Углём и атомом

Глава 1

Разобравшись с боевым дозором японцев в Беринговом море, корабли Рожественского дошли до Петропавловска-Камчатского. Где совершив короткую остановку на необходимое пополнение угольных бункеров, направлялись дальше на непосредственный «театр боевых действий».

Эскадре по-прежнему удавалось сохранить свой едва ли не главный козырь – численный состав.

Сопроводивший корабли адмирала Рожественского аж до Авачинской бухты ледокол «Ямал», должен был уже возвращаться обратно – арктическим путём на русский север, но…

Неожиданно вмешались новые силы и обстоятельства… и третья сторона, которой уж очень было любопытно – что это за такое «секретное ледовое судно» появилось у русских. Любопытно настолько, что исполнителям на месте были даны весьма радикальные приказы.

В довесок к этому Петербург – и царь-Николай, и кто-то из его советников, неадекватной оценкой и амбициями невольно создали кризисную ситуацию, когда «Ямалу» и его экипажу пришлось вступить в жёсткий клинч с опасным противником.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Углём и атомом…

Век вчерашний, год старинный

Выйду и – по бе́регуСтроки повторяю.

Я минуты берегу́

А года теряю.

Начало века двадцатого неотвратимо врывалось в столицу российской империи, телеграфным стрёкотом, зуммерами телефонов, клаксонами автомобилей, праздничными зрелищами уже не монгольфьеров, а полноценных дирижаблей, модой на кожаные одежды шоферов… или пилотов аэропланов.

Утренний Петербург… улочки, улицы, проспекты, площади. Где воистину «смешались люди, кони» – замысловатый снующий хаос из всяческих упряжек, понурых и понукаемо-рысящих лошадок: повозки, пролётки, ко́нки-трамвайчики.

И признаки технического прогресса: локомобили, бензиновые, газолиновые ландо.

И звуки-звуки – людской гомон, гудки, цокот копыт, свистки.

И запахи-запахи – конские потные, машинные выхлопные, вокзально-паровозные, сдобно-булочные ресторанные.

Дома, особняки, дворцы… такие узнаваемые, и такие незнакомые на придирчивый и пожирающий взгляд. Не послеблокадная Ленинградская реставрация, а дореволюционно-имперская, исконно Санкт-Петербургская – свежая, натуральная «обёртка», отделка, облицовка, покраска: камень-дерево-бумага…

И люди-люди – изысканные вежливые, важные деловые, разночинные простецкие, мужицкие неотесанно-чесночные. Опрятные, неряшливые… всякие.

Усы, усы, бородки, бороды – мужчины… встречные и проходящие: мундиры, пальто, накидки, сюртуки, шляпы, фуражки, картузы, пинжаки, подпоясаны рубахи, да брюки в сапоги.

И дамы, сударыни, словно селёдочки-стайки гимназисток: манто, платья, до пят юбки, зонтики и шляпки.

На перекрёстках заправски-важные городовые, околоточные, а за чугунными с завитушками воротами классически не без хмельного дыхания дворники.

Блеск фасада с разодетыми господами… и нищая милостыня у церквей.

Дворцы… и ветшалые окраины.

Роскошь и убожество.

В эти уже стылые дни, кутаясь, в подстать времени года и ве́ка одежды… одежды не всегда практичные, грубоватые, но добротные и… основательные, что ли. И как ведётся, непременно выражающие твой статус и положение.

В эти осенние дни Александр Алфеевич Гладков разрешал себе вот так иногда за бременем дел и несвойственной нынешним временам суетой, выйти спозаранку из дома на Ружейной. Либо, проехав в карете пару-тройку улиц… на набережную ли, на площадь иль проспект по выбору, приказав кучеру остановиться, пройтись пешком, впитывая вместе с утренним воздухом дыхание эпохи. На свою оценку и просто в наслаждение, на слух, на ощупь… как, взяв изящно-вычурную позолотой телефонную трубку, услышать на коммутаторе милый незнакомый голос, и подобрев просить: «Ах, барышня, соедините…».

И слышать-привыкать ко всем этим: «позвольте», «будьте любезны», «премного благодарен», «не извольте сумлеваться». Когда расхожие в быте «бог» и «боже», с прочими «вот те крест», подавались по иному, вкладывая глубинные смыслы.

А ещё слышать иногда вслед «чудит барин»… очевидно совершив очередной хроноляп.

И думалось: «вот всё оно ходит, бегает, ездит – живое, руками щупать, глазами смотреть, флюиды вдыхать! А всё одно нет-нет, да и ловишь себя на мысли: ты на экскурсии в историю и их давно всех нет – умерли!».

А потому и осознаешь окружающее, как ещё «не своё», и вроде уже и не «чужое», скорей пока «не принятое», а только терзаемое… головокружительно и бесповоротно.

Неужели бесповоротно?

«Гнать, гнать этих мух из головы, покуда есть задачи. Есть дело… и дела»!

А дела… это толкать прогресс….

Дела это фабрики, заводы, верфи. Казённые и частные.

Посмотришь – цеха, ангары, стапеля! Вроде бы размах, притязания и… господи, какая же убогость. Если с оценки перспектив и ставленых задач.

Кронштадт, Адмиралтейские верфи, Невские, другие….

Заводы: «Обуховский», «Путиловский», «Ижорский» и дальше, дальше….

Инженеры: удивлённые увлёкшиеся… и зажатые сомневающиеся.

Мастеровые, работяги: рукастые, хваткие… и криворукие. В массе и по отдельности.

Полигоны, испытательные площадки, офицеры, чины – морские, армейские: заносчивые и недоверчивые, снисходительные и упрямые, с гордым «честь имею» и вынужденным (когда им бумажкой царской перед носом) «исполним» или «рад стараться».

В общем… как-то так.

И снова чиновники, чиновники в погонах – а они тут практически все в ранге: важные и спесивые, угодливо-подобострастные, порядочные и радеющие, хваткие и жадные.

Как там говаривал неувядаемый Ося Бендер: «мы чужие на этом празднике жизни».

В точку!

Или может просто мало времени прошло, чтобы нажить друзей?

«А не поздновато ли для вашего возраста господин Гладков – особо уполномоченный ЕИВ, опекаемый не менее дюжиной тайных агентов «охранки», не считая открытого сопровождения жандармскими чинами, заводить новых друзей»?

О, нет! Если не друзей, то хотя бы уж единомышленников. А достойные люди всегда есть! С любопытством, энтузиазмом, пониманием.

Но врагов-то уж точно теперь наберётся. Среди дворцовых прихлебателей, например. И это при всём при том, что сам царь-самодержец тебя-то и не особо жалует! Скорее терпит по необходимости.

А жандармская опёка – в ней, несомненно, есть нужда и целесообразность, но людей окружения решительно отпугивает. Вот потому и существуешь в определённой социальной изоляции.

И потому даже сержант-морпех, которого знать не знал на ледоколе, а вот теперь, поди ж ты – «за своего». Хроноземляки!

Контакты с ним (с сержантом, а ныне целым штабс-капитаном Богатырёвым) были постоянные, покуда он на полигоне гвардейского корпуса дрессировал своё подразделение. Готовил к обкатке на японцах.

Вот и пёр в его учебный центр все, по сути, кустарно-экспериментальные – миномёты, ручные гранаты, автоматическую стрелковку, бронежилеты с касками, вплоть до камуфляжки с берцами. И пулемёты флотские на новые облегчённые станки переточенные. Да тачанки-расстачанки. Всё до чего руки (на скорую руку) и возможности при нынешних промышленных мощностях дотянулись.

По изначальному замыслу морпеха в Петербург отправляли, как демонстратора вооружений 21 века. Командир его – лейтенант Волков, выбирал кандидатуру, исходя из необходимых характеристик в столь неоднозначной миссии, учитывая с какими персонами придётся общаться. Но сержант оказался молодцом. Без дури, не переоценивая себя, когда выкристаллизовалась идея сформировать подразделение нового образца, лишь оговорился:

«Я ж взводный, не более! Куда мне ротой командовать? Мне самому ещё учиться!».

Однако не отказался. Понимал чертяка, какие перед ним перспективы открывались.

Ну, и вступил в «партию», иначе говоря – окрестился, присягу принял, звание получил, усики отрастил. Всё чин чинарём.

Звание получил не без каких-то там известных ранговых сложностей. Но за особым рескриптом императора, чтоб придать вес такому нужному специалисту – сразу в штабс-капитаны!

А учитывая, что его подразделение разрослось от роты практически до полноценного батальона, с приданной артиллерий (тоже, кстати, эксклюзивной доработки), конным и вообще несусветь – автомобильным обеспечением, повышение ему гарантировано.

И солдатиков гоняет так, что только дым коромыслом, по серьёзному, вплоть до двоих погибших на учениях, не считая десятка раненых.

Потери не в заслугу конечно, но при обкатке нового оружия такое случается неизбежно.

В общем… морпех оказался понятней и родней, нежели кто-то из аборигенов.

Сели как-то с ним на полигоне в палатке, с привозом очередного литья из чугунины – более удачной партии гранат для миномётов. Дело было к вечеру – ужин, по походному, с бутылкой, да и залили «горькую».

Парень удивил:

– Мне на эту войнушку на Дальний самому надо до зарезу – проверить, чему я их научил. И справлюсь ли!? А ещё показать и доказать некоторым тут «мундирам», как работают фланговые пулемёты и…, – и махнул рукой, – тут всё надо показывать. Не берут они многое просто на веру. Особенно кто чинами повыше. И даже царское распоряжение им не указ.

Бьюсь, бьюсь, а толку. Своих-то вымуштровал, офицеров просил помоложе – так и выделили вполне нормальных ребят, не глупых. А вот господа енералы… мать их!

Блин! И напиться по нормальному ни с кем нельзя….

– Отчего же?

– Да меня и так уж достало – постоянно контролируешь себя. А по пьяни тем более боюсь, что болтну чего лишнего – откуда я, и вообще…

Помню, как на ледоколе кто-то мысль выдвигал – валить в Америку и оттуда России помогать. Мы потом в кубрике с парнями даже дообсуждались до корпуса наёмников из-за границы. Да и вы ж говорили, что пока на Руси танки, подлодки, самолёты освоят, «запад» как всегда вперёд убежит.

– Ты эти мысли вслух не говори, про «валить в Америку». Тем более что не очень они и умные… мысли эти.

– Да понимаю я. Скушали бы там нас. Всем скопом и по отдельности. Так ведь и тут могут. Насмотрелся на господ полковников-генералов. Словно я на их место мечу или метю. Х-хэ.

– И всё одно – не болтай. Болтун находка для….

– Шпиона? – Пьяно оскалился.

– Для «охранки».

И почти синхронно оглянулись… каждый за своё плечо – тонкий брезент военной палатки свободно пропускал все звуки снаружи: топот солдатских ботинок, командные окрики, лошадиное ржание, лязги и стуки амуниции.

А жандармский эскорт Гладкова где-то тут же рядом отирался. И вполне мог «греть уши».

Что характерно, подобная доверительность теперь имела место быть и с ещё одним пребывающем в Петербурге «попаданцем».

Точнее «попаданкой» – Богдановой, медичкой, на которую раньше в «атомфлоте» смотрел скорей сурово по стариковски (хотя в праве ли?).

А ныне встретишь – прям родные!

Да и, уж не вертихвостка, а дама, да ещё и претендующая на учёные степени в медицине.

Наталья Владимировна в Царском Селе тоже частый гость – мальца-наследника смотрит. Пересечься с ней не всегда удавалось, но порой вот так и накоротке, случалось обмолвиться парой фраз.

– Здравствуйте Наталья. Что там за переполох был в покоях цесаревича?

Глянула из-под ресниц переспелыми вишенками:

– Добрый день, Александр Алфеевич. Да, у мало́го, Алексея-наследника, очередное обострение.

– А не пройтись ли нам по аллейке, от ушей лишних? – Тут же предложил негромко, взглянув на часы – до назначенной встречи время ещё было.

Степенно шли, под ручку даму взяв.

– Так что же там случилось с цесаревичем?

– Ничего фатального. Мальчик больной и абсолютно здоровым никогда не будет. Я делаю все, что могу в доступных медицинских средствах. Иногда случаются рецидивы. А эта, – что-то сугубо нецензурное утонуло в змеином шипении, – простите, стерва взъёлась. Она думает, что я всесильна, раз из будущего.

– Тихо, тихо, милейшая, нам ни в коем случае нельзя поддаваться эмоциям и тем более выражать их.

– Проблема в том, что они просто не знают, как оно было бы без квалифицированного медицинского вмешательства. У больного и трети того не наблюдается, что случалось в реальной истории. А для неё любой чих ребёнка это уже катастрофа.

– Ты Наташенька, дело это не запускай. А то недолго, и до Распутина доживём. Говорили мне, что во дворце уже какой-то юродивый объявился. Очередной целитель?

– Клоака средневековая! Помешанные на мистике, святых, блаженных… экстрасенсы поповские! Право не знаю, целитель ли? Какой-то пророк-прорицатель. Грязный, нечесаный, ходячая инфекция. Я категорически запретила пускать его в детскую. Косятся теперь уроды, крестятся, за спиной шепчутся. Недавно вообще в спину услышала «нерожуха». Тоже мне – нашли в чём обвинить.

– Чужие мы тут. Хорошо если позже обживёмся. Я хоть и по технической части, а тоже хватает все этого… я бы сказал классового непонимания.

Дворянчики нас видят насквозь – что кровь не благородная.

Народ, как и положено быдлится. Кто мы для них? – баре.

Средний класс-сословие – сторонится. Но тут понятно – при мне постоянно жандармы.

И даже заводчане-инженеры держат дистанцию, хоть и вежливо – по имени отчеству и в рот заглядывают, как водится, преклоняясь перед нашей кажущейся иностранщиной.

– Скажем, и у меня охрана постоянно приставлена, – изобразила глумливую улыбку, – дюжие усачи гвардейцы….

– Ну-ну, – подыграл.

– Не «ну-ну», а «но-но»! Я себе ничего не позволяю. У меня великое медицинское будущее! Но как же мне эти шовинисты мужланы при академических званиях осточертели. А ведь не блондинка! И спорят, и против прут, бороды в клочья, не потому что не согласны, а просто наперекор. Потому что баба! А раз баба – значит дура.

– Ну. Не без истины ж…

– Да знаю! Кто ж спорит. Но не в науке ж-ж-ж! – С непередаваемой смесью – огрызнулась, усмехнувшись. Сквозя этим «ж-ж-ж», почти с издевкой, но и… без особого кусачества.

– Так уж всё плохо? – Поднял бровь на вполне цветущую женщину, мелькнув мыслью: «да, по здешним меркам «бездетная баба-нерожуха «за тридцать», это даже у дворянчиков моветон».

– Да не так уж, чтоб во всём-с, – смеётся глазами-колючками.

– Ох, уж эти ваши дамские штучки. Не забывайте, женское счастье ориентировано на чувства. Медицина медициной, наука наукой, а любовь нечаянно нагрянет…

Промолчала, проведя украдкой взглядом по фигуре собеседника – не в тех отношениях, да и возраст почти отеческий, чтоб упражняться в словоблудстве.

На том и расстались, расходясь по своим делам.

Не оглядываясь, бередя:

«Появилась, насладила и ушла, оставив приятное послевкусие».

* * *

Помяни чёрта, он тут как тут! Блаженный дурачок со страждущим лицом выскочил не пойми откуда, кривляясь, брызжа слюной, осеняя себя крестом, лепеча на старославянском – едва разобрал про какие-то «беды на Русь-матушку и проклятья на голову пришлого».

Гладков ускорил шаг, оставив юродивого позади, с укоризной взглянув на двух приставленных жандармов, дескать «почему не оградили».

Поспешил – император ждёт, краем глаза замечая, что сегодня на территории и по периметру как-то уж многовато гвардейцев.

Царь Николай как всегда не соответствовал парадным портретам, развешенным на безбрежье российских чиновьих кабинетов.

Сегодня так и особенно заметно – мешки под глазами, старее, отёчней и желтее кожа. За версту несёт от усов якобы дорогим благородным табаком… вот уж действительно – пепельница.

Движения немного рассеяны. Поздоровался с гостем. Сел в кресло, предложив легким хозяйским жестом: на столике курево, слегка початая-янтарная с рюмашками, в отличие от стереотипа – кусковой чёрный шоколад к прикусу.[1]

Только вот нерадостный совсем царь всея Руси, задумчивый, словно гнетущийся, томимый чем-то:

– Я иногда удивляюсь, как вы осторожно присаживаетесь. Не бойтесь – мин нет.

– Что вы Ваше Величество. Для меня это музейные экспонаты. В прошлый, хм… далёкий раз я здесь бывал на экскурсии и эти диванчики отгораживала верёвочка, а так же возбраняющие надписи «садиться запрещено».

– И как он через сто лет? Дворец? Чернь и пьяная революционная солдатня не разграбили?

«Ого! – Подумал Гладков, – раньше он таких тем избегал. Уж про «чернь» от него ни разу не доводилось слышать».

– Музей есть музей, Ваше Величество. Тогда, пытаясь вдохнуть эманации эпохи, прочувствовать, как жили, пусть и избранные люди, всё одно натыкался на плесень веков. Сейчас же, – Гладков окинул взглядом помещение, провел рукой по спинке кресла, – всё естественное, живое и как бы на своём месте. Вот там, в стеклянной витрине висели платья императрицы и чьи-то военные кители. Наследника или Ваши. А рядом увеличенная фотография всей семьи Романовых: Николай Александрович, э-э-э в смысле, Вы. Ваше фото с супругой и детьми…

– Прекратите! – Скрытое раздражение самодержца, наконец, вышло наружу, – вы обо мне говорите, как о неживом. Понимаю, что я для вас лишь часть истории. Вот и наслаждайтесь тем, что общаетесь с этой самой историей.

Александр Алфеевич попытался смягчить тон:

– Всё что с нами происходит (и произойдёт) уже прожито кем-то, описано в книгах и хрониках. А мы… мы, пусть даже зная об этом, всё так же ломимся вперёд, словно ступая по чужим следам, где легко, где упрямо, повторяя уже совершённые ошибки.

– Или делая новые, ещё более фатальные, – невесело дополнил самодержец. И после паузы:

– Вы не задумывались о том, что ваше появление в этом времени – всего «Ямала», со всеми технологиями, планами переустройства России, прогрессорством, – Николай выделил это слово, указав кивком на выложенную гладковскую папку с очередным отчётом, – приведёт к ещё худшим последствиям?

– Я и предлагал проводить коррекцию осторожно, с компенсациями, чтобы не раздражать «Его», – и Гладков вскинул глаза, указывая вверх, явно намекая на бога.

Император с прищуром уставился, буквально впился взглядом в собеседника.

Гладков, немного напрягшись, понял, что этот глубоко верующий человек придирчиво пытается разглядеть хотя бы намёк на кощунство… а потому согнал с лица все эмоции – полная серьёзность.

Сверление глазами продолжалось недолго. Наконец Романов выдохся, словно сдулся – взгляд поник, плечи опустились:

– Судьбу не изменить, – венценосная рука, маскируя минутную слабость, вяло отыскала наполненную рюмку.

Александр Алфеевич незамедлительно поддержал монарха, опрокинув в рот свою порцию алкоголя, а перед глазами встал юродивый:

«Твою мать! И чего ж так люди ведутся на всех этих шарлатанов-кашпировских? Что этот очередной «козельский дурачок» напророчил, что царь буквально в лужу уселся – не пошевелить»?

– Компенсации, коррекции, – тянуче передразнил государь, – все мы рабы божьи, жалкие игрушки в руках Господних. Но я знаю – вы атеист, потому скажу на вашем языке: само мироздание противится и берёт своё. Вот взгляните.

Гладков принял лист бумаги, судя по заглавию – докладная жандармского управления. Бегло прочитал, уже давно не спотыкаясь на ятях. Суть – убит Плеве, и что поразительно тем же исполнителем-эссером, который по логике должен был находиться или в тюрьме или в ссылке.

– От судьбы не уйдёшь! – Фатализм из самодержца так и пёр.

– Тем не менее, месяца три у неё выторговали, разве нет? В той истории господина Плеве, по-моему, убили в июне. Или июле… точно не вспомню.

– А если мы, вмешавшись в божий промысел, в гордыне своей человеческой сотворили нечто неугодное… и за эту отсрочку последует наказание? Ещё суровей?

Когда вы объявились… из своего будущего века, я узрел в этом ниспослание нам надежды господней в годину трудных испытаний. Но теперь мне открыли глаза…

(Гладков проклял всех пророков вместе взятых).

– …святой старец, провидец! – Гнул между тем Николай, – он говорил о ещё бо́льших бедах, кои ожидают Россию…

Воспользовавшись паузой, Гладков попробовал сбить этот пораженческий настрой монарха:

– Про то, что Россию постигнут бедствия (сиречь войны) можно писать с периодичностью в 10-15 лет, и не промажешь!

– Отец мне завещал крепить самодержавие. Буду следовать сему! Всё будет идти, как предначертано. Соизмеряя, что ваше вмешательство уже сломало тот порядок, коий был положен Господом. Но я не желаю, чтобы эти изменения приобрели лавинообразный и неуправляемый характер. Вы меня понимаете?

– То есть…, – на мгновенье Александр Алфеевич потерял дар речи, – все программы сворачиваем? Столь катастрофично?

Романов устало взглянул на собеседника, подрагивая губами, видимо желая что-то сказать, но осёкся. Потом всё же вымолвил:

– На кону жизни. Многие жизни. И пока не будет обеспечена безопасность, не следует предпринимать необдуманных решений.

* **

В Царском проторчал до позднего вечера.

Несмотря на то, что Романов что-то там для себя окончательно решил, Гладков располагал да и просто обязан был всё терпеливо выслушать.

И уж затем обоснованная аргументация «попаданца» вылилась в попытки убедить и доказать, в спонтанные споры, прерываемые обедами-перемириями.

Маститые историки утверждали, что Николай II не любил, когда ему навязывали чужое мнение, но ведь известно, что «слушающий человек» всегда прислушивается.

Так что никакой катастрофы пока не было, кое-чего «выторговать» удалось… пусть и «осетра основательно урезали».

Больше всего Гладков боялся, что будут похерены все северные проекты. Так как именно там собирались строить субмарины. Там же планировалась закрытая научно-производственная зона, военно-морская база, верфь и, в конце концов, парковка «Ямала». Туда собирались тянуть «железку». Там же, на Коле имелись алюминиевые руды, необходимые для производства «крылатого металла».

И царь, словно желая удалить все, что вязано с пришельцами подальше от центра империи и столицы, в этом плане не особо кочевряжился.

Денег на разработки тех же высокотехнологичных двигателей внутреннего сгорания, которые можно уже будет ставить на авто- и бронетехнику, на самолёты (особенно на самолёты), выделить обещал.

Но размах был уже не тот.

А ведь в средствах нуждались, в том числе разработки в сфере радиоэлектроники, в химической промышленности и… там по пунктам воз и тележка.

Тем не менее, жучара-монарх не отказался вложиться на правах дольщика в коммерческие проекты по бытовухе (включая косметику и всякую канцелярскую чушь) – то, что собирались по большей части гнать на экспорт.

А по поводу всего остального?

Что там царь всея Руси сказанул? – «…всё будет идти, как предначертано».

Но Гладков нисколько не сомневался – необходимый толчок уже дан! Фундамент, как говорится, подстелен.

Что? – те новации, что двинули в металлургию, царь прикажет зарубить?

Да сами заводчане не поймут.

И Тринклер завелся, что тот дизелёк.[2]Чёрта с два его с пути теперь свернёшь.

Будут в России свои трактора! Примитив пока, но на это время и технический уровень самое – то! Тем более, что в реальной истории, в шестнадцатом году власти империи и без того дали команду на их производство. Подумаешь, пойдёт дело чуть раньше!

А к Великой войне прочность, легирование и другие наработки со сталью, при данном заделе, выведут на нужный уровень, и пойдёт техника уже на нормальном гусеничном ходу. Глядишь, и удивим немчиков танковыми клиньями.

Ещё бы озаботиться закладкой заводов по производству боеприпасов, чтобы потом в «снарядный голод» втридорога не закупать заграницей.

А ещё, а ещё… и таких «а ещё» была всё та же целая «тележка» и вот такая столечка!

** *

Потом прибыл Фёдор Карлович Авелан, и переключились на морскую тему. Тут адмирал по-своему подыграл настырному «пришельцу».

«А что? – Рассуждал Александр Алфеевич, – освоение и производство турбин, нефтяных котлов – надо? Надо.

Понятно, что будут колоссальные трудности, и пусть первые образцы можно уже приглядывать зарубежом, хотя они там (их инженеры) тоже идут, по сути, методом ты́ка. Но благодаря электронной библиотеке имеются уже готовые, без конструктивных ошибок компоновки и схемы. А на кое-что сто́ит и вовсе привилегии взять.

Заказать отдельные, самые трудоёмкие узлы на немецких или английских заводах. Для конспирации и по уму, вообще бы у разных фирм, но как уж получится… и лепить всё уже на месте.

Начинать пока с ма́лого, апробируя новации на типа «Новиках», которые наверняка уже будут «Супер Новиками».[3]

А эксклюзивный метод расчёта форсунок котлов поставит Россию впереди всех европейцев… это как минимум экономия топлива и прибавка скорости судна.

Электросварка уже запатентована. На «западе», если и попытаются, что-то слямзить в обход патента, лет десять провозятся, прежде чем выйдут на оптимальные параметры.

Бесспорно и самим, конечно, придётся промудохаться с технологической отточкой, но двое из экипажа ледокола проработали инженерами на судоремонтном как раз по профилю. Так что специалисты есть. Зато корабли будут сразу со сварным корпусом. Как следствие – бо́льшая продольная прочность, а стало быть, возрастёт долговечность и время эксплуатации. А если и бронепояс включить в силовой набор, так это ещё несколько тонн освободившегося веса.

Определённо – все эти технологии изначально освоить на малых тоннажах, на эсминцах, крейсерах.

Крылов там возится со своим опытовым бассейном – подкинуть ему чертежи.[4]Дело быстрей пойдёт. Затем… с учётом того что с линкорами просто демонстрацией[5]обойтись не удастся, и зная как русские долго запрягают, озаботиться с закладкой корпусов уже года через три. А то и раньше, но произведя необходимую оптимизацию и расчёты. Заранее делать проекты под башни и орудия больших калибров – как раз ко времени «обуховские» подоспеют.[6]

Но если всё реализовать – игрушки-монстрики получатся замечательные! Всё-таки линкор сейчас это самый весомый инструмент в политике и на море. До нормальных авианосцев ещё лет двадцать раком-боком».

Гладков, нацепив на нос очки, перелистывал так тяжело давшиеся преференции.

Согласно бумагам, по предварительной оценке имперских денег на флот выделялось не меньше, чем планировалось, но теперь количество переходило в качество – при заметном сокращении, а точней переформатировании дорогостоящей линкорной программы.

В общем, денёк выдался нелёгким.

И это ещё не обговаривали артиллерийские вопросы, минное вооружение – парогазовые движители. И новую начинку в боевые части – тринитротолуол.

Пункты в плане (того что было ещё надо, и необходимо и обязательно) доходили до двухзначных чисел.

Но главное – вроде бы переломить пессимизм Романова удалось.

** *

– Тихой сапой дело сдвинем, один чёрт, – пробормотал, успокаивал себя Гладков, уже следуя из Царского Села домой.

За размышлениями время шло быстро. За окном совсем стемнело. Карету немного потряхивало, сказывалось усиление (более жёсткое) рессорной подвески. По времени должны уже был показаться огни Петербурга.

Отодвинул шторку, заглядывая через стекло вперёд:

– Странно. Может, ехали из-за темени медленней? Тут такая светооптика у транспортных средств, что проще факелом дорогу освещать.

Поменял позу на более удобную, и снова вернулся к размышлениям, медленно в раскачку кареты погружаясь в дрёму:

«Интересно, а Романов свои бабки из английских банков выведет? Ведь знает, как его братец двоюродный Георг V прокинул с предоставлением убежища. А ещё надо бы накрутить хвосты местным россейским банкирам-спекулянтам.

Нет, какие-то социальные преобразования в России и без нас намечались. Хорошо бы и их ускорить с оглядкой на советский опыт, и чем чёрт не шутит – китайский начала 21 века.

А вот всяким «парламентам», «ду́мам» и прочим говорильням с «манифестами» царь волю давать явно не собирается. Иначе – «здравствуй революция»! А к чему ведут государственные перевороты, мы уже видели. Не надо!

Тем более что свержение царя организовали отнюдь не большевики и даже не эсеры, а бестолковые буржуины-либералы. А эти доморощенные демократы, при своей ко всему ещё и управленческой некомпетентности, быстро сольют «проект Ямал» на «запад», объявив, например, общемировым достоянием. Суки!

При таком раскладе, чем отдавать ледокол англам или другим «просвещенным», так лучше уж «шоб никому не достался» и… стоп! Стоп, чёрт меня подери»!

Оказывается, всё это время пока ехали, в мозгу ворочалась сонной мухой одна свербящая неспокойность! И вот теперь эта мысль проснулась, и как назойливое насекомое заметалась, стуча пульсом в голову, словно в застеклённое окно.

Показалось ли ему или нет?

Понятно, что царь своё слово держит, играя в благородство. Но тип он по-своему продуманный и очевидно немало поднаторевший в дворцовых интригах.

В последнее время Николай всё чаще, да едва ли уже не при каждой встрече, муссировал тему, что надо всему «Ямалу» с экипажем идти в казну. Людям давать присягу на верность, становиться подданными. Со всей причитающейся мутотой… куда входит обещанное дворянство, звания-чины, возможно должности, аттестации, естественно потянут под алтарь принимать веру. Дескать, не будете же вы всю жизнь в подвешенном состоянии?

Что это рано или поздно случится Гладков и сам понимал. При той линии, что они выбрали, это просто… ну, просто неизбежно.

«Но как говорят: будет день – будет пища! Дайте ледоколу вернуться с Тихого океана, а там уж поглядим».

А тут Николаша почему-то за целый день и словом не заикнулся!!!

Муха своё о стекло-подкорку отбила, отмучила. Теперь вылез червячок сомнений! И подозрений!

«А вдруг этот юродивый ностердамус, что присосался к царской семейке, насоветовал помазаннику вообще избавиться от пришельцев, от греха подальше? Утопят «Ямал» залпом в упор, мы и знать ничего не узнаем? А меня, Богданову и морпеха, если тот пулю не словит – там где-нибудь у реки Ялу, держать в узде куда как проще, нежели сотню беспокойных голов экипажа ледокола, где у каждого свой норов, свои взгляды и интересы».

От этих мыслей Гладков аж похолодел.

«И предупредить я никак не могу, если выйти на сеанс связи. Мы даже таких условных словечек не предусматривали. Если только нахрапом проорать кэпу – «бегите»!

А если я ошибаюсь? И у царя и мысли подобной не было? Ну не совсем же он дурак убивать курочку с золотыми яичками?

Бля-я-я!!! И что делать»?

И вдруг вспомнил, что сегодня с какого-то перепугу на территории дворца было так много гвардейцев.

«И кстати! А мой личный эскорт»?

Двоих жандармов он знал – они всегда при нём, а вот остальные… пусть он и не особо приглядывался:

«Вроде бы новенькие. С чего бы? И вообще, – прислушался к звукам снаружи, – почему не слышно мостовой петербуржских улиц… давно бы уж пора»?

Выстрелы снаружи прозвучали негромко, но от неожиданности резанули по ушам.

Первое, что сделал, так это незамедлительно заперся изнутри, вмиг вспотев адреналином.

Перемещаться по Петербургу, окрестностям, по делам, быстрей конечно на авто, какими б несовершенными они в эти годы не были. Но преимущество большой кареты заключалось в том, что под его личным присмотром её бронировали, даже днище! В двери вставили толстые, заказанные из Германии стёкала, установив на окна быстро задвигающиеся бронешторки. Загнал на «путиловский» и там втихаря от посторонних глаз и языков за день всё сделали. Потому и подвеску пришлось усилить. Да и лошадок тягловых теперь на пару увеличили. Но теперь его можно было взять только либо охренительным фугасом, либо из пушки. У террористов такого девайса отродясь не водилось.

Рука скользнула под сиденье, нажимая потайную клавишу – ещё одна предусмотрительность. Тайничок. «Калаш» туда бы не поместился, да и кто бы ему дал в дорогу сей громоздкий артефакт. А вот из арсенала морских пехотинцев ещё на «Ямале» выделил «грача» ­– пистолет, о котором знали единицы.[7]

Вообще-то он как стрелок не очень. Потому даже на предложение Ширинкина обзавестись револьвером, ответил отказом. Намерено и специально. Теперь надеялся, что никто не ждёт, что он вооружён.

Оставалось только выяснить – кто такие, чего им надо? Стразу его убивать, швыряя бомбы не стали, значит это не террористы.

Карета остановилась. Послышались крики. Голоса. Топот. Лошадиное ржание.

Всё почему-то ждал, что заговорят на английском… или ещё на каком, но нет – лопочут по-русски.

Те там, снаружи подёргали дверцу, сплёвывая, переругиваясь.

Ладонь, сжимающая рукоять пистолета в нетерпении совсем вспотела.

[1] Гладков видимо ожидал к коньяку так называемую «николашку» – лимон, присыпанный сахарной пудрой и молотым кофе.

[2] Густав Васильевич Тринклер – создатель первого в мире бескомпрессорного дизельного двигателя.

[3] Эскадренные миноносцы типа «Новик» с паротурбинными силовыми установками и паровыми котлами высокого давления, отапливаемыми только жидким топливом. Развивали скорость полного хода до 36 узлов. Пожалуй лучшие корабли этого класса из участников в Первой мировой войне.

[4] Крылов А.Н. – русский учёный-кораблестроитель.

[5] Речь идёт о концепции «Fleet in being» – демонстрация только наличия мощного флота, сдерживает агрессивные намеренья политических оппонентов.

[6]Имеется в виду Обуховский завод, специализирующийся на орудийном производстве.

[7] Полуавтоматический самозарядный пистолет Ярыгина.

Глава 2

«Пираты»

Крейсерская война, рейдерская, каперство – названий набралось достаточно… суть концепции: перекрыть торговые коммуникации воюющего государства, остро зависящего от морских поставок. Существовали так называемые «крейсерские правила» и «морское призовое право», регламентировавшие поведение капитанов военных судов по отношению к торговым.

Рейдерская доктрина флота Российской Империи, изначально строившаяся из расчёта на противостояние с Англией, в этой текущей войне с Японией, рядом закономерных причин так или иначе всё равно затрагивала интересы Великобритании.

Во-первых, как «главного морского перевозчика»…

К «во-вторых» можно было отнести самое очевидное – Лондон стоял за спиной Токио в этой разыгравшейся на дальних берегах военной драмы.

Тем не менее, будем честными – помимо того что грузы военного назначения широким потоком шли в Японию, нередко торговые транспортные суда (по большей части именно английские) «самоотверженно» прорывались в блокадный Порт-Артур… очевидно из соображений продать подороже.

Наряду с запланированными рейдерскими операциями «Владивостокского отряда крейсеров» на коммуникациях вблизи японской метрополии (со всеми рисками натолкнуться на встречные действия противника), высшее командование Российского императорского флота решило расширить зону войны, перехватывая суда с военной контрабандой там, где боевые корабли Микадо могли объявиться только в гипотетических страхах штабистов по шпицем. А потому против «купцов» вполне годились быстроходные грузопассажирские суда, переоборудованное во вспомогательные крейсера, естественно вооружённые.

* * *

Ещё пятнадцатого июня вспомогательные крейсера «Дон» и «Урал» вышли на крейсерскую операцию в Атлантику. Два рейдера обогнули Англию вокруг Шетлендских островов, оказавшись ближе к концу месяца на траверзе мыса Финистерре, что является крайней западной точкой испанского побережья. Далее им надлежало разделиться, начав прочёсывание торговых путей и досмотр судов на предмет контрабанды.

Так было в реальной истории.

В нашем же случае командир крейсера «Урал» капитан второго ранга Истомин имел иной приказ – совершив промежуточный заход в испанскую бухту Виго, где русский морской агент передал ему телеграмму от Адмиралтейства. Пополнив запасы угля и провизии, «Урал» направился в сторону Гибралтара, имея целью рейдерства Красное море.

В это же время из Севастополя вышел пароход Добрфлота «Петербург».

В известной истории «Петербург» сопровождал практически одноклассник «Смоленск». Эти два в дальнейшем вспомогательных крейсера основательно «пошалили» на торговых путях в Красном море, задержав нескольких британских и германских судов с контрабандным грузом для Японии, спровоцировав тем самым небольшую панику среди судовладельцев.

Дело было не совсем чисто – в связи с тем, что крейсера прошли через турецкие проливы под видом торговых судов и только потом были зачислены в состав ВМФ России, законодатели морских прав – англичане, возопили в «праведном» гневе, объявив их действия нелегитимными.

Дошло до серьёзных дипломатических трений между Россией и Британией, что в итоге вынудило прекратить крейсерские операции в Красном море, а арестованные суда вернуть.

Сейчас же, управляющий Морским министерством Ф. К. Авелан, имея представление о будущих проблемах, однако не желающий отыгрывать назад, решил провернуть всё иначе.

Более того, понимая, что англичане всё одно найдут повод к дипломатическим претензиям, склонился к более дерзким импровизациям (предложения исходили от молодых штабистов)… чисто по-русски,[1]махнув рукой: «семь бед – один ответ».

Как бы там ни было, «Петербург» (коммерческий на взгляд и флаг пароход) проследовал к Босфору – судовой беспроводной телеграф, боевые прожектора – всё это было снято, орудия укрыты вместе со снарядами и орудийными станками под углём.

Угля, кстати загрузили столько, что вода доходила до нижних иллюминаторов.

Экипаж, с расчётом на призовые команды, был увеличен более чем в два раза. Офицеры и матросы переодеты в гражданское – при проходе через турецкие проливы, вся эта ряженая как попало братия праздно шаталась на палубе, дабы у таможенных служб не возникло подозрений, что под «мирной овечкой» скрываются «серый волк».

О команде можно было бы сказать отдельно… набранная из разных экипажей черноморской дивизии, зачастую призванных из запаса, штрафников и прочих разгильдяев, представляла из себя колоритное зрелище – хмурых, неразговорчивых мужчин, среди которых попадались настоящие морские волки. Командир судна, зная, какая миссия ему положена, видел в этом определённую закономерность и некий перст судьбы.

Миновав Босфор и Дарданеллы, пароход уже через три дня стал на якорь у входа в Суэцкий канал. Приняв лоцманов, наконец, подняли военный флаг и вымпел, объявив тем самым свой статус. Впрочем, тут же их и спустили, чтобы никого преждевременно не пугать и не тревожить.

Так что из Суэца уже вышел не «Петербург», а вспомогательный крейсер «Днепр» под командованием капитана второго ранга Скальского Ивана Грациановича.

Команда неспешно устанавливала на штатно предусмотренные места орудия. Был развёрнут судовой телеграф, фонари электрической ночной сигнализации и два рея для дневной.

А ещё через сутки, в условной точке в стороне от интенсивного судоходства и лишних глаз, произошла встреча с подельником – вспомогательным крейсером «Урал».

Два дня корабли простояли борт о борт – бывший «Петербург», путём добавления фальшивой, но быстросъёмной трубы, характерных бутафорных изменений в надстройке и, особенно в носовой части, а так же некоторой вознёй с мачтами, приводили в вид хотя бы отдалённо похожий на собрата по оружию.

По замыслу морского штаба «Днепр» должен был проводить свои рейды, маскируясь под легитимный вспомогательный крейсер «Урал», чтобы хоть в этом случае ни у кого не было повода придраться.

Если же произойдёт встреча с военным кораблём, всегда можно вовремя сменить ложную личину на свою, пусть и полузаконную.

Если случится казус, что якобы вспомогательный крейсер «Урал» засветится в разных частях Красного моря одновременно, так то ещё доказать надо. Мало ли чего взбреднулось шкиперам торговых судов.

Что касается будущих «жертв»… на само деле рассчитывать на то, что капитаны «торгашей» не заподозрят разницу между двумя судами, можно было только на первое время.

Однако вся операция и не предполагалась как долгосрочная… зная скоропостижную ответную реакцию «главных гарантов безопасности морской торговли».

* * *

К концу вторых суток переделки, перелицовки, перекраски, два капитана, два командира, стоя на мостике, прея от жары, глядя как матросы, голые торсом, успевшие обгореть, повязавшие на головы платки или старые обрезки тельняшек… короче, живописные, как самые настоящие пираты, сошлись во мнении:

– Одеть на мачты паруса попутным ветром! И лихие сорвиголовы по вантам – что те корсары карибских одиссей! А?!

– И, эх! Поднять «Весёлого Роджера» – вперёд под «пятнадцать человек на сундук мертвеца!

– Скажете тоже, Иван Грацианович, – хохотнул Истомин, – «Весёлого Роджера». Не подобает нам. Но для пущей демаскировки, стоило бы нарисовать череп с костями на той трубе, которая у вас фальшивая. И я бы в свою очередь приказал своим людям изобразить подобное на «Урале». Чай не флаг, а баловство. Зато все будут помнить только этот знак, не обращая внимания на мелкие недочёты в нашей идентичности.

– Возможно, возможно-с. Вся эта затея Авелана, Фёдор Карловича немного сомнительна, однако, надеюсь там, в штабе руководствовались вескими причинами.

– Не боитесь быть уличённым в пиратстве?

– Да ни боже мой. Для этого ещё уличить потребно. Двойные документы и инструкции выданы в полной мере, – Скальский покряхтел, изображая смех, – так что, Михаил Константинович, побуду периодически вами! Нам главное быть начеку и поддерживать беспроводную связь. И, кстати, носовую часть под клипера проще будет чуть видоизменить вам – на «Урале». Не находите?

А под корму мало кто смотрит…

* * *

На следующее утро быстроходные рейдеры вышли на «большую дорогу» – началась охота на «купцов».

Согласуя свои действия шифрованной морзянкой, два «разбойника» практически перекрыли узкое горло Красного моря, стараясь не пропустить ни одно подозрительное судно.

За время крейсерства план по досмотру и аресту контрабанды был перевыполнен раза в два с половиной. Было проверенно более 40 судов, треть из которых отправили с призовыми командами в Либаву.

В мировой прессе поднялась недовольная шумиха, полетели статейки из-под пера, зарубежные газеты запестрели рисунками злодеев русских под пиратским флагом.

Захват пароходов помимо того что всколыхнул английскую прессу, спровоцировал массовые возмущения со стороны пароходных компаний. Поползла вверх цена страховки морских перевозок, и в первую очередь это ударило по карману альбионцев.

Лондон выставил России дипломатические ноты и протесты, ко всему отреагировав самым самым естественным для себя образом – уже в сентябре крейсера-скауты Королевского флота зашли в Красное море, пытаясь пресечь действия русских пиратов.

Откровенно «запахло жареным»…

Однако два русских рейдера дерзко, на грани фола ещё полмесяца водили за нос английских капитанов, и только ближе к середине октября свернули операции в Красном море. Тем более что к тому времени давление Великобритании на российское правительство возымело своё действие.

Ко всему «Урал» имел частые поломки машин, команды вспомогательных крейсеров изрядно вымотались, сказывались тяжёлые климатические условия – жара, люди спали на палубах, так как в кубриках было порой невыносимо. С появлением английских военных кораблей росло напряжение, требовалось быть особенно внимательным в довольно тесной акватории Красного моря. Особенно в тёмное время суток. Орудия держали постоянно заряженными. В итоге уже просто не хватало матросов на призовые партии, в связи с чем последние задержанные с контрабандой суда решено было топить.

Распоряжение Петербурга «возвращаться в Либаву» было принято с радостью.

* * *

Это был их последний день в Красном море.

На «Урале» вылезла очередная поломка. Крейсер с одной работающей динамо-машиной уже отбыл, втянувшись по всем штурманским расчётам в Суэцкий залив.

«Днепр» по договорённости держал дистанцию, следуя позади в сотне миль, всё ещё находясь в Красном море.

Шли, поддерживая 15-узловый ход, используя лишь две трети котлов, придерживаясь пока в стороне от основных торговых путей, которые по слухам уже довольно плотно опекали английские военные суда, встречаться с которым вестимо желания не было.

На вахте старшим прапорщик по морской части, судя по фамилии Кисель – из малороссов, призванный из торгового флота на время войны. Таких «временных офицеров» на вспомогательном крейсере было больше дюжины. Поначалу кадровые офицеры смотрели на них свысока, а то и вовсе посмеивались – за их простоту и незнание тонкостей офицерского этикета. Но вскоре, поучаствовав в стычках с нередко строптивыми экипажами задержанных судов, собранная с миру по нитке команда спелась, найдя общий язык.

На мостик поднялся командир, вахтенный доложил об отсутствии каких-либо неприятностей, сходу предложив:

– Иван Грацианович, пора бы снимать фальшивую трубу. Зайдём в канал вслед за «Уралом», схожие с ним по виду, вызовем ненужные подозрения и разговоры. Да и в реестре у нас их две указано…

– Успеем, – благодушно взглянул на хронометр капитан, и добавил к месту или не к месту, – стемнеет скоро.

Через четверть часа сигнальщик известил, что наблюдает дымы на носовых румбах.

Некоторое время сближались с неизвестным судном на контркурсах, не делая пока каких-то выводов – кто это может быть. Лишь вахтенный офицер высказался ощерившись:

– А ведь зная, что на торговых маршрутах бродят русские каперы, какой-нибудь продуманный шкипер с контрабандой в трюмах, мог решить обойти стороной.

– Скажете тоже, «каперы»! Мы на службе, – улыбнулся в усы Скальский, помня как их только не называли возбуждённые газетчики: «пираты», «флибустьеры», «корсары» и просто «бандиты». «Каперами», кстати, тоже, что звучит не лучше не хуже.

– Не удивлюсь, если это окажется какой-нибудь «Эклипс», а то и «Хайфлайер».[2]И нам действительно следует срочно менять личину.

– Судно отворачивает! – Прокричал сигнальщик.

– Впрочем – нет! Всё-таки вы правы, это хитрый «торгаш». Идём наперехват. Лево руля. Ход «полный»! Боевая тревога!

– Но позвольте! – Глаза прапорщика смеются, – нам же приказано возвращаться в Либаву?

– Всё верно! Приказ был «возвращаться», что мы, согласно курса, и делаем, – капитан второго ранга Скальский принуждённо согнал улыбку, лицо его заострилось, приобретя хищные черты, – но другие приказы он не отменял. Не так ли?

Нагнали быстро, однако корыто под британским торговым флагом упрямо не слушалось сигналов остановиться, тут же затрещав в эфир «морзянкой», не скрывая открытым текстом, извещая, что его «преследует русский разбойник».

– О! Да у него даже телеграф есть! А наш-то «маркони», что?[3]Прозевал? Дайте ему под нос из трёхдюймовки! – Флегматично приказал Скальский.

– Будет нам ещё один придурок-капитан, как на «Малакке», – ворчал ревизор крейсера мичман фон-Шварц, обычно возглавлявший досмотровые партии.

После первого же выстрела «британец» застопорил ход, впрочем, не прекратив жаловаться, взывая в эфире. Пока его, наконец, не забили помехами своей станции.

Крейсер «дамокловой» неизбежностью лёг в дрейф в кабельтове, грозя орудиями, выслав вельбот к подозреваемому.

Вооружённая команда поднялась на борт, растекаясь по палубе, досматривая трюмы.

Вскоре фон-Шварц вернулся с докладом:

– Контрабанда однозначно! Груз – броневые листы, части судовых машин, динамо, а на закуску динамит. Много. Пункт доставки на ящиках – Йокогама, Сасэбо! И… как я и говорил – ещё один сумасшедший шкипер. Бегал, за руки хватал, еле сдержался, чтоб по зубам не дать! И этот пригвоздил к флагштоку английский флаг, заявив, что если его сдерут, это будет считаться оскорблением британской короны.[4]

Ха-ха! А я его и «успокоил», что трогать британскую тряпицу не станем – лоханка так под «Юнион Джеком» на дно и уйдёт!

– Да уж! – Согласился командир, – людей для призовой команды у нас уже просто нет.

«Запрягали» как всегда неторопливо, а потом понеслось вскачь!

Узнав, что его судно собираются топить, британский шкипер совсем слетел с катушек – его пришлось связать, препроводив под замок на русский пароход.

А остальному экипажу едва намекнули, что заряды в трюме у ящиков с динамитом уже заложены, как те, ударившись в панику буквально горохом посыпались в шлюпки.

Уже возвращался последний вельбот, увозивший русских фейерверкеров,[5]как вдруг сигнальная вахта огорошила новостью:

– Дым с запада!

С запада, же потемневшего закатом, а потому чужое судно заметили с опозданием.

– Принять вельбот, и уходим на полном ходу, – немедленно распорядился командир, – не нравится мне этот «новенький с запада». Скоро стемнеет окончательно, а ночи здесь – глаз выколи. Успеем убежать.

Пары́ поддерживали, ход набирало штатно, но….

– Медленно, медленно, – кривился Скальский.

От «купца» «Днепр» отошёл пока всего кабельтов на семь, а приближающийся корабль уже просматривался надстройками.

– Шибко быстро идёт, паразит! – Вахтенный опустил бинокль, взглянув на командира, – всё британский шкип, бисова душа! Успел докричаться своей морзянкой, до кого-то так нежелательного для нас.

– Да чего уж тут гадать. Судя по всему, узлов двадцать выжимает. Так? Не меньше. Эх-хе… накаркал я какого-нибудь «Дидо» на нашу голову. Прикажите взять на румб право.

Русский рейдер, изрядно задымив из труб, доводя ход до полных возможных девятнадцати узлов, намеренно прикрывался бортом лежащего в дрейфе обречённого минированием судна, чуть забирая на румб право… потом влево. Потому как преследователь тоже совершал манёвры, открывая себе углы.

– Он часом не стрелять по нам собрался? – Командир опустил бинокль, взглянул на часы, затем на артиллерийского офицера, руководившего закладкой подрывных зарядов, – вы на сколько замедление поставили?

Тот выглядел несколько озадаченным, если не растерянным:

– Да уж должен был взлететь на воздух…

– Чёрт побери, – заволновался старший офицер, – британский крейсер пройдёт мимо и слишком близко от «купца»! А там динамита – мама не горюй!

– Срочно сигнальте ратьером, телеграфом, – мигом понял, что тем самым хотел сказать лейтенант, – предупредите, чтобы держался подальше от этого тазика с динамитом! Обошёл его стороной! Если сейчас рванёт…

Рвануло!!!

Вспучив, разметав обломки, закрыв за огненным смерчем весь вид на нагоняющий британский крейсер. Понять, попал ли тот под удар, было пока невозможно.

Тем неожиданней был всплеск, вставший по левому борту «Днепра». Ещё одно падение снаряда зафиксировали с большим недолётом.

– Право на борт! – Прохрипел Скальский, – кусается, падлюка.

– Сдурел он что ли? – Удивлённо вскричал старший офицер, – приготовиться к бою?

Командир не ответил, вглядываясь за корму. Связываться вспомогательному крейсеру с вполне себе боевым кораблём резона не было. Накатывала спасительная ночь, предоставляя возможность затеряться в ней и уйти от погони.

А выстрелов больше не последовало. С чего вдруг «британец» открыл огонь, оставалось только догадываться, надеясь, что у кого-то просто не выдержали нервы.

На самом деле, так почти и произошло. С небольшими нюансами. Английский капитан, которому было поручено по возможностипрепятствовать бесчинствам русских крейсеров, получив тираду по беспроводному телеграфу от задержанного «купца», двинул на всех парах на выручку. Естественно объявив «боевую тревогу» и приказав зарядить орудия. Впрочем, понимая, что огня открывать нельзя… по крайней мере нежелательно. Завязывать бой в его планы не входило.

Видел он и мигающее световыми сигналами предупреждение об опасности, но счёл его хитростью русских, так и не отвернув с опасного курса.

А когда рвануло и обломки посыпались на палубу, ошалевшая прислуга носового орудия успела произвести два выстрела, прежде чем «добежала» команда «прекратить!».

Один из обломков, упавших на палубу крейсера «Дидо» (русский капитан угадал прям в точку) был столь велик, что нанёс весьма неприятные повреждения. Поэтому погоню было решено прекратить. Тем более ночь…

Темень, как и положено в низких широтах, опустилась почти стремительно. Русский рейдер, выписав широкий полукруг, держа угасающие остатки зарева от взорванного судна на левом траверзе, лёг на курс выхода из Красного моря. К Суэцкому заливу.

– Замечательный финальный аккорд! А? Иван Грацианович? – Оглядываясь, улыбался мичман фон-Шварц.

Дорога, ночь, луна-фонарь…

Вжавшись в сидение, Александр Алфеевич обратил внимание, что непроизвольно затаил дыхание.

«Инстинкты, блин»!

Заставил себя дышать глубже.

В щель прикрытой шторки, сквозь толстое стекло кареты наблюдал пока лишь подсвечиваемые керосиновыми фонарями силуэты, что сновали туда-сюда.

Иногда свет падал на лица чужаков… лица, которые ни о чём не говорили – не узнавал.

Подолбив в дверь уже основательней, не добившись желаемого, те, там снаружи отступили. Возня вокруг кареты продолжалась: голоса, блики фонарей, стуки, топот.

Попытку открыть двери повторили уже более остервенело, начав бить по стеклу. Похоже, что рукояткой револьвера. Или прикладом винтовки….

«Ага! Хренушки»!

Но торопливо надавил на рычаги, закрывая внутренние защитные металлические жалюзи. Задёрнув и тряпичную шторку, в странных инстинктивных побуждениях – как будто закрыться ещё и этим.

Снова выстрелы, смачно шмякаясь свинцом в бока кареты, пугающим звонким хрустом по стеклу – выдержало? Лопнуло!

Затрещала дорогая облицовка, загрохотало по металлу, послышались удивлённые возгласы. Забарабанили по крыше (кто-то залез наверх)… с тем же результатом.

Наконец обратились непосредственно к нему – голос уверенный, явно начальственный, и вполне вежливый:

– Господин Гладков. Александр Алфеевич! Милейший! Как же это вы так предусмотрительно-то? Не уж-то весь экипаж заблиндировали? Вы бы вышли к нам, любезный. Утешьте наше любопытство – всего лишь поговорить… и поезжайте своей доро́гой!

И как в противовес этому умиротворению, вмешался дельный, злой, а потому особо неприятный и резкий голос:

– У нас бочонок пороха. Взорвём под каретой, не думаю, что вы сие переживёте, господин хороший! Затем обольём керосином и подожжём!

И заговорили чуть тише меж собой, намерено или не обременяясь, но Гладкову было слышно:

– Через полчаса если он не прибудет к себе – его хватятся. Начнут искать. И так по объездной пустили, времени уж сколько прошло.

– И?

– В конце концов, велели, если что – не миндальничать. С мёртвого спросу меньше.

Александр Алфеевич намерено часто и глубоко задышал – насытить кислородом мозг… думать, думать!

Появилось предательски давящее клаустрофобией ощущение – бронированный сейф на колёсах, но уже не как надёжа, а гроб… последнее пристанище. Самое паршивое, что с ним даже перестали разговаривать, завозившись, в том числе и под днищем кареты.

«Неужели всё-таки закладывают свою обещанную бочку пороха? А думал, что начнут упрашивать, торговаться. Там, глядишь, время потянуть, и его действительно должны были бы разыскивать. Если конечно господа из «охранки» не в доле.

Неужели не блеф, и его сейчас реально подорвут? Тут, смотря какой заряд – и вполне что одной контузией не обойдётся. Да и клёпаный корпус просто не выдержит и… «нас извлекут из под обломков»! Что делать, бля, что делать»?

Рука снова скользнула в потайной бардачок, нащупав два плоских магазина к пистолету и совершенно неожиданно какой-то кругляш. Баллончик!

«Откуда»?!

И сразу вспомнил – морпех ему всучил на той посиделке за бутылкой на полигоне.

«Точно! Я ж по пьяни захомячил его в тайничок и забыл».

Светошумовая граната легла в ладонь, нащупалось кольцо и скоба. Другая рука массировала рукоятку пистолета. В голове зрело крайностью и импровизацией.

«А была, не была! Кажись суки, не блефуют. Коль нужен был бы им живым, могли и всей каретой в тихое место умыкнуть, и там уж без спешки вскрыть, как консервную банку».

Зацепился за кольцо, еще раз проверил пистолет, вытерев о бархат сидений вспотевшую ладонь.

«Будет вам сюрприз и восемнадцать патронов в автоматическом режиме – пуля за пулей»!

Осторожно и тихо сдвинул засов, дёрнул колечко, выталкивая «гостинец» наружу. Зажмурился.

Бахнуло! С отсечкой по ушам… свет всё ж пробился сквозь неплотно прикрытую шторку, чуть зарозовев тонкой кожей век.

«Суки, всех порешу»! – Пиная ногой дверь, выскакивая в отчаянной уверенности, приседая, сжимая пистолет двумя руками.

Фигуры чужаков с воплями корчились на земле в свете оброненных фонарей и пары смолящих факелов.

Сухие выстрелы, вспышки и дёрганье ствола добавили о́ру, скулежа, предсмертного хрипа. Патронов не жалел.

«Главное… главное добить! Перебить всех пока они в таком состоянии»!

Фигуры тёмные, неузнаваемые, как нелюдские, всё происходит на вскипевшем адреналине, а потому никаких пресловутых рефлексий от убийства – просто жмёшь, жмёшь на курок, переводя ствол от одного к другому… кто ещё шевелится. В горячке с первого раза шмаляя куда-то не туда:

«Живучие, заразы»!

Сзади грохнуло выстрелом! Не попали! Не вжикнуло даже!

Упал, откатился за карету, слыша, как клацнул нервно передёргиваемый затвор, шипение мата-ругателства и сиплой команды:

– Обходи его слева!

В голове пульсировала догадка:

«Этот стоял за каретой, и светошумка его едва зацепила! Кому это он кричал? Там ещё один»?

Взгляд стелился по земле под днищем. Увидел за спицами колёс ноги – ноги пошли, пошли в обход…

Сменил магазин. Взвёл – и прямо по этим безликим ногам, потом ещё два выстрела в мешок свалившегося с воплями тела.

«Там ещё один»! – Перекатился, затаившись, вглядываясь в серость ночи.

Тот, «ещё один» оказался самым осторожным. Или продуманным, никак себя пока не проявляя.

«Ага! – С облегчением, увидев метнувшуюся прочь тень, – самым трусливым».

Догонять не было сил. Вроде и не бегал, а дыхалка сбилась от постоянного стискивания зубов и задержки дыхания при пальбе.

«Да и возраст…».

Тот знал куда убегать. Там в темноте видимо стояло лошадино-колёсное средство передвижения. Пролётка или ещё чего. Хлестанул кнут, со свистом и криком «но-о, пошла!» споро уцокало, затихло.

«Значит дорога там».

Навалилась тишина. Полежал ещё чутка, прислушиваясь, вычленяя звуки, кажущиеся с перепугу странными, среди которых понятны только мягко всхрапывающие лошади.

Запах гари, пороховой, от факелов, уносило лёгким ветерком, примешивая тинистый, речной, плеском недалёкой заводи. Ночь прозрачная, звёздная, но жёлтый глаз луны чуть в дымке даёт мутноватый отсвет и шансы не споткнуться.

Осторожно… «ну его, от подранка чего вдруг ещё прилетит…» встал на полусогнутых… ещё раз, с оглядками прошелся, попинал трупы. Хладнокровно не пожалев пяток пуль для «контрольных». Взял один из фонарей. Осмотрел – кто в гражданском, кто в форме. От вида убитых подёргивало спазмами. Дальше разглядывать было противно. Воняло.

«Ну и чьи это ребята? Неужели царь команду дал? Глупости! У него полно иных рычагов».

Обошёл по бо́льшей окружности. Чуть в стороне лежали ещё два трупа. Этих узнал – постоянно приставленные к нему жандармы.

Это уже не его работа – в эту сторону он не стрелял.

«Вот и думай, чья эта акция! Но хоть одно успокаивает – по всей логике царь тут всё-таки не замешан. А если всё сложней и проще? Сказал своим из охраны… да тому же Ширинкину, дескать, не желаю я этого господина Гладкова больше видеть! А те и исполнили со всем верноподданническим рвением»?

От этих мыслей накатила пустота безысходности.

«А если так, то нафига тогда всё»?

У задних колёс с удивлением обнаружил заявленный бочонок, оказавшийся на самом деле ящиком. Внутри мешочки с порохом.

«А ведь мог и рвануть от шальной пули».

Только сейчас сообразил, что лошадей отвязали.

«Зачем? Хотя… может, кто пожалел животину, если уж собирались взрывать карету»?

Бедолаги лошадки после светошумки от испуга понесли. И умчали бы дальше, но одной не посчастливилось сломать ногу, упавшим грузом удержав всю упряжку.

Подошёл, встречаясь с их поблёскивающим шальным испугом глазами.

«Назад уже не впрячь. Не умею. И верховой езде так и ни разу не озаботился обучиться».

Раненая лошадь болезненно тонко хрипела. В кино обычно таких, чтоб не мучилась, достреливают, но рука не поднялась. Ну, вот совсем не поднялась.

«И как теперь отсюда выбираться? Куды, блин ехать-идти»?

Ко всему холоднуло, потянув ветерком.

«Короче»!

Вернулся к карете, вытащив верхнюю одежду, всё ценное и важное. Взглянув на звезду-компас, уверенно двинул в сторону Петербурга.

[1] Ф.К. Авелан имеет шведские корни.

[2] «Эклипс», «Хайфлайер» – тип крейсеров 2-класса британского Королевского флота.

[3] «Маркони» – общепринятое на российском флоте прозвище телеграфных и радио-связистов.

[4] Реальный случай с капитаном парохода «Малакка» при досмотре и аресте.

[5] Собственно «фейерверкер» (нем. Feuer и Werker — работник огня) относился к унтер-офицерским чинам.

Глава 3

Совсем не тихий Тихий

Навстречу не чая – столетием в ретро!

Под солнцем одним, и одни у причала –

Отважных фрегатов, бок обок от ветра,

Космическим ветром бы пьяно качало.

Весь путь до Петропавловска-Камчатского эскадру гнал попутный ветер – прям, закрывай глаза, представив: мачты скрип и рей, тугие паруса!

Но в данном случае и месте царствовала другая романтика – сталистое небо было ненастно, сея дождевыми шквалами, укрыв за почти нулевой видимостью, как и сам океан, так и вообще любые яркие краски.

Серые в немыслимых пятнах камуфляжа корабли как никогда вписывались в эту картину похмельного художника.

А шли ходко, тоннаж кораблей Рожественского вполне спокойно позволял им переносить приштормовое состояние. Пожалуй, только «американцу» – промысловику-браконьеру, плетущемуся в кильватере, с его утлыми тоннами водоизмещения и слабосильной паровой машиной приходилось несладко.

Подстёгиваемый сквозящим со стороны кормы ветром, дым из труб сбивало вниз, он обтекал надстройки кораблей, провоняв мостики гарью, клубясь дальше, обгоняя эскадру. Зиновий Петрович, периодически инспектируя своими визитами «ходовой», словно не замечал этих мелких неприятностей и был доволен:

– Есть в том упование, что сей ветер разгонит всех промышляющих, всех нежелательных свидетелей в здешних водах. Так глядишь, и пройдём нераскрытыми для постороннего глаза.

Вместе с «нордом» пронизывало заморозками, моряки сигнальных вахт, обветренные Арктикой, пренебрежительно терпели, бравируя… тем не менее, радуясь постепенному, по мере спуска к югу потеплению.

Не оглядываясь на то, что с каждой милей они были ближе к войне и возможной «смертушке», боевой дух, подогретый первыми победами, зашкаливал.

* * *

Возвращаясь на Тихоокеанский театр военных действий, пожалуй, сто́ит снова описать декорации.

Взглянув на карту, условно от широты Петропавловска-Камчатского и ниже, можно увидеть, что с геологической точки зрения Курильская гряда, Японский архипелаг и далее Рюкю (Ликейские острова), типичные островные дуги, отделившие континентальную плиту Евразии от океанической коры Великого океана, тем самым образовав отдельные акватории – окраинные моря: Охотское, Японское, Жёлтое и Восточно-Китайское.

Весь этот изломанный островной пояс – от самой южной точки Камчатского полуострова, до острова Окинава архипелага Рюкю… (или уж доведём до острова Формоза,[1]и тогда общая длина пояса составит примерно 4000 км) словно бы отсекает собою зону боевых действий, ограничив выход из окраинных морей в большие во́ды Тихого несколькими проливами.

А чтобы совсем уж не усложнять, можно обобщить позиционные конфигурации сторон, нарезав их в виде операционных линий, которые (что японская, что русская), были завязаны на Ляодунский полуостров, с «вишенкой на этом торте», пусть и сомнительной, под названием Порт-Артур.

Японская «силовая линия» опиралась на хорошо оборудованные порты, протянувшись от Хакодате, далее на базу ВМФ Сасебо, и вплоть до тактической якорной стоянки на Эллиотах.

Что же касается русских, то….

Когда неизбежность скорого начала войны с Японией стала очевидной, наместник Алексеев принял решение, которое разные эксперты оценили по-разному – во Владивосток были переведён отряд крейсеров, тем самым, хорошо ли плохо ли, разделив Тихоокеанскую эскадру.

К чему это привело?

К очевидному: тонкая оперативная линия – от Владивостока, через Корейский и Цусимский проливы к главной военно-морской базе Порт-Артуру, являвшая из себя, пожалуй, основную транспортную артерию российского обеспечения, вынуждала японцев держать на этом направлении необходимо превосходящие силы.

Хэйхатиро То́го прекрасно видел и понимал все плюсы и минусы такой позиционной расстановки.

С одной стороны появлялась возможность разбить русских по частям, с другой стороны – фактор неопределённости действующих на японских коммуникациях Владивостокских крейсеров под командование контр-адмирала Иессена. И кстати в какой-то мере «владивостокцам» в рейдерских операциях и удалось это осуществить.

Более того, крейсера, покинув приматериковые моря, пройдя Сангарским проливом, теперь могли дёргать за ниточку третью линию. Операционную сомнительность, которую Командующий японским флотом прекрасно видел – где главным препятствием для русских была удалённость от баз обеспечения.

Потенциальную угрозу Токио (ко всему ещё и достаточно защищенному) со стороны тех же крейсеров-рейдеров из Владивостока, японский адмирал рассматривал со снисходительно-ироничной миной. Досель.

Теперь же с появлением фактора «арктического отряда» Рожественского, То́го всё больше ощущал неприятное и смутное беспокойство.

К месту действий

После Командорских островов шторм выдал последние свои вздохи и уже к Авачинскому заливу совсем отпустил эскадру, всхлипывая остатками былого.

Качало от силы в четыре балла, выхолощенный северным ветром воздух давал горизонт миль на пять. В связи с этим на кораблях усилили вахты сигнальщиков, дозорный «Рион» забежал вперёд, только дымы и видать.

Нёс свою радиолокационную службу и «Ямал», но с ледокола честно предупредили, что мелкие деревянные суда, особенно на фоне береговой черты будут малозаметны. Чего, не так чтоб уж серьёзно, но всё ж опасался Рожественский.

Оторванность камчатского края от центра России, практическая бесконтрольность со стороны столичных департаментов, отсутствие кораблей береговой службы, стационарных инспекционных станции – всё это вело к постоянному хищническому лову лососевых в устьях рек в период нереста. Естественно, что среди всей этой браконьерской шушеры затесались японские агенты, производя разведку берегов Камчатки, собирая информацию, касающуюся оборонительных возможностей полуострова.

Время нереста конечно уже миновало, но были все основания полагать, что в связи со слухами об «арктическом походе», узкоглазые неизбежно захотят попромышлять в близлежащих водах.

Более того, теперь после факта засыла дозорных кораблей в Берингово море, не исключался вариант, что и тут Рожественского будут ждать какие-нибудь не самые приятные сюрпризы.

* * *

О какой-либо обороне Петропавловска-Камчатского, приди сюда японцы по серьёзному, говорить не приходилось.

По счастью северное направление для японцев являлось даже не второстепенным, а так… постольку-поскольку. И если захват Владивостока рассматривался лишь в качестве серьезного аргумента при переговорах о мире, то на регионы более высоких широт, невзирая на природные богатства земель лежащих под русской короной, интересы сынов Ямато по большей частью распространялись, как говорится, «на пожрать».

Хоть и не совсем что бы так!

После победы в войне 1904-1905 годов (в известной истории) Япония воспользовалось этим моментом в полной мере. В том числе почерпав от сюда средства для выплаты долгов кредиторам.[2]

Тем не менее, в мае 1904 года узкоглазые совершили наглую и исключительно «геройскую» вылазку, высадив десант с четырёх шхун в устье реки Озёрная на Охотском побережье Камчатского полуострова. То бишь в глубоком тылу Петропавловка.

Сто пятьдесят солдат при двух орудиях – а вокруг ни души!

Стали лагерем, окопались, выставили пушки, подняли знамя, торжественно объявив весь полуостров «землёй Микадо».

Двинув взвод в близлежащий посёлок Явино, не застали никого и там – предупреждённые жители ушли в горы.

Командир экспедиционного отряда лейтенант Гундзи скалил редкие зубы – а ну-ка: «полный успех и никакого сопротивления!».

Прозвучало торжественное «банзай» – очередное победное поднятие флага на часовеньке, и рядом столб с надписью на ломаном русском… дословно: «эта земля уже принадлежался Японию, Тэнно, хэнка банзай! Кто тронет это тынь – будет убита»!

И подпись: «Командира японского войска Сечу Гундзи».

Полтора месяца оккупанты торчали у Озёрной, не решаясь двинуть вглубь полуострова.

За это время к их лагерю подтянулись местные силы ополченцев – две дружины, всего 88 человек. Японский отряд был окружён, завязался бой.

Потеряв в перестрелке убитыми три десятка человек, остальные самураи успели попрыгать в шлюпки, добраться к шхунам, в итоге бежав на остров Шумшу.

Там располагалось якобы японская рыбацкая деревня, а на самом деле форпост, откуда можно было снова пытаться организовывать наступательные движения на камчатском полуострове.

Именно туда, на Шумшу Рожественский и рекомендовал «наведаться» исполняющему обязанности начальника Петропавловского уезда Гребницкому Н.А.

Не единолично конечно, а в составе вооружённого десанта, при поддержке корабельной артиллерии.

Своё предложение Зиновий Петрович озвучил уже потом, мимоходом, на борту броненосца «Князь Суворов» на рейде в Авачинской бухте.

* * *

К широтам ниже всё больше довлел туман и по местным условиям вход в узкое горлышко Авачинской бухты представлял собой непростую задачу. Рожественский в своей подозрительности на происки противника вполне допускал захват порта японцами, минимум – минирование фарватера.

Как назло ни одного судёнышки, дабы вызнать какова обстановка в Петропавловске, на подходе к цели обнаружено не было. Просить господина Черто́ва провести разведку летающей машиной адмирал счёл ненужным, а скорей в гордости зазорным. Тем более что на месте, над горлом бухты и сушей вилось заметное марево, предполагая ограниченную видимость с высоты полёта.

Первым пустили американский браконьерский пароход (который не жалко, вдруг мины), за ним американский же угольщик. Следом шли «Маньчжурия» и «Воронеж». Броненосцы двигались с небольшим запозданием и интервалом. «Ослябя» – замыкающим.

«Рион» и «Ямал» остались в патрулировании и дозоре.

Первые же наблюдательные посты – Петропавловский маяк, а затем на мысах Бабушкин и Раков, организованные административной властью для наблюдения за морем, показали, что бухта и порт находятся под контролем российских властей.

На их флагштоках вился российский триколор.

Да и у сигнальных пушек возились явно не азиаты – те же, в свою очередь, поначалу немного сумняшеся на чудно́й вид броненосцев, выкрашенных полосами и пятнами, наконец рассмотрев Андреевские флаги, приветственно махали руками.

Курьерские шлюпки уже унесли вести в Петропавловск – первая «тревожная» о подходе неизвестных судов, ещё не распознанных, вторая «торжественная» – когда определилась национальная принадлежность пришельцев.

Так что на причалах гостей уже ждали.

* * *

Подёрнутая маревом Петропавловская гавань казалась пустынной, туман загадочно прятал все границы, но два широкобрюхих парохода под американскими флагами обнаружились сразу.

– Вот они! Ваше высокопревосходительство, – немедленно оповестил Игнациус, опытным взглядом опознав углевозов, – обещанные суда с углём-с. Отрадно!

Рядом, у совершенно негодных для погрузки-выгрузки причалов, понурился архаичный пароходик да пара зарифленных шхун. Суетились встречающие на пристани.

– Будут чествовать….

Неожиданностью было стоящее в глубине бухты крупное судно с клиперным носом, трёхтрубное, с изящными обводами. С Андреевским флагом на корме.

– «Лена»! – Снова подал голос Игнациус, едва удалось прочитать название на борту, – вспомогательный крейсер. Из Владивостока?

На реях крейсера поползли сигнальные флажки, с него семафорили.

В ответ с борта флагмана прозвучал выстрел из салютной пушки.

* * *

В первую очередь Рожественского заботила бункеровка, на что было сроку вытребовано – сутки. Кому этим заняться естественно нашлось.

Сам же адмирал принял местного уездного начальника, прибывшего в сопровождении отставного штабс-капитана руководившего камчатской обороной.

Чуть погодя пришвартовалась шлюпка с «Лены», явив капитана второго ранга Берлинского (командира корабля) и чиновника особых поручений, по виду жандармского типа.

«Ну-с, что тут? – Зиновий Петрович внимательно ознакомился с предъявленными бумагами, – так и есть, господин жандарм в чине статского советника. Одначе держится как минимум на «действительного».[3]Только, пожалуй, молод он, для следующего чину.

И не прост. Да отделение прописано в документе какое-то новое… судя по англицизму «специальный». Ну-ну».

Грифы на предъявленных «жандармом в штатском» бумагах стояли самой наивысшей инстанции. И допуск у него имелся соответствующий.

Цель прибытия вспомогательного крейсера, согласно рескрипту, именовалась «миссией, имеющей касательство ледового судна «Ямал» секретной конструкции». И признаться, вызвала у Зиновия Петровича некоторое двоякое чувство, в котором явно преобладало недоумение. И непонимание.

«И да бог бы с ним, – с натяжкой отмахнулся адмирал, нахмурившись, – не моя сие компетенция. В Петербурге знают, что делают».

Приказав отбить дополнительную телеграмму в столицу, подозревая, что ответ придётся обождать, так как на берегах Невы сейчас глубокая ночь, Рожественский решил вначале расспросить начальника уезда и его помощника: обо всём, что касается противника – появлялись ли военные корабли, вспомогательные шпионские суда, случались ли вылазки, десанты, стычки?

И был удовлетворён пространным докладом. Более того, повествование оказалось даже занимательным.

«Да уж, – невольно дивился Зиновий Петрович, – местячковые копеешные баталии – сотня на сотню! Необученные ополченцы рыбаки-охотники, большинство которых из коренных народностей. Против такой же сборной рыбьей чешуи, только что с ружьями – японские солдаты, решившие, что на правах войны можно прийти и пограбить!

Однако ж смотри ты… дали супостату отпор по всем статьям. Повсеместно! Не чета куропаткинскому стоянию. И прозябанию порт-артурской эскадры».

– Так вы говорите, на Шумшу у них форпост?

– Так точно, – штабс-капитан, даром, что в отставке, а выучку сохранил, щёлкнув каблуками.

– А чего ж не выбили противника с острова, коль такие молодцы?

Штабс-капитан дёрнул шеей, виновато. Переглянулся с начальством, скосив взгляд на стоящих чуть в сторонке господ со вспомогательного крейсера:

– Так, Ваше высокопревосходительство… средств на то не имеем. У японца на берегу укрепления, артиллерия, а у нас шиш.

Рожественский всё понял, дополнив про себя: «шиш с маслом». Неприязненно взглянул на командира «Лены»:

– Что ж вы, капитан второго-го ранга, почитай тут как уж неделю. При боевом корабле, при пушках, а позволяете неприятелю сидеть у вас под боком. Отчего ж не совершили рейд?

И презрительно пропуская ответное «…простите, считаю невместным подвергать судно риску до выполнения особого предписания», сходу предложил камчатцам:

– Пароход замурзанный на две тысячи тонн, что в составе пришёл, видели? Браконьерский американец – подлежит конфискации. Забирайте, приписывайте к своей…

– …к компании «Камчатское торгово-промышленное общество», – немедленно прозвучала подсказка.

Рожественский вальяжно кивнул, довольный собой и своим государственным подходом:

– Пушки я вам выделю, из тех, что на «Маньчжурии»… из японских. Хлам откровенный, но вам и того с лихвой. Воюйте. Будет у вас шиш, но теперь с маслом.

Отдав необходимые распоряжения, дождавшись, когда уездный глава и его помощник покинут адмиральский салон, Рожественский, тем не менее, нарочито тянул время, стоя у иллюминатора с папиросой.

Жандармов он не любил.

«Да и капитан этот… второго ранга, как там его – Берлинский, откровенно не произвёл впечатления. Не вояка. Извозчик. Допуска у него, судя по бумагам, к секретам нет – гнать долой».

Докурил, уткнув пепельницу и, сцедил не оборачиваясь – поймёт:

– Оставьте нас.

Едва за Берлинским хлопнула дверь, Зиновий Петрович, резко повернулся и, как можно бесцеремонней спросил:

– И?

На рожественское «и?» статский советник отреагировал одной мимикой… и это было своё, более ярко выраженное, если не вызывающее «и?».

«Какой осторожный нахал», – не менее осторожно констатировал Зиновий Петрович. И решил надавить:

– Вы знаете, с чем вам придётся встретиться… или столкнуться, если будет угодно?

В ответ лишь степенный кивок.

– Это очень…, – адмирал не нашёлся словом, – хм, своеобразные люди. И не только по стилю речи.

– Я уже имел опыт общения. И знаю, о ком и о чём идёт речь. В полной мере.

– Вот как? – Рожественский снова вспомнил о сопроводительных бумагах жандарма, – ну что ж, извольте. Задавайте свои вопросы. Времени мало, а у меня и без того хлопот хватает.

И следующие пять минут отвечал на вопросы.

Сквозь зубы… бесясь на грани… сдерживаясь.

Потому что помнил, ЧЬЯ подпись стояла под поручительством жандармского чина.

Впрочем, и сам статский советник оказался с понятием – не зарывался. Вопросы были поставлены умно́, как к третьему лицу, словно в сторону….

А Зиновий Петрович, принуждённо отстранившись, превратился в сплошное отрицание… на каждый вопрос.

….

– Нет. Никакого отхода от оговоренных соглашений и планов я не заметил. Кроме инцидента с британским крейсером.

….

– Нет. Ручаться, что «ямаловцы» причастны к пожару на «Бервике» не могу.

….

– Не видел смысла находиться на головном ледоколе во время прохождения Арктикой, поскольку не имею опыта ледовой проводки. Соответственно, в своей некомпетентности, не вправе отдавать какие-либо распоряжения капитану «Ямала».

….

– Никаких политических или иных похожих вопросов не обсуждалось. Государственное устройство, как и будущее Российской империи в беседах не затрагивались. Об императоре, о его семье разговоры не вели. Ещё раз подчеркну, судно потомков я посещал исключительно в рабочем порядке, для согласования дальнейшего маршрута и действий.

….– ?

– Доверительных отношений наладить и не пытался. Увольте-с.

….

– Исключено! Поверьте, американцев они не любят с полной искренностью, – и, уловив паузу, решительно вбил клин, – вы удовлетворены, наконец?

– По большей части….

** *

В открытый иллюминатор уже вовсю вливались характерные звуки – началась погрузка угля. Повизгивала лебёдка, ворочалась стрела для подъёма паровых катеров, совсем отчётливо слышалось, как какой-то матрос покрикивает на подающую сторону, при этом безбожно матерясь.

– Экий барбос, – рассеяно поворочал Зиновий Петрович:

«Знает же паршивец, что орёт почитай в открытые окна адмиральского салона».

В другой раз досталось бы разошедшемуся горлопану «на орехи», но сейчас в голове довлели иные мысли. Ответ из Петербурга, наконец, пришёл и удивил.

Ожидалось, ни много ни мало, прибытие самого генерал-адъютанта Его Императорского Величества наместника на Дальнем Востоке Алексеева.

«Во как»!

Для чего конкретно прибывает Алексеев можно было не гадать, но дополнительных объяснений не последовало. Статский советник удовлетворился самим фактом (стало быть осведомлён), лишь уточнил ориентировочное время, когда ждать корабль с генерал-адъютантом.

Выспрашивать подробности у жандарма Зиновий Петрович посчитал унизительным. Однако рассуждая здраво:

«Предположим, что потомкам будут предлагать… возможно, просить и сулить, дабы «Ямал» продолжил опекать радарами и дальней связью эскадру. Так как не клеится у них в Петербурге с планами выловить на живца-«Ослябю» всего Камимуру.

А то и вовсе… вот дурень – как же сразу не догадался! Пора их – путешественников по столетиям, без роду, без племени, вообще в казну брать, чтоб присягнули со всей ответственностью и верноподданностью. Для того и столь важную персону посылают. А то вольница разбойная право слово».

Построив вполне логичную версию, Зиновий Петрович немного успокоился, плеснул из початой бутылки, неторопливо раскурил папиросу, открыл пошире иллюминатор, высунувшись – «где там этот неугомонный матершинник? Сейчас я ему…».

Однако ж, явившего лик адмирала вмиг углядели и, не растерявшись, грянули дружное «ура!».

«Вот черти»! – Улыбаясь, погрозил кулаком. Такие они – лавры, пусть маленьких, но побед! Окинул сытым прищуром вокруг – всё ли идёт как до́лжно и вернулся к столу, к пепельнице, к «початой» и к но́литому.

«Нет, не клеится. Что-то тут другое. Какая-то совсем уж несуразица. Для чего предварительно гнать «Лену» с чиновником особых поручений?

Допустим, наместник задерживался – возможно! Зная Алексеева – тот наверняка заберёт для своей особы самый лучший крейсер во Владивостоке – «Богатырь». Который вот-вот должен выйти из ремонта. Вот и причина задержки.

Но тогда зачем на «Лене» полурота жандармов? Для защиты наместника чересчур. Конвойная?

Или как всегда они там, в Петербурге в Морском штабе замудрили-перемудрили?

И ещё факт – на категорическое заявление об уходе эскадры, едва закончится бункеровка, не дожидаясь наместника (вот только не хватало ему перед Алексеевым расшаркиваться и время терять), статский советник и бровью не повёл.

«Неискренность» – это первое, что наворачивалось на ум. Душком несёт от этой «миссии, имеющей касательство ледового судна «Ямал» секретной конструкции».

Но моё ли это дело»?

* * *

Устойчивый северный, а главное почти попутный ветер гнал шхуну, под всеми парусами… так что иногда порывами основательно кренил, шлёпая волной о борт.

Касуми Исикава спешил, рискуя, бормоча обещания что, вернувшись, воздаст молитву в храме древней матери первого императора, сейчас же, непрерывно поминал милость духов моря, держась столь близко к береговой черте, сколько позволяло чутьё бывалого рыбака – не налететь на камни, миновать отмели.

Русский патрульный появился из марева словно призрак, словно гайдзины овладели методом крадущегося ниндзюцу, одев целое судно в необычные одежды, сливающиеся текучими разводами с границей воды и тумана.

Касуми Исикава успел приказать переложить руль и гик, ложась в дрейф, чтобы замереть на фоне береговой черты, на фоне скал, надеясь, что русские примут грязные, латаные паруса шхуны за эти самые серые скалы, где гомонят тучи припозднившихся к перелёту птиц.

Это было крупное судно, наверняка с низкой осадкой, оттого русский капитан не осмеливался идти ближе к берегу, к отмелям и подводным рифам. Иначе шхуну Исикавы заметили бы.

Не заметили… постепенно удаляясь контркурсом, утопая в дымке, оставив после себя медленно таявшую копоть сожжённого угля.

Теперь снова можно было подхватить устойчивый ветер и поспешить, донести весть на Шумшу, где ждёт большая шхуна (не чета его «старушке») с паровым машиной, выдававшей все 12 английских миль. И тогда удастся передать и предупредить о приходе русских военных кораблей. Больших кораблей.

Касуми Исикава правильно рассчитал, оставив шхуну в укромной отдалённой бухте, подкравшись на ялике как можно ближе к воротам в залив, где был главный порт носатых варваров. И оставаясь незамеченным, направив зрительную трубу, посчитал каждое судно в длинном неторопливом кильватере, без труда опознав в «концевых» боевые корабли класса не меньше броненосца.

– Один, два… три, – бормотал Исикава, смаргивая, думая, что это слеза накатила на глаз, и от этого очертаниякораблей противника кажутся столь смазанными. Ещё не зная, что он пока единственный из японцев знает, что дошли «три», а не «один».

** *

Примерно через полчаса «Рион» в условной точке совершит разворот, ложась на обратный курс. Ход обоснованно держали малый, патрулируя в опасном тумане, вблизи берега, без лоцмана и точных карт.

Хитрого японца на рыбацкой шхуне крейсер уже не нагонит.

[1] Формоза – историческое название острова Тайвань.

[2] Из истории: в 1909 году Япония поставила под свой контроль всю камчатскую промышленность. Количество японских промысловых шхун достигло 200, обеспечив вывоз рыбы на миллион пудов.

[3]Следующий чин – действительный статский советник.