«Угнать девятнадцатый век»

Ознакомление

«Всё наше прогрессивное развитие зависит от изобретательского творчества. Его сила поднимает человека над неопределенностью бытия и ведет его к свободе».

— Альберт Эйнштейн

Вся эта история началась в глубоком 1888 году в Мангейме.Дом номер 11 по улице т6.

Берта каждый день заходит в мастерскую своего мужа Карла , но почти ничего не меняется он все также запачкан мазутом и думает что ему дальше делать . Два года назад он изобрел двигатель внутреннего сгорания , все были шокированы этой новостью , но перед ним стала задача расположить это все так чтобы оно ехало. Тогда он решил выбрать три колеса для своего автомобиля чтобы не возиться с тем как два передних колеса будут поворачиваться.

сидя в одиночестве он самостоятельно собирал эту массивную конструкцию пока Берта ухаживала за детьми. После представления автомобиля на выставке во Франции где публика была шокирована. Карл решил запускать автомобиль в серийное производство , но и это пошло коту под хвост . Мало кто доверял эту изобретению тем более за 740 франков (или 600 имперских немецких марок). Карл все это видел , но никак не действовал .

И тогда на сцену вступает его жена Берта . Она видит все происходящее и решает действовать решительно.

Поздно ночью , когда Берта зашла в мастерскую Карла. Там все также пахло мазутом и остывающей похлебкой . Карл же уснул в своём любимом кресле прямо во время работы, его храп раздавался по всей комнате.

в углу стояло его изобретение накрытое полотном . Все уже давно знали что если продажи не пойдут через 2 недели то государство заберет у него и завод, и мастерскую. Карл конечно давно смирился с этим , но а вот Берта не собиралась. Она его очень любила ведь достался он ей с большим трудом.

Берта осторожно опустила ноги на холодный дощатый пол. Скрипнула половица — она замерла, едва дыша, но муж лишь тяжело повернулся на бок. Накинув на плечи тяжелую шерстяную шаль, она скользнула в коридор. Серебряный свет луны косо падал через узкое окно, превращая длинные тени в очертания заводских труб.

Дверь в детскую поддалась без единого звука — Берта лично смазала петли касторовым маслом еще весной

.Комната мальчиков дышала теплом и юностью. На грубо сколоченном столе лежали раскиданные тетради с чертежами, дедовский сломанный будильник, который тринадцатилетний Ричард пытался перебрать, и обрезки медной проволоки. На узких кроватях спали сыновья.

Берта подошла к старшему. Евгений в свои пятнадцать уже перерос мать на полголовы, его плечи раздались от постоянной работы в мастерской вместе с отцом, а на ладонях появились первые мозоли. Она мягко и едва ощутимо потрясла за плечо.

Мальчик мгновенно открыл глаза. Секунду в них читался испуг, но, узнав силуэт матери, он послушно кивнул.

— Вставай, Евгений. Тихо, — выдохнула она ему в самое ухо. — Обувь в руки. Живо.

Затем она повернулась к младшему. Ричард спал беспокойно, завернувшись в одеяло, как в кокон. Он был тоньше брата, более мечтательным, но в механике понимал с полуслова. Берта коснулась его лба, убирая непослушные мысли.

— Ричард, просыпайся. Ни звука.

Через две минуты оба брата сидели на краю кровати Евгения, натягивая грубые шерстяные носки и зашнуровывая кожаные ботинки. Лунный свет падал на их бледные, заспанные лица. В воздухе повисло то звенящее, мальчишеское напряжение, которое всегда предшествует большой тайне или большой беде.

— Мама, что случилось? — шепотом спросил Евгений, его голос уже ломался и звучал непривычно басовито в ночной тишине. — С отцом плохо? Опять сердце?

— С отцом всё в порядке, — Берта опустилась перед ними на корточки, так что её глаза оказались на одном уровне с глазами сыновей. Лицо матери казалось высеченным из камня. — Плохо с его фабрикой. И с его жизнью. Через две недели приедут люди из банка. Если они заберут патенты, ваш отец больше никогда не подойдет к станку. Он сломается. Вы понимаете меня?

Мальчики переглянулись. Ричард медленно кивнул, его пальцы крепко сжали край матраса.

— Что мы сделаем? — спросил он. — Спрячем чертежи?

Берта слабо улыбнулась, и эта улыбка в темноте показалась Евгению пугающей и прекрасной одновременно. Она протянула руку и крепко сжала ладони обоих сыновей.

— Мы сделаем то, на что у вашего отца не хватает духу. Мы выкатим Motorwagen из мастерской. Сейчас. На рассвете мы уедем в Пфорцхайм, к моей матери.

В комнате стало так тихо, что было лишь слышно свист ветра .Евгений вытаращил глаза, его рот приоткрылся.

— В Пфорцхайм?! — вырвалось у него, но он тут же прижал ладонь к губам, испуганно глянув на дверь. — Мама, это больше ста километров! Туда только поезда ходят! Машина папы не уезжала дальше трех кварталов от дома , она же развалится на первой горе! Сапожники на площади говорят, что это дьявольская телега, которая…

— Сапожники на площади — дураки, которые всю жизнь будут нюхать клей и чистить чужие сапоги, — резко, как удар хлыста, перебила его Берта. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Карл Бенц искал в своих лабораториях. — Твой отец создал не игрушку. Он создал чудо. Но мужчины в этой стране слишком трусливы и ленивы, чтобы это понять. Они хотят видеть, как она движется. Они хотят шоу? Они его получат. Мы проедем через весь Баден. Каждая деревня, каждый трактир, каждый жандарм увидят, что повозка без лошадей способна преодолеть сто километров.

— Но отец… он же не разрешал, — пролепетал Ричард, его сердце колотилось так, что вырывалось из груди. — Это же… мы её просто заберем? Без спроса?

Берта притянула младшего сына ближе и заглянула ему в самые зрачки.

— Мы угоним её, Ричард. Мы угоним её у собственного отца, чтобы спасти его. И мы докажем всему миру, что папа создал чудо.

Евгений медленно поднялся с кровати. Страх в его глазах уступал место чему-то новому — дикому, пьянящему азарту. Он посмотрел на свои руки, покрытые царапинами от гаечных ключей, затем на мать.

— Нам понадобится кожаный ремень для трансмиссии, — деловито, уже без тени мальчишеской робости произнес он. — И канистра с лигроином. Тот, что в мастерской, наполовину разбавлен водой. Нужно будет заехать к аптекарю, как только рассветет.

Берта поднялась во весь рост, расправила плечи и сбросила шаль. С этой секунды она больше не была покорной женой бедного немецкого инженера. Она была капитаном корабля, уходящего в опасное плавание.

— Евгений, бери инструменты, только самые нужные. Ричард — проверь масленки и найди чистую ветошь. Жду вас внизу через пять минут. Обувь не обувать до крыльца. И помните: если мы разбудим отца, всё кончено.

Мальчики бесшумно, как тени, бросились выполнять приказы. Берта вышла на цыпочках в коридор, чувствуя, как внутри неё, глубоко под ребрами, начинает ровно и мощно стучать её собственное, железное сердце.

Начало путешествия.

Выехать мы решили в пять часов утра — самое холодное и безжалостное время суток. Небо над Мангеймом еще не определилось с цветом, зависнув в грязном, сине-сером мареве, а над мостовой улицей стелился плотный, сырой туман, пахнущий речной водой и дымом далеких пекарен.

Берта стояла у дверей мастерской, держа в руках кожаные ботинки. Сзади нее, как две послушные тени, замерли мальчики. Ричард прижимал к груди холщовый мешок, в котором глухо побрякивали гаечные ключи, а Евгений держал увесистую жестяную канистру. Каждый шорох в этой предрассветной тишине казался грохотом церковного колокола.

— Дверь, — скомандовала Берта.

Евгений осторожно потянул за массивное кольцо. Засов, обильно смазанный маслом накануне вечером, скользнул с мягким, едва слышным скрипом. Тяжелая дубовая створка приоткрылась, впуская внутрь мастерской утренний свет.

В полумраке Patent-Motorwagen выглядел как затаившийся трехногий жук. Ткань, укрывавшая его, была сброшена. Металлические спицы тонких колес тускло блестели в сумерках.

— Ричард, за заднее правое колесо. Евгений, хватай передок,а я ща заднее левое — шептала Берта, завязывая под подбородком плотные ленты дорожной шляпки. — На раз-два-три. С места не рвать, катить плавно. Если колесо скрипнет — стоим и ждем.

Они взялись за холодное железо. Металл обжегал руки мальчиков, но страх перед тем, что в окне второго этажа вот-вот появится суровое лицо отца, действовал лучше любого кофе. Евгений уперся плечом в вилку управления, Ричард схватился за ступицу правого колеса, а сама Берта толкала и поддерживала левое колесо.

Тяжелая, весившая почти триста килограммов конструкция неохотно стронулась с места. Первые сантиметры. Брусчатка у порога мастерской была неровной.

Кххх... — глухо отозвался металл под резиновым ободом.

Берта мгновенно подала голос. Все трое замерли, превратившись в статуи. Евгений затаил дыхание, его глаза были прикованы к темным окнам спальни родителей на втором этаже. Секунда, две, три... Тихо. Только где-то на соседней улице пропел первый одинокий петух.

— Еще раз. Мягче, — выдохнула Берта.

Они выкатили машину во двор. Трава, покрытая росой, скрадывала звуки, но впереди их ждала главная опасность — открытая улица, вымощенная грубым, бугристым булыжником. Катить трехколесное чудовище по мангеймской мостовой мимо спящих домов бюргеров нужно было так, чтобы не поднять на ноги весь квартал.

ХОТЬ ЭТО И КАЗАЛОСЬ НЕ ВЫПОЛНИМОЙ ЗАДАЧЕЙ ОНИ СПРАВИЛИСЬ.

Они продвигались шаг за шагом, дюйм за дюймом. Мальчики толкали, обливаясь холодным потом, несмотря на утреннюю прохладу. Берта направляла рычаг, выбирая те участки дороги, где между булыжниками набилось больше земли и сухой травы. Сто метров, двести, триста... Дом Бенцов наконец скрылся за поворотом кирпичной мануфактуры.

Только у старой водонапорной башни, на безопасном расстоянии в полкилометра от дома, Берта скомандовала: «Стоять».

Мальчики бессильно опустились прямо на камни, тяжело и хрипло дыша. Их пальцы дрожали от напряжения, а из ртов шел легкий пар. Берта же, казалось, не почувствовала усталости. Она обошла машину кругом, проверила, крепко ли Евгений привязал канистру с лигроином к подножке, и заглянула в масленки.Все было в норме.

— Обувайтесь, — жестко произнесла она, вытирая испачканную в мазуте ладонь о юбку. — Солнце встает. Дежурные города скоро сменятся с дежурства, нам нужно проскочить городскую заставу до того, как они начнут задавать вопросы.

Евгений быстро натянул ботинки и подошел к маховику двигателя. Его лицо, еще совсем детское, сейчас выглядело непривычно сосредоточенным.

— Мама, если он не заведется с первого раза, грохот будет на всю округу, — тихо сказал он, кладя ладонь на массивный железный диск сзади сиденья. — Нам придется крутить его изо всех сил.

Берта уверенно перешагнула через подножку и опустилась на кожаный диванчик. Руки в тонких перчатках легли на рычаг управления. Она посмотрела вперед — туда, где сквозь туман угадывалась серая лента дороги, уходящей на юг, к Шветцингену и далеким горам Черного леса.

— Заведется, Евгений. Твой отец делал этот мотор своими руками. Крути.

Евгений глубоко вздохнул, ухватился за обод тяжелого маховика и со всей силой крутонул его вниз.

Двигатель глухо чихнул, выбросив в утренний туман облачко сизого, пахучего дыма. Маховик сделал оборот и остановился.

— Еще раз! — крикнула Берта, подкручивая регулятор подачи топлива. — Сильнее, Жень!

Ричард подбежал к брату, и они ухватились за колесо вдвоем. Рывок. Еще один.

И вдруг тишину девятнадцатого века разорвал сухой, оглушительный, пулеметный стрекот. Тах-тах-тах-тах-тах! Мотор под сиденьем Берты вздрогнул, задрожал всем своим железным телом, и весь Motorwagen затрепетал, словно живое существо, готовое сорваться с цепи. Туман вокруг машины мгновенно окрасился в бензиновый цвет.

Берта Бенц улыбнулась. Она перевела рычаг трансмиссии вперед, кожаный ремень со свистом натянулся на шкиве, и первая в мире машина, ведомая женщиной, двинулась навстречу вечности.

ОТСЮДА НАЧИНАЕТСЯ САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ.

ЭФФЕКТ ВЕДЬМЫ

ДОРОГА В Шветцинген ВСТРЕТИЛА ИХ СО СТРАХОМ.

Солнце только начало пробиваться сквозь серую пелену облаков.

Patent-Motorwagen шёл на пределе своей скромной мощи — около десяти километров в час. Для Берты, сжимавшей деревянную рукоять рулевого рычага, эта скорость казалась запредельной. Ветер, пахнущий гарью и нагретым металлом, нещадно трепал поля её дорожной шляпки, заставляя щурить глаза. Под сиденьем, прямо над задней осью, без умолку строчил, плевался сизым дымом и содрогался одноцилиндровый мотор. Каждые несколько минут машина наезжала на глубокую выбоину, и тогда вся конструкция опасно кренилась, отзываясь сухим металлическим звоном тонких стальных спиц.

— Мама! Спереди телега! — Евгений привстал со своего места, перекрикивая пулеметный лай двигателя. Его палец указывал на изгиб грунтовой дороги, окруженной густыми зарослями .

Из-за поворота медленно выплывал тяжелый деревянный воз, доверху нагруженный свежим сеном. Пара сонных, лоснящихся ломовых лошадей лениво переставляла тяжелые копыта. Пожилой крестьянин в потертом синем жилете и соломенной шляпе дремал на облучке, свесив голову на грудь и держа вожжи ослабевшими пальцами.

Берта не знала, что у её мужа в инструкции к машине (которую никто, кроме него, никогда не читал) был отдельный пункт: «При приближении к гужевому транспорту следует заглушить двигатель во избежание испуга животных». Но глушить мотор сейчас означало остановиться посреди поля, потерять драгоценное время и, возможно, больше никогда его не завести.

— Ричард, хватай рожок! Труби! — крикнула Берта, не отрывая взгляда от дороги.

Ричард схватил начищенный до блеска рожок и со всей силы дунул в него. Окрестности огласились хриплым, пронзительным воем.

Услышав неестественный рев рожка, а следом — оглушительный треск приближающегося железного чудовища, лошади мгновенно вышли из оцепенения. Их уши прижались к головам, глаза налились кровью от первобытного ужаса. Ни разу в жизни эти животные не видели, чтобы черная карета без дышла, без упряжи и — главное — без единой лошади впереди неслась на них сама по себе, окутанная облаком вонючего дыма.

Кони оглушительно заржали, взвились на дыбы и, наплевав на вожжи, рванули в сторону. Крестьянин, дремавший на облучке, с криком полетел кувырком прямо в дорожную пыль. Тяжелый воз накренился, левое колесо соскочило в кювет, и тонны сена с глухим шорохом обрушились на придорожную траву, погребая под собой перепуганных птиц.

— О Боже! — Ричард закрыл рот ладонью, оглядываясь назад.

Берта даже не повернула головы. Её лицо оставалось бледным, застывшим, словно высеченным из мрамора. Она лишь крепче сжала рычаг, уводя машину к противоположной стороне, чтобы не задеть бьющихся в панике лошадей.

— Смотрите вперед, мальчики! — жестко перебила она сына. — Не оборачиваться! Если мы остановимся, нас закидают камнями!

Крестьянин, вынырнувший из пыльного облака, уже стоял на коленях посреди дороги. На его лице застыл дикий, суеверный ужас. Он судорожно крестился, глядя вслед удаляющемуся автомобилю, и вопил на всю округу:

— Ведьма! Сатана! Нечистая сила на железном стуле! Спасите наши души!

Этот крик, казалось, летел впереди них. В первой же придорожной деревне, куда они въехали через четверть часа. Женщины, стиравшие белье у колодца, бросали корыта и с визгом прятались в дома, наглухо запирая ставни. Местный пастор, вышедший на крыльцо церкви, застыл с поднятой для благословения рукой, а затем медленно опустился на ступени, шепча молитвы об изгнании бесов. Деревенские мальчишки сначала бросились было бежать за машиной с криками, но когда мотор выдал громкий хлопок выхлопа, похожий на пистолетный выстрел, они с плачем бросились врассыпную.

Для жителей Бадена Берта Бенц и её сыновья не были изобретателями. Они были вестниками апокалипсиса. Нарушителями векового порядка, которые посмели разорвать тишину их сонной, понятной жизни.

Но настоящая беда ждала их впереди.

Примерно через два часа после начала пути, когда солнце поднялось высоко и начало нещадно палить, дорога пошла круто вверх. Впереди замаячили лесистые холмы Бад-Шёнборна. Мотор, до этого работавший ровно, начал надсадно хрипеть. Обороты падали. Металлический треск под сиденьем сменился тяжелым, глухим стуком, словно двигатель задыхался.

— Мама, мы теряем ход! — Евгений соскочил с сиденья на подножку, заглядывая назад. — Кожаный ремень трансмиссии проскальзывает! Он горит!

Воздух мгновенно наполнился едким, удушливым запахом горелой кожи и кипящей воды. Из бака системы охлаждения, расположенного прямо над мотором, со свистом вырвалась струя белого пара. Машина, не доехав до вершины холма каких-то тридцать метров, тяжело вздрогнула и замерла, начиная медленно катиться назад, в кювет.

Берта навалилась всем телом на ручной тормоз. Металл заскрипел. Они остановились посреди крутого подъема. Вокруг не было ни души — только глухой немецкий лес, стрекот цикад и шипение перегретого железного сердца их кареты. Первый барьер эпохи был взят, но машина Карла Бенца впервые заявила о том, что её силы не безграничны.

ВОТ И ПЕРВАЯ ПРОБЛЕМА ВСТРЕТИВШАЯ ИХ НА ПУТИ