где выживание казалось невозможным. Его лицо было картой боевого пути — шрамы, словно иероглифы, рассказывали истории ножевых ранений, осколочных ран, ожогов. Левый глаз был протезом, но он видел движения лучше, чем многие двумя здоровыми глазами.

Он смотрел на учеников не как на избалованных отпрысков богатых семей, а как на сырой материал, который нужно огранить, превратить в алмазы. Или выбросить за ненадобностью.

Виктор Северный решил, что время для «официального приветствия» пришло. Что я достаточно долго ходил по его территории, не получив надлежащего урока. Он вышел на середину татами с уверенной, ленивой походкой хищника, разминая шею круговыми движениями. В его движениях сквозила абсолютная уверенность в победе. Это был не бой для него. Это была казнь, спектакль для публики.

Виктор не просто регулярно принимал базовые эликсиры Силы и Выносливости, доступные богатым семьям. Его род имел доступ к секретным, закрытым разработкам — препаратам, которые не продавались ни на каких рынках, которые создавались специально для Северных. Помимо невероятной физической силы и ловкости, которая делала его движения размытыми для обычного взгляда, он обладал навыком высокого уровня, унаследованным от матери. Способностью генерировать направленный электрический заряд.

Я видел, как он демонстрировал эту способность раньше — маленькие искры, пробегающие между пальцами, когда он хотел произвести впечатление на девушек или запугать кого-то из младших классов. Это было эффектно, пугающе, смертельно опасно.

— Слушай, «столичный», — громко произнес Виктор, так, чтобы слышал весь класс. Его голос эхом отразился от стен зала. — Ты тут три недели ходишь с лицом, будто мы все тебе должны. С этим высокомерным взглядом, будто ты лучше нас. Я решил поправить твою манеру поведения. Дать тебе урок, который ты запомнишь.

Одноклассники мгновенно обступили татами, образуя плотное кольцо. Это был древний ритуал, бой в круге, где нет пощады и отступления. Начался негласный прием ставок — кто-то доставал телефоны, кто-то перешептывался с соседом:

— Сколько минут продержится бастард против Альфы?

— Да он даже минуты не протянет. Северный разорвет его.

— Ставлю сто кредитов, что он сдастся после первого удара током.

Виктор повернулся ко мне, и в его улыбке не было ничего человеческого. Только холодное предвкушение:

— Обещаю, я размажу тебя по этим матам так, что твой папаша-неудачник тебя не узнает. Если он вообще когда-нибудь признает тебя своим ублюдком.

Глеб Савельевич стоял в стороне, у стены, проверяя настройки датчиков на планшете. Он всё слышал, каждое слово, каждую насмешку, но его лицо оставалось абсолютно беспристрастным, как у судьи на ринге. В мире аристократов такие стычки считались не издевательством, а «естественным отбором», необходимым процессом установления иерархии.

— Спарринг до первого чистого касания или сдачи, — сухо, без эмоций объявил инструктор, глядя на нас обоих. — Запрещены удары по глазам, горлу и паху. В остальном — любые приемы разрешены. Ученик де Грассо, ученик Северный, займите позиции.

Я вышел на татами без спешки, без демонстрации уверенности или страха. Просто вышел, как на обычную тренировку. Мое тело, отлично знакомое с подобными ситуациями по прошлой жизни, подстегнутое эликсирами Тони, вибрировало от скрытой мощи, как натянутая струна перед тем, как ее дернут. Каждая мышца была готова взорваться движением.

Интуиция уже шептала мне, рисуя в сознании тактическую карту: «Он пойдет справа. Будет использовать статику — копить заряд в руке. Держи дистанцию. Не дай ему коснуться тебя. Один удар током — и ты парализован».

— Бой! — скомандовал Глеб Савельевич.

Виктор не стал медлить, не стал тратить время на разведку или осторожность. Зачем? Он был уверен в победе. Он сорвался с места с грацией и скоростью леопарда, прыгающего на жертву. Его удары были молниеносными, профессионально поставленными — прямой в лицо, боковой в ребра, хук снизу. Комбинация, которая сбила бы с ног обычного подростка.

Но я видел каждый удар за секунду до того, как он начинался. Видел напряжение мышц, смещение центра тяжести, траекторию кулака, которая еще не началась, но уже существовала в пространстве возможностей.

Я уклонялся — миллиметр вправо, когда кулак проносился в сантиметре от моего носа; полшага назад, когда боковой удар рассекал воздух там, где секунду назад были мои ребра. Я двигался экономно, минимально, не тратя энергию на лишние движения. Это было похоже на танец, где один партнер атакует, а второй уходит, не прерывая ритм.

В зале послышались первые смешки, нервные, удивленные:

— Смотрите, он просто бегает! Убегает, как трус!

— Северный, прижми его к углу!

Марк Громов, стоящий в первом ряду зрителей, выкрикнул насмешливо:

— Эй, столичный, может, сдашься сейчас? Зачем продлевать позор?

Но Виктору Северному было не смешно. Совсем не смешно. Он злился. С каждой секундой, с каждым промахом его лицо краснело все больше. Моя невозмутимость, мое спокойствие, с которым я уходил от его ударов, били по его эго сильнее любых кулаков. Он привык побеждать легко, эффектно. А здесь какой-то бастард делал из него дурака перед всем классом.

— Попробуй поймать вот это, мусор! — рявкнул он, теряя самообладание.

Виктор резко остановился и вскинул правую руку ладонью вперед. Я почувствовал мгновенное изменение в воздухе — он ионизировался, наполнился статическим электричеством, от которого волосы встали дыбом. Между его пальцами заплясали голубоватые, змеящиеся искры, сливаясь в яркие дуги. Запахло озоном. Это была «Молния разряда» — способность, которой гордился его род. Направленный электрический удар на расстоянии до метра, способный парализовать человека или остановить сердце, если попасть точно.

Вспышка! Воздух взорвался треском, похожим на удар грома. Я едва успел уйти перекатом в сторону, бросившись на пол. Молния прошла в нескольких сантиметрах от моего тела, я почувствовал, как волоски на затылке и руках встали дыбом от пролетевшего рядом разряда. Место на мате, где я стоял секунду назад, задымилось, оставив черную отметину.

Северный не остановился. Он наступал, делая шаг за шагом, генерируя один разряд за другим. Его руки светились, как лампы, искры сыпались на пол. Он смеялся — высоким, почти истеричным смехом человека, который наконец-то загнал добычу в угол:

— Куда побежишь теперь, крыса? Беги, беги! Я люблю охоту!

Класс ликовал. Это было зрелище, которое они хотели видеть — доминирование их лидера, уничтожение выскочки. Кто-то снимал на телефон. Кто-то кричал: «Поджарь его!»

Даже Мизуки Кавасаки, обычно безразличная ко всему, подалась вперед, наблюдая за боем с легким интересом в своих холодных глазах. Это была демонстрация силы, и она признавала мастерство.

София Морозова, напротив, выглядела обеспокоенной. Я видел, как она несколько раз открывала рот, словно собираясь что-то сказать, остановить это безумие, но потом сжимала губы. Вмешательство означало бы стать врагом Виктора. Никто не хотел этого.

— Что такое, де Грассо? Кончилась столичная спесь? — прокричал Виктор, замахиваясь для решающего удара. Его правая рука светилась так ярко, что на нее было больно смотреть. Он вкладывал в этот удар весь накопленный заряд. Это должно было стать финалом. — Сейчас я превращу тебя в уголь!

В этот момент я перестал быть учеником-подростком, которого загнали в угол. Я стал Уго — профессиональным киллером, для которого бой не эмоции, а математика. Расчет траекторий, скоростей, уязвимых точек.

Моя интуиция высшего уровня развернула перед внутренним взором полную картину боя. Я видел его энергетическое поле, видел, как заряд концентрируется в руке, видел критическую точку — момент, когда он должен будет выбросить руку вперед, чтобы послать молнию. В этот момент его защита будет открыта. В этот момент я должен был действовать.

Время замедлилось. Я видел, как его рука начинает движение. Видел, как искры начинают собираться в единый луч.

И в тот самый момент, когда он выбросил руку с молнией, ожидая, что я отпрянул или замру в ужасе, я сделал обратное. Я не отступил. Я пошел на сближение, ныряя низко, под его вытянутый локоть. Это был риск — его кожа буквально искрилась разрядами, один контакт — и меня парализовало бы. Но я знал, я чувствовал интуицией: у генератора есть фаза перезарядки. Короткая, доли секунды, но она есть. Момент, когда весь заряд ушел в удар, а новый еще не накопился.

Я оказался в его «мертвой зоне» — так близко, что чувствовал запах его пота, видел расширенные зрачки, полные шока и непонимания. Мои пальцы — крепкие, тренированные, ставшие твердыми как сталь от постоянных упражнений — вцепились в его правое запястье. Точно в точку, где кость соединяется с суставом.

— Слишком много шума, Виктор, — произнес я тихо, так, чтобы слышал только он. — И слишком мало техники.

Я применил технику болевого захвата, которую оттачивал еще в прошлой жизни на наемниках мексиканского картеля. Технику, которая при правильном применении ломает кость чисто, быстро, эффективно.

Короткий, сухой хруст прозвучал в наступившей тишине зала как выстрел из пистолета. Звук, который заставил всех замереть. Звук, который нельзя спутать ни с чем — это был звук ломающейся кости.

Виктор охнул — короткий, задушенный звук шока и нестерпимой боли. Его глаза расширились до предела, зрачки сузились в точки. Разряд, который он накапливал для следующего удара, не успев вылететь наружу, замкнулся внутри его собственного предплечья. Электричество прошло по сломанной кости, по нервам, добавив к перелому сильный ожог мягких тканей изнутри.

Запахло паленым мясом.

Он рухнул на колени, его ноги подкосились, как подрубленные. Правая рука безжизненно повисла, вывернутая под неестественным углом. Он хватался за нее левой, по его лицу текли слезы — непроизвольные, от болевого шока. Из горла вырывались всхлипывающие звуки, которые он пытался подавить, но не мог.

В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Такая тишина, в которой можно было услышать, как бьется твое собственное сердце. Смешки смолкли мгновенно, как обрезанные ножом. Ликование испарилось. Кто-то шагнул назад инстинктивно, как от опасного зверя.

Марк Громов, верный пес Виктора, сделал было шаг к татами, его лицо исказила ярость, кулаки сжались до хруста костяшек. Но Глеб Савельевич молча преградил ему путь одним взглядом — тяжелым, предупреждающим взглядом, который говорил: «Еще один шаг — и я сломаю тебя сам».

— Бой окончен, — холодно, бесцветно произнес я, отходя на шаг назад, разжимая захват. — Касание засчитано. Кажется, твои ставки не сыграли, Громов.

Виктор бледнел на глазах, кровь отливала от лица, оставляя восковую маску. Губы посинели. Из горла вырвался хриплый, сдавленный стон боли, который он уже не мог сдержать. Он смотрел на меня — уже не с презрением, не с высокомерием, а с первобытным, животным ужасом. Ужасом жертвы, которая впервые в жизни встретила настоящего хищника.

Он не понимал. Не мог понять, как «бастард из ничтожного рода», как «столичный выскочка» смог не только уйти от его главного козыря, от его наследственной способности, но и сломать его — физически и морально, публично, перед всем классом.

— Де Грассо, — голос Глеба Савельевича был сухим, профессионально бесстрастным, но я уловил в нем нечто — возможно, одобрение, возможно, просто признание мастерства. — В мой кабинет. Немедленно. А потом — к директору. Будет разбирательство.

Он повернулся к остальному классу:

— Остальные — продолжать тренировку! Громов, отведи Северного в медицинский блок. Быстро, пока не начался болевой шок.

Глава восьмая. Тайный доброжелатель

Глава восьмая. Тайный доброжелатель.

Я шел через зал к выходу, чувствуя на себе десятки взглядов — тяжелых, оценивающих, полных самых разных эмоций. Кто-то смотрел с откровенной ненавистью, сжимая кулаки, мысленно обещая отомстить за униженного лидера. Кто-то — с опаской, с новым уважением, переоценивая меня. Кто-то — с любопытством, задаваясь вопросом: кто же ты на самом деле, Уго де Грассо?

София Морозова, когда я проходил мимо нее, едва заметно кивнула мне — короткий, сдержанный кивок, который мог означать что угодно. Признание? Предупреждение? Предложение союза?

А Маргарита-Мизуки Кавасаки проводила меня долгим, изучающим взглядом своих темных глаз. В этом взгляде я впервые прочитал не скуку, не безразличие, которое она обычно демонстрировала. Я прочитал признание. Признание опасности. Признание того, что я — не обычный ученик, не очередной богатый бездельник. Я — хищник. Возможно, более опасный, чем она думала.

Я понимал, выходя из зала: с этого момента спокойная, относительно мирная жизнь в «Астрее» закончилась безвозвратно. Я объявил войну золотой молодежи Иркутска. Бросил вызов их иерархии, их правилам, их мировоззрению.

Но именно этого Тони и хотел, не так ли? Чтобы стать своим в мире хищников, нужно было сначала показать, что ты — самый опасный хищник в этой клетке. Что ты заслуживаешь место за их столом не по праву рождения, а по праву силы.

***

Через пятнадцать минут — после короткого, формального разговора с Глебом Савельевичем, который записал мою версию событий и отпустил с напутствием «будь осторожнее в следующий раз», — я уже стоял перед массивной дверью кабинета директора лицея «Астрея», господина Аркадия Петровича Разумовского.

Дверь была из темного дерева, украшенная резьбой, с медной табличкой. Впереди меня ждал тяжелый разговор, возможно, отчисление, возможно, что-то еще хуже. Но внутри меня пела холодная, торжествующая радость. Уго-киллер вернулся в игру. И никакой директор школы не мог забрать это у меня.

***

Кабинет директора лицея «Астрея» больше напоминал операционную в элитной частной клинике или зал суда, где выносят приговоры, чем место для педагогических бесед и душевных разговоров с учениками.

Аркадий Петрович Разумовский, человек с лицом из папье-маше — бледным, безжизненным, словно склеенным из газетной бумаги — и взглядом, привыкшим оценивать людей не по их талантам или характеру, а по количеству нулей в налоговой декларации их родителей, сидел за столом из черного полированного обсидиана. Стол отражал свет, создавая зеркальную поверхность, в которой можно было видеть свое искаженное отражение.

Вдоль стен тянулись высокие стеллажи с антикварными книгами в кожаных переплетах — книгами, которые, я был уверен, никогда не открывались, они служили только для антуража, для создания образа интеллектуала. В углу мерно тикал массивный старинный хронометр, чей бронзовый маятник разрезал тишину с методичностью гильотины, отсчитывая секунды до казни.

Директор молчал несколько бесконечно долгих минут, демонстративно изучая мой файл на прозрачном голографическом планшете. Водил пальцем по экрану, иногда останавливался, перечитывал что-то, качал головой. Это была психологическая игра — дать мне время понервничать, почувствовать себя виноватым, сломаться под давлением тишины.

Но я не нервничал. Я стоял прямо, руки вдоль тела, взгляд направлен чуть выше его головы — классическая военная стойка «вольно». Спокойный, собранный, готовый к любому развитию событий.

— Де Грассо, — наконец произнес он, и в его голосе послышалось брезгливое дребезжание, словно он произносил что-то грязное, неприятное. — Вы здесь без году неделя. Три недели. Двадцать один день. И за это время вы умудрились превратить мой лицей, заведение с безупречной репутацией, в арену для уличных разборок.

Он поднял глаза, и я увидел в них плохо скрытую злобу:

— Вы — «темная лошадка», бастард из третьеразрядного рода, о котором никто никогда не слышал. Рода, который даже в столичных реестрах указан с пометкой «малозначительный». Вас впихнули в наше элитное заведение по какому-то недоразумению, или, что гораздо вероятнее, за очень крупное пожертвование, которое я лично считаю не чем иным, как взяткой. Взяткой системе образования, попыткой купить место среди настоящей элиты.

Я продолжал молчать. Моя интуиция молчала тоже — здесь не было физической угрозы, только попытка психологического давления. Давления, против которого у меня был выработанный десятилетиями иммунитет. Я слышал угрозы от людей гораздо более опасных, чем школьный чиновник.

— Вы подняли руку на Виктора Северного, — Разумовский подался вперед, и его глаза за стеклами дорогих очков опасно, злобно сузились. — Вы хоть понимаете, чьи это гены? Чью кровь вы посмели пролить? Род Северных обеспечивает энергией весь сектор. Без них половина города погрузится во тьму и холод. Один звонок его отца — и этот лицей лишится финансирования, дотаций, привилегий. А я потеряю свою должность, свое положение, всё, ради чего работал тридцать лет.

Он встал, начал ходить по кабинету, размахивая руками:

— А вы... вы здесь никто. Звать вас никак. Пыль на ботинках империи, грязь на подошве, которую нужно стереть и забыть. Вы — ошибка в списках, недоразумение, которое я с величайшим наслаждением исправлю прямо сейчас. Немедленно!

Он резко повернулся ко мне, его лицо исказила злобная, мстительная улыбка:

— Я вышвырну вас в «серую зону» к вашим сородичам-крысам, откуда вы и приползли. Охрана выведет вас за периметр Центрального района через пять минут. Ваши вещи из квартиры будут собраны и выброшены. Лично прослежу, чтобы ваша липовая, поддельная биография была аннулирована по всем образовательным базам. Вы никогда больше не ступите в приличное заведение.

Он потянулся к сенсорной панели на столе, чтобы активировать приказ об отчислении, вызвать охрану.

И в этот момент — словно по сигналу, словно кто-то наблюдал за этой сценой и ждал именно этого момента — на его столе ожил терминал связи.

Это не был обычный вызов, не рядовой звонок от родителя или чиновника. Замигал красный индикатор высшего приоритета — тот, который использовался только для экстренной связи с Правительственным кварталом, с штаб-квартирами крупнейших Мегакорпораций или с резиденциями глав Старших аристократических родов. Красный сигнал означал: это важно. Это срочно. Это нельзя игнорировать.

Разумовский замер, его рука, тянущаяся к панели отчисления, повисла в воздухе. Пальцы дрогнули. Он с недоумением посмотрел на терминал, словно не веря своим глазам. Потом взглянул на определитель номера.

Я видел, как с его лица стремительно, за секунду, сошла вся краска. Как будто кто-то открыл кран и слил всю кровь. Лицо стало серым, потом землистым. Губы задрожали. На лбу выступили крупные капли пота.

Он нерешительно, с трясущейся рукой, коснулся панели приема вызова.

— Слушаю... — его голос, который секунду назад звучал властно и высокомерно, превратился в жалкий шелест, в скрип напуганной мыши. — Да, господин... Я понимаю... Но... он только что... нанес телесные повреждения...

Он замолчал, слушая. Его глаза метались по кабинету, как у загнанного животного, ищущего выход. То и дело взгляд натыкался на меня, и каждый раз я видел в нем нарастающий суеверный ужас.

— Я понимаю. Но протокол безопасности... Прошу прощения. Да. Вы абсолютно правы. Это было недоразумение. Простое недоразумение. Я всё исправлю. Немедленно. Конечно. Благодарю за... за понимание.

Директор медленно, осторожно, словно боясь, что трубка может его укусить, положил связь. Его рука продолжала мелко дрожать. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, как после быстрого бега. Лоб покрылся испариной, которую он машинально вытер платком.

Тишина в кабинете стала гнетущей, почти материальной. Хронометр тикал в углу — единственный звук, кроме тяжелого дыхания Разумовского.

Он начал что-то невнятно бормотать, словно споря сам с собой, пытаясь найти логическое объяснение тому, что только что произошло:

— М-да... Видите ли, Уго... господин де Грассо... — он запнулся, подбирая слова, которые могли бы спасти ситуацию. — Вспыльчивость молодости. Это... это естественно. Бывает. Гормональные всплески. Виктор тоже... м-м... он сам спровоцировал конфликт. Да. Я прослушал запись с датчиков. Он первый начал. А вы... вы просто защищались. Самооборона — это... это важный аспект обучения в нашем заведении. Да. Именно так.

Он делал паузы, облизывал пересохшие губы, снова вытирал пот:

— Мы... мы не будем раздувать скандал. Нет необходимости. Протокол боя будет стерт из-за «технического сбоя» записывающей аппаратуры. Да, именно так. Сбой оборудования. Никаких последствий для вашей учебной документации.

Он поднял глаза, и я увидел в них полное, абсолютное замешательство. Человек, который минуту назад был готов уничтожить меня одним нажатием кнопки, сейчас чуть ли не извинялся, ерзая в своем дорогом кресле из итальянской кожи.

— Пожалуйста, — его голос стал почти умоляющим, — будьте... сдержаннее. Старайтесь больше не... не травмировать одноклассников. Понимаете, это создает... неудобства. Для всех.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие авторитета:

— Вы свободны, господин де Грассо. Идите на занятия. Я лично распоряжусь, чтобы к вам не было претензий со стороны службы безопасности или родительского комитета. Всё будет... улажено.

Я стоял, глядя на него, и не проронил ни слова. Просто кивнул — коротко, сухо. Развернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой массивную дверь.

Мозг работал на полных оборотах, лихорадочно анализируя происшедшее. Кто? Кто сделал этот звонок? У кого есть власть превратить надменного директора элитного лицея в дрожащую развалину одним телефонным звонком?

***

В воскресенье, во время традиционного визита к Тони, я первым делом спросил его о том злополучном звонке. Нужно было знать. Нужно было понять, кто мой невидимый покровитель — или кукловод.

Дон сидел в своём любимом кресле у камина, где потрескивали настоящие дрова — редкая роскошь в мире, почти лишённом лесов. Джунглевая растительность, окружавшая каждый человеческий мегаполис и образовывавшая защитное кольцо на границе с Пустошью, для этого подходила плохо. Он разглядывал свежую партию киберчипов военного образца, перехваченных его людьми у Триады. Крошечные, не больше ногтя, они стоили как добротный дом. Контрабанда высокотехнологичных устройств всегда была прерогативой Семьи. Появление подобного товара у Триады выглядело вызовом — попыткой вторгнуться в чужой бизнес, нарушить хрупкое равновесие. Почти объявление войны.

Выслушав мой подробный рассказ о поединке с Виктором Северным и о странной реакции директора после загадочного звонка, он отложил чип на стол и посмотрел на меня с полной, абсолютной серьезностью:

— Уго, — его голос был ровным, без тени сомнения, — я ценю твои способности. Ты исключительный боец, умный стратег, перспективный член Семьи. Но не льсти мне и не переоценивай мои возможности.

Он встал, подошел к окну, сложил руки за спиной:

— У меня есть связи в промышленной зоне. Хорошие, надежные связи. Есть деньги — не бесконечные, но достаточные для серьезных операций. Есть влияние среди ремесленников, торговцев, артефакторщиков. Я могу решить многие проблемы в нашем секторе города. Но... — он повернулся ко мне, — у меня нет прямого выхода на красную линию связи директора «Астреи». Это совершенно другой уровень. Это уровень Старших родов, мегакорпораций, правительственных структур.

Он вернулся к креслу, налил себе виски:

— И у меня категорически нет таких рычагов, которые могли бы заставить Разумовского — человека с железными нервами, циника и прагматика — бледнеть от страха, терять дар речи. Тот звонок внушил ему настоящий ужас. Ты видел его лицо. Это был не страх перед увольнением. Это был страх за жизнь, за судьбу, за всё.

Тони сделал глоток виски, смаковал его:

— Это был не мой звонок, Уго. Я бы хотел иметь такую власть, но у меня ее нет. Кто-то другой вмешался в твою судьбу. Кто-то очень, очень влиятельный.

Я задумался, опускаясь в кресло напротив. В камине потрескивали дрова, бросая танцующие тени на стены.

Если это не Тони, значит, кто-то внутри школы или из тех, кто стоял за спинами учеников, вмешался в ситуацию лично. Кто-то, кто наблюдал за происходящим — возможно, через камеры наблюдения, возможно, через своего представителя в классе.

Реакция была слишком оперативной, слишком быстрой. Звонок раздался спустя считанные минуты после окончания схватки. Буквально минуты. Это означало, что кто-то следил за ситуацией в реальном времени и был готов вмешаться немедленно, как только ситуация достигла критической точки.

Кто-то из свидетелей на татами не просто наблюдал за боем, как за развлечением. Кто-то сразу же, не теряя времени, задействовал свои каналы связи, свое влияние, свою власть, чтобы защитить меня.

Но зачем?

Перед глазами возникли лица одноклассников, те, кто стоял в кругу вокруг татами.

София Морозова? Ее семья владела логистическими империями, торговыми путями. У них были деньги, много денег. Но хватило бы им веса, чтобы запугать Разумовского до такой степени? Маловероятно. Торговцы, как бы богаты они ни были, всегда занимали второе место после аристократов.

Елена Вятская? Артефакторщики были уважаемы, но не настолько. Их влияние было техническим, а не политическим.

Марк Громов или кто-то из приближенных Виктора? Абсурд. Они хотели моей крови, а не защиты.

Оставался один вариант, который я даже боялся рассматривать всерьез.

Маргарита-Мизуки Кавасаки. Дочь директора местного филиала «Биотек». Мегакорпорация «Биотек» была не просто богатой. Она была одним из технологических гигантов, который мог стереть в порошок любой местный клан одним щелчком пальцев. Она контролировала генетические технологии, биоинженерию, медицину будущего. Она имела вес не только в Иркутске, но и в столице, и на международной арене.

Звонок от «Биотек», личное вмешательство представителя корпорации могло заставить директора захолонуть от ужаса. Корпорации были неприкосновенными. Они были выше аристократов, выше правительства. Они были новыми богами этого мира.

Но зачем ей, ледяной принцессе корпоративного мира, девушке, которая смотрела на всех как на насекомых, спасать безродного бастарда? Какой интерес я мог представлять для нее?

Я не знал. И это незнание беспокоило меня больше, чем все угрозы Виктора Северного, больше, чем опасность отчисления.

Я понял одно, сидя в кресле напротив Тони и глядя в пляшущее пламя камина: в этой школе я был не единственным хищником. И у кого-то на меня были свои, далеко идущие планы.

Мой тайный доброжелатель — или манипулятор — проявил себя один раз, показав, что обладает огромной властью. Но остался в тени, не раскрывая своей личности.

И это беспокоило меня бесконечно. Потому что в моей прошлой жизни я усвоил одно правило: когда кто-то помогает тебе бесплатно, без объяснения причин, рано или поздно он попросит плату. И цена может оказаться выше, чем ты готов заплатить.

Но пока что я мог только ждать. Ждать и наблюдать. Готовиться к тому моменту, когда невидимый покровитель наконец-то выйдет из тени и покажет свое лицо.

И тогда я узнаю, что от меня хотят. И смогу решить, готов ли я платить эту цену.

Добрые люди, читатели. Если этот опус не прошёл мимо — буду признателен за лайки и пару слов в комментариях.

Глава 9. Просьба, от которой нельзя отказаться

Глава 9. Просьба, от которой нельзя отказаться.

Воскресный визит в особняк Тони уже давно стал для меня ритуалом, священным и неизменным, напоминающим исповедь в старинной церкви. Только вместо грехов, требующих отпущения, я предъявлял свои успехи в лицее — оценки, конфликты, наблюдения за одноклассниками — и отчеты о «физическом развитии», под которым подразумевались тренировки и те редкие, но необходимые операции, которые Тони поручал мне для поддержания боевой формы.

В этот раз, едва переступив порог кабинета, я сразу почувствовал: атмосфера была иной. В воздухе, обычно пропитанном только ароматом дорогого шотландского виски и запахом старой бумаги древних фолиантов, которые Тони коллекционировал, витало что-то еще. Что-то липкое, неприятное, осязаемое. Страх. Чужой, густой, почти материальный страх.

У массивного резного стола дона, сжимая в дрожащих руках засаленную кепку с замусоленным козырьком, стоял невысокий, сутулый человек в потертом коричневом пиджаке. Пиджак когда-то был хорошим, дорогим — видно было по качеству ткани и фасону, но годы бедности превратили его в жалкую тряпку с лоснящимися локтями и вытертыми карманами.

Господин Либерман. Я знал его по рассказам бойцов Семьи — владелец небольшой, но довольно известной в узких кругах букинистической лавки на самой границе «серой зоны», там, где еще можно было найти редкие книги, старые манускрипты, иногда даже довоенные издания. Сейчас он выглядел так, будто не спал целую неделю, а может, и дольше. Его глаза, покрасневшие и воспаленные, лихорадочно бегали по кабинету, не в силах сфокусироваться ни на чем конкретном. Руки мелко, постоянно дрожали, сминая несчастную кепку в комок. На виске пульсировала вена. Пот блестел на высоком лбу, несмотря на прохладу в кабинете.

Тони сидел в своем любимом глубоком кожаном кресле — настоящем троне, обитом темно-коричневой кожей, от которой исходил запах воска и древесины. Он медленно, с явным наслаждением покачивал тяжелый хрустальный бокал с янтарной жидкостью, наблюдая за игрой света в гранях стекла. На его левой руке, лежащей на подлокотнике, тускло блеснул массивный золотой перстень с печаткой — тот самый, который он упорно носил не на правой руке, как было принято в традиционной иерархии, а на левой. «Не по фэншую», как я мысленно определил для себя эту странность. Деталь, которая всегда вызывала у меня внутреннюю ироничную усмешку.

— Вы пришли ко мне, Либерман, — голос Тони звучал вкрадчиво, мягко, обволакивающе, с той самой характерной хрипотцой на низких нотах, которую он старательно культивировал последние годы. Словно специально натренировал свои голосовые связки издавать именно этот бархатный, но опасный тембр. — Вы просите защиты моей Семьи. Покровительства, которое не купишь за деньги. Но вы не просите её с должным уважением. — Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Вы не предлагаете дружбу взамен. Вы не признаете, что ищете союза, основанного на взаимной выгоде и доверии.

Наблюдая за этой тщательно срежиссированной сценой из тени у высокого панорамного окна, где меня почти не было видно в полумраке тяжелых бархатных штор, я едва сдерживал внутренний хохот, который просился наружу. Губы сами собой растягивались в улыбку, которую я с трудом скрывал за бесстрастной маской.

Тони буквально по нотам, слово в слово, жест в жест косплеил дона Вито Корлеоне из легендарного фильма. Те же выверенные, драматические паузы между фразами. Тот же характерный наклон головы, когда он слушал просителя — чуть вбок, словно оценивая искренность каждого слова. Даже манера медленно поглаживать подлокотник кресла указательным пальцем, словно там, невидимая, сидела его любимая кошка, и он ласково гладил её шерсть.

«Это просто невероятно», — думал я, с трудом удерживая на лице серьезное выражение. — «Он играет роль "Крестного отца" так усердно, с таким погружением, будто завтра у него пробы в Голливуде, и от этой роли зависит вся его карьера».

Но самым странным, самым беспокоящим было другое. За два года жизни в этом мире я досконально, методично изучил местную инфосферу — историю, культуру, искусство, кинематограф. Проводил часы в архивах, просматривал старые базы данных, читал исторические хроники. И я абсолютно точно установил: в этом варианте Земли, в этой развилке реальности история кино пошла совершенно другим, альтернативным путем.

Фрэнсис Форд Коппола здесь никогда не снимал свою легендарную сагу о семье Корлеоне. Более того, сам Коппола в этой реальности стал не режиссером, а второстепенным театральным актером где-то в Европе. Марио Пьюзо не писал своего знаменитого романа «Крестный отец» — вместо этого он умер молодым от туберкулеза, не оставив почти никакого литературного наследия. А само понятие «мафия» в массовой культуре носило скорее технический, юридический характер, чем романтизированный, литературный. Здесь не было культа итальянских бандитских семей, возведенного в ранг искусства.

Откуда тогда Тони мог знать эти специфические жесты? Эти конкретные интонации? Эту манеру говорить, эту постановку фраз? Если он не «пришелец» из моего мира, не человек, прошедший через тот же невероятный опыт перерождения, то совпадение было просто запредельным, статистически невозможным.

Эта деталь в очередной раз подтверждала мои подозрения: с моим покровителем всё было далеко не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Он либо знал гораздо больше, чем положено знать местному бандиту, выросшему в этой реальности. Либо — и это казалось все более вероятным — он обладал памятью о мире, которого здесь никогда не существовало. О моем мире. О мире, где Марлон Брандо создал бессмертный образ дона.

— Дон Тони, умоляю, пощадите! — взмолился книжник, его голос дрогнул, почти сорвался на всхлип, прерывая мои размышления. — Ирландцы из «Зеленого Клевера» совсем озверели, потеряли всякую человечность! Раньше они брали десятую часть, это было терпимо. Потом — четверть, и я еще мог выживать. Но теперь они требуют три четверти выручки! Три четверти! От всего, что я зарабатываю! А если я не заплачу до завтрашнего утра, если не принесу им деньги к девяти часам, они обещали... — он задохнулся, — они обещали сжечь лавку дотла. Вместе со мной и со всеми редкими фолиантами времен Первой Империи, которые я собирал тридцать лет! Это же культурное наследие! Это же история!

Слезы текли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на осунувшемся лице. Руки тряслись так сильно, что кепка выскользнула и упала на пол. Он поспешно нагнулся, чтобы поднять её, чуть не потеряв равновесие.

Тони неторопливо пригубил виски, закрыл глаза, смакуя вкус дорогого односолодового шотландца. Затем поморщился — изысканно, театрально, словно испытал укол зубной боли или услышал фальшивую ноту в симфонии.

— Ирландцы... — он покачал головой с явным сожалением. — Они стали слишком шумными в последнее время. Слишком алчными. Они забыли о тонкости, о балансе интересов. Грязные сапоги в чистом, отлаженном деле. Они нарушают равновесие, которое мы с таким трудом поддерживаем в этом городе.

Он поставил бокал на стол, и свет лампы заиграл в золоте его перстня:

— Хорошо, Либерман. — Голос стал тверже, официальнее. — Я решу твою проблему. Я беру тебя и твою лавку под защиту моей Семьи. С завтрашнего дня ирландцы не посмеют даже приблизиться к твоему порогу. Но помни одно, запомни навсегда: наступит день — может быть, завтра, может быть, через год, — когда мне понадобится услуга. Возможно, небольшая. Возможно, значительная. И в тот день ты не сможешь отказать мне. Ты будешь должен. Согласен?

— Да! Да, конечно! — Либерман закивал так энергично, что было опасение, как бы он не свернул себе шею. — Всё, что угодно, дон Тони! Что угодно! Я ваш должник навечно!

— Вот и прекрасно. Иди, Либерман. Иди домой, обними жену, выспись. Завтра открывай лавку как обычно. Мои люди будут присматривать. Никто тебя больше не побеспокоит.

Когда дрожащий от облегчения, почти счастливый Либерман, кланяясь и пятясь к двери, наконец-то покинул кабинет, Тони мгновенно сменил маску. Театральный дон исчез, как будто его и не было. На его месте возник прагматичный делец с холодными, расчетливыми глазами. Он поставил недопитый бокал на стол и жестом подозвал меня.

Я вышел из тени, подошел ближе.

— Видел его? — Тони усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Жалкое зрелище. Сломленный человек. Но не стоит недооценивать господина Либермана. В его лавке время от времени всплывают очень интересные вещи. Артефакторные схемы довоенных времен, которые считались утраченными. Старые гримуары с формулами алхимических процессов. Карты Пустоши с отмеченными тайниками. Иногда — записи об аномалиях, которые не зафиксированы в официальных базах данных.

Он встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

— Нам нужно, чтобы он был должен именно нам, а не кому-то еще. Чтобы, когда в его руки попадет что-то действительно ценное, он пришел сначала к нам. Понимаешь?

Я кивнул. Логика была безупречной.

— Ирландцы перешли черту, — продолжил Тони, и его голос стал жестче. — Они наглеют с каждым днем. Они лезут на территорию, где наши артефакторщики закупают расходные материалы — редкие металлы, кристаллы, органику из Пустоши. Они начинают давить на наших поставщиков, требовать долю. Это недопустимо. У них там есть опорный пункт в старом пабе с говорящим названием «Ржавый якорь». Знаешь такое место?

— Слышал, — ответил я. — Портовый район, самая грязная часть «серой зоны».

— Именно. Руководит этим гнездом некто Шеймус О'Коннор — здоровяк с рыжей бородой и кибернетическим глазом вместо левого. Бывший наемник, воевал где-то в южных конфликтах. Потерял глаз, получил компенсацию, вернулся сюда и стал правой рукой местного пахана «Клеверов». Человек жестокий, но не слишком умный. Уверен в своей силе и непобедимости.

Тони повернулся ко мне, и его глаза опасно, хищно блеснули в полумраке:

— Вот тебе новое задание, Уго. Разберись с этой проблемой. Мне не нужна полномасштабная бойня на улицах, не нужны трупы, которые привлекут внимание полиции и регулярных войск. Мне нужно, чтобы ирландцы четко поняли одно: лавка Либермана, и вообще вся территория, где работают наши поставщики, — это наша земля. Священная земля Семьи. Сделай это красиво, Уго. Эффектно. Покажи им, что бывает с теми, кто трогает подопечных нашей Семьи. Но без излишней крови — нам не нужны войны, нам нужно понимание.

Я почувствовал, как внутри меня, в глубине груди, просыпается старый, забытый азарт. То щекочущее ощущение перед операцией, перед выходом на охоту. Школа с её душными классами, снобизмом золотой молодежи, бесконечными лекциями начала меня утомлять, как скучная книга, которую читаешь из вежливости. Душе, душе настоящего Уго, требовалось что-то более осязаемое, более реальное, чем решение дифференциальных уравнений на доске или дискуссии о довоенной поэзии.

— Будет сделано, дон Тони, — коротко, четко ответил я, и в моем голосе прозвучали нотки предвкушения.

— И еще одно, — добавил Тони, когда я уже был у массивной двери, готовый уйти. Я остановился, обернулся. — Помни о том звонке директору. О той загадочной личности, которая вмешалась, когда тебе грозило отчисление. Кто бы это ни был, он или она явно следит за тобой. Наблюдает за твоими действиями, оценивает твои поступки. Действуй так, чтобы твой «доброжелатель» не разочаровался в своем выборе. Покажи, что ты достоин внимания.

Я кивнул, принимая совет. Дверь бесшумно закрылась за моей спиной.

Ночная прохлада «серой зоны» уже звала меня, манила обещанием действия. Где-то там, в дымных, зловонных переулках портового района, среди сточных канав и заброшенных складов, ирландцы еще не знали, что их время безнаказанности истекло. Что к ним идет тень с острым клинком.

***

Ночь в «серой зоне» пахла совсем иначе, чем стерильный Центральный район с его искусственными магнолиями и отфильтрованным воздухом.

Здесь в каждом вдохе чувствовались: острый запах озона от перегруженных трансформаторов и искрящихся проводов; удушливый дым дешевого синтетического курева, которое жгли в подворотнях те, кто не мог позволить себе настоящий табак; и гнилой, маслянистый запах воды из сточных канав, которая текла по обочинам улиц, унося городские отходы к реке.

Здесь не было той стерильной, мертвой тишины, которая царила в богатых кварталах после наступления темноты. Здесь город жил своей ночной жизнью — стонал заржавевшими шарнирами старых зданий, скрежетал металлом рекламных вывесок на ветру, перешептывался в тенях голосами тех, кто предпочитал вести дела после заката.

Я сменил свою безупречную школьную форму — символ принадлежности к элите — на привычный, удобный функционал: графитовую куртку из прочной армированной ткани со встроенными кевларовыми пластинами, которая скрывала очертания тела, делая силуэт размытым, неопределенным. Удобные ботинки военного образца с толстой, но мягкой подошвой, которая не издавала звука даже на битом стекле. Темные брюки с множеством карманов. Перчатки из тонкой, но прочной кожи.

На поясе, в специально изготовленных скрытых ножнах, которые были практически невидимы даже при тщательном осмотре, покоились два узких, прямых лезвия — изящная работа, подарок Тони. Их выковал один из лучших мастеров промзоны, человек, чье имя шепотом передавали те, кто знал цену хорошему клинку. Сталь была особой — легированная примесями из метеоритного железа, она держала заточку месяцами и могла прорезать кевлар, как бумагу.

Никакого огнестрельного оружия. В таких делах, где требовалась тонкость и незаметность, пуля — это слишком громко, слишком официально, слишком окончательно. Пуля оставляет следы, которые можно проследить. Выстрел слышен за квартал. Огнестрел привлекает полицию. А мне нужно было другое — тихая, быстрая работа, после которой останутся только вопросы и страх.

Паб «Ржавый якорь» полностью оправдывал свое живописное название. Облупившееся двухэтажное здание из красного кирпича, почерневшего от времени и копоти, на самой окраине портового района. Окна первого этажа были затянуты ржавой металлической защитной сеткой — от камней, бутылок, а возможно, и от более серьезных угроз. Над входом висела выцветшая вывеска с изображением якоря, покрытого налетом коррозии, и трилистником «Зеленых Клеверов». Здание напоминало старого, побитого жизнью краба, который спрятался в своей раковине и огрызается на весь мир.

У входа, как и следовало ожидать, стояли двое — типичные представители «Зеленых Клеверов»: массивные, широкоплечие парни в потертых кожаных жилетах с заклепками и нашивками, с татуировками в виде трилистников, покрывающими их бычьи шеи. Руки толстые, как бревна, лица грубые, небритые. Один курил самокрутку, другой ковырял в зубах спичкой. Оба были вооружены — я видел характерные выпуклости под жилетами. Скорее всего, тяжелые револьверы старого образца, может быть, обрезы.

Моя интуиция включилась автоматически, работая на полную мощность. Я не просто видел их физически — я чувствовал их ауры, их эмоциональное состояние. Расслабленность, переходящую в откровенную лень. Скуку. Уверенность в своей безопасности. Они не ждали угрозы. Для них это была обычная, рутинная смена. Постоять у двери, попугать пару пьяниц, может быть, кого-то вышвырнуть. Для них я был всего лишь еще одной тенью в переулке, очередным прохожим в ночи.

Я вышел из круга тусклого желтого света уличного фонаря, двигаясь бесшумно, как призрак.

— Эй, парень, ты заблудился? — прохрипел один из охранников, тот, что был покрупнее. Его голос был пропитан алкоголем и презрением. Он выплюнул окурок, раздавил его ботинком. — Детская площадка в другом районе. Проваливай, пока цел.

Я не стал отвечать. Слова здесь были бесполезны, пустая трата времени.

Движение было коротким, отработанным до автоматизма. Шаг вперед — быстрый, но не резкий. Обманный финт правым плечом, заставивший его среагировать и начать движение в неправильном направлении. И мой кулак, усиленный скоростью реакции, тренировками и эликсирами Тони, встретился с его челюстью.

Хруст был сочным, отчетливым — звук ломающейся кости. Его голова дернулась назад, глаза закатились. Он начал падать, как подрубленное дерево.

Второй охранник среагировал быстрее, чем я ожидал — профессиональный инстинкт. Его рука метнулась к поясу, где торчала рукоять ножа. Но он не успел даже вытащить клинок полностью. Я перехватил его запястье обеими руками, развернул его собственную руку против него самого и точным, рассчитанным ударом ноги в колено сбоку заставил сустав согнуться в неестественном направлении.

Он рухнул на асфальт с хрипом боли, хватая ртом воздух.

— Тихо, — прошептал я, наклоняясь к нему, когда он открыл рот, чтобы закричать и поднять тревогу. Мой нож появился в руке, холодное лезвие коснулось его горла, чуть надавило на сонную артерию. — Тихо, друг. Я здесь по делу. Если ты закричишь — это будет последний звук, который ты издашь. Кивни, если понял.

Он кивнул, его глаза были широко раскрыты от страха. Хорошо. Страх делает людей сговорчивыми.

Я связал их обоих пластиковыми стяжками, которые принес с собой, засунул им в рты самодельные кляпы и оттащил в тень переулка. Они придут в себя через час-два. Этого времени мне хватит.

Глава 10. Бойня в пабе «Ржавый якорь»

Глава 10. Бойня в пабе «Ржавый якорь».

Внутри паба было душно, как в бане, и накурено так, что воздух казался твердым. Дым стоял коромыслом, образуя плотные слои под низким потолком — зависшие облака табачного и синтетического дыма, которые медленно вращались в потоках горячего воздуха от перегретых обогревателей. Из древних, потрескавшихся динамиков надрывался тяжелый рок — гитарные риффы, искаженные до неузнаваемости плохим оборудованием, и хриплый рык вокалиста, который, казалось, выплевывал слова прямо из преисподней.

За грубыми деревянными столами, покрытыми пятнами от пива и выжженными следами от сигарет, сидело человек десять-двенадцать — костяк местной банды Шеймуса. Не весь отряд, конечно — остальные были на улицах, собирали дань, занимались «делами». Но ядро было здесь. Сливки криминального общества «серой зоны», те, кто держал весь район в железном кулаке страха.

Они играли в карты, пили мутный эль из жестяных кружек, громко смеялись и матерились на смеси английского и гэльского, создавая какофонию звуков, которая сливалась с музыкой в единый гул. Атмосфера была расслабленной, почти домашней. Здесь они чувствовали себя в безопасности, в своей крепости, в месте, где никто не посмел бы бросить им вызов.

Сам главарь, легендарный Шеймус О'Коннор, обнаружился в дальнем углу зала, за самым большим столом — почетное место альфы. Огромный, широченный мужик, ростом под два метра, с могучими плечами и руками толщиной с мое бедро. Рыжая борода лопатой, рыжие всклокоченные волосы, в которых застряли крошки табака и бог знает что еще. Шрамы на лице, руках — следы множества драк, каждый из которых рассказывал свою историю насилия.

Но самой заметной деталью был его левый глаз. Вместо нормального глазного яблока там был вставлен дешевый красный кибер-визор — грубая, устаревшая модель лет десяти от роду, из тех, что ставили в подпольных клиниках без лицензии и анестезии. Он постоянно подергивался, вращался в глазнице, издавая тихий механический писк, сканируя пространство. Красное свечение делало его лицо еще более жутким, демоническим, словно перед нами сидел не человек, а какой-то киборг из дешевого боевика.

Я двинулся через зал прямо к его столу. Медленно, уверенно, не пытаясь прятаться или красться. Шел как хозяин, как человек, у которого есть полное право быть здесь. Каждый мой шаг отдавался глухим звуком на деревянном полу, пробивался сквозь музыку и гомон голосов.

Разговоры начали стихать один за другим, как гаснущие свечи. Смех обрывался на полуслове. Десятки пар глаз — красных от алкоголя и дыма, настороженных, агрессивных — уставились на меня. На подростка в темной куртке, который с невозмутимым, абсолютно спокойным видом прошел через их территорию и отодвинул пустой стул напротив самого главаря.

Металлические ножки стула скрежетнули по полу, разрезая тишину. Я сел, откинулся на спинку, сложил руки на столе. Встретился взглядом с Шеймусом. Его единственный живой глаз, мутно-зеленый, смотрел на меня с любопытством хищника, который еще не решил, стоит ли добыча усилий.

Тишина была гнетущей, почти физически ощутимой. Музыка продолжала надрываться из динамиков, но никто уже её не слушал. Все внимание было приковано к нашему столу.

— Ты кто такой, щенок? — Шеймус медленно, демонстративно медленно отставил свою кружку с мутным элем в сторону. Его визор с механическим жужжанием сфокусировался на моем лице, засканировал меня с головы до ног, выдавая на его внутренний дисплей информацию. Я видел, как красная точка пробежалась по моему телу, как сканер пытался определить, есть ли у меня оружие, импланты, угроза. — Ты сильно потерялся, парнишка. Это не место для школьников. Здесь едят таких, как ты, на завтрак.

Его люди захихикали, предвкушая развлечение. Кто-то встал из-за стола, потянулся, разминая плечи — широкие, мускулистые плечи человека, который всю жизнь работал руками и кулаками. Кто-то положил руку на рукоять ножа на поясе, лениво постукивая пальцами по потертой рукояти.

— Меня зовут Уго, — спокойно, ровно произнес я, глядя прямо в его единственный живой глаз, игнорируя красное свечение киберпротеза. — Я пришел сюда не для того, чтобы пить ваше пойло или слушать вашу музыку. Я пришел поговорить о господине Либермане и его книжной лавке. Думаю, тебе знакомо это имя?

Шеймус застыл на секунду, обрабатывая информацию. Я видел, как в его глазу мелькнуло удивление, затем недоверие, а потом — искреннее веселье. Его лицо расплылось в широченной, издевательской ухмылке. Он расхохотался — громко, раскатисто, его могучая грудь ходила ходуном. И его банда мгновенно подхватила смех, превращая зал в гогочущее безумие.

— Слышали?! — прокричал он, обращаясь к своим людям, его голос гремел над всем этим хаосом. — Мальчик пришел просить за старого жида! Умоляет, чтобы мы не трогали книжную лавочку! — Он вытер выступившие слезы, всё еще давясь смехом. — Что дальше, щенок? Пришлешь мне свою мамочку с пирожками и просьбой быть добрым?

Зал взорвался новым хохотом. Кто-то стучал кружками по столу, поддерживая ритм насмешки. Пенное пиво расплескивалось на деревянные доски, смешиваясь с застарелыми пятнами.

— Ты меня не дослушал, Шеймус, — я подался вперед, и мой голос, оставаясь тихим, стал другим. В нем прорезался тот самый ледяной тон профессионального киллера, от которого у бывалых наемников в моей прошлой жизни волосы вставали дыбом на затылке. Тон, в котором не было угрозы — только констатация факта, холодная и неумолимая, как смерть. — Я не прошу. Я не умоляю. Я сообщаю тебе решение, которое уже принято. Либерман и его лавка с этого момента находятся под защитой Семьи дона Тони. Под полной, абсолютной защитой.

Смех начал затихать, словно кто-то медленно убавлял громкость. В моем голосе было что-то, что заставляло прислушаться. Что-то, что говорило на уровне инстинктов: этот человек не блефует.

— С этого момента, — продолжил я, не повышая голоса, но каждое слово звучало как удар молота, отчеканенное, безапелляционное, — ты забываешь дорогу к его порогу. Ты не отправляешь к нему своих людей за данью. Ты не требуешь денег. Ты даже не смотришь в сторону его вывески, когда проходишь мимо. Это закрытая территория. Ясно?

Смех оборвался полностью. Воцарилась тишина, тяжелая и напряженная, как натянутая струна. Шеймус медленно наклонился вперед, его огромная туша нависла над столом. Визор светился всё ярче, как перед атакой. Я слышал, как учащенно затикал механизм, как процессор пытался оценить уровень угрозы.

— А если нет? — он оскалился, обнажая желтые, кривые зубы, многие из которых были сколоты или вообще отсутствовали. — Что ты сделаешь, малявка? Пожалуешься своему дону Тони, который только и умеет, что корчить из себя аристократа и пить дорогой виски? Который даже за пределы своего квартала не выходит?

Он поднялся, его рост был действительно внушающим. Массивная фигура заслонила тусклый свет лампы, бросая на меня длинную тень. За ним начали вставать остальные, образуя полукруг. Двенадцать против одного. Двенадцать закаленных в уличных боях головорезов против одного подростка.

— Если нет, — я медленно, не торопясь положил свои ладони на стол, растопырил пальцы, показывая, что они пусты, — то твой кибер-глаз, Шеймус, станет последним, что ты увидишь в этой жизни. И поверь мне на слово — это будет очень, очень больно. Гораздо больнее, чем когда ты его потерял в первый раз. Обещаю.

Тишина стала абсолютной. Даже музыка, казалось, стала тише. Или это мое восприятие уже начало меняться, входя в боевой режим.

Провокация сработала идеально, точно по учебнику. Шеймус, ослепленный яростью, раненный в самолюбие перед своими людьми, уверенный в своем численном и физическом превосходстве, потерял остатки самоконтроля. Он взревел — низко, утробно, как раненый зверь — и потянулся к тяжелому, широкому тесаку, притороченному к боковой стороне стола.

Его люди мгновенно вскочили со своих мест, опрокидывая стулья, расталкивая друг друга. Кто-то схватился за биту — толстую, окованную металлом дубинку. Кто-то вытащил нож — длинный, зазубренный, предназначенный для потрошения. Двое у бара потянулись к пистолетам — старым револьверам, которые торчали из-за поясов.

Моя интуиция вспыхнула ярким красным светом в сознании — сигнал опасности, который невозможно игнорировать. Адреналин хлынул в кровь, обостряя все чувства до предела. Время вокруг меня замедлилось, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию.

Я видел каждое их движение как в замедленной съемке: как Шеймус замахивается своим тесаком, как мышцы на его могучей руке напрягаются, как лезвие начинает свой путь через воздух; как парень слева, тощий и жилистый, похожий на крысу, тянется за тяжелым кастетом на поясе, его пальцы уже почти касаются холодного металла; как двое у бара переглядываются, решая, стрелять или подождать, их глаза встречаются на долю секунды.

Я не стал ждать, пока они закончат приготовления. Инициатива в бою — это всё. Кто нанес первый удар, тот уже наполовину победил.

Резкий рывок стола на себя обеими руками — тяжелая деревянная столешница с грохотом сдвинулась, кружки с элем опрокинулись, заливая пол липкой жидкостью. Шеймус, не ожидавший этого, теряет равновесие, пошатнулся, его огромное тело качнулось вперед. Его тесак рассек воздух в полуметре от меня, я почувствовал движение воздуха от удара.

Я не дал ему восстановить баланс. Удар ногой в колено ближайшего бандита — того самого тощего с кастетом. Точно сбоку, в уязвимую точку сустава, туда, где связки соединяются с костью. Я вложил в удар всю силу, весь вес тела, почувствовал, как что-то хрустнуло под моей подошвой. Он взвыл — пронзительно, по-звериному — и рухнул, хватаясь за искореженную ногу, его лицо исказилось от боли.

Я крутанулся на месте, используя инерцию, и мои лезвия — оба сразу — словно два серебристых луча, проблеск молнии в темноте, покинули ножны с тихим, почти музыкальным звоном металла.

И началось.

Это не была драка. Это не была уличная потасовка, где побеждает сильнейший или тот, кто более жесток. Это была хирургическая операция, выполненная мастером, который знает каждую мышцу, каждую артерию, каждую уязвимую точку человеческого тела.

Я не убивал — Тони просил «красиво», а не «кроваво». Не нужны были трупы, которые привлекут полицию, начнут расследование, поднимут город на уши. Нужно было другое — послание. Ясное, четкое послание, написанное болью и кровью.

Но я оставлял метки. Короткие, точные надрезы на руках, заставляющие ронять оружие. Порезы сухожилий на предплечьях, лишающие возможности сжать кулак. Надрезы на бедрах, которые не дадут догнать, но не убьют. Каждый удар был рассчитан с точностью до миллиметра.

Первый бандит — здоровяк с битой — замахнулся, пытаясь размозжить мне череп. Я увидел удар еще до того, как он начался, прочитал намерение в его глазах, в том, как напряглись его плечи. Нырнул под размашистый удар, почувствовал, как бита просвистела над моей головой, взъерошив волосы. Мой клинок — правый — скользнул по его предплечью, разрезая кожу, мышцы, находя сухожилие, что управляет пальцами.

Бандит взвыл, бита с грохотом упала на пол, покатилась, оставляя за собой след в разлитом пиве. Он схватился за руку, из которой хлестала кровь, окрашивая грязный рукав в темно-красный цвет.

Двое попытались взять меня в клещи, зайти с двух сторон одновременно — неплохая тактика для уличной драки. Слева приближался коротышка с ножом, справа — здоровенный детина с кастетом, украшенным шипами. Они двигались синхронно, явно не первый раз работая в паре.

Я не стал выбирать, кого атаковать первым. Я прыгнул назад, на стол, мои ноги нашли твердую опору среди кружек и карт. Оттолкнулся изо всех сил и перелетел через их головы, в воздухе развернувшись, мои клинки сверкнули в тусклом свете.

Оба получили порезы на плечах, когда я пролетал мимо — быстрые, точные движения запястий. Они взвыли почти одновременно, создавая жуткую какофонию. Я приземлился за их спинами, присев, амортизируя удар ногами, уже готовый к следующей атаке.

Тот, что у бара достал пистолет — старый револьвер, ржавый, с потертой рукоятью. Его рука дрожала — от страха или от алкоголя, не знаю. Он пытался навести ствол на меня, его палец нащупывал спусковой крючок.

Я метнул в него пустую кружку, которую схватил на лету с ближайшего стола. Бросок был идеальным — я вложил в него всю силу запястья, всю точность, отточенную годами тренировок. Кружка просвистела через зал и попала ему точно в лицо, в переносицу, с глухим звуком ломающегося хряща.

Он пошатнулся, выстрел ушел в потолок, разнося в щепки деревянную балку, заставляя посыпаться штукатурку. Прежде чем он опомнился, прежде чем он смог моргнуть и прочистить залитые кровью глаза, я был рядом.

Удар ногой — круговой, с разворота — выбил пистолет из его руки. Револьвер полетел куда-то в угол, скользнул по полу. Мой левый клинок прочертил быструю линию по его ладони, между большим и указательным пальцами, там, где проходит важная мышца. Он больше не сможет крепко держать оружие, по крайней мере, несколько недель.

Другой стрелок, более хладнокровный, уже целился в меня. Я увидел, как его палец давит на курок, увидел момент, когда боёк ударит по патрону. Время замедлилось еще больше.

Рывок в сторону — пуля просвистела мимо, я почувствовал горячее дыхание смерти, прошедшей в сантиметре от моего уха. Звук выстрела оглушил, заставил на секунду зазвенеть в ушах. Но я не остановился.

Бросок вперед, низкий, стремительный. Я проскользнул под его вторым выстрелом, который ушел выше, прошил воздух там, где секунду назад была моя голова. Моё плечо врезалось ему в живот, выбивая дух. Мы оба рухнули на пол, я оказался сверху.

Удар рукоятью ножа в висок — точно, без лишней силы. Ровно столько, чтобы вырубить, но не убить. Его глаза закатились, тело обмякло.

Я перекатился, вскочил на ноги. Вокруг меня была какофония боли и ярости. Бандиты метались, пытаясь одновременно атаковать и не напороться на мои клинки. Но они действовали несогласованно, в панике, каждый сам за себя.

Шеймус, оправившись от первого шока, снова рванулся ко мне, размахивая тесаком. Его лицо было искажено яростью, красный визор светился как адское око. Он рубил воздух своим клинком, создавая широкие, мощные удары, которые могли бы разрубить человека пополам.

Но мощь без точности — это просто потраченная энергия. Я уходил от каждого его удара, отступая, уклоняясь, используя его собственную инерцию против него. Тесак свистел мимо, разрубая воздух, вгрызаясь в деревянные столы, оставляя глубокие борозды.

Когда он замахнулся особенно широко, вложив в удар всю силу, я шагнул внутрь его защиты. Мой левый клинок прошелся по внутренней стороне его предплечья — там, где проходит сухожилие, управляющее пальцами.

Глубокий, точный порез. Я почувствовал, как лезвие разрезает кожу, мышцы, находит нужную точку и проходит сквозь волокно сухожилия. Ощущение было отвратительным и одновременно профессиональным — как когда хирург делает необходимый разрез.

Тесак выпал из его ослабевшей хватки, упал на пол с глухим стуком. Шеймус заорал — низко, утробно, от боли и осознания того, что произошло. Его правая рука повисла безжизненно, пальцы больше не слушались.

Я не дал ему времени на раздумья. Удар в солнечное сплетение — короткий, резкий, рукоятью ножа. Шеймус согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй удар — в плечо, глубокий порез, который заставил его отшатнуться назад, спотыкаясь о собственные ноги.

Он рухнул на пол, спиной к стене, тяжело дыша, прижимая здоровую руку к кровоточащему плечу. Его красный визор беспорядочно мигал, вращался в глазнице, выдавая ошибку системы. Программа не могла обработать скорость моих движений, она зависла, пытаясь проанализировать то, что выходило за рамки её параметров.

Остальные бандиты, увидев, что их главарь повержен, начали отступать. Кто-то попытался выбежать через черный ход. Двое просто бросили оружие и подняли руки. Инстинкт самосохранения пересилил верность и злость.

Через три минуты — всего три минуты, которые показались вечностью — в «Ржавом якоре» стояла гробовая тишина, нарушаемая только стонами раненых и тяжелым дыханием. Музыка где-то оборвалась — видимо, заевшая пластинка или кто-то из персонала, прятавшегося за барной стойкой, выключил проигрыватель.

Пол был залит кровью — не в смертельных количествах, но достаточно, чтобы создать впечатление бойни. Красные лужи смешивались с разлитым пивом, создавая липкое, вонючее месиво. Опрокинутые столы, разбитые кружки, валяющееся оружие — картина полного разгрома.

Одиннадцать человек. Одиннадцать раненых, стонущих бандитов, каждый из которых держался за свою рану. Никто не умер. Никто даже не получил травм, несовместимых с жизнью. Но каждый запомнит эту ночь до конца своих дней. Каждый шрам будет напоминанием.

Я медленно обошел зал, вытирая клинки о ближайшую скатерть — методично, тщательно, удаляя каждую каплю крови. Белая ткань окрашивалась в красный, я переходил к следующей, потом к следующей. Мои руки были абсолютно спокойны, ни малейшего дрожания. Дыхание — ровное, глубокое.

Адреналин еще бурлил в крови, но я контролировал его, не давал захлестнуть. Это было важно — показать, что для меня это была не экстремальная ситуация, а обычная работа. Рутина.

Затем спрятал ножи в ножны — четкое, отработанное движение. Металл скользнул в кожаные ножны с тихим шорохом.

Я подошел к Шеймусу спокойно, не торопясь, мои шаги были размеренными. Присел на корточки перед ним, чтобы наши глаза были на одном уровне. Вытащил один из ножей обратно и приставил острие к его горлу — как раз под кибернетическим интерфейсом визора, там, где металл вживлялся в живую плоть, где шли нервные окончания и тонкие кровеносные сосуды.

— Надеюсь, мы друг друга поняли, Шеймус? — тихо, почти ласково спросил я, мой голос контрастировал с окружающим хаосом. — Надеюсь, я донес свою мысль достаточно ясно?

Он кивнул — мелко, судорожно, боясь, что острие войдет глубже. Его единственный живой глаз был широко раскрыт, в нем плескался неприкрытый страх. Красный визор всё еще мигал, выдавая системные ошибки.

— Прекрасно, — я убрал нож, спрятал его обратно. — Передай своим дружкам, всем «Зеленым Клеверам» в этом районе: Либерман и его лавка — это территория Семьи. Неприкосновенная территория. Следующий раз, если кто-то из вас переступит порог его магазина с требованиями, я не буду таким вежливым и сдержанным. В следующий раз я приду не разговаривать. Понял?

— Понял, — прохрипел он, из его рта текла кровавая слюна, смешиваясь с рыжей бородой. — Понял, черт тебя дери.

— Хорошо, — я похлопал его по непораненному плечу, почти дружески. — Рад, что мы нашли общий язык.

Я поднялся, отряхнул брюки от грязи пола, от прилипших щепок и осколков стекла. Огляделся по сторонам — одиннадцать раненых, стонущих бандитов. Никто не попытается меня остановить. У них больше нет на это сил и желания. В их глазах читался только страх и желание, чтобы я поскорее ушел.

Глава 11. Приглашение с неоднозначной перспективой

Глава 11. Приглашение с неоднозначной перспективой.

Утро в Центральном районе встретило меня совсем по-другому, нежели грязная, зловонная ночь в «серой зоне». Здесь не было следов насилия, крови, страха.

Здесь был звон курантов на главной площади, отбивающих каждый час мелодичной позолоченной музыкой. Пение механических соловьев, спрятанных в кронах искусственных лип, выращенных в теплицах и высаженных вдоль проспектов. Запах свежеиспеченного хлеба из элитных пекарен. Чистые улицы, вымытые водой с дезинфектантом.

Два мира. Две реальности, существующие в одном городе, разделенные невидимой, но абсолютно непроницаемой стеной.

Моя ночная вылазка в «Ржавый якорь» осталась там, где ей и положено было остаться — в сырых туманах «серой зоны», в шепоте уличных банд, в легендах, которые будут рассказывать друг другу. Ирландцы зализывали раны, считали убытки, а Тони получил свой рычаг давления на благодарного Либермана.

***

В самом лицее «Астрея» жизнь текла своим привычным чередом: высокомерно, дорого, стерильно, предсказуемо. Никто здесь, среди золотой молодежи аристократии, не связывал «столичного бастарда» с ночными разборками в портовых кабаках. Это были два разных человека в их восприятии. В школе я был Уго де Грассо — скандальный новичок, который сломал руку Виктору Северному. В «серой зоне» я был тенью без имени.

Для обитателей лицея то, что происходило за периметром их сияющих кварталов, было сродни возне насекомых под камнем — шумом фона, не заслуживающим внимания или размышлений. Их мир заканчивался на границе Центрального района.

Я строго соблюдал конспирацию, параноидально тщательно. К Тони я всегда добирался кружным, непредсказуемым путем, меняя три, а иногда и четыре вида транспорта — сначала автобус, потом метро, затем такси, потом снова пешком. Постоянно проверял, нет ли за мной хвоста, используя старые приемы — отражения в витринах магазинов, внезапные остановки, резкие смены направления.

В самом особняке Семьи я старался не попадаться на глаза многочисленной прислуге, избегал общих помещений, проходил через черный ход. Меньше свидетелей — меньше проблем.

В лицее же я был идеальным объектом для наблюдения и изучения: замкнутый, неразговорчивый, способный в учебе, но явно «недотягивающий» по социальному статусу. Бастард, который держится особняком. Разве что директор Разумовский, встречая меня теперь в коридорах или на лестницах, испуганно дергал кадыком, как будто глотал что-то горькое, и спешил отвести взгляд, делая вид, что рассматривает картины на стенах или проверяет свой планшет.

Третьим уроком в понедельник шла «Бестиология Пустошей» — специализированная дисциплина, которая интересовала меня куда больше, чем вся эта каллиграфия с завитушками или светский этикет с его бесконечными правилами использования столовых приборов.

Поначалу я не слишком понимал, зачем в лицее уделяют столько времени знаниям, умениям и навыкам, которые вряд ли пригодятся большинству учеников. Право слово, едва ли хоть кто-то из моих одноклассников в будущем отважится сунуться в Пустошь и столкнется с ее чудовищами воочию. Не королевское это дело — членам аристократических родов, отпрыскам влиятельных кланов, будущим высокопоставленным чиновникам и руководителям корпораций, а именно таковыми и станут со временем большинство моих однокашников, самолично шастать по Пустоши, охотясь на монстров и копаясь в древних развалинах. Для этого существуют другие люди — те, которых не жалко. Из числа Охотников и Исследователей, готовых рисковать шкурой за жалкие крохи.

Но потом я понял. Вся экономика здешнего мира — прямо или косвенно — завязана на ресурсах Пустоши. Артефакты, редкие материалы, древние технологии — всё это кровь и плоть нашей цивилизации. И ты не сможешь добиться сколько-нибудь приличных результатов в управлении этими процессами, не будучи осведомленным о том, что лежит в их основе. В первую очередь — без знания, пусть даже поверхностного, что из себя представляет Пустошь, какие опасности она таит и какие сокровища дарует.

Нас готовили не к тому, чтобы самим лезть в пекло. Нас учили понимать тех, кто полезет туда по нашему приказу. Учили оценивать риски, просчитывать выгоду, отличать безрассудство от смелости. Чтобы, сидя в безопасных кабинетах, мы могли грамотно распоряжаться чужими жизнями и выжимать из Пустоши максимум, не отправляя людей на верную гибель понапрасну.

***

Профессор Штерн, человек неопределенного возраста с лицом, покрытым мелкими шрамами, правый глаз которого был полностью заменен на продвинутый оптический сенсор синего цвета, вывел на огромную голографическую проекцию в центре аудитории трехмерное, невероятно детализированное изображение твари.

Монстр медленно вращался в воздухе, подсвеченный снизу холодным белым светом. Он был отвратителен и завораживающ одновременно — смесь насекомого и рептилии, покрытая сегментированным хитиновым панцирем темно-зеленого цвета с металлическим отливом. Множество игл торчало из суставов. Челюсти, полные рядов зубов. Шесть конечностей, каждая заканчивалась когтями, способными разорвать металл.

— Обратите особое внимание на сегментарный панцирь Иглоголова, — скрипучим, но удивительно четким голосом вещал Штерн, указкой с лазерной насадкой подсвечивая отдельные участки монстра. Красная точка бегала по голограмме, выделяя сочленения. — Это создание Пустоши не просто очередной мутант, продукт радиации и химического загрязнения. Оно — результат более сложного процесса, искажения самого пространства в аномальных зонах. Его панцирь имеет частично кристаллическую структуру, которая отклоняет кинетическую энергию. Обычный свинец, обычные пули его не берут. Они рикошетят, не причиняя вреда. Только артефакторные пули с зачарованными сердечниками или направленная стихийная энергия — огонь, электричество высокого напряжения — могут пробить эту защиту.

Он увеличил изображение, показывая структуру панциря на молекулярном уровне:

— Видите эти узлы? Они резонируют с определенными частотами. Если вы попадете в аномальную зону и встретите Иглоголова, ваше огнестрельное оружие будет бесполезным. Рекомендуемая тактика — бегство или использование...

Я впитывал информацию как губка, каждое слово, каждую деталь. Делал пометки в своем электронном планшете — схематичные рисунки уязвимых точек, заметки о поведении, о слабостях. В моем прошлом мире, в той реальности, откуда я пришел, самыми опасными существами были люди — люди с винтовками, гранатами, взрывчаткой. Человек против человека. Я знал, как убивать людей. Знал их анатомию, их психологию, их слабости.

Здесь же природа, жестоко изнасилованная катастрофой, мутациями, выбросами неизвестной энергии, породила нечто совершенно иное. Нечто, против чего обычные навыки профессионального киллера могли оказаться бесполезными. Я должен был учиться заново. Адаптироваться к новым угрозам.

Моя Интуиция, то чувство, которое было усилено эликсиром Хакима до невероятного уровня, постоянно подсказывала мне: рано или поздно мне придется встретиться с этими тварями. Не на голограмме в безопасной аудитории, а лицом к лицу, в темноте Пустоши, за пределами защитной зоны Иркутска. И тогда мои знания станут разницей между жизнью и смертью.

— Де Грассо, — резкий голос профессора Штерна вырвал меня из размышлений. Его единственный живой глаз, левый, прищурился. — Вам это кажется смешным? Или скучным? Или вы считаете, что в вашей столице Пустоши мягче и добрее? Что там монстры едят травку и поют песни?

Класс захихикал. Несколько голов повернулись в мою сторону с ухмылками.

— Напротив, профессор, — спокойно, без тени раздражения ответил я, поднимая взгляд от планшета. — Я считаю, что Иглоголов — это идеальный убийца. Он не оставляет следов запаха, благодаря выделению особого фермента, который нейтрализует его естественные феромоны. Он атакует из слепой зоны, используя терморецепторы, а не зрение. Его тактика — засада, быстрый удар, отход. Классика партизанской войны. Мне просто интересно вот что: как быстро он адаптируется к ультразвуковым отпугивателям? Развивает ли он иммунитет к частотам? Потому что если да, то все наши стандартные средства защиты бесполезны.

Штерн удивленно моргнул своим единственным живым глазом. Синий кибер-глаз вращался, фокусируясь на мне, сканируя, оценивая. По классу прошелестел шепот — удивленный, заинтересованный. Это был не уровень обычного ученика, заучившего параграф из учебника. Это был уровень специалиста, который думал о практическом применении знаний.

Виктор Северный, сидевший в третьем ряду с перевязанной рукой на повязке, злобно сплюнул в сторону, но промолчал. Он больше не решался открыто бросать мне вызовы. Страх сильнее ненависти.

— Интересное наблюдение, де Грассо, — медленно произнес Штерн. — Очень интересное. В следующий раз приготовьте доклад на эту тему. Я хочу услышать ваши мысли подробнее.

Это было признание. Редкое для этого человека.

***

Когда прозвенел звонок, возвещающий об окончании занятий, я не спеша собрал свои вещи, аккуратно сложил планшет в сумку. Других учеников обычно встречали личные водители или охранники — они спешили к выходу, толкаясь, перекрикиваясь, обсуждая планы на вечер.

Я выходил последним, как обычно. Не торопился. Наслаждался несколькими минутами одиночества в опустевшем коридоре.

Но у парадных ворот лицея, спускаясь по широким мраморным ступеням, я увидел нечто неожиданное. Нечто, что заставило меня замедлить шаг и насторожиться.

Около изящного, футуристического черного флаера — антигравитационного автомобиля последнего поколения, украшенного лаконичным, но узнаваемым логотипом «Биотеха» в виде стилизованной двойной спирали ДНК серебряного цвета, — стояла Мизуки Кавасаки.

Ледяная королева страны Восходящего Солнца. Дочь одного из самых влиятельных людей города. Девушка, которая никогда, ни разу за все время моего пребывания в лицее не разговаривала с кем-либо без крайней необходимости.

Она выглядела, как всегда, абсолютно безупречно — словно сошла с обложки дорогого журнала или вышла из идеальной компьютерной симуляции. Строгая школьная форма сидела на ней так, будто была создана лучшими портными специально для её фигуры. Иссиня-черные волосы были стянуты в идеальный, без единого выбившегося волоска узел на затылке. Безукоризненный макияж подчеркивал миндалевидные глаза.

И взгляд. Тот самый взгляд, в котором читался холод абсолютного нуля, температура, при которой прекращается всякое молекулярное движение. Взгляд, который оценивал людей как препараты под микроскопом — бесстрастно, отстраненно, аналитически.

— Уго, — окликнула она меня, когда я попытался пройти мимо, сделав вид, что не заметил её. Её голос был мелодичным, но холодным, как звон хрустальных колокольчиков в морозный день.

Я остановился. Не было смысла делать вид, что не услышал. Одноклассники, проходившие мимо к своим лимузинам и флаерам, начали замедлять шаг. Некоторые вообще остановились, притворяясь, что завязывают шнурки или проверяют телефоны. Увидеть Мизуки Кавасаки, заговорившую с кем-то первой, по собственной инициативе, было событием из разряда чудес. Это было сродни падению метеорита на центральную площадь или появлению призрака в коридорах школы.

— Да, Маргарита? — я повернулся к ней, сознательно используя её «русское» имя, которое было принято в школе для простоты. Держал голос ровным, лицо — бесстрастным.

— Оставим ненужные формальности, Уго, — она едва заметно, изящно повела плечом — жест, который у кого-то другого был бы пожатием плеч, но у неё превращался в элемент танца. — Я хотела поблагодарить тебя за то представление, которое ты устроил на тренировке. Вид Виктора Северного со сломанной рукой и опухшим лицом от боли доставил мне редкое эстетическое удовольствие, которого я не испытывала очень, очень давно.

Её губы изогнулись в подобии улыбки — тонкой, холодной, но определенно искренней:

— Он слишком много шумел. Постоянно. На каждом уроке находил повод продемонстрировать свою силу, свою «наследственную способность». Слишком часто мешал мне сосредоточиться на важном своим электрическим треском и хвастовством. Это было... утомительно. А теперь он тих, как мышь. Он боится. Это хорошо. Страх воспитывает лучше, чем слова.

Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию. Я почувствовал тонкий, едва уловимый аромат её парфюма — лотос и озон, странная смесь природного и технологичного. Очень дорогого.

— У меня есть предложение, Уго, — её голос стал чуть тише, интимнее, хотя интимность в нём была чисто механической, деловой. — На следующей неделе, в среду, после окончания занятий, я приглашаю тебя посетить офис Иркутского филиала «Биотех». Наша штаб-квартира в Центральном районе — здание с зеленым куполом на проспекте Победы — славится не только передовыми лабораториями, но и лучшим кофе в городе. Настоящий арабский моносорт, выращенный в климатически контролируемых условиях.

Она сделала паузу, оценивая мою реакцию. Не найдя ничего в моем лице, продолжила:

— Я проведу для тебя небольшую ознакомительную экскурсию по доступным уровням комплекса. Думаю, человеку с твоими... — она выбирала слова тщательно, — с твоими очевидными способностями к химии, биологии и аналитическому мышлению будет на что посмотреть. Мы работаем над проектами, о которых большинство людей даже не подозревают.

Это было не просто приглашение выпить кофе и посмотреть на офис. Это был вызов и предложение одновременно. Это было заявление. Дочь директора крупнейшей в регионе корпорации открыто, публично, перед десятком свидетелей выделяла «бастарда из малого рода». Ставила на него. Или хотела использовать. Или и то, и другое.

Я взвесил все за и против за доли секунды. Отказ был бы оскорблением. Согласие — вхождением в новую, неизведанную игру с неясными правилами.

— Кофе и эксклюзивная экскурсия по святая святых «Биотеха»? — я слегка склонил голову, изображая заинтересованность. — Звучит заманчиво, Маргарита. Я не могу отказаться от такого редкого предложения.

— Прекрасно, — её голос стал чуть теплее, хотя температура поднялась разве что на пару градусов. — Тогда считай, что договорились. В среду, сразу после уроков, за тобой заедет служебная машина филиала. Она будет ждать у восточных ворот — там, где обычно парковка для преподавателей. Не заставляй меня ждать, Уго. Я не люблю, когда меня заставляют ждать. Это непродуктивно расходует время.

Она изящно, одним плавным движением скользнула в салон флаера. Дверь закрылась бесшумно, с тихим шипением герметичного уплотнителя. Машина беззвучно поднялась в воздух на антигравитационных двигателях и уплыла в сторону центра города, оставляя за собой едва заметный шлейф ионизированного воздуха.

Я остался стоять на ступенях лицея, кожей, каждой клеткой чувствуя взгляды, вонзающиеся мне в спину. Десятки взглядов — завистливых, злобных, удивленных, любопытствующих.

Виктор Северный, прихрамывая, спускался к своему лимузину. Он обернулся, посмотрел на меня, и на его лице была такая ненависть, что казалось, он сейчас задохнется от неё. Выглядел он так, будто его сейчас хватит удар — лицо налилось кровью, вена пульсировала на виске. Рука в гипсе дергалась, словно хотела сжаться в кулак, но не могла.

София Морозова, умная, прагматичная дочь логистических королей, наблюдала за этой сценой из окна своего серого седана. На её лице было выражение глубокой, серьезной задумчивости. Она что-то просчитывала, анализировала, делала выводы. Её взгляд встретился с моим на секунду, она едва заметно кивнула — признание? предупреждение? — и её машина уехала.

Ситуация усложнялась с каждым днем. Теперь я был не просто «дерзким новичком», который сломал руку местному альфе и как-то умудрился избежать отчисления. Теперь я был игроком, которого заметила сама Корпорация. Которого лично пригласила наследница «Биотека».

Это меняло всё. Это переводило меня в другую весовую категорию, в другую лигу.

Тони это понравится — новые связи, новые возможности для Семьи. Но понравится ли это моему тайному доброжелателю, тому человеку или той организации, которая сделала тот звонок директору Разумовскому?

Я не знал. Но скоро узнаю.

Встреча должна было состоятся через неделю и два дня. Более чем достаточно времени на подготовку. Я предчувствовал — Интуиция шептала мне это — что визит в «Биотек» станет поворотной точкой. Началом чего-то большого, чего-то опасного, чего-то неизбежного.

Я развернулся и пошел к выходу, к своей квартире. Нужно было узнать больше о «Биотехе», о его проектах, о Мизуки и её отце. Знание — это оружие. А я собирался прийти на эту встречу вооруженным до зубов.

Глава 12. Предчувствие бури

Глава 12. Предчувствие бури.

Субботняя встреча в особняке Тони была пропитана липким, удушливым ощущением тревоги — той самой тревоги, которая не имеет конкретной формы, но заставляет кожу покрываться мурашками, а древние инстинкты выживания вопить о надвигающейся опасности.

Особняк Семьи в промышленной зоне, обычно полный жизни — голосов бойцов, смеха, звуков работающих станков в подвальных мастерских — встретил меня мертвенной, гнетущей тишиной. Коридоры казались пустыми, словно все люди испарились, оставив после себя только эхо собственных шагов. Охрана у массивных кованых ворот, обычно расслабленная и самоуверенная, теперь нервно озиралась на каждый проезжающий мимо грузовик, на каждого прохожего в сумерках. Руки их лежали на рукоятках оружия, пальцы постукивали по металлу — признак настоящего стресса.

Я поднялся по знакомой лестнице на второй этаж, к кабинету дона. Дверь была приоткрыта — плохой знак. Тони никогда не оставлял дверь открытой во время важных разговоров.

Тони стоял у панорамного окна, глядя на дымящие трубы заводов, на огни промышленной зоны, которые мерцали в сгущающихся сумерках как умирающие звезды. Его силуэт казался меньше, чем обычно, плечи были напряжены, спина не такая прямая. Даже не видя его лица, я понимал: что-то серьезно не так.

— Присаживайся, Уго, — его голос звучал сухо, хрипло, лишенный привычного театрального пафоса, той нарочитой мелодичности, с которой он обычно говорил. Это был голос усталого человека, человека под давлением обстоятельств. — У нас мало времени. Очень мало.

Я сел в знакомое кожаное кресло напротив его стола. Моя Интуиция оставалась относительно спокойной — она реагировала только на прямую, непосредственную угрозу моей жизни, а здесь её не было. Но воздух в кабинете буквально искрил от статического электричества напряжения, от невидимой, но ощутимой опасности, которая витала где-то рядом.

— Триада сошла с ума, — Тони наконец повернулся от окна, и я увидел его лицо. Тёмные круги под глазами, которых раньше не было. Несвежий вид, словно он не спал последние двое суток. Щетина на щеках — он, который всегда был безупречно выбрит. — Это уже не просто очередной передел рынка, не обычная разборка за территорию или контроль над контрабандой. Это самоубийственная агрессия. Они ведут себя так, словно им плевать на последствия, на баланс сил, на соглашения. Словно кто-то дал им карт-бланш на всё.

Он подошел к бару, налил себе виски — большую порцию, не разбавляя водой, выпил залпом. Жест отчаяния.

— За их спинами стоит «Северный Ветер», — произнес он, ставя пустой стакан на стол с глухим стуком. — Китайская мегакорпорация. Одна из самых могущественных в регионе. У них ресурсы, которые мы даже представить не можем. Деньги, технологии, связи в правительстве. Они решили зайти на наш рынок через Триаду, используя китайцев как таран.

Я невольно припомнил их штаб-квартиру, мимо которой проходил во время своих прогулок по Центральному району: огромный небоскреб из темного, почти черного стекла, который поглощал свет, не отражая его. На вершине, на высоте в добрые пятьдесят этажей, парил золотой дракон — голографическая проекция, видимая за несколько километров. Символ мощи. Зрелище было одновременно величественным и зловещим, особенно ночью, когда дракон светился в темноте, как предупреждение всем, кто осмелится бросить вызов корпорации.

— Кольцо сжимается вокруг нас, — продолжил дон, начиная медленно ходить по кабинету, заложив руки за спину. — Китайцы методично, шаг за шагом, зачищают наши позиции. Они выкупают поставщиков, переманивают ключевых людей, запугивают тех, кто с нами работает. Три наших склада сгорели за последнюю неделю — и это не совпадение. Двое наших лучших артефакторов пропали без вести. Их семьи получили щедрые компенсации и молчат. Я надеюсь уладить, утрясти всё дипломатическим путём за две-три недели, найти компромисс, может быть, уступить часть территории...

Он остановился, посмотрел мне прямо в глаза:

— Но пока, пока эта буря бушует, я приказываю тебе: в Семье больше не появляться. Вообще. Никаких визитов, никаких контактов, никаких звонков. Веди жизнь примерного лицеиста, бастарда из малого рода, который занят учебой и ничем больше. Посещай занятия, делай домашние задания, общайся с одноклассниками. Будь скучным, предсказуемым, незаметным. Когда всё закончится — когда мы выйдем из этого кризиса живыми или мертвыми — я извещу тебя. Но до тех пор ты не связан с нами. Понял?

Я кивнул. Логика была безупречной. Если начнется война, а она уже начиналась, мне незачем быть мишенью.

Он подошел к массивному сейфу, встроенному в стену за картиной — старым пейзажем довоенной Италии. Ввел длинный код, приложил палец к сканеру. Сейф открылся с тихим шипением выравнивающегося давления.

Из сейфа Тони достал две вещи. Первая — браслет из темного металла, почти черного, с матовой поверхностью. Он был лишен каких-либо украшений или гравировок, выглядел функционально, даже грубовато. Вторая — небольшой чип данных в защитном корпусе.

— Это моё личное поручение тебе, Уго, — он положил обе вещи на стол передо мной. — Личный долг из моей бурной молодости, когда я был молод, глуп и самоуверен. Когда я подался в Охотники, решив, что смогу сколотить состояние в Пустоши, добывая артефакты и органику монстров.

Тони на мгновение закрыл глаза, и я увидел, как на его лице отразилась боль — боль старой памяти, которая не тускнеет с годами.

— Однажды, — продолжил он тише, словно рассказывая это самому себе, а не мне, — мой отряд был полностью уничтожен монстрами. Мы зашли слишком далеко в Пустошь, в зону высокой аномальности, гонясь за слухами о богатом тайнике довоенного бункера. Восемь человек. Хорошо вооруженных, опытных Охотников. Я был самым молодым, самым зеленым.

Он открыл глаза, в них застыла та давняя память:

— Нас настигла стая. Не помню точно, что это были за твари — всё смешалось в кровавое месиво. Я помню крики, помню, как рвутся тела, как горячая кровь брызжет на лицо. Я был ранен, контужен взрывом гранаты. Очнулся в луже собственной крови, среди останков товарищей. И надо мной, в трех метрах, стоял Иглоголов.

Тони провел рукой по лицу, стирая выступивший пот:

— Ты знаешь, как они выглядят по голограммам в лицее. Но это ничто по сравнению с реальностью. Три метра чистого кошмара. Панцирь, который отражает пули. Когти, которые режут броню как бумагу. И эта тварь смотрела на меня. Я знал, что через секунду умру. Я даже не пытался сопротивляться — сил не было.

Он сделал паузу, налил себе еще виски, но на этот раз не выпил, просто держал стакан в руке:

— Но монстр вдруг замер. Просто застыл, как статуя. А потом... отступил. Пятился назад, не сводя с меня глаз, и ушел в тень руин. Я не понимал, что происходит. Думал, что галлюцинирую от потери крови.

Тони посмотрел на меня:

— А потом из-за обломков вышел старик. Странный, худой старик-одиночка в потертом плаще, с посохом из какого-то темного дерева. Лицо, изборожденное морщинами, как карта Пустоши. Глаза... глаза были древние. Он посмотрел на меня, кивнул, словно принял решение. Подошел к Иглоголову — подошел, как будто это домашний пес, а не смертоносный монстр — и положил руку на его панцирь. Погладил. И тварь... тварь успокоилась. Свернулась клубком и уснула. Как котенок.

Я слушал, затаив дыхание. История звучала невероятно. Навык «Приручатель Монстров» — это было что-то из легенд, из мифов о древних героях.

— Старик притащил меня в город, — продолжил Тони. — Тащил на себе несколько километров, хотя выглядел он так, словно ветер мог его сдуть. У ворот передал меня патрулю, сказал, что нашел на окраине. А потом исчез. Я пытался его найти, разыскивал через Гильдию, через контакты в администрации. Ничего. Словно призрак.

Тони сделал глоток виски:

— Такая мощь, — продолжил он задумчиво, — такой уровень контроля над монстрами... Это явно не эликсир базового уровня. Даже не высшего. Это что-то из арсенала родовой аристократии. Древние линии, которые хранят секреты довоенных времен. Способности, которые передаются по крови.

— Тони, ты так и не узнал, кто он? — спросил я, беря браслет в руки. Металл был холодным, тяжелым, приятным на ощупь. — Имя? Клан?

— Нет, — покачал головой дон. — Он не хотел, чтобы его знали. Но несколько лет назад, когда я уже поднялся, когда Семья стала силой, этот Мастер Теней — так я его называю — снова вышел на меня. Через посредников, очень осторожно. Попросил об услуге. Попросил приглядывать за его внучкой, которая живет с ним в небольшом поместье на самой окраине Центрального района.

Тони подошел к окну, посмотрел на огни города:

— Я до сих пор удивлен, что такой мощной фигуре потребовалась моя защита. Человек, который может приручить Иглоголова свистом, должен быть способен защитить себя и десяток других. Но это не моя тайна, не мое дело разгадывать его мотивы. Может быть, он стар и устал. Может быть, враги его сильнее, чем кажется. Может быть, он просто не хочет светиться, использовать свою силу.

Дон повернулся ко мне:

— Он предложил мне деньги за охрану. Много денег. Столько, что я мог бы купить три таких особняка и вооружить сотню бойцов. Я отказался. Посчитал, что подобная услуга — это небольшая, скромная компенсация долга жизни. Нельзя платить деньгами за то, что тебе вернули дыхание. Мои лучшие люди негласно патрулировали тот район, следили за домом, отгоняли любопытных.

Он вернулся к столу:

— Но сейчас, сейчас, когда я перехожу на нелегальное положение, когда мне нужен каждый боец для выживания Семьи, я вынужден перепоручить эту задачу тебе. Браслет, — он кивнул на черный металл в моей руке, — среагирует, если им понадобится помощь. Он связан с аналогичным браслетом у Мастера. Если возникнет угроза, ты почувствуешь это — браслет нагреется, завибрирует. Тогда бросай всё, что делаешь, и иди спасать их. Без вопросов. Без раздумий. Это приоритет номер один. Понял?

Я кивнул, надевая браслет на запястье. Он идеально подошел по размеру, словно был создан специально для меня.

Тони достал из ящика стола тяжелый старинный ключ из латуни и листок бумаги — настоящей бумаги, которую уже почти никто не использовал, — с рукописным паролем.

— Если со мной что-то случится, — его голос стал жестче, — если ты узнаешь, что меня убили, арестовали или я пропал без вести... Посети тайную квартиру по этому адресу. — Он протянул мне листок. Адрес был в промышленной зоне, в районе, который я не знал. — Там есть вещи, которые могут тебе помочь. Деньги, документы, оружие, контакты. Всё, что нужно для выживания.

Он помолчал, затем добавил:

— И еще одно. Не забудь про приглашение в «Биотех». Среда, после уроков. Ты должен пойти. Должен понять, чего они хотят от тебя. Возможно, — он прищурился, — возможно, именно они твои тайные доброжелатели. Те, кто сделал звонок директору Разумовскому, спасая тебя от отчисления. И это пугает меня больше всего, Уго. Понимаешь? Не Триада пугает. Не «Северный Ветер». А то, что мегакорпорация уровня «Биотека» может интересоваться четырнадцатилетним подростком, пусть и талантливым.

Тони подвинул ко мне чип:

— Здесь десять тысяч золотых рублей. Немало для обычного человека, целое состояние для жителя трущоб. Лицей оплачен на год вперед — ты можешь спокойно учиться, не думая о деньгах. Для старших аристократических кланов это, конечно, копейки, карманные деньги — их наследственные эликсиры стоят миллионы, — но тебе этого хватит, чтобы затаиться, жить незаметно, не привлекая внимания. Покупай еду, одежду, всё необходимое. Но не трать на роскошь. Оставайся в тени.

Он встал, обошел стол, положил руку мне на плечо:

— Всё очень серьезно, Уго. Серьезнее, чем когда-либо. Возможно, через месяц Семьи не будет. Возможно, меня не будет. Но ты... ты должен выжить. Ты слишком ценен, чтобы сгореть в этом пожаре. Береги себя.

Я взял чип, спрятал в карман. Взял ключ и листок с адресом. Браслет на запястье уже не казался таким холодным — он начал согреваться от тепла моего тела.

Время игр в «беззаботного бастарда» закончилось. Началась настоящая жизнь. Опасная, непредсказуемая, смертельная.

***

Воскресное утро в Центральном районе Иркутска началось с деликатного, почти хрустального звона курантов — мелодичного перезвона, чей звук транслировался через скрытые динамики в кронах искусственных деревьев, высаженных вдоль проспектов. Это было одно из множества технологических чудес, которыми богачи окружали себя для создания иллюзии довоенного благополучия.

Я проснулся в своей просторной спальне — стерильном, холодном пространстве, где минимализм граничил с показной роскошью. Квартира, которую Тони снял для моей легенды «бастарда из столичного малого рода», располагалась на десятом, верхнем этаже здания, построенного в стиле «нео-имперского техницизма»: высокие, четырехметровые потолки, создающие ощущение простора; панорамные окна от пола до потолка с автоматическим затемнением, которое регулировалось по уровню освещенности; стены из шлифованного серого камня с металлическими вставками, которые по утрам, когда солнце било под определенным углом, казались почти прозрачными, светящимися изнутри.

Мебель была дорогой, но безличной — выбранной дизайнером, а не человеком, который собирался здесь жить. Кровать с ортопедическим матрасом, который подстраивался под контуры тела. Шкафы из темного дерева со встроенной подсветкой. Стол с голографическим интерфейсом. Всё было идеально. И абсолютно лишено души.

Я сел на кровати, откинув легкое, но теплое одеяло из синтетических волокон последнего поколения. Прислушался к тишине. В этом доме никого не было. Никого, кроме меня. Горничная — молчаливая женщина средних лет, которую нанял Тони, — приходила раз в три дня, убирала, меняла белье, пополняла запасы еды. Оставляла после себя лишь едва уловимый запах озона от дезинфекторов и свежего хлопка от выстиранных полотенец.

Все остальное время я обслуживал себя сам. Готовил, убирал, стирал. Привычки прошлой жизни, когда я был профессиональным киллером, живущим в съемных квартирах по всему миру, научили меня быть самодостаточным.

Встав с кровати, я прошелся босиком по холодному полу к панорамному окну. Город раскинулся внизу, сверкая стеклом и металлом. Центральный район, сердце Иркутска, просыпался медленно, ленив<wbr/>о — здесь не было утренней спешки трущоб, где люди бежали на работу, боясь опоздать и потерять место. Здесь жили те, кто мог позволить себе роскошь медленного пробуждения.

Подойдя к кухонному модулю — сверкающему матовым хромом комплексу встроенной техники, — я вынул из вакуумного контейнера свежие продукты. Настоящие яйца от настоящих кур, а не синтетический белок. Бекон из свинины, выращенной на фермах, а не из клеточной массы. Здесь, в Центре, можно было позволить себе такие излишества.

Пока автоматическая кофемашина итальянского производства с неторопливым шипением выдавала порцию двойного эспрессо, заполняя кухню ароматом свежемолотых зерен арабики, я привычными, отработанными движениями нарезал бекон ровными ломтиками и разбил пару яиц на тяжелую чугунную сковороду.

Если бы Виктор Северный, Марк Громов или кто-то другой из моих соучеников по лицею «Астрея» заглянул сейчас в это панорамное окно, они бы пришли в неописуемый ужас, граничащий с отвращением. Для этих детей аристократии, которые не умели даже завязать собственные шнурки без помощи автоматизированных гардеробных систем или личного камердинера, любой ручной труд был клеймом нищеты, признаком низкого происхождения.

Они не привыкли обходиться без целой армии слуг — поваров, горничных, водителей, секретарей, телохранителей. У них были люди, которые одевали их, причесывали, подавали еду, убирали за ними. Сама мысль о том, что можно самому жарить яичницу, была для них дикой, непостижимой.

Для меня же этот утренний ритуал — простой, незамысловатый — был способом заземлиться, вернуться в реальность. Способом почувствовать вкус настоящей жизни, текстуру еды, тепло сковороды, запах готовящегося бекона. Прежде чем снова надеть маску изнеженного бастарда, который изображает презрение к «низким» занятиям, я мог хотя бы здесь, в своей пустой квартире, быть собой.

После завтрака — яичницы с беконом, тостов с маслом, кофе, крепкого и горького, — я принял душ, оделся в casual одежду, которая не кричала о богатстве, но была качественной, и отправился на прогулку по городу. Мне нужно было очистить голову после вчерашнего разговора с Тони. Осмыслить происходящее. Подготовиться к новой реальности.

Глава 13. Белый волк

Глава 13. Белый волк.

Центральный район Иркутска в воскресенье утром напоминал ожившую декорацию к дорогому довоенному фильму о «золотом веке человечества» — о том времени, когда мир еще не был разорван на части катастрофой, когда не было Пустоши, монстров, борьбы за выживание.

Архитектура здесь подавляла своим величием, своей претензией на вечность. Старые каменные здания докатастрофической постройки — настоящие, сохранившиеся с тех времен, когда люди еще строили на века, — были аккуратно, с хирургической точностью интегрированы в современные каркасы из прозрачного ударопрочного полимера и армированной стали. Получалось странное, но гармоничное сочетание: старый мир, окутанный защитной оболочкой нового.

Улицы были вымощены синтетическим камнем последнего поколения — материалом, который обладал удивительным свойством самоочищения. Он никогда не пачкался, отталкивал грязь, воду, масло. Всегда оставался идеально чистым, сверкающим. По этим улицам можно было ходить в белых туфлях, не боясь их испачкать.

Улицы вели к обширным парковым зонам — искусственным оазисам зелени, где росли настоящие деревья, а не металлические имитации. Липы, дубы, клены — их выращивали в теплицах, лечили от мутаций, а потом высаживали здесь, под куполами климат-контроля. Трава была подстрижена с миллиметровой точностью, цветы цвели круглый год благодаря регуляции температуры и освещения.

Люди здесь двигались плавно, неторопливо, без малейшей спешки, словно плыли в замедленной съемке. Их одежда — из «умных» тканей, которые меняли цвет в зависимости от освещения, подстраивали температуру под погоду, отталкивали грязь, самовосстанавливались при мелких повреждениях — выглядела всегда безупречно. Никто не бежал, не толкался, не кричал. Всё было элегантно, тихо, достойно.

Транспорт в Центре был почти бесшумным — совершенная противоположность грохочущим, чадящим грузовикам промзоны или разваливающимся автобусам «серой зоны». Между небоскребами бесшумно скользили элегантные флаеры на антигравитационных двигателях — личный транспорт самых богатых, чьи машины даже не касались земли. А по земле катились электрокары премиум-класса с логотипами Великих Кланов на капотах — «Северные», «Громовы», «Вятские».

Кафе и рестораны на открытом воздухе, защищенные прозрачными куполами от ветра и осадков, манили ароматами настоящей, не синтетической выпечки. Здесь не использовали белковые суррогаты из промзоны, не добавляли искусственные вкусовые усилители. Только натуральные продукты, привезенные из защищенных ферм или выращенные в гидропонных теплицах.

Я вышел на Центральную площадь — огромное, идеально ровное пространство, вымощенное плитами из черного гранита. В центре площади высился колоссальный памятник Императору — статуя, от которой захватывало дух одним своим размером.

Гигант из темной, почти черной бронзы возвышался на двадцать метров. Он был изображен в полный рост, в парадных доспехах довоенного образца, со множеством орденов и регалий на груди. В правой руке он сжимал рукоять массивного двуручного меча, острие которого упиралось в гранитную плиту. Левая рука была поднята в жесте благословения или предупреждения. Лицо было суровым, волевым, с жесткими чертами и пронзительным взглядом, направленным куда-то за горизонт, в неизвестность.

Я остановился, задрал голову, разглядывая статую. Толком об Императоре и его роде — древнейшей династии, правящей остатками человечества, — в народе никто ничего не знал. Информация была строго дозированной, противоречивой. Официальная история была полна белых пятен, недосказанностей и откровенно пафосных мифов о богоподобных правителях, спасших человечество от вымирания.

Простые люди даже не знали, как выглядит нынешний Император. Его лицо никогда не показывали на публичных трансляциях — только силуэт в короне, голос, искаженный модулятором. Глядя на жесткие, почти жестокие черты лица статуи, я засомневался, что этот облик вообще соответствует реальному правителю. Скорее всего, это был собирательный образ власти — сильной, непреклонной, вечной, — застывший в металле для устрашения и вдохновения.

Постояв у памятника несколько минут, впитывая атмосферу площади, где прогуливались богато одетые семьи с детьми, я двинулся дальше, углубляясь в деловой квартал.

***

По пути я заглянул в один из элитных магазинов охотничьего снаряжения и артефакторного оружия — просто из любопытства, чтобы посмотреть, чем торгуют для богатых. Интерьер магазина напоминал музей или галерею современного искусства: мягкий, дорогой ковролин под ногами, приглушающий звук шагов; точечная подсветка, выхватывающая из полумрака отдельные экспонаты; консультанты в безупречных строгих костюмах, которые подходили бесшумно и говорили вполголоса, как экскурсоводы в святилище.

Здесь не продавались просто куртки или ботинки. Здесь продавались композитные боевые доспехи с встроенными нейроинтерфейсами, которые считывали намерения владельца и усиливали его движения. Плащи из «умной» ткани, которая могла менять цвет для камуфляжа, становиться жесткой как сталь при ударе или мягкой как шелк в покое. Перчатки с встроенными датчиками и усилителями, превращающие обычный удар в сокрушительный.

Но больше всего меня заинтересовала витрина с эликсирами. Я задержался у нее, рассматривая ряды флаконов, ампул, капсул за толстым бронестеклом.

Маленькая, размером с мизинец ампула эликсира базового уровня — например, «Быстрота реакции» или «Острота зрения» — стоила здесь две тысячи золотых рублей. Столько рабочий в промзоне зарабатывал за пять лет упорного труда, экономя на всем. Для меня, с моими десятью тысячами на чипе, это была значительная, но доступная сумма.

Но когда я увидел ценник на эликсир высшей категории — например, «Регенерация» или «Стальная кожа», — я невольно присвистнул. «От ста тысяч золотых рублей и выше». Домиллиона. И это была только начальная цена, потолка не было указано. Для самых редких, самых мощных эликсиров цена обговаривалась индивидуально, и могла достигать десятков миллионов.

Я невольно вспомнил чип Тони с десятью тысячами, который лежал у меня в кармане. Для аристократов, для наследников Великих Кланов, мои деньги действительно были лишь медяками, карманной мелочью на сладости. Они тратили на один флакон эликсира больше, чем вся моя «стипендия» на год.

Отойдя от витрины с эликсирами, я случайно заметил в дальнем углу зала небольшую секцию артефактов и талисманов. Она выглядела почти незаметной на фоне технологичного великолепия основных экспозиций — словно уступку традиционалистам, которые все еще верили в старую магию.

Я подошел ближе. На бархатной подложке темно-синего цвета были выложены десятка два небольших серебряных фигурок — звери, птицы, абстрактные символы. Явный новодел, массовое производство, имитация под старину. Каждая фигурка была снабжена маленькой табличкой с названием и ценой: «Медведь силы — 500 рублей», «Сокол удачи — 450 рублей», «Змей мудрости — 600 рублей».

Безделушки для туристов и суеверных богачей, не более того. Штампованное серебро, отполированное до блеска, с нарочито грубой «античной» обработкой краев. Я уже собирался отойти, когда мой взгляд зацепился за одну фигурку в самом углу витрины.

Белый волк.

Она была меньше остальных, не больше двух сантиметров в высоту, и лежала чуть в стороне от общей композиции, словно случайно потерявшись среди блестящих новоделов. Но стоило мне взглянуть на нее — и что-то внутри меня дрогнуло, словно натянутая струна отозвалась на удар.

Это было не серебро. Материал был другим — матовым, теплым на вид, с легким кремовым оттенком слоновой кости. Резьба была филигранной, невероятно тонкой, выполненной рукой настоящего мастера. Каждая прядь шерсти, каждый мускул, каждая деталь морды были проработаны с любовью и точностью. Волк сидел, подняв голову к небу, и в его застывшей позе читалась такая живая, дикая сила, что казалось — еще мгновение, и он оживет, спрыгнет с подставки и растворится в воздухе.

Но главное было не в мастерстве резьбы.

Главное — фигурка дышала.

Я не мог подобрать другого слова. Она излучала что-то — не свет, не тепло, не запах. Нечто невидимое, неосязаемое, но абсолютно реальное. Древнее. Глубокое. Как будто в этом маленьком куске материала была заключена частица чего-то огромного, первобытного, забытого.

Интуиция — тот самый внутренний голос, который не раз спасал мне жизнь в Пустоши — кричала так громко, что я физически ощутил напряжение в груди.

Возьми.

Она нужна.

Не важно, сколько это стоит. Возьми.

Я поднял голову. Консультант — тот самый молодой человек с безупречной прической и фальшивой улыбкой — стоял неподалеку, наблюдая за мной с выражением вежливого любопытства.

— Хотите что-то посмотреть поближе? — спросил он тоном, в котором сквозило сомнение.

— Вот эту, — я указал на белого волка. — Покажите.

Он на мгновение замялся — видимо, не ожидал, что я выберу именно эту фигурку, — но профессиональная маска вернулась мгновенно. Он достал ключ, открыл витрину и осторожно, двумя пальцами, взял волка.

— Интересный выбор, — произнес он, протягивая мне фигурку на раскрытой ладони. — Это действительно старая вещь. Докатастрофическая, возможно, даже более древняя. Точное происхождение неизвестно, но экспертиза подтвердила возраст — не менее трехсот лет.

Я взял волка. И в тот момент, когда мои пальцы коснулись прохладной, гладкой поверхности, по телу прошла легкая волна — не электрический разряд, нечто более тонкое. Словно прикосновение к чему-то живому.

Фигурка идеально легла в ладонь. Будто была создана именно для моей руки.

— Сколько? — спросил я, не отрывая взгляда от волка.

Консультант улыбнулся — и в этой улыбке промелькнуло что-то хищное.

— Для такой редкости… — он сделал паузу, оценивающе глядя на меня, — восемь тысяч золотых рублей.

Почти все мои деньги. Он это прекрасно понимал. И видел мой интерес. Классическая тактика — завысить цену, а потом «великодушно» сбросить, если покупатель начнет торговаться.

Я медленно поднял взгляд на него. И посмотрел так, как смотрел на мутантов в Пустоши перед броском ножа. Холодно. Спокойно. Без эмоций.

— Эта фигурка лежит у вас в углу витрины, затерянная среди дешевых новоделов, — произнес я ровным голосом. — Никакого ценника на ней нет. Никакого описания. Вы даже не выставили ее должным образом. Что означает одно из двух: либо вы сами не знаете ей цену, либо она у вас уже давно и никто не интересовался. В любом случае — восемь тысяч за безымянный артефакт неизвестного происхождения это перебор.

Улыбка консультанта дрогнула.

— Молодой человек, вы не учитываете…

— Две тысячи, — перебил я.

— Что?! — он едва не поперхнулся. — Вы с ума сошли? Это же…

— Докатастрофический артефакт неизвестного происхождения, — закончил я за него. — Без сертификата, без описания, без истории. Вы сами сказали — «возможно, даже более древняя». Возможно. То есть вы не уверены. А значит, никаких гарантий. Две тысячи — более чем справедливая цена за безделушку, которая пылится в углу.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил, не дав ему вставить слово:

— Или я могу просто уйти. У вас есть покупатели на такие вещи? — я обвел рукой витрину с новоделами. — Люди приходят сюда за современным снаряжением, за эликсирами, за технологиями. Не за старыми талисманами. Эта фигурка пролежит здесь еще год. Или два. Или десять. А я готов купить ее прямо сейчас. За две тысячи.

Повисла тишина. Консультант смотрел на меня, явно взвешивая варианты. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он быстро моргал — признак внутреннего напряжения.

Наконец он вздохнул.

— Пять тысяч. Это мое последнее слово.

— Две с половиной.

— Четыре. И это действительно последнее предложение.

Я сделал паузу, словно раздумывая. Хотя решение было принято еще в тот момент, когда я увидел волка. Я готов был отдать все десять тысяч, если потребуется. Но показывать это было нельзя.

— Три тысячи, — произнес я наконец. — Наличными, прямо сейчас.

Консультант смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Три тысячи.

Я достал чип, приложил к терминалу. Транзакция прошла мгновенно. Консультант упаковал фигурку в маленький бархатный мешочек и протянул мне.

— Удачной покупки, — произнес он с профессиональной улыбкой, в которой все еще читалось легкое раздражение.

Я вышел из магазина, сжимая мешочек в кармане. Потом достал волка, развернул его на ладони. При дневном свете фигурка выглядела еще более живой — солнце высвечивало тончайшие детали резьбы, которые я не заметил в полумраке магазина.

Интуиция утихла. Больше не кричала, не требовала. Она успокоилась, удовлетворенная.

Я аккуратно спрятал волка во внутренний нагрудный карман куртки, туда, где обычно носил самые ценные вещи. Позже, дома, я прикреплю его к рукояти кинжала — как брелок, как талисман. Что-то подсказывало мне, что это правильно. Что так и должно быть.

***

Выйдя из магазина, я направился к деловому кварталу — сердцу корпоративной власти Иркутска. Здесь высились штаб-квартиры мегакорпораций — технологических гигантов, которые контролировали экономику не только города, но и всего региона.

Небоскреб «Северного Ветра» давил своей массой, своим присутствием. Темное, почти черное стекло фасада поглощало свет, создавая ощущение, что здание — это портал в другое измерение. Пятьдесят этажей чистой мощи. На вершине, видимый даже отсюда, с расстояния в нескольких кварталов, парил золотой дракон — голографическая проекция невероятной четкости. Он медленно вращался, его чешуя переливалась, глаза светились красным. Символ силы. Предупреждение.

Напротив, через широкий проспект, сверкал холодным синеватым светом офис «Биотеха» — корпорации, куда меня пригласила Мизуки Кавасаки. Здание было ничуть не ниже — те же пятьдесят этажей, — и производило не меньшее впечатление. Фасад из белого, почти молочного стекла, которое светилось изнутри мягким, рассеянным светом. На крыше вращался огромный логотип — стилизованная двойная спираль ДНК, сплетенная из неоновых линий. Биотехнологии. Генная инженерия. Создание будущего.

В среду, послезавтра, я войду в эти двери. И узнаю, чего они хотят от меня. Почему дочь директора филиала проявила интерес к безродному бастарду.

Особое, почти гипнотическое впечатление на меня произвела Гильдия Охотников. Её здание резко контрастировало с блестящими небоскребами корпораций.

Это было приземистое, массивное трехэтажное здание, построенное в стиле военного бункера. Стены были обиты толстыми бронепластинами, покрытыми царапинами, вмятинами, следами когтей и кислотных ожогов — шрамами от тех трофеев, которые Охотники привозили из Пустоши. Узкие окна-бойницы. Тяжелые ворота из армированной стали, способные выдержать таран.

У ворот толпились люди — и это были совершенно другие люди, чем те, которых я видел на улицах Центрального района. Охотники. Те, кто регулярно ходил в Пустошь и возвращался живым.

Они были одеты в пыльную, потертую, но функциональную броню — не парадную, а рабочую, покрытую пятнами крови, грязи, химических реагентов. Увешаны датчиками, сканерами, оружием — винтовками, дробовиками, ножами, гранатами. На их лицах были шрамы, кибер-протезы, усталость тех, кто видел смерть слишком часто.

У них был особый взгляд — хищный, настороженный, оценивающий. Взгляд людей, для которых каждый день может стать последним. Они не улыбались, не болтали о пустяках. Говорили коротко, по делу. Курили, прислонившись к стенам, проверяли оружие, изучали карты на планшетах.

Я наблюдал, как во внутренний двор Гильдии заезжают тяжелые бронированные джипы — огромные, шестиколесные машины с усиленной подвеской и пулеметными турелями на крыше. Они были покрыты слоем засохшей грязи, царапинами, вмятинами. Вернулись из очередного рейда.

Из джипов выгружали добычу — контейнеры с органикой монстров, ящики с артефактами, клетки с живыми мелкими тварями для лабораторий. Кто-то из Охотников был ранен — его несли на носилках, окровавленного, но живого.

«Глупцы», — подумал я, наблюдая за этим. Тони учил меня, рассказывал о законах Пустоши, которые он узнал на собственном горьком опыте. Пустошь обладала чем-то вроде коллективного разума, коллективного сознания. Она чувствовала вторжение. И она ненавидела, абсолютно ненавидела тех, кто приходил с демонстрацией силы.

Грохочущая, шумная техника — джипы с двигателями, вертолеты, танки — мгновенно привлекала внимание самых опасных хищников. Отряды свыше десяти человек воспринимались как военная угроза и провоцировали агрессию монстров высшего ранга. Такие экспедиции были обречены. Пустошь всегда, всегда отвечала на демонстрацию сверхсилы еще большей мощью.

Выживали одиночки. Или маленькие группы из трех-пяти человек. Те, кто двигался тихо, осторожно, уважительно. Кто не бросал вызов. Кто брал только то, что нужно, и уходил, не задерживаясь.

Но Гильдия этого не понимала. Или понимала, но не могла изменить подход — слишком много денег было вложено в технику, в большие отряды. И поэтому из каждых десяти экспедиций возвращались три-четыре. Остальные исчезали в джунглях, становясь кормом для монстров.

***

Ближе к полудню я дошел до окраин Центрального района. Здесь начали появляться блокпосты — контрольные точки, охраняемые частной гвардией аристократических кланов.

Эти сектора были закреплены за конкретными Семьями и Кланами — их собственные вооруженные люди, одетые в униформу с клановой символикой, патрулировали улицы наравне с регулярной полицией, а иногда и вместо неё. Они строго, придирчиво проверяли документы каждого подозрительного прохожего, каждого, кто выглядел «не к месту».

Я прошел мимо одного такого блокпоста — четверо охранников в синей униформе клана Морозовых остановили какого-то рабочего, проверяли его пропуск, задавали вопросы. Человек нервничал, потел, оправдывался — видимо, его вызвали для ремонта чего-то в одном из особняков, но документы были оформлены не совсем правильно.

Меня они даже не остановили. Моя одежда, моя походка, моя манера держаться — всё говорило: свой. Один из охранников даже кивнул мне уважительно.

Социальная сегрегация в действии. Здесь не нужны были слова — достаточно было взгляда, чтобы определить, кто ты.

Я развернулся и пошел обратно, к своей квартире. Прогулка дала мне то, что нужно — ясность. Понимание структуры города, его социальных слоев, его скрытых течений. Но все это не имело существенного значения в сравнении с тем, что буря в моей голове, вызванная словами Тони, утихла. Мысли снова приобрели четкость и глубокую содержательность.

А в нагрудном кармане, прямо над сердцем, лежал белый волк — маленький, древний, загадочный. И я знал, что это только начало. Что эта фигурка — не случайная находка, а знак. Первый шаг на пути, который я еще не понимаю, но который уже начался.

Глава 14. Взгляд на тайну со стороны

Глава 14. Взгляд на тайну со стороны.

Вернувшись домой, я пообедал — разогрел остатки вчерашнего ужина в микроволновке, — и дождался темноты, лежа на кровати и глядя в потолок. Размышлял о разговоре с Тони, о браслете на моем запястье, о надвигающейся войне между Семьей и Триадой.

Когда за окном сгустились сумерки и город зажег свои неоновые огни, я встал, переоделся в темную одежду и вышел в ночь.

Пришло время для разведки. Браслет на моем запястье оставался холодным, неподвижным — значит, поместье Мастера Теней в безопасности, прямой угрозы нет. Но я должен был лично осмотреть место, изучить периметр, найти возможные пути подхода и отхода. Просто осмотреться, составить план действий на случай, если ситуация выйдет из-под контроля и понадобится моя экстренная помощь.

Охранять легче, когда знаешь местность.

***

Ночной Центральный район Иркутска разительно, кардинально отличался от дневного. Если при свете солнца он сиял стерильным, почти музейным благополучием, напоминая декорацию к историческому фильму, то под покровом темноты он превращался в совершенно другой мир.

Лабиринт из неоновых всполохов — ярких реклам, голографических проекций, подсвеченных витрин — и глубоких, почти осязаемых теней, в которых могло скрываться что угодно. Контраст был резким, пугающим. Свет и тьма сплетались в танце, создавая ирреальную, почти галлюцинаторную атмосферу.

Я скользил по улицам бесшумной тенью, инстинктивно держась подальше от регулярных патрулей клановой гвардии и полиции. Их маршруты были предсказуемыми — я быстро вычислил паттерн и двигался в промежутках. Их сканеры — тепловые, инфракрасные — могли засечь даже малейшее отклонение в фоне, но я знал, как обходить такую технику. Двигаться вдоль стен, где тепло здания маскирует твою сигнатуру. Останавливаться за препятствиями. Не паниковать, дышать ровно, контролировать пульс.

Моя цель находилась на самой окраине Центрального района — в месте, которое Тони описал как «тихий тупик, где время остановилось». Это был странный, почти аномальный участок города, который не вписывался в общую логику планировки.

Я привык за эти годы к жесткой, концентрической, почти математически выверенной структуре мегаполиса. Иркутск, как и большинство выживших городов человечества, был построен по единому принципу: сияющий, защищенный Центр, где жила элита; потом кольцо обшарпанной «серой зоны» — буфер между богатством и нищетой, где обитали мелкие дельцы, подпольные алхимики, средний класс; дальше шли кишащие нищетой трущобы, где люди выживали, а не жили; затем лязгающая, грохочущая промышленная зона с её заводами, мастерскими, складами; а за ней — плотное кольцо джунглей, искусственно поддерживаемый барьер из агрессивной растительности; и наконец, за джунглями начиналась смертоносная Пустошь, где правили монстры и аномалии.

Всё было логично, понятно, предсказуемо. Концентрические круги защиты, где каждый слой отфильтровывал определенную угрозу.

Однако здесь, на этой окраине Центрального района, весь привычный порядок был грубо, необъяснимо нарушен. Вместо ожидаемого перехода в индустриальный ад промзоны, окраина Центра внезапно, резко обрывалась у реки. Просто заканчивалась, как будто кто-то стер карту дальше этой линии.

Я замер в тени векового дуба — настоящего, живого дерева, а не искусственной имитации, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона раскинулась на добрых десять метров. Стоял неподвижно, контролируя дыхание, и смотрел на темную воду реки.

Река была широкой — метров двести, а может, и больше в этом месте — и пугающе спокойной. Гладь воды была почти зеркальной, отражая огни города и звезды на небе. Течение было едва заметным, словно река дремала, набираясь сил. В прежнем мире, о котором я хранил обрывки памяти из своей первой жизни, это должна была быть Ангара — великая сибирская река, вытекающая из Байкала.

Но здесь, в этой реальности, с Байкалом было что-то не так. По официальным данным, озеро исчезло во время Катастрофы — высохло, испарилось, превратилось в пустошную впадину. Но река оставалась. Текла из ниоткуда, уходила в неизвестность.

За рекой, на противоположном берегу, теряющемся в сумраке, начиналась густая парковая зона. Я различал лишь силуэты деревьев — тёмную, почти сплошную стену растительности. Согласно картам, которые мне довелось изучать, парк должен был незаметно переходить в охранное кольцо джунглей, опоясывающих все города Земли.

Эти джунгли служили одновременно защитным барьером от Пустоши и источником биомассы для производства синтетической пищи. Их существование принимали как данность: контролировали, использовали — и не задавали лишних вопросов. Во всяком случае, мне нигде не попадались упоминания о том, как именно они возникли. Создавалось устойчивое ощущение, будто эту информацию кто-то целенаправленно и тщательно вымарал из всех доступных источников.

Зато в кабаках и дешёвых забегаловках на эту тему спорили с особым удовольствием. Одни, с пеной у рта, доказывали, что создание джунглей — целиком и полностью заслуга лично Императора, который в своём великодушии одним мановением руки спас человечество от всепоглощающей Пустоши. Другие возносили на пьедестал корпорации и их технологии. Не обошлось и без версии об инопланетянах.

Но вот вопрос, который не давал мне покоя: «Почему река?»

По логике , река должна была пересекать джунгли и уходить далеко в Пустошь, туда, где обитали самые опасные существа. Что мешало водным монстрам — а они существовали, я видел их описания в учебниках, читал отчеты Охотников — просто приплыть по течению прямо в сердце города? Проскользнуть под мостами, миновать патрули, выползти на берег в этом тихом месте и устроить резню?

Из уроков географии и истории в лицее я знал, что в нынешней Пустоши практически не осталось рек или крупных водоемов. Катастрофа изменила климат, пересушила ландшафт. Орбитальные снимки со спутников, всё еще функционирующих со времен Четвертой холодной мировой войны, подтверждали это: огромные территории были выжженными пустынями, кристаллическими полями, радиоактивными болотами, но рек почти не было.

Конечно, некоторые зоны на снимках были скрыты «информационными пятнами» — области интенсивных аномалий, которые не давали сканерам нормально работать, искажая изображение. Но скрыть целое море, озеро размером с Байкал было бы невозможно. Слишком большой объект.

И всё же эта река была здесь. Живая, холодная, текущая. Нарушая все правила безопасности мегаполиса. Существуя вопреки логике.

«Странно», — подумал я, всматриваясь в темную воду, пытаясь разглядеть, нет ли в ней движения, ряби, признаков чего-то живого под поверхностью. Но вода была мертвенно спокойной.

Я мог бы размышлять об этом всю ночь, строить теории и гипотезы, но время не ждало. Я пришел сюда с конкретной целью.

Развернувшись спиной к реке, я углубился в нужный мне переулок — узкий, тихий проход между высокими каменными заборами. Этот район сильно отличался от основной части Центра. Здесь не было высотных жилых комплексов, многоэтажных модулей, где семьи жили друг над другом. Этот квартал состоял из небольших, но роскошных уединенных поместий — особняков для тех, кто ценил приватность выше престижа центральных проспектов.

Каждое поместье было скрыто за высокими каменными заборами, увитыми плющом и другими вьющимися растениями, за живыми изгородями из плотно подстриженных кустов. Здесь не было шума магистралей, грохота транспорта, криков уличных торговцев. Только тишина — глубокая, почти сельская тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы на ветру и мерным, едва слышным гудением климатических барьеров, поддерживающих комфортную температуру.

Фонарей здесь было мало — мягкий, рассеянный свет исходил от скрытых светильников в основаниях деревьев. Достаточно, чтобы видеть дорогу, но не настолько ярко, чтобы мешать ночному покою обитателей.

Дом, который мне доверил Тони, который я теперь должен был охранять, находился в самом конце тупика. В буквальном смысле — дальше дороги не было, только глухой каменный забор и за ним — река.

Это было небольшое по меркам богачей, но крепкое, основательное здание. Его облик сразу выдавал старую аристократическую школу, довоенное происхождение: узкие окна-бойницы, способные выдержать обстрел; отделка из натурального темного гранита, не композитных материалов, а настоящего камня, добытого в карьерах; тяжелые кованые ворота без видимых электронных замков, защелок, панелей — только железо, петли и, вероятно, механический засов изнутри.

Дом выглядел как маленькая крепость. Место, где можно укрыться и держать оборону. Именно здесь скрывался он — Мастер Теней, как называл его Тони. Человек, который когда-то, много лет назад, спас молодого дона в Пустоши, остановив Иглоголова одним взглядом или жестом. Человек с силой, сравнимой с мощью величайших аристократов.

Я осторожно, бесшумно обошел периметр, держась в тени деревьев и заборов. Изучал подходы, запоминал каждую деталь. Вот здесь забор ниже — можно перелезть за три секунды. Вот там дерево растет близко к стене — можно забраться на ветку и спрыгнуть во двор. Здесь узкий проход между двумя зданиями — хорошее место для засады или для быстрого отхода.

Составлял в уме тактическую карту. Пути подхода, пути отступления, укрытия, опасные зоны.

Затем я активировал браслет на запястье — не было инструкции, как это делать, но интуиция подсказала: нужно просто сосредоточиться на нём, мысленно «коснуться». Металл на моем запястье оставался холодным, абсолютно неподвижным, мертвым — значит, прямой, непосредственной угрозы сейчас не было. Артефакт молчал.

По словам Тони, до недавнего времени за этим домом всегда негласно приглядывали его лучшие бойцы — опытные люди, которые патрулировали район, следили за подозрительными личностями, докладывали о любых странностях. Но теперь, когда Семья уходила в подполье, скрываясь от гнева Триады и «Северного Ветра», когда каждый боец был на счету, эта обязанность полностью, целиком легла на мои плечи.

Я один. Единственный страж в этом тихом тупике.

Оценив внешний периметр и убедившись, что поблизости нет патрулей, слежки или засад, я бесшумно взобрался на раскидистое дерево — старый дуб с толстыми ветвями, росший неподалеку от забора поместья. Кора была шершавой, влажной от ночной росы, но я карабкался уверенно, цепляясь пальцами за неровности.

Устроившись на толстой ветке примерно на высоте третьего этажа, откуда открывался хороший обзор, я замер, слившись с тенью листвы. Отсюда был виден внутренний двор поместья и часть первого этажа дома.

В окне первого этажа — в том, что, вероятно, было гостиной или кабинетом — горел неяркий теплый свет. Не холодное электрическое освещение, а что-то более мягкое, уютное — возможно, лампы со специальными фильтрами или даже старомодные свечи.

За столом у окна сидел старик — тот самый Мастер Теней.

Даже с этого расстояния, даже сквозь стекло я видел его достаточно ясно. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, прорезавшими кожу как трещины в высохшей земле. Морщины, как кора векового дерева, которое пережило бури, морозы, засухи и всё еще стоит. Волосы были седыми, почти белыми, зачесанными назад. Спина прямая, несмотря на возраст — это была осанка воина, человека, привыкшего держать себя достойно.

Но главное было в глазах. Даже отсюда, даже в полумраке я чувствовал силу этого взгляда. Взгляд был направлен в бесконечность, сквозь стены, сквозь время, словно старик видел что-то, недоступное обычному человеку. В нём не было старческой немощи, дряхлости, рассеянности. Скорее, это была затаенная, дремлющая мощь древнего существа, которое повелевало монстрами и могло одним приказом заставить Иглоголова отступить.

Он читал книгу — настоящую бумажную книгу, что само по себе было роскошью, — медленно переворачивая страницы длинными пальцами. Иногда останавливался, задумывался, словно спорил с автором или вспоминал что-то из собственного прошлого.

Рядом с ним, за тем же столом, сидела тонкая фигурка — девочка.

Алиса. Его внучка.

Ей было лет двенадцать-тринадцать, судя по виду. Светлые, почти белокурые волосы до плеч, заплетенные в простую косу. Лицо бледное, утонченное, с правильными чертами. Она тоже читала — толстую книгу в потертом кожаном переплете — изредка поправляя выбившуюся прядь волос за ухо. В её движениях была естественная грация, не наигранная, не вышколенная этикетом, а врожденная.

На мгновение, словно почувствовав что-то, она подняла голову от книги и посмотрела прямо в сторону окна. Точно в мою сторону. Точно на дерево, где я сидел.

Я замер абсолютно, перестав дышать, сердце пропустило удар. Мышцы напряглись до дрожи. Неужели она меня видела? Сквозь темноту, сквозь листву, с такого расстояния? Это невозможно для обычного человека.

Неужели она тоже интуит? Или это влияние навыков её деда — может быть, он передал ей часть своей силы, научил чувствовать присутствие других существ, как чувствуют монстров?

Её глаза — большие, темные, серьезные не по годам — смотрели прямо на меня. Несколько бесконечно долгих секунд мы смотрели друг на друга сквозь ночь и стекло. Я не двигался. Не дышал. Был статуей.

Затем старик что-то сказал ей — я не слышал слов, только видел движение его губ. Алиса улыбнулась — мягко, спокойно, по-детски — кивнула деду и снова вернулась к чтению, опустив глаза на страницы книги.

Ложная тревога? Или она действительно почувствовала моё присутствие, но дед объяснил ей, что опасности нет, что это свой? Я не знал. Но напряжение медленно отступило, я снова начал дышать — тихо, неглубоко, контролируя каждый вдох.

Я продолжал наблюдать ещё минут десять. В этой простой, домашней картине — старик и девочка за столом, читающие книги при свете лампы — было столько мирного спокойствия, тепла, уюта, что оно казалось почти нереальным, сюрреалистичным на фоне той бури, что назревала в городе. На фоне войны между Семьей и Триадой, на фоне интриг «Северного Ветра» и «Биотека», на фоне смертельных игр аристократии.

Здесь, в этом маленьком поместье на краю света, время словно остановилось. Текло по-другому, в своем ритме. Здесь была тишина, покой, безопасность.

Тони был прав: эти люди были необычными. Очень необычными. И их защита — это не просто выплата долга благодарности, не просто выполнение обещания. Это был ключ к чему-то гораздо более масштабному, значительному. Я чувствовал это интуицией, той самой интуицией высшего уровня, которая редко ошибалась.

Этот старик знал секреты, которые другие давно забыли. Обладал силой, которая не покупается за деньги и не передается через эликсиры. А девочка... возможно, она унаследует эту силу. Или уже унаследовала.

Я осторожно, стараясь не шуметь, не сломать ветку, спрыгнул с дерева. Приземлился мягко, согнув колени, погасив удар. Постоял несколько секунд, прислушиваясь — нет ли тревоги, лая собак, криков. Тишина.

Моя разведка была окончена. Я убедился, что периметр чист, что охранные системы работают — видел датчики на заборе, камеры, скрытые в углах. Убедился, что «объекты под защитой» в безопасности, спокойны, не подозревают об угрозе.

Но ощущение неправильности этого места — реки, которой не должно быть; парка, который слишком близко к Пустоши; тишины, которая была слишком совершенной; тупика, который обрывался в никуда — это ощущение не покидало меня. Оно сидело в затылке, тихо скреблось, как мышь за стеной.

Почему старик, обладающий такой силой, выбрал именно это место? Место, где привычная концентрическая география города ломается, нарушается, открывая какую-то лазейку в неизвестность? Случайность? Или, наоборот, тщательный расчет? Может быть, ему нужна была близость к реке, к аномалии, к чему-то, что находится за ней?

Вопросы без ответов. Пока без ответов.

***

Возвращаясь в свою квартиру через ночной город, двигаясь по теневым маршрутам, обходя патрули, я продолжал размышлять о словах Тони, о его усталом, измученном лице, о войне, которая надвигалась на Семью.

Всё было слишком серьезно. Гораздо серьезнее, чем я думал сначала. Десять тысяч золотых рублей на моем чипе и оплаченный год в лицее — это были не подарки, не награда за хорошую службу. Это были средства выживания. Минимум, необходимый для того, чтобы я мог продолжать играть роль примерного бастарда-лицеиста, оставаясь при этом единственным стражем поместья Мастера Теней, единственной ниточкой, связывающей Семью с этим загадочным союзником.

Я зашел в подъезд своего дома, поднялся на лифте на десятый этаж. Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Я не включал свет — просто разделся, прошел в ванную, принял быстрый душ, смывая с себя пот и пыль ночных улиц.

Лег в постель, но сон не шел. Я лежал, глядя в темный потолок, слушая ночные звуки города за окном — далекий гул транспорта, редкие сирены, шум ветра.

Завтра, в понедельник, начнется новая учебная неделя. И мне снова придется идти в лицей «Астрея», сидеть за партой, делать вид, что меня волнуют оценки и домашние задания. Придется терпеть холодное презрение Виктора Северного, который смотрел на меня теперь с плохо скрываемой ненавистью и страхом. Придется общаться с Софией Морозовой, с Еленой Вятской, с остальными одноклассниками, которые считали меня выскочкой, бастардом, человеком не их круга.

Придется улыбаться, отвечать на вопросы, притворяться обычным подростком.

А по ночам — патрулировать тихий тупик на окраине. Охранять человека, способного одним свистом приручить монстра, который разорвал бы любого Охотника за секунды.

В среду — послезавтра — меня ждет визит в «Биотек». Встреча с Мизуки Кавасаки и, возможно, с её отцом. Разговор, который может изменить всё. Или ничего.

Я коснулся браслета на запястье. Он молчал. Тяжелый, холодный, мертвый. Пока молчал. Но я знал — чувствовал это каждой клеткой, каждым нервом, — что рано или поздно он заговорит. Завибрирует, нагреется, закричит беззвучной тревогой. И тогда мне придется бежать. Бросить всё — урок в лицее, разговор с одноклассниками, домашнее задание, сон, еду — и бежать в тот тихий тупик, к поместью Мастера Теней.

Потому что когда браслет заговорит, это будет означать только одно: им угрожает смертельная опасность. Опасность настолько серьезная, что даже сила Мастера не справляется с ней.

И тогда всё, чему меня учили, все навыки прошлой жизни и этой, все эликсиры, которыми меня накормил Тони, вся моя сверхчеловеческая интуиция — всё это будет проверено на прочность.

Но пока что, пока браслет молчал, я мог отдыхать. Набираться сил. Готовиться.

Я закрыл глаза, заставил себя расслабиться, замедлить дыхание. Сон пришел не сразу — минут через двадцать, может быть, полчаса. Но когда пришел, он был глубоким, без сновидений.

А за окном ночной Иркутск продолжал жить своей жизнью. В промзоне бойцы Семьи прятались по безопасным домам, готовясь к войне. В офисах «Северного Ветра» китайские менеджеры строили планы захвата рынка. В штаб-квартире Триады точили ножи. В особняках аристократов дети спали в шелковых простынях, не зная, что где-то там, в тихом тупике на окраине, старик читает книгу при свете лампы, храня секреты, способные перевернуть мир.

И над всем этим, над городом, над рекой, над джунглями и Пустошью, висел запах озона — тот самый запах, который всегда предшествует грозе.

Глава 15. Турнир Двенадцати

Глава 15. Турнир Двенадцати.

Понедельник в лицее «Астрея» начался с липкого, пронизывающего тумана, который пришел со стороны реки и окутал город плотной пеленой. Видимость сократилась до десяти метров — небоскребы превратились в призрачные силуэты, границы между зданиями размылись, весь мир стал серым, расфокусированным, нереальным.

И вместе с туманом в лицей пришла гнетущая тишина — странная, неестественная тишина, которая висела в аудиториях, коридорах, даже в обычно шумной столовой. Студенты переговаривались приглушенными голосами, учителя читали лекции монотонно, без обычного энтузиазма. Словно весь лицей погрузился в транс, в полусонное состояние.

После выходных, наполненных откровениями Тони о надвигающейся войне с Триадой и ночной разведкой у дома Мастера Теней, стены лицея казались мне невыносимо тесными, душными, ограничивающими. Потолки давили. Окна были слишком маленькими. А заботы одноклассников — их обсуждения новых нарядов, результатов вчерашних спортивных матчей, сплетен о том, кто с кем встречается, — казались бесконечно, абсурдно далекими от реальности, в которой я существовал.

Два мира. Их мир — безопасный, предсказуемый, где самая большая проблема — это плохая оценка по математике или конфликт с родителями. И мой мир — где люди убивают друг друга за территорию, где старик может остановить монстра одним взглядом, где корпорации плетут невидимые сети интриг.

Я сидел на своей обычной задней парте у окна, откуда был виден туманный двор лицея, ощущая на запястье холодный, успокаивающий металл браслета-артефакта, скрытого под белоснежным манжетом школьной рубашки. Периодически касался его пальцами, проверяя — всё ли спокойно. Браслет молчал. Холодный. Мертвый. Всё в порядке.

Первым уроком в этот туманный понедельник шла Бестиология Пустошей. Профессор Штерн, чья механическая кибер-оптика правого глаза сегодня мерцала раздражающим, тревожным красным светом вместо обычного синего, вошел в аудиторию с мрачным выражением лица.

— Доброе утро, если его вообще можно назвать добрым, — проскрипел он, бросая планшет на стол с глухим стуком. — Забудьте о том, что я планировал на сегодня. У нас внеплановое тестовое задание. Проверка на выживаемость.

По классу прошел недовольный шепот. Внеплановые тесты обычно были сложными, жестокими, рассчитанными на то, чтобы выбить из зоны комфорта.

— Сегодня мы проверим, насколько быстро вы сообразите, как именно вы будете умирать в Пустоши, — продолжил Штерн, его живой глаз прищурился, а кибер-глаз продолжал мигать красным. — Симуляторный тест. Виртуальная реальность, но ощущения будут очень, очень реальными. Сценарий называется «Засада Роевиков в условиях ограниченной видимости». Именно то, что сейчас за окном, только в десять раз хуже. У вас пять минут на прохождение. Выжившие получат оценку. Мертвые — нет.

Он нажал кнопку, и перед каждым учеником из поверхности парты развернулись голографические консоли с тактильными интерфейсами и нейрошлемы. Класс застонал.

Я надел шлем, и мир вокруг растворился, заменяясь виртуальной реальностью Пустоши.

***

Симуляция была жестокой. Я стоял посреди выжженной равнины, усеянной обломками довоенных зданий. Туман был настолько густым, что я не видел собственных ног. Видимость — метр, максимум полтора. Температура — минус двадцать, ощущалось каждой клеткой виртуального тела. И где-то в этом тумане притаились они.

Роевики. Я читал о них в учебниках, видел записи с камер Охотников. Мелкие, размером с кошку или небольшую собаку твари с хитиновым панцирем, острыми как бритва когтями и челюстями, способными перекусить человеческую кость. По отдельности — не особо опасные. Но они никогда не атакуют по отдельности.

Они атакуют роем. Сотнями. Управляемые коллективным разумом матки, которая сидит где-то в безопасности и координирует своих детенышей.

Я услышал звук — шорох, скрежет когтей по камням. Справа. Нет, слева. Везде. Они окружили меня.

Большинство моих одноклассников, судя по тому, что я слышал через общий канал связи симулятора, начали делать то, чему их учили: выстраивать сложную магическую защиту — энергетические щиты, барьеры, купола. Или запрашивать огневую поддержку — виртуальные дроны, автоматические турели, снайперское прикрытие.

Стандартная тактика. Дорогая. Шумная. Энергозатратная.

Я же, полагаясь на свою Интуицию высшего уровня и навыки киллера, отточенные в двух жизнях, выбрал совершенно другой подход. Тактику «тихого ухода».

Я не стал создавать щиты, которые светились бы в тумане как маяк, привлекая еще больше врагов. Не стал стрелять, создавая шум и расходуя боеприпасы. Я просто... исчез.

Используя тепловые складки местности — холодные камни, потоки ледяного ветра, — я маскировал свою температурную сигнатуру. Двигался медленно, плавно, не создавая резких движений, которые могли бы привлечь внимание. Дышал неглубоко, контролируя пульс.

Моя Интуиция рисовала в сознании карту — где находятся роевики, куда они движутся, где их слепые зоны. Я шел через эти слепые зоны, как призрак.

А затем нашел матку. Она пряталась в развалинах старого бункера, огромная, раздутая тварь размером с корову, непрерывно откладывающая яйца и посылающая телепатические команды своему выводку.

Три точных удара клинком в уязвимые точки — и матка была мертва. Рой мгновенно потерял координацию, рассыпался, начал хаотично метаться и убегать.

Симуляция закончилась. Я снял шлем.

«Тест пройден. Оценка: Золотой уровень. Нулевая заметность. Цель достигнута за 3 минуты 47 секунд. Потери: 0%», — высветилось на моей консоли.

Я огляделся по классу. Виктор Северный, красный от натуги, снял свой шлем. «Серебряный уровень. Цель достигнута за 4 минуты 58 секунд. Потери: 35%». Он выглядел недовольным.

София Морозова получила бронзу. Большинство других провалились — их виртуальные тела были разорваны роем.

Штерн начал было разбирать ошибки, когда двери аудитории с сухим, механическим щелчком разошлись в стороны.

***

В класс вошел человек, чье появление произвело эффект взорвавшейся гранаты.

Все разговоры мгновенно смолкли. Даже Виктор Северный, который обычно демонстративно игнорировал любых посетителей, демонстрируя свое превосходство, резко выпрямил спину и втянул живот. Марк Громов перестал ковырять в зубах. София Морозова поправила прическу. Весь класс превратился в образец дисциплины за две секунды.

Это был заместитель директора лицея по безопасности и внешним связям — граф Валериан Слуцкий.

Высокий, под два метра ростом, подтянутый, с выправкой кадрового военного. Лицо, напоминающее хищную птицу — острый нос, тонкие губы, пронзительные серые глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь. Седые виски, остальные волосы темные, зачесанные назад. Безупречный темно-синий костюм военного покроя, украшенный дискретными знаками отличия — нагрудным гербом его клана, орденскими планками.

Он был известен не только в лицее, но и далеко за его пределами. Граф Слуцкий лично курировал отбор лучших выпускников для службы в Имперской Канцелярии — высшем органе управления, непосредственно подчиненном Императору. Попасть под его покровительство означало гарантированную карьеру в имперской администрации.

Профессор Штерн мгновенно, не задавая вопросов, отключил все симуляторы, хотя несколько учеников еще даже не закончили тест. Консоли и шлемы бесшумно ушли обратно в столы.

— Прошу внимания, господа, — голос Слуцкого был подобен удару отполированной стали о мраморную плиту. Звонкий, четкий, не терпящий возражений. — У меня объявление исключительной важности. Исключительной. Его Императорское Величество объявил о проведении Великого Турнира.

По классу прошел коллективный вздох — резкий, удивленный, почти испуганный. Кто-то приглушенно ахнул. Кто-то уронил стилус.

Турнир. Великий Турнир. Это было не просто слово. Это была легенда. Событие, которое случалось раз в десятилетие, а иногда и реже. Последний раз Турнир проводился пятнадцать лет назад, когда нынешние выпускники еще не родились.

— В этом году, — продолжал Слуцкий, чеканя каждое слово, как будто выбивал их на бронзовой табличке, — в великом состязании сойдутся лучшие представители двенадцати выживших мегаполисов Российской Империи.

Он сделал паузу, давая информации осесть, затем начал перечислять города, как будто читал список павших героев:

— Наш Иркутск. Владивосток — страж Тихоокеанского рубежа. Новосибирск — сердце Сибири. Екатеринбург — ворота Урала. Казань — жемчужина Поволжья. Нижний Новгород — купеческая твердыня. Ростов-на-Дону — страж южных степей. Санкт-Петербург — северная столица, город на костях. Грозный — непокоренный. Мурманск — полярный форпост. Хабаровск — дальневосточный оплот. И, разумеется, Столица — Москва, Первый Престол, сердце Империи.

Он медленно обвел класс тяжелым, оценивающим взглядом, задерживаясь на каждом лице на секунду-две. Оценивал. Взвешивал. Отсеивал.

— Турнир носит сугубо индивидуальный характер, — продолжил граф. — Это не командное состязание. Здесь не помогут связи вашей семьи, деньги вашего рода, покровительство влиятельных родственников. Здесь вы один на один с испытанием. Пятеро лучших от каждого мегаполиса, прошедшие отборочные этапы, отправятся в финал, который состоится в Столице весной, в священный день весеннего равноденствия, когда свет побеждает тьму.

Он сделал еще одну паузу — драматическую, рассчитанную. Класс замер в ожидании.

— Награда за победу... — голос Слуцкого стал тише, но от этого еще более весомым, — награда — это дарование титула личного дворянства для тех, кто его не имеет. Для тех же, кто уже благороден по рождению, — повышение ранга рода на одну ступень. Это почет, привилегии, земли, капиталы. Но самое главное, господа, самое ценное — это зачисление в Высшую Имперскую Академию без экзаменов, без конкурса, вне очереди.

При упоминании Академии класс буквально взорвался подавленным шепотом, который быстро перерос в гул возбужденных голосов. Это не было обычное военное училище или технический институт. Высшая Имперская Академия — там готовили элиту управления Империей. Губернаторов городов, министров, военачальников высшего звена, глав департаментов. Тех, кто реально держал в руках нити власти над городами, ресурсами, человеческими судьбами.

Попасть туда обычным путем было почти невозможно — только по рекомендации действующих министров, только с идеальной родословной и огромными взятками. А здесь — прямой путь, открытый для любого, кто достаточно силен.

— Тишина! — Слуцкий не повысил голоса, но гул мгновенно смолк. — Турнир состоит из нескольких этапов. Первый — внутригородские отборочные, где от каждого мегаполиса выберут пятерку сильнейших. Второй — сам финал в Столице, где шестьдесят участников сразятся за главный приз. Подробности будут объявлены позже. Готовьтесь.

Пока одноклассники бурно, взахлеб обсуждали свои шансы, строили планы, хвастались способностями, я погрузился в свои размышления, отгородившись от шума ментальной стеной.

Настоящая, не декларируемая официально цель Императора читалась между строк. Для тех, кто умел читать. Для тех, кто понимал политику.

Похоже, Его Величество решил встряхнуть застоявшееся болото. Текущий баланс сил между тремя гигантами — мегакорпорациями вроде «Биотека» и «Северного Ветра», Гильдиями Охотников и Ремесленников, и старой родовой Аристократией — явно его не устраивал. Император терял власть, становился символом, а не реальным правителем.

Корпорации контролировали технологии и деньги. Гильдии — ресурсы из Пустоши и рабочую силу. Аристократия — земли и традиционную лояльность населения. А у Императора? У него была только армия, полиция и формальный титул.

Не имея такой колоссальной научно-технической базы, как у «Биотека», не обладая финансовыми потоками корпораций, правитель решил действовать хитрее. Он решил просто «снять сливки» — найти самых талантливых, самых сильных людей во всей Империи.

Турнир был идеальным ситом для выявления носителей уникальных способностей. Тех, кто «самотушкой», своими силами, без корпоративных грантов, без поддержки богатых семей достиг невероятных высот. Бриллианты в грязи. Алмазы, которые нужно только огранить.

Сделав их аристократами — дав им титул, статус, деньги — и прогнав через Академию, пропитав имперской идеологией и личной преданностью Престолу, он фактически связывал их узами благодарности и долга. Формировал собственный силовой и управленческий костяк, лично преданный ему, а не кланам, не корпорациям, не Гильдиям.

Умно. Очень умно.

Мне лично это было не то чтобы остро необходимо — я не стремился к власти в обычном понимании. Но это идеально, безупречно соответствовало пожеланиям Тони: влиться в самую верхушку Империи, стать неприкасаемым.

Если я выиграю Турнир или даже просто попаду в пятерку от Иркутска, моя легенда «бастарда» станет реальностью. Меня нельзя будет тронуть без разрешения Императора.

— Господин граф, — я поднял руку, прерывая взволнованный гомон класса. Слуцкий повернул голову в мою сторону, его холодный взгляд уперся в меня. — У меня вопрос.

— Говорите, де Грассо.

— В Иркутске функционирует несколько лицеев и училищ, хотя «Астрея», безусловно, считается лучшей из них, — я говорил спокойно, деловито. — Будут ли проводиться общие отборочные соревнования по всему мегаполису, включая учеников других учебных заведений и даже самоучек без формального образования? Или квота в пять человек от города ограничена только внутрилицейским турниром «Астреи»?

Слуцкий едва заметно приподнял бровь — единственный признак того, что вопрос его заинтересовал. Оценил практичность подхода.

— Дельный вопрос, де Грассо, — медленно произнес он. — Формально, согласно указу Его Величества, право на участие в Турнире имеют все граждане Империи в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, независимо от происхождения, образования или социального статуса. Любой может подать заявку.

Он сделал паузу.

— Но реальность, как всегда, отличается от формальности. Реальность такова, что только ученики «Астреи», прошедшие нашу систему подготовки, обладают необходимым уровнем знаний, навыков и физической формы, позволяющей реально претендовать на попадание в финал. Самоучки и ученики второсортных училищ обычно вылетают на первых же этапах.

Он посмотрел на класс.

— Тем не менее, отборочный этап будет общегородским, открытым. Мы не хотим, не можем себе позволить упустить ни одного... настоящего таланта, откуда бы он ни пришел. Внутрилицейский отсев, который мы проведем в ближайшие недели, — это лишь первая ступень, подготовка к настоящему испытанию.

Он снова обвел класс оценивающим взглядом, и на этот раз его глаза надолго задержались на Викторе Северном, чье лицо пылало от возбуждения и предвкушения славы.

— Начинайте готовиться немедленно, господа, — его голос стал жестче, приобрел металлический оттенок. — Империя ждет своих лучших сыновей и дочерей. А Академия не терпит слабых, нерешительных, бесталанных. Там выживают только сильнейшие.

С этими словами граф развернулся и вышел из аудитории с той же бесшумной грацией хищника, с какой вошел.

Когда дверь закрылась за ним, класс взорвался обсуждениями. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, строя планы, хвастаясь.

Я же поймал на себе взгляд Мизуки Кавасаки. Она сидела в своем обычном месте — в центре класса, но как всегда особняком, отгороженная невидимой стеной холода от остальных. Она ничего не сказала вслух — ни о Турнире, ни о предстоящем визите в «Биотек» послезавтра, в среду.

Но в её холодном, отстраненном спокойствии, в этом ледяном взгляде темных глаз я прочитал невысказанное послание: «Посмотрим, Уго де Грассо. Посмотрим, как твоя хваленая интуиция поможет тебе выжить и победить в мире, где правила пишутся кровью императоров и холодным кодом корпораций. Где сила — это не только мышцы и рефлексы, но и связи, деньги, технологии».

Вызов был брошен.

И я принял его молчаливым кивком.

Глава шестнадцатая. Познавательная экскурсия

Глава шестнадцатая. Познавательная экскурсия.

Среда выдалась аномально холодной даже по суровым меркам сибирского Иркутска.

Над городом с самого утра висел тяжелый свинцовый купол низких облаков, настолько плотных и темных, что казалось — они вот-вот рухнут вниз, придавят своей массой. Сквозь эту серую пелену едва пробивался бледный, анемичный свет умирающего солнца. Температура упала до минус двадцати, ветер с реки пронизывал до костей даже сквозь теплую одежду.

В лицее я сразу заметил отсутствие Мизуки Кавасаки. Её место за партой в центре класса, которое обычно занимала её безупречно прямая фигура, пустовало — странно, непривычно пустовало. Это было крайне необычно для «ледяной королевы», которая отличалась почти роботизированной, механической дисциплиной. За два месяца моего пребывания в лицее она не пропустила ни одного дня. Ни одного урока.

Я поймал несколько любопытных взглядов одноклассников — они тоже заметили отсутствие Мизуки и, вероятно, связывали это с тем, что она в понедельник публично пригласила меня. Сплетни уже, наверное, ходили по всему лицею.

Но я не обращал на это внимания. Уроки тянулись медленно, скучно. Я механически делал записи, отвечал на вопросы учителей, решал задачи, но мысли были совсем о другом.

О предстоящем визите в «Биотек». О том, что они знают мою настоящую биографию. О загадочном Андрее Наумове, который исчез в Пустоши. О предложении, которое мне наверняка сделают.

Однако сразу после последнего звонка, когда ученики повалили к выходу, толпясь, толкаясь, обсуждая домашние задания и планы на вечер, я понял, что приглашение остается в силе.

У главных ворот «Астреи», эффектно выделяясь на фоне роскошных, но традиционных лимузинов и флаеров аристократии, завис угольно-черный флаер последней модели. Он был выполнен из какого-то композитного материала, который поглощал свет, создавая эффект абсолютной черноты. На борту красовалась лаконичная серебристая эмблема «Биотеха» — стилизованная двойная спираль ДНК, плавно переходящая в острое лезвие меча.

Символизм был очевиден: мы создаем жизнь, но мы же и забираем её.

Рядом с флаером, выпрямившись по стойке «смирно», стояли двое сопровождающих. Подтянутые мужчины лет тридцати в темно-синих тактических костюмах из кевлара и карбона, без знаков различия, без нашивок, без опознавательных знаков. Их лица были абсолютно бесстрастными, пустыми. Взгляды — мертвыми, стеклянными. Осанка — идеальной, словно их позвоночники заменили стальными прутами.

«Улучшенные», — сразу определил я. Люди, прошедшие через глубокую биологическую модификацию — замену органов, усиление мышц, редактирование нервной системы. Они были быстрее, сильнее, выносливее обычных людей. Но платой за эту силу часто становилась потеря части человечности, эмоций, индивидуальности. Они превращались в идеальных солдат, но переставали быть людьми в полном смысле.

— Господин де Грассо? — один из них обратился ко мне, когда я спустился по ступеням лицея. Голос был ровным, модулированным, без интонаций. — Просим следовать за нами. Транспорт готов.

Он коротким жестом, словно робот по программе, указал на открывшуюся дверь флаера.

Я оглянулся. Несколько одноклассников наблюдали за этой сценой из окон, наверняка гадая, что происходит. Виктор Северный смотрел с плохо скрытой завистью и злостью.

Не сказав ни слова, я кивнул сопровождающему и шагнул в салон флаера.

***

Полет до делового центра Иркутска занял не более пяти минут.

Флаер взмыл вверх бесшумно, на антигравитационных двигателях, и понесся между небоскребами на крейсерской скорости. Салон внутри был роскошным, но строгим: кожаные сиденья анатомической формы, тонированные стекла, приглушенное освещение, запах дорогого пластика и озона от работающих систем очистки воздуха.

Я сидел, глядя в окно на проносящийся мимо город. Небоскребы Центрального района превратились в размытые вертикальные полосы. Внизу, как муравьи, сновали люди и наземный транспорт.

«Биотек» приближался.

Небоскреб корпорации представлял собой пятидесятиэтажную иглу из зеркального композитного материала, которая, казалось, прошивала низкие тучи насквозь, уходя острием в небо. Фасад отражал окружающие здания, создавая оптическую иллюзию — казалось, что башня невидима, растворяется в пространстве.

Мы не стали спускаться к главному входу, где наверняка толпились посетители, клиенты, сотрудники. Флаер поднялся еще выше и аккуратно, точно приземлился на одну из верхних террас — частную посадочную площадку для VIP-гостей. Сорок седьмой этаж.

***

Внутри здание «Биотека» поражало своим масштабом и стерильностью — это был храм технологии, святилище науки.

Мы спустились на экспресс-лифте в огромный холл первого этажа для обязательной первичной регистрации — даже VIP-гости должны были пройти через системы безопасности. Холл был залит мягким, рассеянным белым светом, исходящим не от ламп, а от самих стен и потолка — светящихся панелей. Потолки уходили ввысь на десять, может быть, двенадцать метров, создавая ощущение простора, воздуха, свободы.

Всюду сновали сотрудники в униформах — белых лабораторных халатах для ученых, серых деловых костюмах для администраторов, синих комбинезонах для технического персонала. Но их движение было упорядоченным, синхронизированным, лишенным хаоса и суеты. Каждый знал свой маршрут, свою цель. Никто не бегал, не кричал, не толкался. Все двигались эффективно, как детали отлаженного механизма.

Служба безопасности здесь была впечатляющей, почти пугающей. Это напоминало не офис корпорации, а военную базу.

Турникеты с биометрическими сканерами — сетчатка глаза, отпечатки пальцев, анализ походки. Детекторы аномальной маны — устройства, способные обнаружить любое использование магических способностей или артефактов. Металлоискатели последнего поколения. Сканеры температуры тела, пульса, химического состава пота — для выявления стресса, лжи, агрессивных намерений.

И, самое пугающее, — автоматические оборонительные турели, скрытые в нишах под потолком. Я видел их, хотя обычный посетитель, наверное, даже не заметил бы. Они были замаскированы под декоративные элементы, но мой взгляд, тренированный годами работы киллером, различил характерные контуры стволов, сенсоров, амбразур.

Эти турели могли за секунды превратить холл в зону убийства, выкосив всех нарушителей автоматическим огнем.

Меня провели мимо общей очереди посетителей, которые медленно продвигались через турникеты, к специальному VIP-лифту для руководства. Охранник приложил свою карту-пропуск к сканеру, двери раскрылись беззвучно.

Беззвучный, плавный подъем — я даже не почувствовал движения, настолько совершенна была система антигравитации. Только цифры на табло менялись: 5... 15... 25... 35... 45... 47.

Двери открылись.

***

Сорок седьмой этаж оказался совершенно другим миром по сравнению с деловой суетой нижних уровней.

Здесь располагался корпоративный ресторан, предназначенный исключительно для высшего звена управления «Биотека» — директоров, вице-президентов, глав департаментов. Место, куда обычный сотрудник не мог попасть даже в мечтах.

Сейчас ресторан был абсолютно, мертвенно пуст. Столики на тридцать-сорок персон стояли пустыми, сервированными, готовыми принять гостей, но гостей не было. Только мы.

За столиком у огромного панорамного окна, из которого открывался захватывающий, головокружительный вид на весь Центральный район Иркутска, раскинувшийся далеко внизу, сидела Мизуки.

Она была одета не в школьную форму, а в строгий деловой костюм темно-синего цвета — пиджак, юбка до колен, белая блузка. Волосы распущены, падают на плечи иссиня-черным водопадом. Легкий, почти незаметный макияж. Она выглядела старше своих лет, взрослее, солиднее. Не школьница, а молодой руководитель корпорации.

Перед ней на столе дымились две фарфоровые чашки. Я узнал запах — тот самый арабский кофе, о котором она говорила.

— Присаживайся, Уго, — она жестом пригласила меня занять место напротив. Голос был спокойным, деловым, но не холодным. — Кофе здесь действительно лучший не только в Иркутске, но, пожалуй, и во всей Империи. Бобы выращены в закрытых гидропонных куполах Столицы под контролем лучших агрономов. Обжарка — традиционная итальянская. Попробуй.

Я сел в удобное кожаное кресло, взял чашку. Взгляд невольно скользнул в окно.

С этой высоты Иркутск казался не городом, а сложной, многоуровневой микросхемой — геометрическим узором из зданий, улиц, площадей. Люди были неразличимы. Машины — крохотными точками. Все проблемы, конфликты, драмы, которые кипели там, внизу, отсюда казались ничтожными, незначительными.

Наверное, именно так смотрят на мир боги. Или те, кто возомнил себя богами.

Я пригубил кофе. Вкус был действительно превосходным — насыщенным, глубоким, с легким горьковатым послевкусием и нотками шоколада и карамели. Ничего общего с суррогатом, который продавали в «серой зоне».

— Ты отсутствовала в лицее, — заметил я, ставя чашку на блюдце. — Заболела?

— Были срочные дела здесь, в офисе, — Мизуки посмотрела на меня своим пронзительным, изучающим взглядом. — Переговоры с представителями головной компании из Токио. Согласование бюджетов на следующий квартал. Скучная рутина, которую нельзя было отложить.

Она сделала маленький глоток кофе, облизнула губы.

— Но давай оставим светские беседы, Уго. У нас мало времени, и я не хочу тратить его на бессмысленную болтовню о погоде или об уроках в лицее. — Её голос стал жестче, официальнее. — Мой интерес к тебе изначально не был личным. Это не школьная симпатия, не желание подружиться. Это указание, прямое и недвусмысленное указание из головного офиса корпорации.

Я замер, не донеся чашку до губ. Пальцы сжались на фарфоре. Интуиция не кричала — прямой физической угрозы моей жизни не было. Но внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

— В «Биотехе» знают твою реальную биографию, Уго, — спокойно, почти безразлично продолжила Мизуки, глядя мне в глаза, не моргая. — О том, что ты никакой не бастард аристократа из столичного малого рода де Грассо. Мы знаем, что ты подопечный Тони, главы итальянской криминальной Семьи. Мы знаем о твоем детстве в муниципальном приюте. Мы знаем, как тебя нашли в том заброшенном поселке в Пустоши три года назад, полуживого, с провалами в памяти. Мы знаем всё.

Шок был подобен удару высоковольтного тока прямо в сердце. Мир вокруг на секунду потерял резкость, расфокусировался. Вся легенда, которую так тщательно, по крупицам выстраивал Тони, во которую он вложил кучу денег, связей, рисков, — эта легенда рассыпалась, как карточный домик от легкого дуновения ветра, под холодным, аналитическим взглядом корпорации.

Моя рука непроизвольно, инстинктивно дернулась к запястью, к браслету-артефакту, скрытому под манжетом рубашки. Боевой рефлекс — схватиться за оружие, когда угроза.

— Не бойся, Уго, — Мизуки едва заметно, чуть печально улыбнулась. — Это останется нашей тайной. Строго конфиденциальной информацией. «Биотех» не занимается доносами в полицию, не интересуется криминальными разборками мафиозных кланов. Пусть Тони и его Семья ведут свои войны с Триадой и «Северным Ветром». Это не наша зона ответственности. Нас интересует совсем другое. Нас интересует то, что стоит за твоим появлением. Тот самый заброшенный поселок в Пустоши, где тебя нашли.

Она активировала небольшой голографический проектор, встроенный в столешницу. Перед нами в воздухе материализовались трехмерные изображения — архивные фотографии, сканы старых документов, карты местности.

— Три года назад, — начала Мизуки, жестом увеличивая одну из фотографий, — мы в «Биотеке» уже сталкивались с подобным случаем. С «найденышем» из этой же самой аномальной зоны Пустоши.

На фотографии я увидел молодого человека лет двадцати. Славянское лицо, короткие темные волосы, серые умные глаза, спокойное выражение лица. Он был одет в тактический костюм Охотника, держал в руках какой-то артефактный сканер.

— Некто Андрей Наумов, — продолжила Мизуки. — Его история почти идентична твоей. Найден в том же районе Пустоши, в полуразрушенном бункере, без памяти о том, как туда попал. Возраст на момент обнаружения — шестьлет, как и у тебя. Он тоже прошел через муниципальный приют. Получил стандартную муниципальную стипендию для сирот, показавших хорошие результаты в тестах на интеллект. Был направлен в Столичный колледж статистики и аналитики — хорошее, и очень престижное учебное заведение для тех, кто не может позволить себе элитные университеты.

Фотография сменилась другой — тот же Андрей, но старше, в деловом костюме, с удостоверением сотрудника «Биотека».

— После окончания колледжа он получил предложение о стажировке в нашей корпорации, — Мизуки увеличила изображение удостоверения. — Мы видели в нем потенциал. Незаурядные аналитические способности, стрессоустойчивость, обучаемость. Он быстро рос по карьерной лестнице. Смог заключить соглашение с руководством Биотеха, лично с госпожой Вицпрезидентом и оплатил за свой счет процедуру редактирования генома по программе «Бессмертный». Биотех не стал вдаваться в подробности того, как полунищему пареньку удалось выиграть в казино больше миллиона золотых рублей. Черезнекоторое время стал Охотником-Искателем — специалистом по поиску редких артефактов и аномалий в Пустоши. Был зачислен в элитный отряд так называемых Смертников

Следующее изображение было тревожным — отчет об операции, помеченный красным грифом «ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ».

— Проблема в том, — голос Мизуки стал тише, серьезнее, — что три месяца назад он бесследно исчез в Пустоши во время выполнения секретного задания. Его отряд из девяти человек вошел в аномальную зону. Никто не вернулся. Мы отправляли поисковые группы. Ничего. Ни тел, ни следов, ни обломков оборудования. Словно они растворились в воздухе.

Мизуки подалась вперед, её лицо было всего в нескольких десятках сантиметров от моего. Я чувствовал её дыхание — легкий аромат кофе и мятной жвачки.

— Задание для тебя, Уго, — она говорила медленно, четко выговаривая каждое слово, — исходит лично от Вице-президента «Биотеха» по научным исследованиям, госпожи Мидзуки Камии. Это моя двоюродная тетка, сестра моего отца. Очень влиятельная женщина в корпорации.

Она вызвала еще одну голограмму — трехмерную модель какой-то сложной структуры, напоминающей переплетение ДНК, но гораздо более сложное.

— Она выдвинула гипотезу, — продолжила Мизуки, — что в том злополучном поселке, где нашли тебя и Андрея, скрыта уникальная довоенная технология. Возможно, установка для переноса сознания между телами. Или некая генетическая матрица, способная перезаписывать ДНК. Что-то, что объясняет, почему дети появляются там без памяти, но с необычными способностями.

Голограмма вращалась, подсвечивая отдельные элементы.

— Мы пытались снова обнаружить это место, — Мизуки жестом смахнула голограмму, она растворилась. — Отправляли экспедиции, используя координаты, где нашли тебя. Но Пустошь словно «спрятала» его. Аномалии сместились, ландшафт изменился, сканеры показывают только помехи. Место исчезло. Или прячется.

— Что вам нужно от меня? — мой голос прозвучал суше, жестче, чем я рассчитывал. Я пытался контролировать эмоции, но шок еще не отпустил.

Мизуки откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.

— Согласие на глубокое медицинское обследование. Добровольное, разумеется. Мы не будем принуждать. Вскоре сюда, в Иркутский филиал, прибудет доктор Хидео Осаки — главный нейрофизиолог корпорации, специалист мирового уровня. В его распоряжении будет новейшая экспериментальная медицинская капсула «Мнемозина», способная извлекать глубокие детские воспоминания, заблокированные психологическим стрессом или травмой. Те воспоминания, к которым ты сам не можешь получить доступ сознательно.

Она наклонилась вперед:

— Мы хотим увидеть тот поселок твоими глазами, Уго. Увидеть, что там было. Что с тобой случилось. Возможно, в твоей памяти сохранились детали, которые помогут нам найти это место снова. Или понять технологию, которая там скрыта.

Пауза. Она давала информации осесть.

— В обмен, — Мизуки сделала значительную паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — корпорация «Биотек» проведет тебе полное редактирование генома по программе «Бессмертный». Бесплатно. Это процедура стоимостью в несколько миллионов золотых рублей.

Она начала перечислять, загибая пальцы:

— Программа «Бессмертный» — это не просто увеличение продолжительности жизни до двухсот, а при правильном образе жизни и регулярном обслуживании — до трехсот лет. Это полная перестройка твоего организма на клеточном уровне. Ты станешь абсолютно иммунным к вирусу взрывной мутации, который превращает людей в монстров в Пустоши. Ты сможешь дышать воздухом Пустоши без фильтров и защитных костюмов, пить воду из зараженных источников, есть мясо мутантов без риска заражения. Твой организм будет восстанавливаться в десятки раз быстрее. Ты не будешь стареть десятилетиями.

Предложение было фантастическим. Невероятным. Это был билет в высшую лигу человечества, о котором мечтали даже богатейшие короли «серой зоны», даже некоторые младшие аристократы. Стать практически бессмертным. Неуязвимым к самой страшной угрозе Пустоши.

Но...

— Я должен подумать, — ответил я медленно, стараясь сохранить ясность мысли, не дать эмоциям захлестнуть разум. — Это серьезное решение. Мне нужно время.

— Конечно, Уго, — Мизуки кивнула с пониманием. — Я не жду ответа прямо сейчас. Подумай. Взвесь все за и против. Но помни — окно возможности не будет открыто вечно. Доктор Осаки прибудет через две недели. До тех пор ты можешь принять решение.

Она встала из-за стола, разглаживая юбку.

А пока — давай пройдемся. Я обещала тебе экскурсию по филиалу. И я всегда держу свои обещания.***

Мы спустились на несколько этажей ниже — в сектор биохимических лабораторий, сердце научно-исследовательской деятельности Иркутского филиала.

Здесь, за толстыми прозрачными стенами из многослойного бронестекла, способного выдержать взрыв гранаты, в огромных цилиндрических капсулах высотой в два человеческих роста созревали эликсиры всех уровней.

Капсулы были заполнены разноцветными жидкостями — ядовито-зелеными, кроваво-красными, электрически-синими, золотистыми. Жидкости медленно циркулировали, пузырились, светились изнутри. В некоторых капсулах плавали фрагменты органов монстров — железы, сегменты мозга, куски тканей, которые выделяли нужные компоненты.

Ученые в белых защитных экзоскелетах с герметичными шлемами работали с образцами тканей монстров, используя роботизированные манипуляторы с микрометрической точностью. Каждое движение контролировалось компьютером. Каждая капля реагента отмерялась с аптекарской точностью.

Это была алхимия, поднятая на уровень точной науки.

— Тебе стоит знать одну очень важную вещь, Уго, — сказала Мизуки, когда мы проходили мимо стенда с эликсирами высшей категории, запертыми за дополнительным слоем защиты. — Вещь, которую мало кто знает за пределами корпорации. Информацию, которая может спасти твою жизнь.

Она остановилась, повернулась ко мне лицом.

— Нам известно, что ты стремишься к силе. К власти. Это естественно. Это правильно. Но запомни раз и навсегда: никогда, слышишь, никогда не пытайся использовать два эликсира высшей категории одновременно.

Она говорила жестко, как учитель, вбивающий важное правило.

— Их навыки, их эффекты вступят в жесточайший конфликт на клеточном, генетическом уровне. Твое тело не выдержит. Твой мозг просто выгорит от перегрузки, превратится в кашу. Ты умрешь в страшных муках. Можно иметь один эликсир высшей категории и сколько угодно средних или базовых. Но два «пика», два высших навыка одновременно — это гарантированная смерть. Самоубийство.

Эта информация меня обескуражила, выбила почву из-под ног. Я-то надеялся со временем, накопив деньги и связи, собрать целый арсенал из мощнейших навыков. Стать ходячей крепостью, непобедимым воином.

Но нет. Один высший. Только один. Выбрать придется.

— Однако, — добавила Мизуки, заметив мою реакцию, разочарование на моем лице, — технологии «Биотека» работают по совершенно другому принципу. Наши модификации, наши улучшения биологически нейтральны. Они не создают магических навыков, не изменяют ману. Они просто улучшают твое тело механически, биохимически.

Она улыбнулась — редкая для неё эмоция.

— Ты можешь иметь один высший навык от эликсира и одновременно десятки наших имплантов, модификаций, улучшений. Усиленное сердце, синтетические мышцы, кибернетические рефлексы, улучшенное зрение, ускоренную регенерацию, бронированную кожу. Всё, что захочешь. Они не конфликтуют с магией. Они дополняют её.

Она подвела меня к выходу из лабораторного сектора.

— Подумай о нашем предложении, Уго, — её голос стал мягче, почти дружелюбным. — Быть Охотником, который уходит в Пустошь с винтовкой и молитвой, — это путь к ранней, жестокой смерти. Девять из десяти Охотников не доживают до тридцати. Но быть частью «Биотека», стать нашим партнером, — это путь к долгой жизни. К власти. К тому, чтобы изменить мир, а не просто выживать в нём.

Сопровождающие отвезли меня обратно к лицею на том же черном флаере.

Глава семнадцатая. Время отдавать долги

Глава семнадцатая. Время отдавать долги.

Уже сидя в такси по пути домой — я не захотел, чтобы меня высаживали прямо у подъезда, попросил остановить за квартал, — я смотрел на свои руки.

Обычные руки. Пальцы, ладони, запястья. Человеческие руки.

Но скоро они могут стать чем-то другим. Если я соглашусь на программу «Бессмертный», моя ДНК будет переписана. Каждая клетка изменится. Я останусь собой? Или превращусь в кого-то другого?

Предложение было невероятно заманчивым — я понимал это разумом. Двести лет жизни. Иммунитет к мутациям. Возможность ходить по Пустоши без страха.

Но я подспудно, интуитивно не доверял этой стерильной чистоте «Биотека». В их мире люди были лишь цифрами в отчетах, биологическим материалом для экспериментов. Объектами изучения.

Они знали об Андрее Наумове. Знали о Тони. Знали мою настоящую биографию. Значит, они следили за мной всё это время. С самого начала. С того момента, как меня нашли в Пустоши.

Почему? Что я для них? Ключ к какой-то тайне? Носитель неизвестной технологии? Или просто интересный образец для коллекции?

«Киллер не может позволить себе стать лабораторной крысой», — подумал я, глядя в окно на проносящийся мимо город.

Но вирус мутации, который превращал людей в монстров... И ограничение на количество высших эликсиров — только один, всего один на всю жизнь...

Это меняло правила игры. Кардинально меняло.

Мне нужно было посоветоваться с Тони, обсудить предложение, взвесить риски. Но Тони просил не появляться, пока не закончится конфликт с Триадой. Он ушел в подполье.

Я остался один на один с корпоративным спрутом «Биотек», который уже начал медленно, методично обвивать мои плечи своими холодными, скользкими щупальцами. Сжимать. Притягивать к себе.

И я не знал, как вырваться.

Или нужно ли вырываться вообще.

***

Понедельник следующей недели начался под аккомпанемент ледяного дождя со снегом — мерзкой, колючей крупы, которая мгновенно застывала на любой поверхности, превращая город в каток.

Бронированные окна лицея «Астрея» были покрыты толстым слоем наледи, через которую едва проникал тусклый дневной свет. В классах пришлось включить дополнительное освещение.

После выходных, проведенных в бесконечных раздумьях о предложении «Биотека», об исчезнувшем Андрее Наумове, о том загадочном поселке в Пустоши, где меня нашли, о программе «Бессмертный» и её последствиях, я чувствовал себя натянутой до предела струной. Еще чуть-чуть — и она лопнет.

Обычный ритм школьных занятий — лекции, семинары, тесты — казался нереальной декорацией, бутафорией, за которой скрывалось нечто гораздо более важное и зловещее.

Шел второй час самоподготовки — тихое время, когда ученики должны были делать домашние задания под присмотром дежурного учителя. В большой аудитории на третьем этаже стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом электронных стилусов по планшетам да редким кашлем.

Я сидел за своей обычной партой у окна, решал задачи по квантовой физике. Механически, на автомате. Мозг работал параллельно — одна часть занималась уравнениями, другая продолжала переваривать информацию о «Биотеке».

И внезапно левое запястье прошил резкий, обжигающий, раскаленный укол боли.

Я едва, из последних сил не вскрикнул, закусив губу до крови. Пальцы судорожно сжались на стилусе, пластик треснул.

Браслет.

Браслет-артефакт, который дал мне Тони, который молчал все эти дни, — он ожил.

Он не просто вибрировал. Он пульсировал ярким, тревожным багровым светом, который был виден даже сквозь ткань рубашки. Металл раскалился, обжигал кожу, оставляя на запястье красный след ожога.

Сигнал тревоги. Максимальный уровень приоритета.

Подопечный в смертельной опасности.

Мастер Теней. Алиса. Их атакуют. Прямо сейчас.

Я вскочил из-за стола настолько резко, стремительно, что тяжелый деревянный стул опрокинулся назад с грохотом, который прозвучал в тишине аудитории как взрыв.

Десятки голов мгновенно повернулись в мою сторону. Удивленные лица одноклассников. Профессор истории Древнего мира, господин Петров — пожилой человек в очках, — замер с открытым ртом, не понимая, что происходит.

— Де Грассо! — он нашел голос первым. — В чем дело?! Немедленно сядьте! Какого черта вы себе позволяете?!

Но я уже не слушал. Не слышал. Мир сузился до одной-единственной мысли, одной цели: добраться до поместья. Немедленно. Каждая секунда на счету.

Мой взгляд, лихорадочно метнувшийся по аудитории, сфокусировался на Николае Арсеньеве — сыне крупного чиновника из Департамента Транспорта, избалованном мажоре, который любил хвастаться своими игрушками.

Тот сидел в первом ряду, как обычно, и бездумно вертел на указательном пальце связку ключей от своего нового «Красного демона» — спортивного гоночного флаера последней модели, которого папа подарил ему на день рождения месяц назад.

Николай постоянно хвастался этой машиной, показывал фотографии, рассказывал о невероятной скорости, о системе управления, о престиже.

Идеально.

Я в три стремительных шага преодолел расстояние до его стола. Моя рука метнулась вперед — стальная хватка, от которой Николай даже не успел среагировать. Я вырвал ключи из его пальцев.

— Ты... ты что творишь, смертник?! — взвизгнул он, вскакивая с места, его лицо исказилось от шока и возмущения. — Это «Красный демон»! Это машина за два миллиона! Мой отец тебя живьем закопает! Он уничтожит тебя и всю твою семью! Ты понимаешь, что делаешь?!

— Сядь и замолчи, Арсеньев, — бросил я через плечо, уже направляясь к двери.

Класс взорвался криками. Кто-то требовал вызвать охрану. Профессор Петров попытался преградить мне путь, но я обошел его, не снижая скорости.

На выходе из аудитории я проходил мимо места Мизуки Кавасаки. Она сидела, спокойная, невозмутимая, как всегда. Наши взгляды встретились на долю секунды.

— Мизуки, — я остановился на мгновение, наклонился к ней, говоря быстро, тихо, чтобы слышала только она. — Реши проблему. Скандал с Арсеньевым, угон флаера, кража — погаси всё через свои каналы в администрации. Используй влияние «Биотека». Сочтемся. Я верну долг.

Она едва заметно кивнула. Без вопросов. Без удивления. Просто приняла к сведению.

Я выбежал из аудитории, по коридору, вниз по лестнице, через главный холл. Охранники у выхода попытались меня остановить, требуя объяснений, но я просто пробежал мимо, оттолкнув одного, обойдя второго.

На улице ледяной дождь секанул меня по лицу. Я проигнорировал холод, побежал к студенческой парковке.

«Красный демон» было невозможно не заметить — ярко-алая, кричащая машина, созданная для гонок и понтов. Двухместный спортивный флаер с агрессивным дизайном, острыми линиями, огромными воздухозаборниками. Символ роскоши и скорости.

Я прыгнул в кабину, захлопнул дверь. Ключ в зажигание. Турбины взревели, выбрасывая снопы раскаленных искр из выхлопных сопел. Приборная панель осветилась десятками индикаторов.

Система безопасности пыталась заблокировать старт — требовала голосовой идентификации владельца. Я вырвал предохранительный чип, замкнув контакты напрямую. Сигнализация взвыла, но двигатели уже работали.

Нарушая все правила воздушного движения, все эшелоны безопасности, все скоростные ограничения, я бросил машину в крутое, почти вертикальное пике между небоскребами.

«Красный демон» рванул вперед с ускорением, которое вдавило меня в кресло. Скорость росла катастрофически быстро. Здания превратились в размытые вертикальные полосы. Ветер выл за бортом.

Система автопилота кричала предупреждениями, требовала снизить скорость. Я отключил её. Вел вручную, полагаясь на реакцию и интуицию.

Пять минут безумного полета на предельной скорости — и я был на окраине, у реки.

***

Въезд в тупиковый переулок, где находилось поместье Повелителя Зверей, был заблокирован тремя тяжелыми черными фургонами военного образца. Броня, тонированные стекла, никаких опознавательных знаков.

Профессионалы.

Полицейских патрулей не было видно — весь сектор был «ослеплен», отключен от муниципальных систем наблюдения. Ликвидаторы корпоративного уровня умели работать чисто, не оставляя следов.

Я не стал тормозить. Не стал искать объезд.

Направил «Красного демона» прямо в ближайший фургон на максимальной скорости.

За секунду до столкновения выпрыгнул из кабины, перекатился по земле, гася инерцию.

Позади раздался грохот взрыва. Флаер врезался в фургон, смяв его переднюю часть, пробив броню. Взорвались топливные баки обеих машин. Огненный шар взметнулся вверх, окрасив серое небо оранжевым светом.

Не оглядываясь, я рванул к воротам поместья.

В воздухе стоял сладковатый, тошнотворный запах эфира — усыпляющего газа — и едкий дым от пожара.

Ворвавшись во внутренний двор через пробитую в стене брешь, я увидел картину, которая больше подходила для Пустоши, чем для спокойного района Центра.

Настоящий филиал ада.

Повелитель Зверейстоял на крыльце своего дома, опираясь одной рукой о косяк двери. Его лицо было бледным, почти серым от невероятного напряжения. Пот тек по морщинистым щекам. Дыхание было тяжелым, прерывистым. Он был на пределе сил.

Перед ним, защищая хозяина, неистово метались три огромные тени — ледяные волки Пустоши.

Существа ростом с крупную лошадь, с мощными мускулистыми телами. Их шерсть была покрыта кристаллами изморози и льда, которые звенели при движении. Глаза горели ядовитым, неестественным синим пламенем — холодным огнем, который не давал тепла. Клыки были длиной с мой предплечье, острые как ножи. Когти оставляли глубокие борозды в бетоне.

Один из зверей как раз заканчивал пожирать наемника Триады — я узнал татуировки банды на обрывке одежды. Мощные челюсти перекусили бронежилет мужчины, как яичную скорлупу. Хруст костей. Фонтан крови на снегу.

Вокруг лежало еще несколько тел — порванных, искалеченных, мертвых. Волки не церемонились.

Но наемников было много. Слишком много. Человек пятнадцать-двадцать, может быть, больше. Они окружали поместье, пытались отсечь волков струями плазменных резаков — раскаленные лучи энергии, способные прожечь броню.

— Взять его живым! Только живым! — командовал лидер захватчиков, массивный мужик в усиленном экзоскелете, с тяжелым плазменным резаком в руках. — Это приказ! Старик должен говорить!

Его люди сражались профессионально, слаженно. Держали строй. Прикрывали друг друга. Не паниковали даже под натиском монстров.

Повелитель Зверейпокачнулся, едва не упав. Удержание ментального контроля над тремя такими мощными хищниками одновременно стоило ему невероятных, запредельных усилий. Каждая секунда отнимала годы жизни.

И тут я увидел самое страшное.

На балконе второго этажа, пытаясь проникнуть в дом через окно, показался наемник в тяжелом штурмовом скафандре с системой жизнеобеспечения. Он перекинул через плечо маленькое, обмякшее тело.

Алиса.

Её светлые волосы свисали безжизненно. Глаза закрыты. Лицо бледное. Её усыпили концентрированным боевым эфиром, дозой, способной свалить взрослого мужчину. Пытались выкрасть живой, как ценный груз.

Что-то внутри меня сломалось.

Красная пелена застлала глаза.

— Положил. Её. На. Место, — выдохнул я, и голос мой прозвучал не по-человечески. Это был рык хищника.

Я активировал остатки эликсира Интуиции — тот самый эликсир Хакима, который дал мне способности высшего уровня. Хотя прошло уже несколько месяцев, в крови еще оставались следы, которые можно было пробудить, выжать последнее.

Мир вокруг меня замедлился, превратился в вязкий поток.

Я видел каждое движение врагов как в замедленной съемке. Видел траектории их выстрелов до того, как они нажимали на курки. Чувствовал вибрации воздуха, тепловые сигнатуры, намерения.

Я рванулся вперед.

Первое лезвие — тот самый подарок Тони, клинок из метеоритной стали — вошло точно под нижний срез шлема ближайшего врага. Там, где шея не защищена броней. Сквозь сонную артерию, разрывая её.

Фонтан горячей крови. Мужик захрипел, схватился за горло, упал.

Один из ледяных волков, увидев меня, оскалился в мою сторону, готовясь атаковать. Видел во мне угрозу, не союзника.

Но старик издал гортанный, нечеловеческий выкрик — команду на древнем языке, который, казалось, резонировал с самой Пустошью. Волк мгновенно развернулся, перенаправив свою ярость на наемника, который целился мне в спину из дробовика.

Челюсти сомкнулись на голове бандита. Хруст. Обезглавленное тело рухнуло, фонтанируя кровью.

Я настиг похитителя Алисы у края балкона. Он пытался спрыгнуть вниз, к фургону, где ждал водитель.

Моя Интуиция взвыла предупреждением: «Опасность! Справа!»

Я инстинктивно пригнулся, не думая. Артефактный болт снайпера, выпущенный с крыши соседнего здания, просвистел в сантиметре над моей головой, рассекая воздух с воем. Попади он — пробил бы череп насквозь.

Не останавливаясь, я нанес удар похитителю снизу вверх — точно в локтевой сгиб руки, которой он держал Алису.

Хруст ломающейся кости прозвучал отчетливо даже сквозь шум боя.

Вой боли. Рука обмякла. Алиса начала падать.

Я подхватил её одной рукой, прижал к себе, чувствуя, какая она неестественно холодная, словно ледяная кукла. Пульс еле прощупывался. Дыхание поверхностное. Передозировка эфиром. Ей нужна медицинская помощь. Срочно.

Второй рукой я вогнал лезвие в сочленение брони похитителя на бедре — там, где защита слабее. Прорезал артерию.

Он завалился назад, хватая ртом воздух, истекая кровью.

— Забирай её! Уходи отсюда! — прохрипел хозяин поместья, медленно оседая на колени на крыльце. Один из его ледяных волков внезапно рассыпался искрами и снежной пылью, перестав существовать. Старик терял силы, контроль слабел. — Беги, Уго! Они пришлют подкрепление! Я задержу их!

Двое оставшихся волков встали перед нами живой, ощерившейся стеной из клыков, когтей и льда. Рычали так, что земля дрожала.

Наемники, неожидавшие такого жестокого сопротивления от «школьника-бастарда» и «старого деда», начали спешно, в беспорядке отступать к фургонам. Их план провалился. Потери были огромными.

— Мы еще вернемся! — выкрикнул лидер, запрыгивая в уцелевший фургон. — Мы вернемся за ключом! Старик, ты нам еще понадобишься!

Машины, взревев двигателями, с визгом шин сорвались с места и скрылись в тумане, оставив за собой клубы выхлопных газов.

Тишина навалилась внезапно, оглушающе. После грохота боя она казалась нереальной.

Последний волк медленно растворился, превращаясь в серый туман, который рассеялся на ветру.

Мастер рухнул на колени, тяжело дыша, держась рукой за сердце.

Я осторожно уложил бессознательную Алису на уцелевший диван в холле дома. Накрыл её своей курткой. Проверил пульс, дыхание. Живая. Будет жить.

Затем подошел к окровавленному, измученному Мастеру. Помог ему подняться, усадил в кресло.

— Кто они? — мой голос был хриплым от адреналина. — Кто напал? Зачем им вы?

Старик поднял тяжелый взгляд. В его древних глазах я увидел боль, усталость... и что-то еще. Знание. Тайну.

— Те, кто ищут то, что спрятано в памяти Империи, Уго, — прохрипел он. — Те, кто хотят найти ключ к забытому прошлому. К технологиям, которые были похоронены после Катастрофы.

Он кашлянул, из уголка рта потекла тонкая струйка крови.

— И теперь они знают о тебе. Они видели, как ты сражался. Видели твою силу. Теперь ты — часть этой игры. Часть большой, опасной игры, в которую играют силы, неподвластные ни Империи, ни корпорациям.

Он протянул дрожащую руку, положил её мне на плечо.

— Ты стал её щитом, Уго. Щитом маленькой девочки, которая несет в себе тайну, способную изменить мир. И теперь ты не сможешь отступить. Не сможешь уйти. Потому что если ты уйдешь — они убьют её. А если она умрет... умрет надежда.

Я посмотрел на Алису, лежащую на диване, бледную, беззащитную.

И понял: жизнь снова изменилась. Необратимо.

Время беззаботной игры в «примерного лицеиста» закончилось.

Началась война.

Глава восемнадцатая. Наследство пепла

Глава восемнадцатая. Наследство пепла.

Холл поместья Вальдисов встретил меня запахами смерти и магии. Озон — острый, как после грозы — смешивался с удушливым дымом паленой шерсти, а поверх всего этого лежал третий запах: древний, сухой, почти осязаемый. Он напоминал столетний пергамент в забытой библиотеке, где пыль веков оседает на знаниях, которые никто больше не читает. Этот запах щекотал ноздри и оставлял на языке привкус тлена.

Повелитель Зверей лежал на полу у резной ножки массивного дубового стола, словно подкошенный невидимым ударом. Его спина упиралась в потемневшее от времени дерево, грудь вздымалась рвано, с хрипом, похожим на работу сломанных мехов. Из-под зажатых ладоней, которыми старик пытался удержать рану на животе, медленно, неумолимо натекала лужа. Кровь была не алой, как у обычного человека, а густой, почти черной — словно в ней растворилась вся тьма Пустоши, которую он носил в себе десятилетиями.

На диване в нескольких метрах от него, бледная как мрамор и неподвижная, лежала Алиса. Эфирный газ держал её крепко, милосердно лишая сознания. Она не видела агонии деда, не слышала его хриплого дыхания. Маленькая девочка спала, обманутая химией, пока единственный человек, который её любил, истекал кровью на холодном полу.

Я опустился на колени рядом со стариком, чувствуя, как моя Интуиция вибрирует низким, траурным гулом — как набат, отбивающий последние удары умирающего сердца. Навык чувствовал смерть так же остро, как хищник чует кровь.

— Поздно, Уго... — прохрипел старик, и в его голосе слышалась не боль, а горькое сожаление. — Слишком поздно для медицины и слишком рано для того, что я должен был завершить.

Он перевел дух, каждый вдох давался ему с видимым усилием. Грудная клетка поднималась судорожно, словно тело уже отказывалось подчиняться воле.

— Послушай... времени нет. Ты спас Алису сегодня, но завтра за ней придут снова. Послезавтра. Через неделю. Они не остановятся, пока не получат то, что хотят. — Его глаза, еще недавно полные звериной силы, теперь затуманились. — Я... я последний мужчина Великого Старшего рода Вальдисов. С моей смертью род должен был угаснуть, раствориться в истории, стать легендой. Но я не позволю...

Старик судорожно вздохнул, и его окровавленные пальцы вцепились в мой рукав с неожиданной силой. Ногти впились в ткань, оставляя красные отметины.

— Все эти годы я скрывался здесь, у Реки. Прятался в этом забытом поместье, как крыса в норе. Они искали Амулет. Видишь его?

Он указал дрожащей рукой на свою грудь. Под разорванной, пропитанной кровью рубахой висел массивный диск из темного металла — почти черного, с синеватым отливом. В центре диска пульсировал кристалл размером с перепелиное яйцо, излучающий тусклое фиолетовое свечение. Пульсация была ритмичной, почти живой — словно у артефакта было собственное сердце.

— Это не просто символ власти, — продолжил Повелитель Зверей, и в его голосе появились металлические нотки. — Это Амулет Рода Вальдисов. Он дает навык «Хозяин Зверей» — высшее умение, позволяющее бродить по Пустоши в одиночку, без отряда, без защиты. Монстры не видят в тебе добычу. Они видят вожака. Альфу. Того, кто стоит выше их в пищевой цепи.

Старик закашлялся, и из уголка его рта потекла темная струйка.

— Это ключ к руинам и тайным лабораториям предков, к технологиям, за которыми охотятся все корпорации мира. «Биотех», «Северный Ветер», даже Императорская гвардия — все они мечтают заполучить то, что скрыто за печатями Вальдисов. Если Амулет станет бесхозным... — он задохнулся, — ...любой сможет его присвоить. Любой падальщик, любой наемник. Но я передам его тебе. По праву крови и ритуала.

Я почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику. Старик предлагал мне не просто артефакт — он предлагал наследство, которое тянуло за собой шлейф из врагов, интриг и крови.

— Я принимаю тебя в род Вальдисов. Сейчас. Здесь, — старик говорил быстрее, словно боялся не успеть. — Ритуал привязки кровью с Амулетом Рода сделает тебя наследником. А после моей смерти — и Главой рода. В Имперском Реестре, том древнем артефакте, что хранится в сокровищнице Императора, информация обновится мгновенно. Магия крови не знает расстояний. Ты станешь законным Главой Старшего рода.

Он замолчал на мгновение, собираясь с силами.

— Эта информация секретна. Доступ к Реестру есть лишь у Императорской Канцелярии, так что враги не скоро узнают правду. У тебя будет время. Недели, может быть, месяцы. Ты перестанешь быть бастардом Де Грассо и Уго-воспитанником Семьи Тони. Не удивляйся — я многое о тебе знаю. Старик Вальдис не так слеп, как кажется.

Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Ты станешь Вальдисом. По крови и закону.

Я посмотрел на Амулет, чувствуя, как внутри меня сталкиваются противоречивые эмоции. Холодный расчет киллера боролся с человеческим сочувствием к умирающему старику. Интуиция молчала — это решение должен был принять я сам.

— Старик, подожди, — я заставил себя говорить рационально. — У меня уже есть навык Интуиции от эликсира. В «Биотехе» всем твердят, что два высших навыка конфликтуют. Мозг выгорает. Человек превращается в овощ или сходит с ума. Я видел результаты экспериментов.

— Глупцы... — прохрипел Повелитель Зверей, и в его голосе прозвучало презрение. — Ученые «Биотеха» — невежды, играющие с силами, которых не понимают. Интуиция — это биология, химия эликсира, встроенная в нервную систему. Мой дар — это связь душ, запечатанная в металле. Магия крови. Они лежат в разных плоскостях реальности. Они не пересекутся, а дополнят друг друга, как зрение дополняет слух.

Он протянул руку, хватая меня за плечо.

— Клянись... клянись, что защитишь мою внучку. Алиса... она всё, что у меня осталось. Всё, ради чего я цеплялся за эту жизнь. Она не должна стать инструментом корпораций. Не должна закончить в лаборатории, опутанная проводами.

Я посмотрел на спящую девочку, потом на умирающего старика.

— Клянусь, — твердо ответил я. — Я защищу её.

Слова прозвучали как приговор. Я знал, что эта клятва изменит всё.

Старик схватил мою руку своей окровавленной ладонью и, прежде чем я успел среагировать, полоснул по моей коже ножом — коротким, точным движением. Боль была острой и яркой. Кровь выступила темными каплями, стекая по линиям судьбы на моей ладони.

Затем он сделал то же самое со своей рукой — глубокий порез поперек уже покрытой шрамами кожи. Наши ладони соединились на холодном металле Амулета, и я почувствовал, как смешавшаяся кровь стекает на пульсирующий кристалл.

Мир взорвался.

По венам ударил жидкий огонь — не метафора, а реальное ощущение горящей лавы, растекающейся от ладони к сердцу, от сердца — к мозгу. Это было так, словно тысячи звериных голосов зашептали в моей голове одновременно — вой волков, рык медведей, крики хищных птиц, шипение рептилий. Какофония дикой природы обрушилась на мое сознание, угрожая размолоть разум в пыль.

Амулет вспыхнул фиолетовым пламенем, впитывая смешавшуюся кровь. Кристалл в центре засветился так ярко, что я невольно зажмурился. Сквозь закрытые веки я видел пульсирующие узоры — древние руны, вспыхивающие и гаснущие в такт моему сердцебиению.

В глубине кристалла что-то щелкнуло — тихо, но отчетливо, как закрывающийся замок. Невидимые нити протянулись от Амулета к моему сознанию, вплетаясь в структуру мыслей. Теперь язнал — не предполагал, не догадывался, а зналс абсолютной уверенностью: если я захочу, любой зверь в радиусе километра почувствует мой приказ. Почувствует и подчинится.

Это не мешало Интуиции. Напротив — мой первородный навык словно обрел новые органы чувств. Теперь я ощущал не только опасность и намерения людей, но и пульс дикой природы — скрытую сеть живых существ, опутывающую город невидимой паутиной.

— Свершилось... — голос старика стал тихим шелестом, почти неразличимым. — Теперь ты... Глава Рода Вальдис. Береги девочку... не дай им превратить её в оружие...

Он закрыл глаза, и его лицо разгладилось — словно с него сняли маску боли и усталости. На мгновение я увидел в нем не умирающего старика, а того человека, каким он был в молодости — гордого, сильного, непобедимого Повелителя Зверей.

А потом его тело начало странно вибрировать.

Я отшатнулся, не веря своим глазам. На моих глазах плоть Повелителя Зверей стала истончаться, превращаясь в светящийся серый пепел. Процесс шел быстро — слишком быстро. Кожа осыпалась, словно обугленная бумага. Мышцы и кости распадались на частицы света. Через несколько секунд на полу осталась лишь кучка пыли и одежда — пустая оболочка, в которой еще недавно теплилась жизнь.

Ритуал забрал остатки его жизни, превратив тело в топливо для магии крови.

Я поднялся на дрожащих ногах, ощущая на шее непривычную тяжесть Амулета. Металл казался холодным, но внутри кристалла еще теплилось слабое свечение — последний отблеск жизни Повелителя Зверей.

Моя легенда стала реальностью. Охранное кольцо джунглей, отделяющее город от Пустоши, теперь казалось мне не непреодолимой преградой, а дверью, которую я мог распахнуть одним усилием воли. За этой дверью меня ждали тайны предков, технологии мертвой цивилизации и монстры, которые теперь подчинялись моему зову.

Но сначала — девочка.

Я подошел к дивану и осторожно взял на руки Алису. Она была совсем маленькой и невесомой — куколка, обернутая в дорогую ткань платья. Её дыхание было ровным, лицо спокойным. Эфир делал свое дело.

Выйдя из дома, я обернулся на порог. Поместье Вальдисов стояло темным пятном среди зарослей — памятник ушедшей эпохе, склеп забытого величия. Я уложил Алису в побитый «Красный демон» Арсеньева, накрыв её своим пиджаком.

***

Весь путь до моей квартиры я провел в оцепенении. Моя Интуиция расширилась, впитывая дыхание ночного города как единого живого организма. Я чувствовал каждую крысу в канализации, каждую бродячую собаку в переулках, каждую сову на крышах. Иркутск пульсировал жизнью — тысячи сердец, тысячи судеб, и теперь все они были частью моей расширенной чувствительности.

Добравшись до дома, я пронес Алису мимо спящего консьержа — старик дремал за стойкой, уткнувшись носом в потрепанный детектив. В квартире было тихо и темно. Я уложил девочку на свою кровать, накрыв толстым одеялом, и сел в кресло напротив.

Что мне делать с ребенком? Как спрятать её от корпораций, когда завтра в лицее начнется буря из-за угона флаера? Как защитить провидицу, если весь мир захочет использовать её дар?

Киллер-одиночка, ставший Главой Старшего рода и опекуном десятилетней девочки. Это была самая сложная и абсурдная миссия в моей жизни.

Но теперь за моей спиной стояла не только мафия Тони, но и вся ярость дикой Пустоши.

***

В квартире царил полумрак, разбавляемый лишь синеватым отсветом уличн рекламы за окном. Неоновые буквы мигали ритмично — «СинтеФуд. Еда будущего» — пробиваясь сквозь щели жалюзи и рисуя на стенах призрачные узоры.

Я сидел в глубоком кресле напротив кровати, не сводя глаз со спящей Алисы. Амулет на моей шее — теперь я знал его настоящее имя, Амулет Вальдисов — казался неестественно тяжелым, словно впитывал в себя всю тяжесть ответственности, свалившейся на мои плечи. Металл был холодным даже через ткань рубашки.

Мысли метались в голове, как крысы в запертой клетке, натыкаясь на стены и возвращаясь обратно. Новый статус Главы Старшего рода давал мне законное право стоять в иерархии Империи выше многих моих одноклассников — выше Арсеньева с его чиновничьим отцом, выше большинства отпрысков корпоративных семей. Но сейчас этот титул был лишь мишенью на моей спине, ярко-красным маркером для всех охотников за артефактами.

Умение «Хозяин зверей»... Я чувствовал его внутри как дремлющую мощь, как невидимые поводья, тянущиеся к каждому живому существу за окном. Воробьи на карнизе. Кошка в соседнем дворе. Крысы в подвале. Все они были частью моей расширенной чувствительности, но я совершенно не понимал, как управлять этим даром.

Старик ушел слишком быстро, оставив меня с ключами от сложнейшего механизма без единой инструкции. Как заставить монстра подчиниться? Как отличить зов власти от зова безумия? Как не утонуть в этом океане чужих инстинктов?

Я остро ощутил нехватку совета. Первым порывом было броситься к Тони, несмотря на его категорический запрет появляться рядом с Семьей. Дону я доверял больше, чем кому-либо в этом мире. Он знал старика Вальдиса, он понимал правила игры «центральных», он мог помочь спрятать девочку в сети подпольных убежищ.

Но если за домом Вальдисов следил «Северный Ветер», то любая моя попытка связаться с мафией могла привести хвост прямо к Тони. А его убежище и так висело на волоске — одна ошибка, и Семья рухнет под ударом корпоративных карателей.

«Скрывать», — решил я, сжимая подлокотники кресла. — «Пока — скрывать ото всех».

Легенда бастарда де Грассо должна служить щитом, пока я не научусь пользоваться силой Вальдисов. Рано или поздно Имперский Реестр даст о себе знать — Канцелярия зафиксирует смену Главы рода, информация просочится через бюрократические каналы. И тогда начнется настоящая охота.

Но до того момента я должен быть тенью. Невидимкой. Бастардом без прошлого и будущего.

Алиса шевельнулась на кровати. Тихий вздох, шорох одеяла — и она открыла глаза. В полумраке её зрачки казались огромными, почти черными, поглощающими весь свет.

Она не вскрикнула. Не забилась в истерике, увидев чужую обстановку и меня, сидящего в кресле с окровавленными манжетами и тяжелым амулетом на шее. Она просто медленно села, кутаясь в одеяло, и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Дедушки больше нет, — это был не вопрос, а констатация факта. Голос её звучал хрупко, но удивительно ровно — так говорят взрослые, обсуждая погоду.

— Нет, — ответил я максимально мягко, стараясь не напугать её еще больше. — Он ушел достойно. Он передал мне право защищать тебя.

Алиса не зарыдала в голос, как можно было ожидать от десятилетней девочки, потерявшей последнего родного человека. Она лишь опустила голову, и я увидел, как на одеяло упали несколько крупных слезинок. Она плакала тихо, по-взрослому, словно эта скорбь была привычным грузом, который она носила в себе годами.

Может быть, она уже оплакала деда заранее — в своих видениях, в своих снах-пророчествах.

— Я знала, что так будет, — прошептала она через минуту, вытирая лицо краем пододеяльника. — Дедушка часто говорил, что его время истаивает. Что песок в часах на исходе. И я знала, что ты придешь. Видела во сне человека с холодными глазами и запахом стали. Ты спас меня. Спасибо, Уго Вальдис.

Она назвала меня новым родовым именем с такой естественностью, словно так было всегда. Моя Интуиция кольнула острой иглой тревоги: девочка не просто догадывалась о ритуале — она действительновидела. Провидица. Оракул.

Если так, то её ценность для корпораций возрастала в тысячи раз. Теперь мне стало ясно, почему нападавшие использовали эфир, а не обычные снотворные — им нужен был живой, неповрежденный оракул, а не просто внучка аристократа. Мертвое тело провидицы не имеет цены. Живая — бесценна.

— Слушай меня, Алиса, — я подошел и сел на край кровати, стараясь держаться спокойно. — Первые несколько дней ты поживешь здесь. Выходить на улицу нельзя — ни в магазин, ни на балкон, никуда. Консьерж думает, что я живу один, так что старайся не шуметь. Мне нужно время, чтобы всё подготовить. Я попробую посоветоваться с Тони — он мой наставник, он может помочь...

При упоминании этого имени Алиса вдруг резко подняла голову. Её взгляд стал странным, отсутствующим, словно она смотрела сквозь меня на какую-то невидимую стену, существующую в другом измерении времени.

— С Тони посоветоваться не удастся, — отрезала она голосом, лишенным всяких эмоций.

— Почему? — я нахмурился, чувствуя, как холод ползет по спине. — Он мой наставник, он единственный, кому я могу доверять...

— Не удастся, — повторила она и плотно сжала губы, отказываясь пояснять.

Она словно захлопнула дверь в свое видение, оставив меня в полном неведении. Её маленькое лицо стало непроницаемой маской — такой же, какую носят профессиональные карточные игроки или опытные шпионы.

Холод, который я почувствовал, был иным, чем прикосновение Амулета. Это был леденящий ужас от осознания собственного бессилия. Слова юной провидицы напугали меня сильнее, чем пять наемников с плазменными резаками и эфирными гранатами.

Что она увидела? Гибель Тони в перестрелке? Его предательство ради спасения Семьи? Арест? Пытки в застенках «Северного Ветра»? Или что-то еще более страшное — что-то такое, чему еще нет названия в моем ограниченном человеческом словаре?

Я встал и подошел к окну, раздвинув жалюзи. Ночной Иркутск продолжал сиять миллионами огней, не подозревая, что Глава одного из Старших родов сидит в обычной квартире на окраине делового центра, пытаясь разгадать пророчество десятилетнего ребенка.

Время на часах неумолимо отсчитывало секунды до начала новой, еще более кровавой главы моей жизни. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал пульсацию Амулета у себя на груди.

Глава девятнадцатая. Доктор Юри Осаки

Глава девятнадцатая. Доктор Юри Осаки.

Понедельник в лицее «Астрея» напоминал растревоженный улей после того, как в него бросили камень. Весть об «экспроприации» имущества Арсеньева разлетелась по коридорам быстрее лесного пожара, обрастая нелепыми подробностями с каждым пересказом.

Говорили, что я угнал флаер на спор. Что устроил гонки с патрульными. Что разбил «Красный демон» о стену небоскреба на полной скорости и выжил благодаря какой-то тайной технологии. Золотая молодежь обожала скандалы — они разбавляли скучную рутину учебы и светских приемов.

Сам Николай Арсеньев ждал меня у входа в аудиторию, окруженный своей свитой. Трое парней покрупнее и двое потоньше — стандартный набор приспешников для отпрыска чиновника среднего звена. Его лицо, обычно холеное и самоуверенное, сейчас пылало от унижения и ярости. Кожа покраснела так сильно, что казалось, он вот-вот лопнет, как переспелый помидор.

— Ты! — выплюнул он, едва я приблизился на пару метров. — Грязный бастард! Ублюдок без рода и имени!

Он сделал шаг вперед, и его свита инстинктивно сгрудилась за его спиной.

— Ты хоть понимаешь, что сделал? Мой отец уже поднял все связи в Департаменте Транспорта. Он связался с генерал-инспектором. Тебя сотрут в порошок, а потом выбросят в Пустошь кормить Иглоголовов! Тебе конец, понял? Конец!

Он замахнулся, явно намереваясь схватить меня за лацкан пиджака и встряхнуть, как это делают в дешевых боевиках. Но тут же замер, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Николай, умерь пыл, — раздался за моей спиной ледяной, безупречно ровный голос Мизуки Кавасаки.

Я даже не услышал её шагов. Она подошла бесшумно, как привидение, держа в руках тонкий планшет с логотипом «Биотеха» — переплетенные нити ДНК на фоне стилизованного земного шара.

— Твой флаер попал в аварию из-за критического сбоя в навигационной системе, — спокойно произнесла она, глядя Арсеньеву прямо в глаза своим ледяным взглядом. — Корпорация «Биотех» признает свою ответственность за техническую неисправность, которая привела к потере управления и последующему повреждению транспортного средства.

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании Николая.

— У твоего дома уже стоит новый «Призрак-9». Это экспериментальная модель из нашей закрытой линейки, она превосходит твой «Красный демон» по всем характеристикам. Скорость — в три раза выше. Защита — в два раза крепче. Система автопилота — новейшая разработка наших инженеров. Стоимость... — она слегка улыбнулась, — ...давай просто скажем, что такую игрушку не купишь даже за двойную цену твоего старого флаера.

Николай осекся. Ярость на его лице сменилась жадным недоумением, потом нескрываемым восторгом. «Призрак-9» был пределом мечтаний любого представителя золотой молодежи Иркутска — легендарной моделью, о которой ходили слухи в закрытых клубах и на корпоративных вечеринках. Достать его без прямого контракта с производителем было невозможно. Против щедрости и влияния «Биотеха» его отец, чиновник среднего звена с двумя десятками подчиненных, не рискнул бы издать и звука.

— Я... — Николай судорожно сглотнул, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Понятно. Технический сбой. Бывает.

Он облизал губы, и я увидел, как жадность победила обиду.

— Конфликт исчерпан? — уточнила Мизуки, приподняв одну идеально ухоженную бровь.

Арсеньев кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Развернувшись на каблуках своих дорогих туфель, он поспешил скрыться в аудитории, словно боялся, что Мизуки передумает. Его свита последовала за ним, испаряясь в дверном проеме как дым от сигареты.

Мы остались одни в пустом коридоре. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна, рисуя на полированном мраморном полу геометрические узоры света и тени.

— Спасибо, Мизуки, — я посмотрел на неё, чувствуя, как Амулет Вальдисов под рубашкой вдруг стал необычайно холодным, словно предупреждая об опасности. — Это была серьезная услуга. «Призрак-9» стоит целое состояние. Я всегда плачу по долгам. Чего ты хочешь в обмен?

Я знал правила игры. В мире корпораций не существует бесплатных подарков. Всё имеет цену — вопрос только в том, какую валюту требует продавец.

Девушка слегка наклонила голову, и в её глазах цвета арктического льда мелькнула тень торжества — быстрая, почти незаметная, но моя обостренная Интуиция поймала её как вспышку молнии в темноте.

Она не стала тратить время на светские прелюдии и вежливые отказы.

— Я же говорила, что мы сочтемся, Уго, — её голос оставался спокойным, профессиональным. — Момент настал. Из Столицы прибыла доктор Осаки-сан. Она привезла с собой необходимое оборудование для глубокого нейросканирования — последнее поколение, не поступившее еще даже в продажу. Стоимость одной капсулы превышает годовой бюджет среднего города.

Она сделала шаг ближе, и я почувствовал едва уловимый запах озона, исходящий от её многочисленных гаджетов — имплантов связи, сканеров, защитных полей.

— Мы не можем ждать дольше. Экспедиция в Пустошь требует месяцев подготовки, а конкуренты не дремлют. Нам нужны координаты Заброшенного поселка. Твое участие в сегодняшнем сканировании — лучший способ гарантировать тебе лояльность и защиту нашей корпорации.

Она помолчала секунду, и её взгляд стал жестче.

— Учитывая... недавние события в поместье у Реки, тебе очень скоро понадобится много защиты. Очень много.

Моя Интуиция внезапно взвыла, как раненая сирена воздушной тревоги. В затылке запульсировала тупая боль — верный признак того, что я добровольно иду в пасть к хищнику, который притворяется союзником. Навык кричал об опасности, бил в нервы, требовал развернуться и бежать прочь из этого коридора, из этого лицея, из этого проклятого города.

Но слова Алисы о том, что с Тони встретиться не удастся, лишали меня маневра. Её пророчество отрезало мне путь к единственному человеку, которому я мог доверять без оговорок. Мне нужны были союзники — или хотя бы временные попутчики. Мне нужно было время, которое могла купить только защита корпорации.

Если «Биотех» будет считать меня «золотым ключиком» к технологиям предков, они не дадут меня в обиду «Северному Ветру» или другим охотникам за артефактами. По крайней мере, пока не выжмут из меня всё до последней капли полезной информации.

А там — посмотрим.

— Хорошо, — ответил я, сдерживая внутреннее сопротивление. — Я согласен. Но с условием: никаких необратимых процедур без моего согласия. Никаких имплантов, никаких «случайных» инъекций, никаких экспериментов.

Мизуки кивнула, принимая мои условия без торга.

— Разумеется. Доктор Осаки — профессионал высочайшего класса, а не мясник из подпольной клиники. Ты получишь полный контроль над процессом.

Не теряя ни секунды, она активировала тонкий коммуникатор на запястье. Голографический экран вспыхнул синим светом.

— Доктор Осаки? Объект дал согласие. Готовьте капсулу и нейросинхронизаторы. Мы будем у вас сразу после окончания занятий. Да, все протоколы безопасности. Полный мониторинг витальных функций.

Она отключила связь и посмотрела на меня с выражением, которое могло сойти за сочувствие — если бы я не знал, что за этой маской скрывается расчетливый ум корпоративного агента.

— Увидимся после уроков, Уго. И не волнуйся — это будет почти безболезненно.

Почти. Как же я ненавидел это слово.

***

Весь оставшийся учебный день прошел для меня как в тумане. Я механически записывал лекции по истории Империи, слушал рассуждения преподавателя о падении Старого Мира и возвышении новых корпоративных династий, но мысли мои были за тысячи километров отсюда.

Я думал об Алисе, запертой в моей квартире. Представлял, как она сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в окно на чужой город. Что она видит в своих пророческих снах? Мою смерть? Свою? Или что-то еще хуже?

Я думал о древнем ритуале, который связал меня с Пустошью нитями крови и магии. Обретенный навык «Хозяина Зверей» словно дремал внутри меня, как спящий дракон в пещере — огромный, могучий, но еще не проснувшийся. Он ждал, когда я наконец окажусь за пределами города, за стенами и барьерами цивилизации, там, где правят другие законы.

Но сейчас этот дар лишь усиливал мою тревогу. Я чувствовал биение сердец всех людей в радиусе лицея — слишком много целей, слишком мало места для маневра. Каждый одноклассник, каждый преподаватель, каждый охранник у ворот был потенциальной угрозой или потенциальной жертвой.

Новая чувствительность давила на сознание, как перегруженный сервер. Мне приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не утонуть в океане чужих эмоций и инстинктов.

— Господин де Грассо, вы меня слушаете? — резкий голос профессора Данилова вырвал меня из задумчивости.

Я поднял взгляд. Преподаватель истории смотрел на меня с явным неодобрением — старик не любил, когда его игнорировали.

— Простите, профессор. Повторите вопрос, пожалуйста.

— Я спросил, — Данилов постучал указкой по интерактивной доске, где светилась карта разрушенной Европы, — как вы считаете, почему Старшие роды сохранили свою власть после Катаклизма, в то время как демократические правительства рухнули за считанные месяцы?

Вопрос был с подвохом. Данилов любил провоцировать учеников на опасные политические высказывания.

— Потому что в хаосе люди ищут не справедливости, а силы, — ответил я, чувствуя иронию ситуации. — Старшие роды обладали тремя вещами: древними артефактами, закрытыми технологиями и — главное — легитимностью, основанной на столетиях традиций. Когда рушится новое, люди цепляются за старое.

Данилов кивнул, довольный ответом.

— Верно. Запомните это, господа. Власть — это не только сила, но и символ. Символ стабильности в мире хаоса.

Он не знал, как близко его слова были к моей новой реальности. Я, бастард без прошлого, теперь носил один из таких символов — Амулет Вальдисов — под рубашкой лицеиста.

Наконец прозвенел последний звонок. Звук его показался мне похоронным колоколом.

***

Мизуки ждала меня у ворот лицея. Она не стала подходить близко, лишь жестом указала на тяжелый корпоративный лимузин, припаркованный у обочины. Машина была внушительной — длинная, черная, с затемненными стеклами и пуленепробиваемым корпусом. На дверях красовался логотип «Биотеха» — переплетенные нити ДНК, светящиеся слабым синим светом.

— Готов? — спросила она, когда дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая салон, отделанный кремовой кожей.

Я посмотрел на сияющий небоскреб «Биотеха», возвышающийся над Иркутском как монолит из стекла и стали. Пятьдесят этажей корпоративной мощи, сотни лабораторий, тысячи секретов.

Я коснулся Амулета Вальдисов через ткань пиджака. Металл был холодным, но в глубине кристалла теплилась слабая пульсация — напоминание о том, что я теперь не просто киллер-одиночка, а наследник древней силы.

— Готов, — ответил я, хотя всё мое существо кричало о том, что это решение изменит всё.

Мы сели в машину. Салон был просторным и роскошным — мягкие кресла, панель управления с десятками голографических экранов, даже маленький бар с хрустальными бокалами. Но за всей этой роскошью чувствовалась скрытая сила — бронированные стенки, защитные поля, вооружение.

Это был не лимузин. Это была передвижная крепость.

Двери закрылись с тихим щелчком, и машина плавно влилась в поток транспорта, направляясь к деловому центру. Мизуки что-то быстро печатала на своем планшете, не обращая на меня внимания. Я смотрел в окно на проплывающий мимо Иркутск.

Город жил своей обычной жизнью — люди спешили по делам, уличные торговцы зазывали покупателей, где-то вдали взлетал патрульный флаер. Никто из них не подозревал, что в черном лимузине «Биотеха» едет Глава Старшего рода, направляющийся на встречу с технологией, которая может вытащить из его мертвой памяти координаты сокровищ предков.

Через двадцать минут мы подъехали к главному входу небоскреба. Охранники в черной форме, вооруженные плазменными винтовками, отдали честь Мизуки. Она провела меня через систему сканеров безопасности, и я заметил, как несколько охранников переглянулись, увидев на мониторах силуэт Амулета под моей одеждой.

— Господин де Грассо имеет разрешение на ношение артефакта, — холодно бросила Мизуки. — Вопросы?

— Никак нет, госпожа Кавасаки.

Мы вошли в лифт. Мизуки приложила ладонь к сканеру, и механический голос произнес:

— Доступ подтвержден. Уровень «Омега». Сорок седьмой этаж. Секция нейробиологии.

Лифт взметнулся вверх так быстро, что у меня заложило уши. Через стеклянные стенки кабины был виден весь Иркутск — раскинувшийся внизу как макет из игрушечных домиков. Река Ангара блестела на солнце серебряной лентой, а за ней, на горизонте, темнел барьер джунглей — граница между цивилизацией и Пустошью.

Мой новый дом. Мое новое королевство.

Лифт остановился с едва ощутимым толчком. Двери разъехались, открывая длинный коридор, стены которого светились мягким белым светом. Запах стерильности и химикатов ударил в ноздри.

— Сюда, — Мизуки повела меня направо, мимо закрытых дверей лабораторий.

Сквозь матовое стекло я видел силуэты ученых, склонившихся над микроскопами и голографическими экранами. «Биотех» не спал — корпорация работала круглосуточно, выжимая из природы её последние тайны.

Мы остановились перед массивной дверью с табличкой: «Лаборатория-12. Нейросканирование. Уровень доступа: Омега».

Мизуки снова приложила ладонь к сканеру. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Лаборатория поражала размерами. Зал был не меньше среднего спортивного комплекса — высокие потолки, из которых спускались десятки кабелей и проводов, стены, уставленные мониторами и диагностическими панелями. В центре помещения возвышалась капсула для нейросканирования — гладкий металлический саркофаг с прозрачной верхней частью, опутанный паутиной тонких светящихся нитей. Вокруг капсулы стояли консоли управления, голографические экраны показывали бесконечные потоки данных — графики, диаграммы, неразличимые для непосвященного глаза символы.

Но всё это меркло перед той, кто стояла у главной консоли, склонившись над голографическим интерфейсом.

Первое впечатление было обманчивым.

Я ожидал увидеть пожилого специалиста в возрасте, седовласого ученого с десятилетиями опыта за плечами — именно так обычно выглядели главные нейрохирурги корпораций. Вместо этого передо мной стояла молодая женщина, которая на первый взгляд не выглядела старше двадцати пяти лет. Возможно, даже моложе.

Доктор Осаки-сан была невысокой — не более ста шестидесяти сантиметров — с точеной, почти хрупкой фигурой. Черные как смоль волосы, прямые и гладкие, ниспадали до середины спины, собранные в строгий низкий хвост. Несколько непослушных прядей выбились из прически, обрамляя её лицо мягкими линиями.

Лицо было типично азиатским — узкие миндалевидные глаза, изящные скулы, тонкий нос, небольшой рот с полными губами. Кожа — фарфорово-бледная, почти прозрачная, словно эта женщина провела последние годы исключительно под искусственным освещением лабораторий. Черты были настолько юными и мягкими, что при поверхностном взгляде её можно было принять за студентку-практикантку или в лучшем случае — за младшую медсестру.

Она была одета в безупречно белый лабораторный халат, под которым виднелась простая черная водолазка и темные брюки. Никаких украшений, никаких ярких деталей — только функциональность. На левом запястье поблескивал тонкий серебристый браслет с голубыми светодиодами — медицинский монитор, отслеживающий её собственные витальные показатели. На пальцах правой руки были едва заметные кольца с микросхемами — вероятно, интерфейсы для прямого управления лабораторным оборудованием.

Но самое поразительное были её глаза.

Когда доктор Осаки подняла взгляд от консоли и посмотрела на меня, я увидел в них нечто, что полностью противоречило её юной внешности. Эти глаза принадлежали не девушке, а хищнику. Холодные, расчетливые, лишенные всякого тепла — они оценивали меня с клинической точностью, словно я был не человеком, а образцом для анализа. В этих темно-карих, почти черных глазах таилась острая, режущая интеллигентность и абсолютная, пугающая уверенность в себе.

Я видел такие глаза раньше — у киллеров высшего класса, у старых генералов, переживших десятки кампаний, у корпоративных директоров, которые отправляли людей на смерть движением пальца. Глаза человека, который делал ужасные вещи так часто, что перестал их замечать. Глаза врача, для которого человек — это всего лишь набор органов, тканей и нейронных связей.

Моя Интуиция резко взвыла — громче, чем когда-либо прежде. Холод прополз по позвоночнику, кожа покрылась мурашками. Каждый инстинкт кричал об опасности. Амулет Вальдисов под рубашкой стал ледяным, будто предупреждая: эта женщина смертельно опасна.

Она не двигалась, не проявляла никакой агрессии — но само её присутствие излучало угрозу. Я чувствовал это всем телом, каждой клеткой. Словно передо мной стоял не человек, а хищный зверь, искусно притворяющийся безобидным.

— Господин де Грассо, — её голос был неожиданно низким, мелодичным, с едва уловимым восточным акцентом. Она произносила слова медленно, тщательно подбирая каждое, словно говорила на неродном языке. — Приятно познакомиться.

Доктор Осаки не протянула руку для рукопожатия. Вместо этого она слегка склонила голову в традиционном японском поклоне — формальном, сдержанном, длившемся ровно столько, сколько требовал этикет. Ни секундой больше.

Рядом со мной Мизуки негромко прошептала, едва слышно:

— Не дай себя обмануть её внешностью, Уго. Доктор Осаки Юри — правая рука вице-президента корпорации. Она руководит всеми секретными нейробиологическими проектами «Биотеха». Её официальной должности даже нет в корпоративной иерархии — она существует вне структуры. Слухи говорят, что она лично провела более пятисот глубинных сканирований. Выжили не все.

Последняя фраза прозвучала как предостережение.

Я смотрел на эту хрупкую на вид девушку, которая могла бы сойти за старшеклассницу или студентку первого курса, и понимал — передо мной стоит один из самых опасных людей, с которыми я когда-либо встречался. Более опасный, чем наемные убийцы «Северного Ветра», более опасный, чем мутанты Пустоши.

Потому что те действовали инстинктивно. А эта женщина — расчетливо, точно, с ледяным равнодушием хирурга, вскрывающего живую плоть.

— Доктор Осаки, — я заставил себя говорить спокойно, хотя каждая клетка моего тела требовала бежать. — Мизуки говорила о процедуре нейросканирования. Я хотел бы знать подробности, прежде чем мы начнем.

Юри Осаки слегка улыбнулась. Это была не теплая улыбка — это был холодный изгиб губ, лишенный всякого юмора или дружелюбия.

— Конечно, господин де Грассо. Прозрачность — основа доверия. — Она повернулась к консоли и взмахом руки активировала голографический экран. — Позвольте показать вам, что именно мы будем делать с вашим мозгом.

Слово «мозгом» она произнесла с особой интонацией — словно говорила о чем-то интересном, но не слишком ценном. Как коллекционер, рассуждающий об очередном экспонате.

На экране появилась трехмерная модель человеческого мозга, вращающаяся в голубоватом свечении.

— Процедура глубинного нейросканирования, — начала доктор Осаки, — это не просто считывание активности нейронов. Это прямое подключение к вашей нервной системе через серию наноинтерфейсов, которые временно встраиваются в мозговую ткань. Они создают карту ваших нейронных связей с точностью до отдельного синапса.

Она увеличила изображение, показывая миллионы тонких светящихся нитей, переплетенных в сложную сеть.

— Мы ищем участки памяти, связанные с определенными географическими координатами, визуальными образами, пространственной ориентацией. Это требует проникновения в глубинные слои вашего подсознания — те участки, к которым вы сами не имеете сознательного доступа. Память мертвого тела, которое вы когда-то заняли, находится именно там — погребенная под слоями вашей собственной личности.

Она сделала паузу, оценивая мою реакцию.

— Процедура болезненна, — продолжила она с той же клинической отстраненностью, с какой можно описывать погоду. — Прямая стимуляция нервной ткани вызывает интенсивные ощущения. Анестезия невозможна — она заблокирует доступ к нужным участкам памяти. Вам придется оставаться в сознании на протяжении всего сканирования.

Её глаза смотрели на меня без тени сочувствия.

— Средняя продолжительность — от двух до четырех часов, в зависимости от глубины погружения. Побочные эффекты включают временную дезориентацию, головные боли, возможны эпизоды диссоциации и ложных воспоминаний. В редких случаях — необратимые повреждения участков мозга, отвечающих за формирование новых воспоминаний.

Она наклонила голову, изучая мое лицо.

— Вас это пугает, господин де Грассо?

— Должно? — я встретил её взгляд, не отводя глаз.

Доктор Осаки усмехнулась — звук был коротким, почти беззвучным.

— Умные люди боятся. Глупцы — нет. — Она провела рукой по консоли, и голограмма растворилась в воздухе. — Но выбор за вами. Мизуки-сан сказала, что вы дали согласие. Это всё еще актуально?

Я посмотрел на капсулу в центре лаборатории. Металлический гроб, обещающий боль и риск необратимых повреждений. Инструмент, которым эта хрупкая на вид девушка будет копаться в моей голове, как механик в двигателе автомобиля.

Каждый инстинкт кричал: «Беги. Сейчас же. Пока не поздно».

Но я думал об Алисе, о «Северном Ветре», о надвигающейся опасности. Мне нужна была защита «Биотеха». Мне нужна была их поддержка, их ресурсы, их влияние.

И я уже знал цену.

— Да, — ответил я, чувствуя, как Амулет Вальдисов пульсирует под рубашкой, словно живое существо. — Я согласен.

Доктор Осаки кивнула, словно я подтвердил что-то совершенно очевидное.

— Отлично. Тогда разденьтесь до пояса и займите место в капсуле. Мы начинаем через пять минут. — Она повернулась к консоли, снова полностью погрузившись в работу. — Мизуки-сан, пожалуйста, проследите, чтобы объект занял правильное положение. Любое отклонение от стандартной позиции приведет к некорректному подключению нейроинтерфейсов.

«Объект». Она назвала меня «объектом».

Я медленно снял пиджак, потом расстегнул рубашку. Амулет Вальдисов упал на грудь, сверкнув в свете лабораторных ламп. Доктор Осаки взглянула на него — быстро, оценивающе — и в её глазах мелькнул интерес. Не жадность, не алчность. Интерес ученого, увидевшего редкий артефакт.

— Интересный экземпляр, — заметила она, не отрывая взгляда от монитора. — Энергетическая подпись весьма необычна. Возможно, стоит провести отдельное сканирование после основной процедуры.

— Нет, — коротко ответил я. — Амулет остается со мной.

— Как скажете.

Её тон был равнодушным. Словно мое мнение не имело никакого значения, но она соглашалась из вежливости.

Я подошел к капсуле. Крышка была открыта, внутри виднелась мягкая подкладка, испещренная сотнями тонких электродов и датчиков. Запах озона и химикатов усилился.

— Ложитесь, — приказала Мизуки, её голос был строгим, профессиональным. — Руки вдоль тела, голову не наклоняйте.

Я сделал глубокий вдох и лег в капсулу.

Металл был холодным, несмотря на мягкую подкладку. Крышка начала медленно опускаться, отрезая меня от мира. Через прозрачный верх я видел лица Мизуки и доктора Осаки, склонившихся над консолями.

Последнее, что я увидел перед тем, как начался ад, — это глаза Юри Осаки. Холодные, расчетливые, абсолютно лишенные сострадания.

Глаза хищника, наслаждающегося началом охоты.

Потом капсула включилась, и мир взорвался болью.

Глава 20. Ментальное подчинение

Глава 20. Ментальное подчинение

Стерильный воздух лаборатории «Биотеха» пах озоном и чем-то еще — едва уловимым, синтетическим ароматом, который заставлял инстинкты напрягаться, словно перед грозой. Это был не просто запах стерильности; это было что-то более зловещее, что-то напоминающее о смерти, упакованной в чистую упаковку. Под пристальным взглядом черных, холодных, как полированный обсидиан, глаз доктора Осаки-сан я медленно снял пиджак, аккуратно сложил его на стерильный стул и лег в массивную капсулу.

Металл был прохладным под спиной, но не неприятным — температура идеально рассчитана для минимального дискомфорта. Инженеры «Биотеха» продумали всё до мелочей: каждый миллиметр поверхности, каждый градус. Слишком хорошо продумали, подумалось мне с едва заметной усмешкой. Как гильотина, которую полируют до зеркального блеска перед казнью.

Амулет Вальдисов привычно холодил кожу на груди, но сейчас он вибрировал — едва уловимо, на самой грани восприятия. Словно древний артефакт почувствовал что-то неладное и пытался предупредить меня на языке, который я еще не научился понимать полностью. Вибрация нарастала, становилась более настойчивой, как сердцебиение испуганного животного. Мурашки побежали по коже, поднимая волоски на руках. Интуиция, мой верный компаньон в десятках опасных операций, вдруг заголосила тревожным набатом где-то в глубинах сознания, заставляя сердце биться чаще, тяжелее, болезненнее.

Что-то было не так. Что-то было очень, очень не так.

— Расслабьтесь, Уго-сан, — голос Осаки звучал ровно, медленно, почти убаюкивающе, с той профессиональной мягкостью, которой обучают в элитных медицинских академиях Империи. Голос врача, который пытается успокоить пациента перед болезненной процедурой. Или палача, который объясняет, что смерть будет быстрой и безболезненной. — Сейчас пойдет стабилизирующий гель. Вы почувствуете легкое тепло, возможно, небольшое покалывание. Это абсолютно нормально. Процедура сканирования займет не более сорока минут.

Её пальцы скользили по сенсорной панели управления с отточенной точностью хирурга, работающего над сложнейшей операцией. Никаких лишних движений. Никаких колебаний. Только холодная, безупречная профессиональная точность. На мониторах вокруг капсулы замерцали цветные графики — зеленые, синие, янтарные волны, отслеживающие каждый удар моего сердца, каждый вдох, каждый электрический импульс в нейронах. Я смотрел на эти графики и видел, как моё собственное тело превращается в набор данных. Цифры. Частоты. Показатели.

Прозрачная крышка саркофага медленно опустилась, закрывая меня от внешнего мира, и защелкнулась с характерным, герметичным шипением. Звук был финальным, бескомпромиссным — как закрывающийся гроб. В узком пространстве капсулы стало тихо — та особая, давящая тишина, когда слышишь только собственное дыхание и глухой, ускоряющийся стук крови в висках. Я попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Слюна превратилась в вязкую массу. Горло сжалось.

Снаружи, сквозь прозрачный композит, я видел искаженное лицо доктора Осаки. Она улыбалась. Или мне показалось? Её губы шевелились — она что-то говорила, но я уже не слышал. Звук отсекло герметичной крышкой.

Почти сразу в пространство капсулы начал поступать вязкий, голубоватый состав. Гель был теплым, как обещала доктор, но эта теплота казалась неправильной — слишком интимной, слишком проникающей, слишком чужой. Он медленно заполнял капсулу, поднимаясь от ног к груди, окутывая тело липким коконом, заполняя каждую впадину, каждую складку кожи. Запаха у него не было никакого, но прикосновение было странным — как будто я тонул в жидком янтаре, в расплавленном времени, в чем-то живом и всепоглощающем.

Гель добрался до живота. До груди. Начал подниматься выше, к шее, к лицу. Паника забилась в горле, требуя выхода. Я хотел закричать, но рот уже был залит теплой вязкой субстанцией. Дышать становилось труднее. Гель проникал в ноздри, заполнял пазухи. Первобытный страх захлестнул разум— я тону, я тону, я тону...

Как только гель коснулся моей кожи на шее, мир вокруг начал стремительно бледнеть, словно кто-то выкручивал яркость реальности на старом телевизоре. Края предметов размылись, потеряли четкость, превратились в туманные очертания. Цвета потускнели, словно их вымыли тысячу раз, оставив только призрачные тени того, чем они были. Звуки стали отдаленными и эхоподобными, как если бы между мной и миром встала толща воды. Интуиция, до этого вопившая об опасности звонкой сиреной в глубинах сознания, внезапно затихла, подавленная мощным химическим коктейлем, растворенным в геле.

Последнее, что я успел подумать, прежде чем реальность растворилась окончательно: «Что-то не так... Мизуки, ты предала меня...»

А потом я провалился.

***

Это не было обычным небытием. Я не погрузился в привычную темноту сна или в пустоту потери сознания. Нет. Это было нечто совершенно иное, нечто, для чего в человеческом языке не было подходящих слов.

Я парил в бесконечном пространстве, залитом мягким, золотистым светом — таким чистым и теплым, что хотелось плакать от восторга. Это был свет, который я никогда не видел на Земле: он не слепил, не жег, а просто... существовал, наполняя каждую частицу моего существа невыразимым покоем. Это был свет рассвета над незапятнанным океаном. Свет первого утра творения. Свет, который человек видит, быть может, только раз в жизни — в момент рождения или смерти.

Ощущение было непередаваемым: абсолютный покой, невесомость, легкость, словно мое тело перестало быть грузом и превратилось в чистую мысль, в эфемерное облако сознания. И какая-то странная, неземная гармония окружала меня — похожая на хор небесных сфер, о которомписали древние философы. Музыка без звука. Песня без слов. Симфония самого бытия, развернутая передо мной во всей своей невообразимой красоте.

В этом медитативном состоянии я был по-настоящему счастлив. Впервые за много лет — быть может, впервые в жизни — я не чувствовал страха, сомнений, боли. Вся тяжесть прожитого — кровь на руках, лица убитых, крики умирающих, бесконечная грязь Пустоши — всё это растворилось, как дым на ветру. Критическое мышление, вечный спутник профессионального киллера, тот внутренний голос, который постоянно анализировал угрозы и просчитывал риски, растворилось в этом божественном сиянии, как сахар в горячем чае.

Я просто... был. Существовал в чистом виде, без прошлого, без будущего, без груза личности. И это было прекрасно. Это было так прекрасно, что я готов был остаться здесь навсегда.

«Уго...» — раздался в бесконечности голос.

Он был глубоким, властным, резонирующим где-то в самом центре моего существа. Это был не просто голос — это был глас самого мироздания, древний и непреложный, как движение звезд по небосводу, как смена времен года, как закон гравитации. Голос, который нельзя было не слушать. Голос, который был больше, чем звук, — он был реальностью сам по себе.

«Отныне твоя жизнь обрела истинный смысл», — продолжал голос, и каждое его слово вплавлялось в мое сознание, как раскаленное железо в воск, оставляя глубокие, неизгладимые следы. — «Ты был потерян. Ты блуждал во тьме, не зная своего пути. Ты убивал, ты страдал, ты искал... но всё было напрасно. Но сейчас... сейчас всё изменилось. Теперь ты знаешь свою цель».

Золотистое сияние стало ярче, теплее, почти нестерпимо ярким. Я чувствовал, как оно проникает в каждую клетку, в каждую мысль, в каждое воспоминание, переписывая меня изнутри.

«Твой долг — служение», — голос стал тверже, непреклоннее, как удары молота по наковальне. — «Ты должен подчиняться любым приказам госпожи Вице-президента Биотеха. Выполняй всё, что скажут доктор Осаки и Мизуки. Без вопросов. Без колебаний. Без сомнений. В этом смысл твоей жизни. В этом твоя цель. В этом твое счастье. Ты был создан для этого. Ты всегда хотел этого».

И я согласился. Боже мой, как легко я согласился. В тот момент ничего не казалось более правильным, более естественным, более желанным. Служить. Подчиняться. Быть полезным инструментом в руках тех, кто знает лучше. Разве это не прекрасно? Разве не в этом заключается истинное предназначение? Разве свобода — не бремя, от которого нужно избавиться?

Я чувствовал, как эта мысль прорастает во мне, пуская корни в самые глубокие слои сознания, обвивая память, опыт, личность, становясь основой моего существа. Она врастала в меня, как паразитическая лоза, душащая дерево изнутри. Я был счастлив подчиниться. Счастлив стереть себя прежнего. Счастлив отдать свою волю. Счастлив превратиться в послушную куклу, в марионетку, в инструмент...

Счастлив...

***

Но где-то в самой глубине сознания, под многослойными наслоениями наведенного блаженства, под золотистым сиянием и убаюкивающим голосом, в темном уголке, куда еще не добралась чужая воля, шевельнулась крохотная, острая льдинка рациональности.

Что-то было неправильно.

Эта мысль была крошечной. Незначительной. Почти неощутимой. Как песчинка в огромном механизме. Но она была там — холодная и чужеродная в море золотого тепла, острая и колючая среди мягкого блаженства.

Я не слуга

Откуда эта мысль? Почему она пронзила меня, как осколок льда?

Я... кто я?

Вопрос прозвучал в моей голове, и золотистое сияние дрогнуло, словно по гладкой поверхности воды пробежала рябь. Голос на мгновение запнулся, потерял уверенность.

Кто я?

Я пытался вспомнить. Сквозь золотой туман, сквозь блаженное забвение пробивались обрывки памяти. Лица. Места. Имена.

Я — Уго.

Да. Это мое имя. Уго.

Я — Киллер.

Руки, покрытые кровью. Запах пороха. Тяжесть оружия. Холодный расчет перед выстрелом.

Я — Выживший.

Пустошь. Радиация. Мутанты. Голод. Жажда. Смерть на каждом шагу. И я выжил. Когда тысячи умирали, я выжил.

Человек, который прошел через ад Пустоши и вышел живым. Человек, который никогда, никогда в жизни не подчинялся слепо. Человек, который делал выбор сам, который убивал по своим правилам, который жил по своим законам.

Я — Глава рода Вальдис.

И в этот момент, когда последнее слово прозвучало в моем сознании, когда древнее имя разбудило древнюю силу, всё рухнуло.

***

Внезапно внутренний мир взорвался.

Интуиция, смятая химическим воздействием, но не уничтоженная, подпитанная древней силой Амулета Вальдисов, который лежал на моей груди, сдетонировала багровым пламенем ярости. Золотистый свет треснул, как разбитое зеркало под ударом молота, и между осколков хлынула тьма — не пустая, а живая, гневная, моя. Настоящая. Яростная. Свободная.

Перед внутренним взором вспыхнула ярко-красная голографическая надпись огромными рунами, которую видела не сетчатка, а само мое сознание, каждая клетка моего мозга:

КРИТИЧЕСКАЯ УГРОЗА.

ПОПЫТКА МЕНТАЛЬНОГО ПОДЧИНЕНИЯ ГЛАВЫ СТАРШЕГО РОДА ВАЛЬДИС.

ИМПЕРСКОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЙ КАТЕГОРИИ.

АКТИВАЦИЯ ЗАЩИТНЫХ ПРОТОКОЛОВ.

Скрежещущий, оглушительный сигнал тревоги Амулета разорвал ментальную ловушку на клочья. Золотистое сияние, которое еще секунду назад казалось божественным, обернулось грязно-желтым болотным светом, отвратительным и фальшивым, как гнилое мясо под красивой упаковкой. Убаюкивающий голос превратился в механическое, бесчеловечное бормотание синтетической программы, повторяющей одни и те же фразы снова и снова, как заевшая пластинка.

Рациональное мышление восстановилось мгновенно, как хлещущая ледяная вода в лицо, превращая недавнее фальшивое счастье в ледяную, кристально чистую ярость. Я вспомнил всё. Кто я. Зачем я здесь. И что они пытались со мной сделать.

Меня пытались стереть. Превратить в марионетку. В инструмент. В раба.

Ярость, чистая и холодная, как клинок, наполнила каждую клетку моего тела. Это была не горячая, слепая ярость берсерка. Это был холодный, расчетливый гнев профессионального убийцы, который знает, что его предали, и готов убивать.

Одним резким, почти судорожным движением я ударил обеими ногами в защитную крышку медицинской капсулы. Удар был усилен эликсирами, которые до сих пор циркулировали в крови, усилен яростью, усилен чем-то еще — древней силой, пробудившейся в Амулете, силой рода Вальдис, которая спала веками и проснулась, когда её носителю угрожала опасность.

Замки не выдержали. Композитное стекло, рассчитанное на то, чтобы выдержать давление тонны геля и силу трех взрослых мужчин, треснуло с оглушительным хрустом — звуком, похожим на раскат грома в закрытом помещении — и разлетелось вдребезги, осыпая пол лаборатории сверкающими, острыми как бритва осколками. Гель выплеснулся наружу мощной волной, заливая пол скользкой, голубоватой лужей, заливая оборудование, забрызгивая стены.

***

Прежде чем Осаки или Мизуки успели среагировать — прежде чем они даже успели осознать, что произошло, прежде чем их мозг обработал информацию о разрушенной капсуле, — я выкатился из обломков. Тело двигалось на автомате, с отточенной точностью, которую дают годы тренировок и сотни смертельных схваток. Мышечная память взяла верх над сознанием. На ходу я выхватил нож из скрытых ножен, вшитых в подкладку брюк — тонкий, смертоносный клинок из углеродистой стали, идеально сбалансированный, с рукоятью, которая казалась продолжением моей руки.

Одна секунда — прыжок через операционный стол, осколки геля летят в стороны от моих ног.

ве секунды — рывок к застывшей в шоке доктору Осаки, её глаза расширены от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.

Три секунды — и она уже прижата к стене, а холодное лезвие моего ножа врезалось в её гладкую, ухоженную шею, едва не прокалывая кожу. Капля крови выступила на острие, ярко-красная на бледной коже. Я чувствовал её пульс под лезвием — быстрый, испуганный, как трепет пойманной птицы.

— Еще одно движение, — прошипел я, глядя поверх плеча доктора на застывших у двери охранников в тактической броне и побледневшую до синевы губ Мизуки. Мой голос был ровным, почти спокойным, но в нем звучала абсолютная уверенность, холодная убежденность человека, который знает цену жизни и смерти. — И её голова отделится от плеч быстрее, чем вы успеете выстрелить. Я убивал людей сотнями. Резал горла в темных переулках. Ещё одна смерть ничего не изменит. Ничего не изменит для меня.

В лаборатории повисла мертвая тишина. Даже вентиляция, казалось, затихла, боясь нарушить этот момент. Представители корпорации смотрели на меня с нескрываемым ужасом, с тем особым выражением в глазах, которое появляется, когда привычная картина мира рушится. Они ожидали увидеть податливый инструмент, послушную марионетку с промытыми мозгами, покорного раба, — а столкнулись с разъяренным аристократом Старшего рода, который держал у горла одного из их ведущих специалистов и был готов убить без малейших колебаний.

На мониторах, синхронизированных с моими витальными функциями, вместо привычных графиков теперь пылал массивный герб Вальдисов — серебряный волк на фоне северного сияния, древний символ моего рода, подтвержденный и заверенный Амулетом. Рядом мигала надпись красными, кровавыми буквами:

«СТАТУС: ГЛАВА СТАРШЕГО РОДА. НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА. ПОПЫТКА ПОДЧИНЕНИЯ ЗАФИКСИРОВАНА».

Я видел, как охранники переглядываются. Как кто-то роняет автомат. Как руки Мизуки дрожат.

Они поняли. Они все поняли. Они мертвы.

***

— Уго, стой! — Мизуки вскинула руки в примирительном жесте, делая осторожный шаг вперед. Её голос дрожал, срывался на полутонах. Я видел пот на её лбу, видел, как расширены зрачки. — Я... я не была в курсе этого протокола! Клянусь тебе! Клянусь всем, что мне дорого! Это инициатива отдела нейробиологии! Осаки действовала самовольно! Я не знала, что она планирует ментальное подчинение! Я думала, это действительно будет просто сканирование!

— Ложь! — взвизгнула Осаки, и я почувствовал, как её тело напряглось под моей хваткой. Она не обращала внимания на нож у горла, на каплю крови, стекающую по шее — в её глазах горел фанатичный огонь истинно верующего, готового умереть за свою веру. Лицо исказилось в оскале, который был больше похож на гримасу животного, чем на человеческую эмоцию. — Ложь, ложь, ложь! Я действовала по прямому приказу госпожи Вице-президента! Это была её идея! Её план! Мизуки, что ты медлишь, дура?! Его невозможно подчинить — Амулет заблокировал все ментальные контуры! Прикончи его сейчас же, иначе «Биотех» пойдет под имперский трибунал за покушение на Старший род! Нас всех казнят! Ты слышишь?! Всех!

Мизуки замерла, переводя взгляд с меня на безумного доктора, затем на охранников, затем снова на меня. В её глазах боролись эмоции: паника, расчет, страх, отчаяние, злость, надежда. Я видел, как в её голове с бешеной скоростью крутятся варианты. Убить меня? Но как это скрыть? Амулет уже зафиксировал попытку. Отпустить? Но тогда я расскажу всё Империи. Подкупить? Но сколько стоит молчание человека, которого пытались стереть?

— Если я умру здесь и сейчас, — произнес я холодно, медленно, давая каждому слову отзвучать в абсолютной тишине лаборатории, — Реестр в сокровищнице Императора мгновенно зафиксирует убийство Главы рода в этом секторе. Автоматически. Без задержки. Вы не сможете это скрыть. Никакие деньги «Биотеха», никакое влияние, никакие связи в правительстве, никакие взятки не спасут вас от гнева Имперской канцелярии. Вас найдут. Найдут каждого, кто здесь находится. Каждого, кто знал. Вас судят по законам военного времени. И вас казнят — медленно и показательно, на центральной площади столицы, перед миллионами зрителей.

Наступила долгая, тягучая пауза. Я слышал, как кто-то из охранников сглотнул. Как тикают настенные часы. Как гудит кондиционер. Как где-то капает вода. Каждый звук был чрезмерно громким в этой напряженной тишине.

Наконец, Мизуки медленно, демонстративно медленно опустила руку с коммуникатором. Её пальцы разжались. Устройство упало на пол с глухим стуком.

— Нам нужен компромисс, Уго. — Её голос был хриплым, усталым. — Пожалуйста. Я прошу тебя. Мы можем договориться.

***

Через пятнадцать минут мы стояли в центре разгромленной лаборатории. Осколки капсулы были сметены в сторону автоматическими уборочными дронами, жужжащими как потревоженный улей, но синие лужи геля всё еще местами блестели на полу, оставляя липкие следы на подошвах. Мизуки распорядилась вывести охранников и запереть все двери на биометрические замки. Нас осталось трое: я, она и Осаки.

Доктор Осаки, которая еще недавно визжала, призывая убить меня, теперь стояла молча, опустив голову. На шее красовался тонкий красный след от моего ножа — неглубокий, но болезненный. Она тяжело дышала, но больше не сопротивлялась. Фанатичный огонь в глазах погас, сменившись тусклым осознанием поражения.

Мизуки подошла к массивному сейфу, встроенному в стену. Её движения были медленными, осторожными, как у человека, который боится сделать неверный шаг. Приложила ладонь к сканеру. Ввела длинный код на цифровой панели — пальцы дрожали. Прошла сканирование радужки, моргая от яркой вспышки. Сейф медленно, с гидравлическим шипением, открылся, выпуская холодный воздух.

Внутри, в ложементе из черного, бархатистого поролона, лежала ампула.

Она была размером с мой большой палец, заполнена золотистой жидкостью, которая слабо светилась изнутри — не ярко, но отчетливо, словно в ней плескалось жидкое солнце, пойманное и запечатанное в стекло. Стекло было идеально прозрачным, без единого пузырька воздуха, и сквозь него видны были микроскопические частицы, медленно кружащиеся в золотой взвеси, как пыльца в луче света.

— Это стоит несколько миллионов золотых рублей, — произнесла Мизуки глухим, усталым голосом. Она не смотрела на меня. Она смотрела на ампулу, как на последнюю надежду. — Полное редактирование генома. Иммунитет к вирусу мутации и долголетие на уровне высших аристократов. Восстановление теломер. Очистка от радиации. Усиление всех систем организма. Достаточно одного укола. Один укол — и ты станешь бессмертным. Забирай её... и забудь о том, что здесь произошло. Сканирования больше не будет. Координаты поселка Алисы... мы найдем другой способ получить их. Без тебя. Мы больше не будем тебя беспокоить.

Она протянула мне кейс. Я взял его, ощущая тяжесть — не физическую, а метафорическую. Это была цена моей жизни. Или моего молчания. Или и того, и другого. Взятка, размером в бессмертие.

Интуиция, теперь спокойная и чистая, свободная от химического дурмана, тщательно просканировала ампулу. Я чувствовал, как Амулет Вальдисов слабо нагревается на груди, проверяя содержимое на яды, ловушки, подвохи, скрытые механизмы, молекулярные бомбы.

Чисто. Абсолютно чисто.

Это была настоящая вакцина, а не яд. Настоящее «Бессмертие» — легендарный препарат, о котором в трущобах ходили легенды как о эликсире богов, как о святом Граале биотехнологий. Она действительно была способна превратить меня в высшее существо. С ней бич Пустоши — смертельный вирус мутации, превращающий людей в чудовищ, — больше не был мне страшен. С ней я мог жить столетиями.

Я молча убрал шприц-тюбик во внутренний карман, подобрал с кресла свой пиджак, отряхнул с него пыль и мелкие осколки стекла, и, не оборачиваясь, не прощаясь, направился к выходу.

Никто не посмел меня остановить.

Охранники, которые вернулись в коридор после моего выхода из лаборатории, расступались, словно перед носителем чумы, опуская автоматы и отводя глаза. Некоторые даже слегка кланялись — рефлекторно, по привычке перед аристократом Старшего рода. В коридорах «Биотеха» эхом разносился звук моих шагов — мерный, ровный, уверенный.

Я прошел мимо них молча, чувствуя на затылке десятки взглядов. Каждый из них знал: я стал для «Биотеха» одновременно самой опасной мишенью и самой неприкосновенной фигурой. Человек, который может разрушить корпорацию одним словом Империи. И человек, которого нельзя тронуть, не подписав себе смертный приговор.

Когда я вышел на улицу, холодный ночной воздух Токио ударил в лицо, прогоняя последние остатки золотистого тумана. Я остановился, вдохнул полной грудью, почувствовал, как ледяной кислород наполняет легкие.

Я был свободен. Я был жив. И у меня было бессмертие в кармане.

Но цена этого бессмертия была высока. Слишком высока.

Потому что теперь я знал: Мизуки предала меня. «Биотех» пытался стереть мою личность. И в этом мире, полном корпоративных интриг и предательств, доверять было нельзя никому.

Абсолютно никому.