Уездный врач

Глава 1

УЕЗДНЫЙ ВРАЧ

Глава 1 Где я?

Я открыл глаза и тут же зажмурил их обратно.

Не понял…

Что за хрень-то творится?

В моей правой руке вместо сигареты — архаичного вида скальпель. Сам я согнувшись стою перед двумя широкими, сдвинутыми вместе лавками, а на них — труп мужика.

Э-э-э! Здравствуй, белочка? Да, вроде, и не с чего…

Так, а если по одному глазоньки открывать, что-то изменится?

Да ничего подобного! Тот же скальпель, лавки, мёртвый голый мужик непонятный…

Почему, именно — мертвый? Мертвый, тут уж я не спутаю — глаз у меня наметанный.

Ещё и запах тут какой отвратительный!

В первый момент от неожиданности я даже дыхание задержал, а сейчас вдохнул и чуть не вырвало меня прямо на покойничка.

Мля! Мля! Мля!

Это, что такое деется-то? Где я? Что со мной? Сигаретку веселую мне местные шутники подбросили? Да, вроде, её я сам из своей собственной пачки лично достал…

Я распрямился и чуть головой о потолок не ударился.

Куда меня занесло? Халупа какая-то… Русская печь, полати, стол самодельного вида. Темновато -– маленькие окошечки много света не пропускают. Прохладненько к тому же, руки даже мерзнут…

Глава 2

Глава 2 Уездный врач Светловский

Жизнью своей уездный врач Светловский был очень недоволен. Черт его занес в эту Вятскую губернию! Летом ещё ничего, а вот зимой…

Зима тут с октября и почти до мая, а на все остальные времена года едва-едва пять месяцев остается. Условия для вскрытий уж больно тягостны. Первый день едешь из уездного городка в дали дальние, второй день идет на отогревание трупа, третий — на собственно вскрытие, четвертый — на составление акта. Закон полагает на это три дня, но и одного хватает — что там много-то расписывать. Пятый день едешь домой, шестой, если всё удачно сложится, можно положить на чтение и отдых…

Чуть-чуть в себя придёшь, отогреешься, а там, глядишь, опять ехать на вскрытие. Земские врачи на себя теперь всю лечебную работу взяли, вот уездные врачи судебной медициной почти всё своё время и занимаются. Воинское присутствие, то есть медицинский осмотр новобранцев, посещение тюрем и базаров занимают у уездного врача два-три дня, да и то — не каждый месяц.

Пять-шесть дней на одно вскрытие — удача редкая. Чаще хуже бывает. Едешь, к примеру, в соседний уезд за двести-триста верст, по дурной, занесенной снегом дороге. На это и два, и три, и когда четыре дня уходит. Доберешься наконец в глухую вотскую деревню и помещаешься со всем удовольствием в избушку без дымовой трубы, в которой ещё накануне обитало большое семейство с овцами, козами и козлятами и другими дурно пахнущими домашними животными. Здесь и узнаешь, что нет ни станового пристава, ни судебного следователя. Первый, к огромному прискорбию, находится за сто пятьдесят верст, второй — верст за двести пятьдесят. Известие, это весьма печальное, а делать нечего. Закон-то не доверяет одному врачу произвести судебно-медицинское вскрытие, да к тому же ты, врач, совершенно не знаешь обстоятельств, сопровождающих смерть покойного. Следовательно — волей, неволей, а жди. Немало времени пройдет, пока нарочные едут за становым приставом и судебным следователем, пока тот и другой прибудут на место, затем ещё труп для вскрытия готовить, собственно вскрывать его… Недели две-три и пройдет. Потом уж только домой и едешь.

Возвращаешься домой усталый, а там тебя сразу три новых требования ждут! Пожалуйте, будьте любезны, на новые вскрытия!

Так вот и приходится целую зиму скакать, как курьеру, по своему и в соседние уезды на вскрытия. Причем, на биржевом плохом экипаже. Свой-то хороший на годовое содержание не получается завести. Довольствуешься при этом к тому же походной закуской, сном в дороге, режешь по пути трупы, а потом — опять скачешь и опять режешь, скачешь и режешь, скачешь и режешь…

Ещё и составляешь свидетельства избитым и изувеченным крестьянам, которые, по слабости здоровья не могут быть представлены в город.

Уездный врач Светловский в сей момент как раз возвращался со вскрытия и завтра его ждал свободный день. Он собирался отдохнуть, но это — если его никуда не дернут.

Отдых опять же получался не очень комфортным. Имеющееся годовое содержание не позволяло выписывать все желаемые им журналы, следить за прогрессом медицины, побаловать себя чем-то исключительно вкусненьким. Как бы ни была сильна его энергия ещё три года назад, но сейчас она уже не могла поддерживаться месяц за месяцем, а затем снова — месяц за месяцем при постоянном угнетающем влиянии этой жизни. Светловский становился всё хладнокровнее и хладнокровнее к своей профессии, судебно-медицинские исследования начинали ему уже сильно надоедать, как приелись щи да каша, появляющиеся теперь почти каждый день на его столе. Об ананасах и рябчиках, а также хорошем вине уездному врачу оставалось только мечтать.

При постоянном величайшем напряжении своего мозга и невозможности освежить его чем-то несомненно новым и живым, Светловский всё чаще предавался воспоминаниям о пятилетнем учебном труде в Казани, который он вынес, переходя из атмосферы анатомического театра в затхлую больничную атмосферу и наоборот… А, ещё и дополнительные экзаменационные испытания для получения должности уездного врача! Сейчас он даже понять уже не мог, как на всё это его сподвигло.

Мысли уездного врача всё чаще блуждали по разным темным закоулкам, временами додумывался он даже и до плохого.

Душа Светловского жаждала лета. Однако, здесь начинались новые неприятности.

На огромной территории второй по числу жителей в Российской империи Вятской губернии штат уездных врачей был крайне невелик. Поэтому, со дня смерти скоропостижно скончавшихся, или с того дня, когда был назначен караул к найденному мертвому телу, до момента вскрытия нередко проходило две и более недели.

Такая продолжительность хранения трупа в летнее время часто приводила к тому, что покойники начинали гнить. Вскрывать их в таком состоянии большого удовольствия уездному врачу Светловскому не доставляло. Ко всему прочему, попробуй тут ещё дай верное заключение о виде смерти!

Жалование… На него Светловский в своё время и соблазнился. Пусть в первые годы оно у уездного врача и меньше, чем у земского, не говоря уже о железнодорожном, но у земского врача нет пенсионного обеспечения, а со временем, с выслугой и чинами, оно того же земского доктора по денежному содержанию оставляло далеко позади. Пока же, уездный врач почти считал копейки. Это — по его собственному мнению, хотя для многих россиян даже сейчас годовое содержание Светловского было весьма и весьма привлекательным.

Глава 3

Глава 3 Судмедэксперт Сергей Светлов

Как не нравится тебе твоя профессия, а отпуск всё равно ждёшь. Готовиться к нему заранее начинаешь, планов громадьё строишь… Не всегда всё получается, но — что делать?

Сергей Светлов сегодня последний день перед отпуском отработал, белый халат снял и домой отправился.

Проставляться за отпуск он после возвращения из оного будет. Супруга с детьми уже у тещи на берегу теплого моря нежатся, а сама Клавдия Ивановна, мама жены, банки заворачивает с дарами сада-огорода. У неё в хозяйстве всё просто из земли прёт, причем — вкуснее вкусного. Вот этими дарами из-под южного солнышка Сергей будет коллег после возвращения к трудовой деятельности и угощать. Конечно и винишко домашнего изготовления на стол выставит. Опять же тещиного изготовления.

Валентина и дети в гости на самолете улетели, а обратно они всей семьей на машине покатят. В самолет с собой много не возьмешь, а приготовлено им подарочков на всю долгую зиму много будет. Соленья, варенья, сухофрукты… Рессоры у автомобиля обратную дорогу постанывать даже будут. А что делать? Попробуй от чего-то откажись, сразу обид будет вагон и маленькая тележка.

Нет, да и самому отказываться не с руки. Такого, что теща делает, ни в одном магазине и на рынке не куришь. Мастерица Клавдия Ивановна, гений и талант в одном флаконе в вопросах домашних заготовок.

А уж вино… А самогоночка… Алкоголь — зло, но бывают и исключения.

Шайтан-арбу или колесницу судного дня доктор Светлов начал загодя готовить. Она в последнее время что-то начала взбрыкивать, в гости к ней повадилась Баба-Яга приходить. Иначе и не скажешь. Правильно — возраст. Пора бы уже средство передвижения поменять, но на какие такие доходы? В сервисе знакомые мужики пошаманили и обнадежили, что поживет ещё машинка, побегает по просторам родной страны.

Первый день отпуска начался рано, только-только солнышко ещё встало. Дорога предстояла дальняя, так что лучше её не откладывая начать. Не гнать без ума, а потихонечку-полегонечку двигаться.

Колеса наматывали километры, пейзаж за окном менялся. Дороги в последние годы стали лучше, заправок прибавилось. Перекусить Сергей Анатольевич останавливался только в проверенных местах. По этому маршруту он не впервые двигался и знал, где желудочно-кишечных расстройств можно избежать. В дороге это — первое дело.

Места ночевок были у него заранее намечены. На этом доктор не экономил, спать в машине такое себе удовольствие.

Почти на полпути до любимой тещеньки железная кобылица и начала свой норов показывать… Как говорится, пришла беда откуда не ждали. Нет, ждали, но надеялся Сергей, что получится её избежать. Тем более, что мужики из сервиса обещали отсутствие заморочек с автомобилем в обозримом будущем.

Нужно было срочно что-то делать, а не героически решать потом возникшую большую проблему. Через пару километров дорожные знаки обещали небольшой райцентр, вот в него и было принято решение заехать. В городке Сергея в первую очередь интересовал морг.

Что, неожиданно? Нет, всё совершенно нормально. Судебно-медицинские эксперты, как выражался начальник Сергея, это — каста. Где бы ты не был и что-то плохое с тобой случилось, без раздумий обращайся к коллегам. Шеф глупого не скажет, он долгую жизнь прожил, много чего с ним случалось. Доктор наук, профессор, всей стране известен. Говорил он про касту исходя из личного опыта, приводил при этом даже несколько примеров из своей биографии.

Доктору Светлову раньше никогда не приходилось к коллегам-экспертам с других территорий за помощью обращаться, но ведь всегда что-то в первый раз бывает. Вот и решил он проверить слова уважаемого профессора.

— Где тут у вас морг? — обратился он к полицейскому, который скучал у своего автомобиля почти на самом въезде в городок.

Страж порядка всем своим видом выразил соболезнования незнакомцу. Просто так люди про морг не спрашивают. Объяснил дорогу, всё буквально на пальцах растолмачил.

Сергей поблагодарил и порулил куда было указано. Можно было и сразу в местную автомастерскую обратиться, но… Так он будет просто левый чел из другого региона, а если с парнями из морга подъедет, это — уже совершенно другой коленкор.

Работающих в данном скорбном заведении люди считают особами нужными — умирать-то всем придется. Ну, если самому не прямо сейчас, то вдруг в недалеком будущем кому-то из родственников. Гадать не надо, местный судебно-медицинский эксперт знаком тутошним ребяткам из автосервиса и они к машине Сергея с его подачи уже со всем вниманием отнесутся. Ничего в России с приходом капитализма не изменилось, не только деньги в обычной жизни всё решают, знакомства со счетов ни коим образом сбрасывать не надо. Сам доктор Светлов хоть людей и не лечит, но его знакомые, не связанные с медициной, постоянно к нему с просьбами обращаются. Нет, не прооперироваться без наркоза, а чтобы он их к нормальному врачу устроил. Заплатить-то они готовы, но хорошему доктору. Здоровье, конечно, за деньги купить невозможно, но поправить его, поддерживать на приемлемом для возраста уровне при наличии финансовых ресурсов можно. Бесплатная государственная медицина у россиян тоже очень востребована, но там иногда подождать своей очереди приходится. Вот и идут страдальцы в платные медицинские центры. Там — время ожидания медицинской услуги минимальное. Однако, люди-то прекрасно понимают, что в этих заведениях не все врачи одинаковы. Тут уж, как к кому попадешь.

В морге, после того как Сергей представился, к нему отнеслись как к родному. В сервис сопроводили, представили, попросили его автомобильчик полечить как собственный.

— Пару часов подождать придется. — кивнул на машину доктора местный кудесник.

— Вопросов нет.

Сказанное Сергея обрадовало. Он такого и не ожидал, думал, что дольше получится. Попрощался с коллегой, а сам рядышком с сервисом перекурить решил. Эксперт из городка его в гости приглашал, но Светлов отказался — ему надо сегодня дальше ехать, а в гостях ведь и выпить придется…

Только Сергей пару раз затянулся, как ветерок задул. Какой там ветерок, ветрина самая настоящая. С земли в воздух он поднял мелкий песок, да так, что доктору в один момент глаза запорошило.

— Мать! — доктор Светлов даже зажмурился и к зданию сервиса обратно шагнул. Лучше уж там выкрутасы природы переждать…

Глава 4

Глава 4 Уездный врач Светловский

В год, месяц и день, когда уездный врач Светловский спешил на очередное, уже до чертиков надоевшее ему судебно-медицинское вскрытие, в «Наказе полиции» становому приставу предписывалось, что умершие скоропостижно, трупы, найденные на дорогах, в полях, в лесах, реках не должны погребаться без его разрешения. Он был обязан в этих случаях расследовать, точно ли и от чего последовала внезапная смерть. Если будут по достоверным свидетельствам признаны видимые и несомненные причины смерти, как-то поражение молнией, нечаянный случай, чрезмерное употребление крепких напитков, угар, утопление, самоубийство от известного уже помешательства ума, то становой пристав, удостоверясь в этом через исследование, мог самостоятельно дозволить похороны. Если же у пристава возникало подозрение на убийство, он обязан был назначить вскрытие.

Приставы очень часто перестраховывались и на ровном месте направо-налево назначали судебно-медицинские исследования. Им-то что, а уездному врачу — лишняя работа. Причем, его годовое содержание от количества вскрытых трупов ни каким образом не зависело.

Надо сказать, что ко всему прочему, и ситуация с усыпальницами и специальными помещениями для вскрытий в данное время в Вятской губернии была далека от идеальной. Даже в самой Вятке не так и давно судебно-медицинские вскрытия проводили в машинном сарае при полиции. Сейчас же, по мнению Светловского, городовому врачу было грех жаловаться на условия своего труда — при губернской больнице для вскрытия трупов была приспособлена часовня-усыпальница. Режь себе сколько угодно покойничков в тепле и сухости, а то, что служители больницы жалуются на дух тяжелый от трупов, то это всё мелочи не заслуживающие никакого внимания.

Когда Светловский имел честь присутствовать прошлым летом на заседании Общества врачей города Вятки, то из доклада доктора Дементьева он узнал, что в Слободском и Яранском уездах с усыпальницами имеет место быть полное благополучие. Это сообщение его как ножом по сердцу резануло. В его-то уезде всё плохо с этим делом обстояло и улучшений в обозримом будущем не предвиделось.

Самому Светловскому судебно-медицинские исследования чаще всего приходилось проводить в самой убогой из всей деревни избе крестьянина-бедняка, которого нужда заставляет за полтину пренебрегать отвращением и страхом семьи. Во время вскрытий ему много раз случалось наблюдать, как за перегородкой, что имелась в сем убогом жилище, плачут родные хозяина избы, с полатей выглядывают искаженные ужасом лица ребятишек… Несмотря на подстилку соломы и подставление под лавки, на которых он вскрывал труп, шаек, трупная жидкость всё же обычно попадала на пол и в подполье, где хранился картофель и другие припасы семьи.

Особенно плохо у Светловского обстояло дело тогда, когда ему нужно было найти место для вскрытия трупа, вырытого из могилы. Тут, как правило, уездному врачу приходилось выполнять свои профессиональные обязанности прямо на открытом воздухе посреди деревни. Летом или зимой это происходило, особой роли не играло. К тому же, ещё и пол деревни сбегалось полюбопытствовать на это действо.

Из-за всех этих свинцовых мерзостей своей текущей жизни уездный врач Светловский и попивать начал. Сначала по чуть-чуть, а там и втянулся. Благо, казенный спирт у него всегда был под рукой и в неограниченных количествах. Так и сегодня, заветную фляжку он уже дорогой опростал, а душа теперь настоятельно требовала продолжения праздника…

В деревеньке, куда он прибыл, Светловского никто не встретил.

— Где становой? — озадачена была вопросом от доктора идущая по каким-то своим делам старуха. На улице мороз клящий, а её куда-то понесло…

— Не знам. — только и услышал он в ответ. — Тута нетути.

Нетути? Как, нетути? Может, не в то место он приехал?

Светловский спешно выяснил у древней старухи название населенного пункта, которая уже сейчас внезапно никуда не торопилась, а полная любопытства топталась на месте в пяти шагах от прибывшего в деревню нового человека. Всё верно, именно эта деревенька значилась в требовании, которое, сложенное вчетверо, теперь лежало в кармане у уездного врача.

Что делать? Куда идти?

Примерно через четверть часа вопрос со Светловским прояснился. Становой его ждал тут уже двое суток, но сегодня утром был спешно вызван на произошедшее в селе, что было расположено в тридцати верстах от деревни, двойное убийство.

— Вам тут ждать сказано пока он не вернется…

Полученная информация уездного врача совершенно не обрадовала.

— Где труп? — поинтересовался он у мужика, что передал ему слова станового пристава.

— В снегу за банькой у Егорихи.

Другого ответа Светловский и не ожидал. Всё было сделано как обычно. Вернется становой и будут они ещё сутки, а то и более замороженный для сохранности труп оттаивать, затем производить вскрытие… Получалось, что застрял он здесь опять надолго.

На временное жительство разместили уездного врача совершенно отвратительно, а это и стало последней каплей, подтолкнувшей его к мысли напиться в драбодан. Водки купить в деревеньке было негде и в дело пошла кумышка.

Чего-чего, а её тут хватало. Местный вотяк-бедняк выпивал в год этого напитка до пяти ведер, а мужики из зажиточных семей могли себе позволить употребить его и тридцать ведер. Именно так значилось в «Вестнике общественной гигиены, судебной и практической медицины», настольном журнале врача Светловского. Его он от корки до корки прочитывал в силу производственной необходимости.

В той деревне, где находился в сей момент уездный врач, кумышку предпочитали крепкую, которая даже горела, если её поджечь. Хозяйка избы, в которой разместили Светловского, по его просьбе выставила на стол посятэм — кумышку, подкрашенную ягодами малины и с добавлением меда. Она её ещё, как было положено, подогрела и Светловский, продрогший в дороге, сразу замахнул пол стакана.

Градусы скоро ударили уездному врачу в голову и он начал пить поданный ему напиток без всякой меры…

Надо сказать, что сивушных масел в кумышке предостаточно. Ничего полезного в ней нет, недаром среди удмуртов во время, что стояло сейчас на дворе, душевные болезни встречались гораздо чаще, чем среди русского населения. Земские врачи Вятской губернии связывали это как раз с употреблением напитка, потребляя который удмурты-язычники приходили в состояние эйфории, отрывались от реальности и соприкасались со своими богами.

Через час Светловский уже спал на лавке укрытый полушубком.

Глава 5

Глава 5 Два в одном

В России, что раньше, что сейчас, отношение к пьяницам — неоднозначное.

Сами себя они чаще всего оправдывают. Из их уст то и дело можно услышать, что — мастерство не пропьешь, что — пей, но дело разумей.

Вот так и уездный врач Светловский, социальные навыки он уже понемногу начал утрачивать, а профессиональные у него пока были сохранены в полной мере.

Наутро проснувшись, он велел труп, хранившийся в сугробе, начинать размораживать. Даже подробные инструкции, как это делать, выдал деревенским мужикам. Те поёжились, попереглядывались, но принялись за дело. Куда им деваться-то?

Свои действия специалист по судебной медицине сам для себя обосновал тем, что вот явится становой, а у него уже всё готово и сразу можно приступать к делу, а ещё не размораживать кадавера целые сутки.

Становой пока так и не воротился, поэтому врач принял решение подлечиться. Недаром же древние греки, или кто там ещё, говорили — врач, излечись сам…

Кумышка мягко легла на старые дрожжи, и опохмел плавно перешел в новую пьянку. Светловский вовремя не остановился, а деревенские прервать это безобразие не посмели.

Так продолжалось ещё почти два дня. Когда становой пристав возвратился в деревеньку, уездный врач уже был никакусенький. Он бродил по деревне и распевал похабные частушки. Откуда только их набрался? Впрочем, дурное дело — нехитрое.

Совместными усилиями становой и судебный следователь кое-как привели врача в чувство. Это так им казалось. Доктор на вид, вроде, и протрезвел, связно говорить начал, но кумышка у него даже в ушах булькала. Сердце колотилось как бешеное, а уставший организм требовал сна и покоя. Какая работа? Какое вскрытие? Завалиться бы на бочок и одеялком мягким сейчас укрыться…

— Где труп? — не с первого раза получилось выговорить у Светловского. Шершавый язык во рту уездного врача еле ворочался.

— В избе у Федора, — недовольно буркнул становой. Светловскому это ничего не говорило. Мало ли Федоров в России-матушке.

Специалиста по вскрытиям почти под руки проводили в арендованную на время избу. Тут его ожидала очередная неприятность.

— Рубль давай, — такими словами встретил его бородатый мужик, что переминался с ноги на ноги у покосившейся избушки.

— Что-то много… — поморщился уездный врач. — Полтинника за глаза хватит.

— Рубль, — стоял на своем хозяин убогого жилища, где предстояло проводить вскрытие. — Всю избу покойник уже продушил… Мочи никакой нет.

Светловский покопался в кармане. Рубля не находилось, хотя вчера он там ещё был.

Потерял? Опять потерял?

По пьяному делу он уже неоднократно расставался с содержимым своих карманов, но сегодня это его особенно сильно расстроило, так, что даже сердце закололо. Надо сказать, что боли в сердце у него на фоне приема алкоголя наблюдались и раньше, но сейчас — что-то очень уж сильно его прижало.

— На, подавись! — уездный врач всё же обнаружил серебряную монету с портретом Александра Александровича, но почему-то совершенно в другом кармане. Когда он её туда переложил? Этого он совершенно не помнил.

— Давайте всё же, господа, приступать будем, — проявил нетерпение судебный следователь. Ему в этой деревне совершенно некогда было лясы точить.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал на это Светловский.

В избе, и правда, пахло очень неприятно. Судебный следователь, только в неё зашел, тут же как пробка из бутылки назад на улицу вылетел. Становой оказался более привычный к трупным запахам, только поморщился и Светловскому на труп указал. Приступай мол, доктор, нечего кота за одно место тянуть.

Светловский собрал все оставшиеся у него силы, взял в трясущуюся руку инструмент и подошел к двум сдвинутым лавкам, на которых лежал покойник.

Только-только врач наклонился к объекту судебно-медицинского исследования, как у него за грудиной словно ледяная железная рука начала сердечко сжимать. Сожмет и отпустит, сожмет и отпустит, сожмет и отпустит…

Светловского в согнутом положении словно заморозило. Даже чуть-чуть пошевелиться он боялся. Ему казалось, что даже ежели он пальцем немного пошевелит, то тут же на мелкие кусочки и развалится.

Так он и стоял.

Минуту, вторую, третью…

Видавший виды становой пристав при этой картине пришел в полное недоумение. Всякое у него бывало, но такое…

Только Федору было всё нипочем — он свой рубль получил и был всем доволен. Баба его потом в избе всё приберёт, со временем жилище проветрится, а целковый — вот он, ляжку жжет, в дело его употребить просится.

От боли в груди уездный врач Светловский даже зажмурился, а открыл глаза уже доктор Сергей Светлов.

Как так получилось? Почему? С какой целью? Это, одному Богу известно.

Происходящее в избе становому всё меньше и меньше нравилось. То уездного врача вдруг ни с того ни с сего в дугу скрючило, то он глазами моргать начал. Откроет-закроет, откроет-закроет. Затем — распрямился и на свой медицинский ножик с удивлением смотреть начал.

Становой пристав даже на всякий случай сделал пару шагов назад. Человек с ножиком, он — всегда опасность для окружающих представляет.

Врач же в это время совсем чудить начал. Бросил скальпель на пол, башкой своей похмельной по сторонам повертел, а затем к двери повернулся и чуть не вышибив её на улицу выбежал.

— Держи его! — как-то сразу понял пристав, что приехавший из уездного города, может делов наделать.

У дома Федора сейчас почти вся деревня собралась. И старые, и малые. Зашибет на бегу ещё кого пьяница ненароком. Ростом и статью его Господь не обидел, не в пример тутошних вотяков.

Доктора поймали и спеленали.

— Задурел, — поставил диагноз врачу судебный следователь.

— К кумышке привычку надо иметь… — покачал головой становой. У него в данном вопросе имелся богатый опыт. — Вотяки, издревле её пьют, а тут, как не задуреть не пиваючи…

Посовещавшись, становой и следователь пришли к заключению, что с данным уездным врачом в ближайшее время каши не сваришь, необходимо им другого специалиста вызывать.

— Его куда? — кивнул становой пристав на связанное тело Светловского.

— Домой в уезд нужно доставить, — озвучил своё решение судебный следователь. — Инструмент только в саквояж не забыть собрать. Не дай Бог, пропадет что.

Так и было сделано. Набор для вскрытия поместили в место его законного пребывания, доктора в шубу завернули и по месту жительства отправили. Становой знал куда. Ему это по службе положено.

Глава 6

Глава 6 Кто я?

После доставки в уездный городишко, врач Светловский, по мнению окружающих, продолжал вести себя совершенно неадекватно. Всё куда-то рвался, что-то, только известное ему одному, искал. Ко всему прочему, ещё и заговаривался. Нет, слова-то он произносил на языке родных осин и березок, но делал это не совсем правильно, а иногда и на непонятное срывался…

К примеру, про неведомый автосервис справлялся. Какой-такой автосервис? Что это?

Смех и грех просто — про свой автомобиль ещё расспросы вёл. Откуда у уездного врача автомобиль появится? Экипаж ему годовое содержание не позволяет завести, а про автомобиль и мечтать даже не следует.

Коллеги посудили-порядили, головами покачали и отправлен был Светловский на излечение в психиатрическое отделение Вятской губернской земской больницы.

Уезду, где служил Светловский, не повезло. В местной земской больнице психиатрического отделения не было. Не так давно вятские земцы первыми в мире не только предложили, но и на практике осуществили децентрализацию психиатрической помощи — начали в уездах открывать психиатрические отделения губернской больницы. Причем, в них не только призревали скорбных умом, а и лечили по всем правилам современной тому времени медицинской науки. В ряде уездов это чудо свершилось, а уезд Светловского как петух опел. Не было там такого передового во всех смыслах организационного подхода в сфере специализированной медицинской помощи.

Вятское психиатрическое отделение было в тот момент как обычно переполнено пациентами, но про место для Светловского договорились. Свой же он, врач, кому, как не ему, помочь в первую очередь.

В отделении доктор всё больше молчал, редко с кем даже парой слов перекидывался. Хотя, помещен он был в палату не к умопомешанным, а к таким же как он, укушенным зеленым змием. Их в отделении, чуть не половина насчитывалась. Даже в сей момент в больнице разговоры велись о приглашении специального врача. Ну, который был сведущ в этой распространенной в Российской империи болезни.

Действительно, я почти всё время молчал. Больше слушал чем говорил… Готовился за умного сойти.

То, что я попал в прошлое, мне было уже понятно.

Как? Почему? Зачем?

Ответы на эти вопросы я едва ли когда-то получу. Так что — жить мне здесь, а значит надо приспосабливаться. Говорить, как все. Вести себя подобающе. В профессию вернуться. Тем более, что она у меня тут той же была, что и дома.

Первое время я чуть на самом деле умом не тронулся. Думал — всё, прокуковала кукушечка. А, что, любой бы так на моем месте подумал.

Только-только через несколько дней я в себя чуть-чуть пришел, а тут и снова шифер у меня на крыше зашуршал… Объяснили мне люди добрые, что сейчас я нахожусь в психиатрическом отделении! Что, я — уездный врач, который кумышкой опился. Случай, это не такой уж и редкий. Вот и млится в сей момент мне, что я, это не я и прочая чертовщина.

— Может, уважаемый доктор, Вы ещё и кумышку какими-то грибками закусывали? — такой лечащим врачом-психиатром мне даже вопрос был задан.

Про грибы я совершенно ничего не помнил. Были они, не были… Обманывать не буду.

После этого я опять на какой-то срок как будто в тумане завяз. Лежал и в потолок смотрел.

Мыли текли, текли, текли… как жидкое стекло.

Болен я? Здоров? Или, всё же — болен?

Лечение с помощью электро-гальванической машины не помогало. Про водные процедуры я уже просто промолчу.

К концу четвертой недели пребывания в психиатрическом отделении я всё же сам с собой определился. На этот раз — окончательно. Однажды уже меня лечащий врач с панталыку сбил, но теперь, кто я такой, я крепко в мыслях утвердился.

Я — Сергей Анатольевич Светлов. Судебно-медицинский эксперт. Попал непонятным образом в прошлое.

С этого момента, в глазах доктора, что меня пользовал, я встал на путь выздоровления. Признал, что помутнение сознания и ложные воспоминания у меня от кумышки, и даже попросил назначить мне трудотерапию. Данный прогрессивный метод не так давно в психиатрическом отделении начал внедряться и теперь его доктора обкатывали. Назначали разным категориям пациентов те или иные виды оздоравливающего труда. Я проявил инициативу, и попросил направить меня в архив губернской больницы. Зачем? А, для приведения его в порядок. Тремя днями ранее я случайно разговор докторов подслушал, в котором один из них коллегам жаловался, что в архиве никакого порядка нет, всё перепуталось и нужную бумагу неделями искать можно.

Просьба оказалась актуальной, и мой лечащий врач испросил у смотрителя больницы разрешение на доступ меня в архив. Оное было получено и под наблюдением палатного надзирателя я приступил к разбору бумаг в подвальном помещении главного корпуса.

Зачем мне это? Как зачем! За прошедшее время я уже научился говорить почти как местный. Правда, пока общался с окружающими меня людьми всё больше на уровне «да-нет», «хорошо-плохо», «дай-на». Сам же, как губка, впитывал манеру местного вербального и невербального общения. Хорошо, что попал я в русскоязычную среду, но всё же говорили здесь не так как дома.

Практическая часть моей здешней профессиональной деятельности меня не волновала. Провести вскрытие трупа и освидетельствование живого лица я сумею. Причем, даже лучше, чем уездный или городовой врач из этого времени. Но! Бумаги! Нужно же ещё правильно акт вскрытия или освидетельствования составить. Для этого мне и требовалось попасть в архив, посмотреть в нем, как оформляются сии документы.

К свежим кипам бумаг меня сразу не допустили. Велено было с приказных времен работу начать.

Черт! Черт! Черт! На кой-мне эта древность сдалась! Мне бы документы текущего года…

Однако, с палатным надзирателем не поспоришь. Быстренько он душевнобольному в моем лице по рогам надает. Это за сим типусом не заржавеет.

Ладно… Война план покажет…

Начал я разбирать сплошной антиквариат и уже через час мне весьма интересный документ попался.

«Свидетельство. Вятской нижней расправы заседатель Илья Ардашев находится в своей квартире, болен венерической, т. е. французской болезнью за которой болезнью не может должность править. В чем я и расписуюсь. В Вятке на докторском месте. Карл Брандт. 31 мая 1784 года».

Интересно, но совсем для меня бесполезно. Вон, оказывается, как давно на Вятке судебно-медицинская деятельность практикуется! Это же акт освидетельствования живого лица аж восемнадцатого века! Но, какой мне от него толк? Теперь-то тут этот документ совсем по-иному пишут…

Так и потянулись у меня день за днем в архиве больницы. После утренней визитации лечащего врача, где я симулировал медленное, но прогрессирующее улучшение своего психического состояния, я и палатный надзиратель отправлялись в архив. Мой страж сидел и клевал носом, а я бумажной пылью дышал и шаг за шагом двигался к полкам, где лежало мне нужное.

Скучное это дело — в старых бумажках копаться, а куда деваться? Надо, Сергей Анатольевич, надо…

Глава 7

Глава 7 Работа в архиве как подготовка к новой жизни

Постепенно, не сразу, а как-то незаметно я втянулся в дело перебирания старых бумаг. Даже нравиться мне это стало.

История, это ведь не руины, а фундамент. Не зная прошлого — невозможно понять настоящего, отчего и как мы к сегодняшнему дню пришли.

Бумаг в подвале больницы было много. Тут и переписка, и финансовые документы, и даже книги, присланные в губернскую больницу как дар от известных ученых и врачей из университетских городов. Встречались даже нераспечатанные конверты и посылки. Получили их, а потом так и бросили — нечего всякой ерундой голову занятым людям себе забивать.

Всё, что касается судебной медицины, я складывал в отдельную стопочку. Мелочей в нашем деле нет, лучше что-то больше знать, чем меньше.

Я развязал бечевку на очередной пачке пожелтевших документов. Палатный надзиратель, приставленный за мной следить, уже спал. Да, спал! Сегодня он какой-то старый, пованивающий тулуп притащил, прямо на полу подвала его расстелил и дрыхнуть завалился. Совсем не мотивирован он на работу. Платят здесь им совсем мало, вот он и трудится спустя рукава. Ещё и всякую шваль на эти должности набирают. Не знаю, как в других отделениях, а в психиатрическом они пациентов обижают, еду даже у них отбирают.

Так, что здесь? Несколько листов, что лежали сверху, моего внимания не привлекли, а вот этот, я внимательно просмотрю…

«Свидетельство. 1793 года генваря 18 дня Вятский нижний земский суд обще с уездным стряпчим Вятской округи подгородных деревень, деревни Луковициной крестьянина Ивана Шихова найденное в проруби на Вятке реке мертвое тело свидетельствовали. По свидетельству оказалось на оном знаки на носу и на лбу небольшие сапинки. На левом боку два небольших пятнышка. Свидетельство подписано стряпчим и четырьмя заседателями».

Сапинки? Что, за сапинки такие? Непонятно…

Стоп. Что, не врач труп свидетельствовал? Только члены суда? Интересненько… Они ведь такого насудить могут на основании подобной экспертизы!

Да уж… Чудили предки…

Это ладно. Бумаги на полках в подвале иногда были по годам перепутаны, лежали вперемешку. Буквально вчера пришлось мне разбирать раритеты уже из стоящего тут на дворе девятнадцатого века. Раскопал я, приводя их в порядок, что в одном из уездов губернии длительное время исследовал трупы… землемер! А что не почтовый служащий? Или ветеринар? Последнему даже такая деятельность ближе будет…

Мой надзиратель, между тем, храпел так, что мыши, жившие в подвале, поседеть должны были. Перегаром ещё от него немилосердно тащило. Валенки моего стража воздух так же не озонировали.

Мыши… Мыши тут водились. Многие пачки бумаг ими было от души погрызены.

Спи, детинушка, спи, а я вот эту книжечку к рукам приберу… Когда ещё такое попадется!

Самым злодейским образом я, разместив под нижней рубахой, лишил архив Вятской губернской земской больницы брошюрки аж 1828 года «О введении в действие наставления для врачей при судебном осмотре и вскрытии мертвых тел».

В данном наставлении подробно излагался порядок вскрытия при замерзании, огнестрельных повреждениях, рубленных ранах… Эти древние правила уже предписывали обязательное вскрытие трёх главных полостей человеческого тела.

На кой-мне эта книжица? А, пусть будет. Так мне мой внутренний голос шепнул.

Про — пусть будет, это я говорю шутейно, не всерьез. Медицина — это один из самых регламентированных видов человеческой деятельности. Приказы, стандарты, протоколы со всех сторон доктора окружают, его руками двигают. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Но, не всегда новые указующие документы бывают лучше вышедших из употребления. Работать в данном случае приходится по-старому, а отписываться по-новому. Пишем-то мы для прокурора.

Похожая ситуация со старыми монографиями и книгами. У классиков иногда столько полезного выцепишь, что половины в свеженькой, только что из типографии, книжице не обнаружишь. Писали раньше всё просто и понятно, от жизни, а не мудрствуя лукаво.

Сам я столько всего у старых авторов почерпнул, что не раз им в ножки кланялся.

Так и тут, перед занятием профессиональной деятельностью, будет мне совсем нелишне и данное наставление к сведению принять. Тем более, что в нем — всё по полочкам разложено, во многих десятках пунктов расписано… Любо-дорого таким наставлением пользоваться.

Перед обедом в голове палатного надзирателя по всей вероятности будильник прозвенел и он проснулся. Такое важное и значительное событие в своей серой жизни он никак не мог пропустить. Всего-то радостей мужик имел — пожрать, поспать да в баньку сходить. Ну, ещё и водочкой свои мозги затуманить.

Я, видно, перед ним в чем-то провинился, поэтому он меня в подвале запер, а сам убежал больных в психиатрическом отделении объедать. Ничего, отольются и кошке мышкины слёзки…

Повздыхав, я занялся очередной пачкой «Судебноврачебных осмотров». Подавляющее большинство бумаг касалось секты скопцов. Мои коллеги, сейчас-то их уже и в живых не было, немало так позанимались освидетельствованием подозреваемых в оскоплении. Причем, подлежали осмотру, судя по бумагам, всё люди больше зажиточные, а не голь перекатная.

Вспомнилось мне, что как раз в те годы, что в медицинских документах значились, секта эта немалую силу в России имела и даже власть в стране они захватить думали. Вот, скорее всего, скопцов в экстренном порядке безжалостно и выводили на чистую воду, а потом уже всемерно прижучивали. Ишь, чего надумали, против государя-императора козни чинить…

Только я со скопцами закончил, мой надзиратель явился. Сытый и… сильно пьяный. Куражиться надо мной попробовал, но я его быстро в чувство привел. Побил, но без видимых телесных повреждений. Надоел он мне хуже горькой редьки, вот я с ним воспитательной работой и занялся.

Я тут достойное место в новой жизни занять готовлюсь, а он мне мешать ещё будет!

Ежели эта скотина на меня пожалуется — отопрусь. Свидетелей же нет. Только его слово против моего.

— В следующий раз вообще убью, сварю и съем, — пообещал я вытирающему слёзы с пьяной морды палатному надзирателю. — Понял?

— Понял, понял… — сученок даже лапками своими в воздухе замахал. — Понял.

— То-то. — я свёл грозно брови. — Помни, у меня не забалуешь…

Глава 8

Глава 8 На новом месте

После возвращения с лечения Светловского в уезд, он, по мнению части его жителей, стал несколько иным.

Почему, только — части? А не со всеми его обывателями, даже занимающими в уезде важные должности, врач Светловский в своей обыденной жизни ранее и общался. Внешне-то врач никак не изменился, разве что от регулярного питания в больничном заведении губернского земства, стал он несколько шире в талии.

Большую трансформацию претерпела его манера общения. Доктор стал более нелюдимым, исчезла, присутствующая ранее, временами нападавшая на него болтливость, говорить он стал, как бы выбирая в своей голове слова. Перед тем, как что-то сказать, врач на миг задумывался, иногда даже брови хмурил и шевелил пальцами на правой руке. Как будто бы он перебирал карточки, на коих у него заранее начертанные ответы были подготовлены, а сейчас доктор и искал наиболее подходящий.

Ещё одно — алкоголь Светловский после возвращения из Вятки на дух не переносил. Некоторые уездные дамы, узнав об этом, даже ловили себя на мысли о том, что не опоить ли их благоверных кумышкой? Может, тогда они, их непутевые мужья, тоже пить перестанут?

Работы у уездного врача за время его отсутствия накопилось выше крыши. Но, если учесть, что в Вятской губернии того времени срок ожидания судебно-медицинского вскрытия нередко достигал двух-трех месяцев, то чем-то необычным это и не являлось.

Однако, бурно начавшаяся естественная смена времен года заставляла Светловского, а на самом деле — Сергея Анатольевича Светлова, теперь побыстрее засучить рукава. Снег-то сходил, а это создавало огромные проблемы для хранения трупов. Кое-где уже в волостях и временные могилы даже рыли, в которых политые керосином и обложенные лапником трупы должны были уездного врача более сохранными дожидаться.

Но, это в случае, ежели покойный Богу душу дома отдал. А если труп где-то в поле или в перелеске нашли? Забирать-то с места обнаружения его нельзя! Полагалось только выставить к трупу караул и охранять его до вскрытия врачом.

Так что ждали начала возобновления работы уездного врача Светловского больше, чем малыши Деда Мороза у новогодней ёлки.

В каждой из волостей уезда были и замерзшие, и висельники, и… запарившиеся в печах. Имело место быть такое «развлечение» в Вятской губернии. Банька-то не у всякого есть, а грязь смыть с себя хотя бы время от времени требуется. Вот и парились в русских печах. Часто и до смерти.

На столе доктора сейчас лежали требования на вскрытие умершей в печи крестьянской вдовы Улиты Перевощиковой, запарившейся до смерти крестьянки Пелагеи Скопиной и найденного мертвым в печи крестьянина Власа Пермякова. Кстати, чаще запаривались именно старухи, но Сергей Анатольевич впервые с такими случаями столкнулся и об этом не знал.

С освидетельствованиями живых лиц дело обстояло совершенно так же. Сергей Анатольевич в первую очередь эти дела и разгреб. Затруднений в сем он не испытал. Помогла опять же работа в архиве губернской больницы. Умыкнута оттуда и от корки до корки проштудирована была им книжица профессора Е. В. Пеликана о телесных повреждениях.

Сей ученый муж предлагал в ней новую классификацию телесных повреждений. Им были выделены: 1. Телесные повреждения тяжкие — опасные для жизни, требующие лечения не менее шести недель, причинившие такой ущерб здоровью, что человек утратил свою профессию. 2. Телесные повреждения менее тяжкие — требующие лечения не менее тридцати дней. 3. Телесные повреждения легкие — не опасные для жизни и требующие лечения не более двух недель.

Так что заключения доктора Светловского сейчас сияли светом самого передового медицинского знания, а к тому же оформлены были по всей полагающейся форме каллиграфическим почерком. Находясь в больнице, Сергей Анатольевич много тренировался писать непривычным ему перышком и, надо сказать, достиг в данном деле немалых успехов.

Результатом медицинской деятельности, в том числе и судебно-медицинской экспертизы, является не материальный объект, а услуга. Последняя существует только в момент её совершения и не хранится, а оценивается… по тому, как доктор отписался. Хорошо и правильно всё напишешь — молодец и умничка.

Так и уездный врач Светловский в глазах сыскных и судебных начал день ото дня расти и на новые высоты подниматься. Резал ловко, бумаги писал лучше-лучшего, а что иное от судебного врача требуется?

Ещё и в столичные медицинские журналы уездный врач Светловский начал статьи об интересных случаях из своей практики пописывать. Что удивительно, его и публиковать стали регулярно! Отзывы на его опусы авторитетные давать!

Тут ко всему прочему, уездного врача за ревностное и беспорочное служение ещё и чину титулярного советника представили. Выслужил он нужные годы и получил свой IX класс.

Заслуги Сергея Анатольевича в последнем совершенно не было. Это — наследство, если можно так сказать, от канувшего в небытие Светловского.

Хотя, тут он и есть Светловский, самый что ни на есть настоящий.

День шел за днем, Сергей Анатольевич всё больше обвыкался в новом для него мире. Одновременно с этим, доктор всё больше и больше скучал по своему настоящему дому и семье.

Глава 9

Глава 9 Мужик на лесной тропинке

Однонаправленная форма протекания физических и психических процессов продолжала быть. Это, так заумно — про время, если кто не сразу и понял.

Внутри одной из бесконечного количества звезд, водород непрерывно превращался в гелий.

Третья по счёту от этой звезды планета двигалась относительно её по почти круговой орбите и одновременно вращалась ещё и вокруг своей оси.

На календаре, что висел на стене квартиры уездного врача Светловского, значилось 5 мая 1892 года.

Президентом Швейцарии уже стал Вальтер Хаузер.

Уже состоялся в Спрингфилде первый баскетбольный матч.

В январе этого года была основана The Coca-Cola Company.

В марте — появился футбольный клуб «Ливерпуль».

Успел родиться и сейчас пачкал пеленки Джон Рональд Руэл Толкин.

Были совсем чуть-чуть его моложе Константин Федин и Александр Малышкин.

То же можно сказать о Мэри Пикфорд и Манфреде фон Рихтгофене…

А вот Иосип Броз Тито появится на свет ещё только через два дня.

В этом же году Д. И. Ивановский открыл и описал вирусы, что послужило началом развития вирусологии.

Кстати, и Пётр Дмитриевич Боборыкин написал свой роман «Василий Тёркин» в том же 1892 году. Не знали? То-то… Это — совсем не удивительно.

Одним словом, в данном году много чего случилось важного, занимательного и значимого для всемирной истории.

Ну, а кроме того, в обозначенный на календаре доктора Светловского, а вернее — уже Светлова Сергея Анатольевича, день, произошло одно, позднее привлекшее к себе огромное внимание, событие.

Мама одной девочки испекла, а может быть и не испекла пирожки. Может быть положила, а может быть и не положила их в корзинку. Может быть поместила в неё же, а может и не поместила в сию емкость горшочек с маслицем. Может отправила, а может и нет эту самую девочку с пирожками и маслицем к её бабушке.

Всё это происходило в объективной реальности, а не в сказке, но так давно, что точной информации о случившемся не сохранилось.

Однако, утром 5 мая 1892 года двенадцатилетняя девочка Марфа Головизнина, проживавшая в деревне Анык Вятской губернии, отправилась к своей бабушке в соседнюю деревню Чулья.

Между этими сельскими населёнными пунктами существовали две дороги: одна — широкая, в обход леса, вторая — узкая тропа по заболоченной низине через лес.

Девочка отправилась по второй. Так быстрее будет. Кого ей бояться? Злые волки, которые глотают не жуя Красных Шапочек, они — только в сказках имеются. Впрочем, Марфа сказку про вышеуказанную иностранную девочку скорее всего и не читала, но была храбрая и глупая, поэтому напрямую через лес и пошла.

В почти половине версты от окраины своей деревни выше обозначенная Марфа Головизнина и обнаружила человеческое тело, лежавшее ничком поперёк тропы. Судя по одежде, это был мужчина.

— Ой! — встала как вкопанная Марфуша.

Мужик…

Может, он шел-шел по каким-то своим делам и ему плохо сделалось?

Такая была первая мысль у девочки.

— Дяденька! — несколько неуверенно произнесла Марфа.

Реакции на сказанное от тела на тропинке не последовало.

— Дяденька! — повторила, но уже громче, Марфа.

Мужик как лежал, так и лежать остался, даже в её сторону головы своей не поворотил.

Тут девочка слова своей матушки и вспомнила. Ну, о том, что мужики всякие бывают. Особенно плохи они когда пьяные.

Марфа после этого даже на несколько шагов назад отступила.

Может и этот вином опился? Тогда для неё всё может случиться совсем нехорошо. Покусится на её девичью честь этот пьяница, а потом как ей дальше жить? Порченую девку ведь даже замуж никто не возьмет!

Марфа ещё пару шагов в сторону от лежащего сделала.

А, вдруг всё же плохо ему?

Добрая девочка ещё несколько раз покричала, но лежащий не отозвался.

Пьяный — таково было её окончательное решение. Марфа сошла с тропинки и по лесу обошла лежащего. От греха нужно быть всегда подальше.

Лица мужика, что перегородил ей тропку, Марфа Головизнина не видела, поскольку на его голову была наброшена пола азяма.

Девочка ещё немного постояла на тропинке, с ноги на ногу попереступала, повздыхала и дальше к бабушке пошла. Вернее — чуть не побежала. Страшно ей вдруг стало. А как вскочит этот мужик, схватит её своими лапищами…

Деревья вскоре начали редеть, а потом и совсем кончились. Марфа вышла на поле и остановилась. Повернулась назад посмотреть — не крадется ли за ней страшной мужик?

Между деревьями никого не было. Ни мужика, ни серого волка, который может встретиться в лесу маленьким девочкам. К слову, по местным меркам Марфа была не такая уж и маленькая. Вполне себе — скоро замуж можно выдавать.

В их деревне, да и в соседних, с женитьбой не тянули. Парни, когда войдут в возраст, могут и из родительской воли выйти и привести в дом неугодную семье жену. Молоденькая невеста тоже боле желательна, чем девица в годах, её легче приучить к послушанию в семье мужа.

Это Марфа слова тятеньки и матушки вспомнила, как-то они меж собой об этом деле разговор вели. Марфуша, надо сказать, девочка была памятливая, но не ко всему. В деревне бабушки она с подружками встретилась, им обрадовалась и мужик на тропке из её головы словно улетучился. Ни бабушке, а также никому из родных она о происшествии в лесу в тот день так и не сказала.

Солнышко село, а поэтому и Марфа Головизнина на полатях в избе бабушки спать улеглась. Дневное происшествие ей не приснилось.

Глава 10

Глава 10 Безголовый

— Марфуша, когда тебя домой-то ждут? — сухонькая старушка подлила внучке молока. В их породу, не в мать, девочка пошла — худая и костистая. Сальца бы ей под кожей-то немного не помешало…

Девочка после вопроса бабушки тяжело вздохнула. Потом зевнула. Вроде и спала долго, а не выспалась.

Когда ждут? Да уже сегодня…

Как у бабушки-то хорошо! Угостит вкусненьким и работой не наградит! Дома же — спину разогнуть некогда.

— Сегодня обратно надо, — радости в словах девочки не присутствовало.

Уже пройдя через поле, почти у самого леса Марфа остановилась — про мужика на тропинке она вспомнила.

Может вернуться? По другой дороге домой идти? Вдруг он там до сих пор?

Мужик-то вон какой большой, а она — маленькая…

Марфа Головизнина чуток потопталась на месте, потом даже несколько шагов обратно к бабушкиной деревне сделала. Снова остановилась.

Идти дальней дорогой ей не желалось.

Здраво рассудя, мужик должен был уже проспаться и уйти. Не век же ему в лесу лежать. Ещё и место там сырое, комары того и гляди заедят…

Марфа сдвинула брови, сделала серьезное лицо, ещё и нижнюю губу прикусила. Всё — решено. Добежит она к своей деревне через лес.

— Ой!

Мужик с тропинки никуда не делся. Как лежал, так и лежит. Даже на бок за ночь не поворотился.

Тут девочку любопытство и обуяло. Кто же так напился-то, что уже второй день спит?

Рядом с тропинкой лежал бодожок.

Может его этот пьяница и обронил? Сейчас ему бодожок не требуется, а если полу азяма с его головы бодожком сбросить, то и видно будет — что за мужик так напился.

Почему ещё Марфа не голой рукой, а палкой решила полу верхней одежды у лежащего в сторону откинуть? Ответ лежал на поверхности — болели в русских деревнях сейчас много. Это только вотяков в соседних селах никакой черт не брал.

Как тятька девочки говорил, сначала три неурожайных года были, а после их болезнь пришла. Наказание, это им за грехи…

Девочка даже название этой болезни помнила. Тиф она зовется.

Сказано — сделано. Впрочем, это было не сказано, а только подумано, но — сделано.

Марфушенька-душенька откинула полу азяма и обомлела. Головы-то у мужика не было!!!

— А-а-а!!!

Крик девочки, наверное, в её родной деревне был слышен, а также в деревне бабушки. А может и нет, деревья, они звук гасят. Над рекой и в чистом поле крикнутое дальше разносится.

Как добежала Марфа до деревни, она, спроси её — не помнила. Дорогой девочка ещё и где-то упала, сарафан весь в грязи вывозила, порвала его даже немного. Когда, где? Пытай — не узнаешь…

— Что случилось, дитетко?

Матушка девочки, увидев её в таком виде, так на лавку и села.

— Там, там, там…

Трясущейся рукой Марфа указывала куда-то на дверь.

Матушка сразу подумала про плохое. Сарафан в грязи, порван, на самой дочке лица нет…

— Что, там? — у мамы девочки сердце захолонуло.

— Там…

— Толком говори! — прикрикнула женщина.

— Лежит. — Марфа опять указала на дверь.

— Кто лежит? Где лежит? — ответ дочери спокойствия её матери не прибавил.

— Мужик.

— Какой мужик?

— Без головы.

Тут уже впечатлительная мама Марфы Головизниной чуть с лавки не свалилась.

— Без головы?!

— Совсем без головы…

Матушка Марфы ещё и большой фантазеркой была. В её думательном органе моментально страшная картина нарисовалась, что за дверью их избы сейчас мужик без головы стоит и свои руки вперёд тянет.

Тут, ко всему прочему, дверь в избу ещё и начала открываться!

— Свят! Свят! — осенила себя крестным знамением испуганная женщина.

Впрочем, пугаться ей было нечему — в избу только и всего что муж её вошел.

— Что тут у вас?

В отличие от своей бабы, отец Марфы ростом был не велик, сухонький, но жилистый.

— Ну? — перевёл он свои цыганские глаза на Марфу. — Рассказывай.

Девочка после прихода отца немного успокоилась. Чуть время от времени сбиваясь, но о виденном ею рассказала.

— Без головы? — уточнил зачем-то её отец.

— Без головы, — в который уже раз повторила Марфа.

— Веди. Посмотрим.

Хозяин семейства в рассказ дочери сразу не поверил. Марфуша в свою мать удалась, могла и напридумывать. Ему своими глазами поглядеть сначала надобно, а потом уже, если потребуется, тревогу поднимать. Тем более, что по словам дочери, этот безголовый недалеко от деревни лежит.

— Куда ты её тащишь? — вскочила с лавки мать Марфы. — Не дам!

— Не твоего бабьего ума дело! — прикрикнул на неё супруг. — Сиди где сидела!

Матушка девочки мигом вернулась на лавку. С её хозяином лучше не спорить, быстро тумаков получить можно.

— Говоришь, на бревеннике лежит?

— На бревеннике, на бревеннике. Недалеко от Люги, где мельница-толчея, — Марфуша внесла в свой предыдущий рассказ ещё несколько топографических уточнений.

— Сиди дома, сам найду.

Тятька девочки всё же принял во внимание слова своей бабы. У той, хоть и волос длинен, но иногда и она правильное сказать может.

Отец Марфы был мужиком тертым. Поэтому, прихватив топор, лишним он не будет, неспешно двинулся в сторону указанного дочкой места. Куда торопиться-то? Так и устать можно. Кто понял жизнь, тот не спешит…

Глава 11

Глава 11 Чуть-чуть о вотяках и их старых богах

— Замолили… Как есть замолили…

Отец Марфы Головизниной сгрёб в горсть свою бороду. Она у него ухоженная была, частым гребешком расчесанная.

А что он ещё мог подумать? В русских селах и деревнях зараза людей как косой косит, а у вотяков — тишь да гладь, да Божья благодать. Вернее, не от Христа им идет защита, а от их старых богов.

Про вотяков и их колдовство в народе много чего поговаривали, да и у некоторых из них тоже всякое-разное временами наружу прорывалось.

С публикациями вятского этнографа и священника Григория Егоровича Верещагина отец Марфы был конечно же не знаком. Для этого ему надо было хотя бы грамотным быть.

Верещагин же про вотяков в то время много чего навыяснял. Впрочем, кое-что из опубликованного известным всей России этнографом отец Марфы и сам вживую слышал. У батюшки то же самое почти было записано.

«В старые времена всякой всячины было много… Но что говорить о старых временах, когда недавно, всего лишь годов тридцать-сорок тому назад, чуть не на моих глазах совершилось „дело“… Был у нас сильный недород, при том же болезни какие-то лихие ходили. Старики обратились к ворожцу, что де скажет он! Не выворожит ли что? Переговоры и совещания велись тайно, так, что никто из молодых о предметах совещаний стариков не знал, даже из пожилых только кое-кто, и то лишь более по чутью догадывался, что старики замышляют что-то „особенное“. Если старики сходились между собой и случались тут молодые, говорили как-то двусмысленно. Наконец обратились к ворожцу, хотя решено уже было принести жертву необыкновенную. Ворожец, к изумлению стариков, после сделанных им манипуляций выворожил „человека“. Вернулись старики от ворожца и стали приискивать трех зверков: ласку, горностая, крота… Без предварительного принесения этих зверков нельзя было приступить к жертвованию человека. Если эти зверки были принесены, то человеческое жертвоприношение могло быть отложено до удобного времени — до времени нахождения жертвы. И так приискали зверков и принесли. Таким образом начало человеческому жертвоприношению было положено. Старики собрались в лес и стали бросать между собою жребий, кому исполнить роль жреца. А это делалось в силу укоренившегося мнения, что, если кто этих зверков принесет в жертву, тот должен умереть. Понятно, что никому не хотелось смерти, а жертву нужно было принести непременно, иначе народное бедствие — по понятиям стариков — не должно было пресечься. Кинули жребий, и он пал на одного хозяина. Вот так и был выбран жрец — и он волей-неволей должен был исполнить свою роль. Выбранный жрец взял живую ласку и сделал ножом глубокий укол в правый бок ее. Как только кровь потекла, всякий участвующий в жертвоприношении принял в принесенную с собой стклянку несколько капель этой крови. Затем, когда всеми была получена кровь, жрец поступил так же и с горностаем, и с кротом. Каждый домохозяин получил в свою стклянку кровь и этих зверков. Далее, на пылающий костер набросали ветвей рябины, вереска и пихты и на верх их положили мертвых зверков для сожжения. Стклянку с кровью каждый домохозяин взял с собой и дома положил ее под пол, в передний угол. Избу после этого не топили три дня».

Тот вотский старик, что Верещагину всю правду о «молениях» на тарелочку выложил, был отцу Марфы даже немного знаком. Верить, не верить ему, это -уже дело индивидуальное. Однако, врать-то ему с чего?

Как же жертву вотяки искали? Это опять со слов того самого старика всей округе было известно.

«Приносили всякого, какого находили, лишь бы был мужчина от 18 до 60 лет, имел бы волосы светло-русые, но отнюдь не черные. Такого „замолили“ и у нас, в роде Бигры. Говорили, что был вотяк. Он ходил по домам — закупал щетину. Ведь таких-то для жертвы и выбирали. Ходит человек туда-сюда… Увидят, что он подходящ… Заманят его к жрецу… Угостят вином до бесчувствия и вдобавок усыпят еще какими-нибудь средствами. Там — „замолят“. Поиски пропавшего человека будут напрасны. Спросят того, другого — не видали ли, мол, такого человека? Скажут: не видали — и делу конец».

У кого-то от такого рассказа и волосы на голове дыбом встанут… Может, всё же привирал дедушка? Или — правду говорил? Вот он как сам процесс жертвоприношения Верещагину описывал.

«Заманят его к жрецу… и там примут его радушно, как самого дорогого гостя, угостят… Спросят его о том, о сем — откуда, мол, ты? сколько тебе лет и т. д. Напоят… Усыпят… Потом, в самую полночь, когда кругом все безмолвствует, соберутся старики у жреца… и обреченного на жертву человека унесут в шалаш. Здесь всю одежду с него снимут и положат его в большое корыто. В корыте обмоют и наденут на него чистое белье. И вот, когда такие приготовления будут кончены, один из мужиков выйдет за дверь и там спросит он: что делается в шалаше? „Луд-Кылчину чистую жертву приношу“, — ответит жрец. Мужик зайдет в шалаш, и жрец сделает небольшим ножом укол в правый бок („под мышку“) жертвы, и домохозяева-старики получат в принесенные стклянки, содержащие в себе кровь зверков (горностая, ласки, крота), по нескольку капель человеческой крови… Кровь зверков потом соединили с кровью человека, и флакончики с нею хранились под полом же, в переднем углу, в течение 20 лет, после чего жертва возобновлялась».

— Чо тут? — неожиданно прозвучало за спиной мужика. Тот даже вздрогнул.

Голосок был отцу Марфы знаком.

Мля! За каким-то лешим вслед за ним в лес его неразумная баба приперлась!

— Чо забыла тут? — хмуро посмотрел мужик на свою супружницу. — Кикимора болотная…

— Больно интересно…

Интересно ей! Ну, что с короткоумой взять!

— А голова его где? — матушка Марфы уже рядом со своим мужиком стояла. Совсем она страх потеряла. У мужа в руках топор, оборонит ежели чего.

— Убежала… — покривил уголок рта тятя Марфуши.

— Убежала… — как эхо повторила женщина.

Глава 12

Глава 12 Первый поиск головы

— Убежала… — как эхо повторила женщина. После чего наклонилась и осторожно за руку безголовый труп потрогала. Что её сподвигло к этому, остается только гадать.

Смела баба! Тут уж ничего не скажешь.

Затем матушка Марфы распрямилась и со значением на своего мужа посмотрела. Знаем мол, мы, тебя шутника. Никуда отрезанная голова убежать не может.

— Замолили, — со всей возможной уверенностью выговорила женщина слова, ранее сказанные её мужем. — Чо тут гадать-то. Даже наперёд подумали.

Супруг её утвердительно кивнул.

Всё же прекрасно знают, что вотяки сильно хитрые и ужасно опасаются мести принесенного ими в жертву человека. Разные вотяцкие рода только делают это по-своему. Какие-то задабривают покойника щедрыми по их мнению дарами и даже иногда приносят ему в жертву старую кобылу. Другие же рода отделяют голову замоленного от тела, прячут ее отдельно и одновременно с этим вынимают из тела мертвеца легкие, сердце и печень, твердо веруя, что в таком неполном виде их жертва никогда не сможет возродиться и покарать обидчиков и даже их потомков. Имеются среди вотяков и рода, где отделяют голову и только правую руку, а ещё иные рода, как говорят знающие люди, считают достаточным отрезать правую руку и вынуть сердце.

Отец Марфы, не только этнографа Верещагина не читал. Не был он знаком и с опубликованными работами Действительного члена Императорского русского географического общества священника Николая Блинова, а ведь и он о подобном писал, что было такое, но оставалось тайной для широкой публики лишь по одной причине — из-за коррумпированности полиции и судебных следователей.

«Трупы с отрезанными головами или только без правой руки находили (в Елабужском и Малмыжском уездах) и прежде. Местные жители вотяки известными не им одним средствами способствовали направлению следствий к „неизвестным причинам“, замерзанию и откусыванию головы и рук трупов животными, а духовенство хоронило обезображенных покойников „по отношению“ станового пристава или следователя. В окрестных селениях циркулировали рассказы о „молениях“, но тем все и ограничивалось».

Если здраво рассудить, то зачем деревенскому мужику публикации Блинова изучать? Он про подобные случаи с младого детства сам знает.

«В следственных делах результаты „молений“ выражаются в своеобразной форме. В 1885 году в деревне Макан-Пельга (где ранее было волостное правление) жил работник (сирота) из деревни Дубровки Пигасий Ильин, он же Болобанов, 17-ти лет. Загнанный нуждой, забитый работой, он был самый жалкий человек в деревне; но вдруг, сверх всякого ожиданья и без видимой причины, на масленичной недели, 20–26 января, он сделался предметом внимания, стал особенно любезным для старых вотяков. Его вволю угощали кумышкой, блинами, катали по деревне на лошадях. А с субботы он неизвестно куда исчез. Уже в марте месяце труп его был обнаружен вблизи соседней деревни Кармыж, без головы и правой руки. Становой пристав опросил понятых людей, добродушно поверил высказанному предположению, что это собаки откусили голову и руку и утащили неизвестно куда, не касаясь мягких частей трупа. Он сообщил духовенству Бемышевского завода о предании земле тела Пигасия Ильина как умершего „от замерзания“; погребение было 23 марта, в великую субботу, накануне Пасхи. Так как никто не верил в „замерзание“ и пристрастие собак к голове и правой руке, то между окрестными вотяками распространен был на случай расспросов русских рассказ: Пигасий играл с девками в отхожей, скотной избе; от чьего-то толчка он упал, а у стены стояла пила; этой-то пилой он и отрезал себе напрочь и голову, и руку».

Отец Марфы, при случае, и не такое поведать ученым людям может, знай только на бумажки записывай.

Супруги Головизнины простояли одинокой парочкой у найденного их дочерью трупа совершенно не долго. Скоро у бревенника на болотине почти вся деревня собралась.

Марфушина матушка, пока по деревне к лесу бежала, новостью о дочериной находке успела со всеми встречным-поперечным поделиться. Как уже было сказано, значимыми событиями и развлечениями деревенская жизнь не богата, вот народ от мала до велика на лесную тропинку и приперся.

— Чо тут?

— Пройти дай!

— Ой! Дела!

Только и слышалось это сейчас на лесной тропинке. Все пришедшие старались пробраться поближе к лежащему трупу, получше рассмотреть его своими собственными глазами.

— Голова-то где?

— Нетути!

— Искать надо, голову-то…

Высказанную кем-то мысль подхватили и всей деревней приступили к поискам. Болотину справа и слева от тропинки истоптали до невозможности, но головы мертвеца так и не нашли. Наиболее упорные продолжили самодеятельный сыск и на следующий день, но с тем же результатом.

Весть о случившемся до властей дошла не сразу. Пока то да сё, несколько дней и прошло. Пристав Тимофеев прибыл на место происшествия только 9 мая. Сергей Анатольевич Светлов, он же — уездный врач Светловский, о находке в известность не был поставлен. Безголового девочка Марфа нашла-то не в его, а в соседнем уезде, а там свой доктор для судебно-медицинских дел имелся. Кстати, его тоже далеко не сразу оповестили.

В ночь с 6 на 7 мая в карауле возле трупа пришлось отцу Марфы стоять. Так староста рассудил — чья девка нашла, тот и охранять его должен.

Глава 13

Глава 13 Приезд пристава Тимофеева и болезнь Светловского

Куприяна Головизнина, отца Марфы, утром сменил один из односельчан, день у трупа просидел, а потом и следующему жителю деревни караул сдал.

Так и тянулось всё неспешно до 9 мая. Караульщик у безголового трупа маялся, а окрестные жители вокруг по болотине бродили — голову искали. Надо сказать, уже без особого огонька как в первый день. Удача им что-то никак не спешила улыбаться.

Уездного же врача Светловского, Сергея Анатольевича Светлова, как раз в это время дополнительной работой загрузили. Земские врачи с тифом не справлялись, вот уездных им на помощь и придали.

Судебно-медицинское дело в результате этого в забросе оказалось, очередь на вскрытия росла не по дням, а по часам. Так было не только в уезде Светловского, но и в том, где Марфа Головизнина нашла в лесу труп.

От тифозной заразы в тот год вся Вятская губерния ревмя ревела. Болезнь ещё и на голод наложилась, так что всё было плохо.

В целях недопущения распространения эпидемии на соседние территории, Вятскую губернию поместили под колпак карантина. На дорогах, что вели в рядом расположенные с Вятской губернии, солдат на блокпостах расставили, а уже они никому выхода из больной территории не давали — заворачивали назад и конного, и пешего. Ещё и служивые приграничные территории постоянно частым гребнем прочесывали в поисках беглецов от смертельной хворобушки.

Ловили кого-то? Ловили, как не ловить.

Вятчане были на взводе. Сидели неровно и гадали, от чего им гибель придёт — от голода или от тифа?

Тут ещё и по деревням начали ходить православные священники из сопредельных губерний, читать молитвы, призывать к смирению и покаянию.

В южных уездах самой Вятской губернии проживало, мягко скажем, немало язычников-инородцев, которые, вроде и в церковь ходили, но больше верили в своих древних богов, которых день и ночь просили послать богатый урожай, а тиф, наоборот, забрать куда подальше. Их эти священники сильно и раздражали. Ишь, ходят, только беды накликивают. По старому обычаю надо жить, тогда всё ладно и будет…

По никому неизвестной причине, тиф и голод миновали две деревни в Малмыжском уезде — Старый и Новый Мултан. Жили в них всё больше вотяки, так что в православных русских деревнях по соседству к мултанцам начали появляться вопросы. А не ворожат ли они опять как в старые времена? Мы — болеем, а они — нет, да и с хлебушком у вотяков всё в полном порядке…

Сознание-то у населения Вятской губернии в описываемое время было во многом магическое. Впрочем, и до настоящего времени у многих вера в чудеса ещё до конца не выветрилась.

На фоне всего этого и обнаружила Марфа безголовый труп. Вложился бриллиантик в оправу и понеслась беда по кочкам…

Пристав Тимофеев все свои сапоги грязью извозюкал, или — изгваздал, это уж кому как нравится, пока по лесу шел, а поэтому и находился в отвратительном настроении. Всё его раздражало больше и больше. Ишь, развели тут непорядок…

— Котомку снимай. — указал он караульщику на труп. — Истоптали тут всё своими лаптищами…

В котомке трупа сразу же обнаружилось удостоверение Ныртинского сельского старосты о личности убитого — Конона Дмитриева Матюнина, а также свидетельство, что он страдает падучей болезнью.

— Ну, пол дела сделано… — пробормотал под нос сам себе Тимофеев. — Личность установлена…

Подобное сочетание казенных бумаг удивления у пристава не вызвало — обычный это набор, справку о падучей болезни часто себе выправляли профессиональные нищие. Таким образом, не бродяжничают они по России-матушке, а себе пропитание ищут.

Дальнейший осмотр содержимого котомки сразу же отмел корыстный мотив убийства.

— Вещи на месте, да кто на них и позарится, мелкие деньги тоже… — продолжал комментировать обнаруженное в котомке по имеющейся у него привычке пристав. — Так, что тут в тряпице? Ого! Полтинник!

Какая-то добрая душа оделила Конона Матюнина сразу полтинником. Вот это было несколько выбивающимся из общей картины.

Деревенских жителей, проявляющих любопытство при осмотре места, где был найден труп, пристав отогнал в сторону. Однако, до него то и дело долетали слова о том, что лишили жизни мужика не иначе как вотяки, они бедняге и голову отрубили. Замолили, одним словом, нищего.

— Берите его и в деревню несите, нечего ему тут лежать, — распорядился Тимофеев. Настроение его никак не становилось лучше, а сейчас ещё придется и бумаги писать. Это дело тоже не относилось у пристава к особо любимым.

Только 10 мая всё необходимые документы были приставом Тимофеевым оформлены и он возбудил уголовное дело. Труп, как мы помним, Марфа обнаружила ещё пятого числа сего месяца.

Сергей же Анатольевич Светлов где-то не уберегся и тиф подхватил. Болел он тяжело, долго, происходящее вокруг его из-за хвори доктора не интересовало. Прекрасно понимал судебно-медицинский эксперт из нашего времени, что медицина тут, куда он попал, находится ещё не на самом высоком уровне, и выздоровеет ли он — это вилами по воде писано.

Глава 14

Глава 14 Начало расследования Тимофеева

— Вотяки, говоришь…

Пристав Тимофеев не откладывая дела в долгий ящик приступил к опросу возможных свидетелей. Начал он с крестьян из Аныка.

Первой он опрос учинил девке Марфе Головизниной, которая труп без головы на лесной тропинке нашла. Та, то краснела, то бледнела, околесицу какую-то несла. Волновалась очень — не каждый день ей приходилось с приставом беседовать.

Следующим был опрошен Куприян Головизнин — отец Марфы. Тот глаза в пол упёр, отвечал неохотно. Каждое слово приходилось из него как клещами тянуть. Мужик он был тертый и в трёх водах вареный. Прекрасно знал, что лучше молчать чем говорить. Иной раз лишнее слово скажешь и потянется веревочка… Хоть ни в чем ты и не виноват, но лучше рот на замке держать — так целее будешь.

Мать Марфы… Только зря Тимофеев на неё время потратил.

Другие опрашиваемые крестьяне ясности опять же не внесли.

Сейчас пристав проводил опрос очередного. Как там его? А — Кобылина. Вот ведь, дал Бог человеку какую фамилию…

Этот болтал без умолку, как копейки во все стороны горстями разбрасывал.

— Вотяки, это мужика уханькали… Как есть они…

Приставу во всех возможных подробностях Кобылиным были поведаны пристрастия местных язычников к жертвоприношениях.

— Замаливают они людишек…

Тимофеев только кивал на слова Кобылина — пусть говорит. Хоть какое-то да развлечение.

Пристав уже далеко не первый год занимался расследованиями убийств, поэтому версия говорливого крестьянина его особо не впечатляла. Не такое он ещё слышал.

— Вотяки часто просят своих злых духов помочь им в том или ином деле. — Кобылин перекрестился. — Принесли они в жертву мужика в благодарность старым богам… Все болеют, а они — нет. Хлебушко у них ещё хорошо родится…

Если глаза закрыть и стоящего перед ним не видеть, пришло в мысли Тимофееву, то совсем не крестьянин сейчас супротив него находится. Складно всё как говорит! Не хуже иного гимназиста.

Так, так, так… Убийство ради «всеобщего блага».

Приходилось приставу о таком уже слышать.

— Ладно, всё, хватит. — Тимофеев махнул на дверь говоруну.

Кобылин замолчал, глазами похлопал, повернулся и вышел. Обиделся даже на пристава. Он к нему со всей душой, а тот — не верит… Подкуплен, скорее всего.

В Аныке дело о трупе без головы ни на шаг не продвинулось и пристав решил перебраться в Старый Мултан. Завозился всё же у него где-то внутри червячок сомнения.

А, вдруг?

Да, нет…

Ну, а всё же?

Свят, свят… Чертовщина какая!

Труп уже начинал пованивать, поэтому по приезду в Старый Мултан он был помещен в ледник. Хозяин ледника упирался всеми четырьмя конечностями, пришлось приставу на него даже прикрикнуть.

— К телу никого не подпускать! — таково было строгое распоряжение пристава. Уездный врач был им давным-давно уже вызван, но…

— Эпидемия, на тифе занят…

Такое положение дел Тимофееву крайне не понравилось. Мало ли, что на тифе занят. Тут-то дело неотложное.

— Из соседнего уезда тогда нужно позвать, — предложил пристав ещё один вариант ускорения расследования дела.

— Светловский болен, — последовал ответ от осведомленного непонятно откуда криминалиста из губернского города. В Старом Мултане сейчас уже целая делегация приехавших по поводу трупа квартировала и о спокойной жизни Тимофееву оставалось теперь только мечтать.

День ото дня у него к тому же формировалось всё более и более неприязненное отношение к местным вотякам.

Тимофеев уже который день наблюдал текущую вокруг него мултанскую жизнь и в душе не уставал поражаться вотякам. Они совершенно не скрывали ни от кого своих старых языческих верований, но вместе с тем и дружно ходили в православную церковь и там усердно молились чуть не расшибая лоб.

Мултанские же русские, а пристав продолжал проводить опросы, в один голос твердили, что вотяки в своей обыденной жизни совместили у себя две религии, поэтому могли одной рукой ставить в церкви свечку за упокой, а другой — приносить по старой памяти в жертву какое-либо домашнее животное. Тимофееву сообщали, что козе или корове при этом в обязательном порядке отрубали голову, после чего потрошили тушу. Мултанские вотяки, так у них ведётся, забирали внутренности из обезглавленных животных при проведении своих языческих обрядов.

Шепотком, даже оглядываясь, доброхоты сообщали приставу, что в последний год количество жертвоприношений у вотяков сильно выросло, поскольку они все настойчивее выпрашивают у своих старых богов послать им урожайный год.

— Одних животных их духам мало… Стали они посматривать в сторону людей… — уже не первый раз слышал в Старом Мултане пристав Тимофеев.

Его всем этим как бы наталкивали на напрашивающийся логический вывод — мултанские вотяки на это раз все же перешли дозволенную черту и совершили ритуальное убийство.

Как будто сговорившись, русские семьи Старого Мултана, а их насчитывалось около сорока, совместно ополчились против местных вотяков, которых было почти в три раза больше. Православные всячески старались навредить соседям-язычникам.

Тимофеев принял решение в это дело глубоко не лезть, разумно предпочитая оставаться в стороне. Он даже пока не стал лично осматривать шалаши, в которых мултанские удмурты молились своим богам. Пристав решил, что это занятие для помощника окружного прокурора Раевского.

Да, в эти самые дни появилась неприязнь к мултанским вотякам и у ещё одного человека, прибывшего на расследование данного уголовного дела.

Участвовавший в сем дознании полицейский урядник Жуков настоятельно попросил у самого состоятельного жителя села Василия Кузнецова денег «на мундир» и, получив от него десять рублей, туже попросил еще восемнадцать. Чай не обеднеет инородец! Когда же Кузнецов ему в этом отказал, обиженный урядник тут же накатал рапорт начальству о том, что Кузнецов пытался его подкупить с целью замять расследуемое дело.

Глава 15

Глава 15 Раевский, молельный шалаш и корыто

Жизнь в Вятской губернии в конце девятнадцатого века текла неспешно — куда торопиться-то? Вятчане последовательно следовали пословице — воробей торопился, да мал уродился…

В последних числах мая в Старый Мултан прибыл помощник, товарищ — как в то время значили, окружного прокурора Раевский. Сразу же с порога он выразил недовольство, что Тимофеевым до сих пор не осмотрены шалаши, где вотяки своим старым богам молятся.

— Как не осмотрели? Почему? Что думали?

Тимофеев только руками развел…

— Сейчас же приступаем!

Ну, как скажете…

В одном из шалашей помощник окружного прокурора и нашел испачканное кровью корыто.

— Вот! Всё самому делать надо!

Остается всем нам только с ним согласиться — хочешь, чтобы что-то было хорошо сделано — сделай это сам. Правда, работает это правило только в том случае, когда на своих помощников ты совсем не можешь понадеяться и нет совершенно никакого смысла делегировать им полномочия.

Кровь на корыте давным-давно высохла, но ведь и Матюнина Конона Дмитриевича не вчера головы лишили!

— Чей шалаш?!

Полицейские чины с ответом на этот вопрос затруднились.

— Моисея Дмитриева, — пояснил сельский староста Андриан Александров.

— Доставить его сюда!

Помощник окружного прокурора для вида тяжело вздохнул — сам же был он собой всемерно доволен. Бестолочи! Без него элементарных вещей сделать не могли!

Тут же притащили указанного старостой вотяка, по дороге ему ещё и тумаков надавали.

— Так курицу в жертву приносил… Давно уже, не один месяц назад, — совершенно буднично, как о само-собой разумеющемся, сообщил помощнику окружного прокурора вотяк.

— Курицу… — оснований для ареста пока не было и Моисея Дмитриева пришлось отпустить.

— Последите за ним, — приказал Раевский полицейским. — Курица курицей, но…

Помощник окружного прокурора многозначительно покачал указательным пальцем в воздухе.

— Протокол осмотра молельного шалаша и корыта не забудьте составить… — посчитал нужным напомнить судебному следователю Раевский.

После чего, уже по-настоящему, помощник окружного прокурора тяжело вздохнул — за всеми глаза да глазки нужны…

Протокол, надо сказать, безотлагательно составили. Вот что в нем значилось: «Молельня находится между дворомъ и огородомъ к-на Моисея Дмитрiева и представляетъ четырехъ-стенное, сложенное изъ бревенъ зданiе, крытое тесомъ на два ската. Въ молельню ведетъ одна входная дверь. Оконъ молельня не имеетъ. Входная дверь приводитъ непосредственно въ помещенiе молельни, состоящей изъ одной комнаты 7 ½ арш. въ длину и столько же въ ширину; полъ молельни земляной, оконъ и потолка нетъ, вдоль стенъ устроены лавки. Въ переднемъ углу, влево отъ входа виситъ икона Николая Чудотворца; въ томъ же углу передъ лавкой стоитъ обыкновенный крестьянскiй столъ; ближе ко входу — другой такой же столъ. Противъ входной дверiи, ближе къ стене, противуположной входу, между двумя продольными балками молельни виситъ деревянный рычагъ, къ нижнему концу котораго привешивается котелъ, подъ которымъ лежитъ зола отъ потухшаго очага. Въ крыше молельни противъ очага имеется отверстiе для выхода дыма. Земляной полъ молельни, въ особенности ближе ко входу, сырой. По объясненiю старосты, сырость землянаго пола произошла отъ того, что въ молельню зимою, черезъ крышу набивается много снегу, который потомъ превращается въ ледъ и весной, благодаря отсутствiю света, долго держится въ молельне. На предметъ определенiя, не смешана ли земля въ молельне съ кровью, — съ поверхности землянаго пола было взято несколько пробъ земли, которыя сложены въ буракъ, опечатанный печатями следователя и старосты. Затемъ земля во всемъ пространстве молельни была взрыта, причемъ вблизи очага, у стены, противоположной входу, былъ вырытъ костякъ бычачьей головы и несколько небольшихъ костей изъ туловища животныхъ. 1. Деревянное корыто длиною 1 арш. 1 в., шириною 9 ½ вер. Внутренняя сторона выдолблена полукругомъ, глубина въ середине дна равняется 3 вершкамъ. Съ наружной стороны дно корыта стесано и представляетъ плоскость, длиною въ 13 вершковъ и шириною въ 6 вершковъ. На противоположныхъ поперечныхъ концахъ корыта имеются во всю ширину его рукоятки толщиною въ 1 ½ вершка. Внутренняя сторона корыта была мыта и отчасти скоблена. Нo, несмотря на это, по всему корыту ясно выступаютъ темныя кровяныя пятна, особенно ясно выступила кровь по внутреннему краю одной продольной стороны корыта и образовала во всю длину этой стороны темно-красную кровяную полосу въ вершокъ шириною, начиная отъ края корыта. Эта полоса продолжается по внутреннему краю одной поперечной стороны; съ наружной той продольной стороны корыта, на которой внутри выступила темно-красная кровяная полоса, находится несколько кровяныхъ узкихъ полосокъ и помарокъ. Въ одной короткой стороне корыта имеется на уровне дна продольное отверстiе, замазанное повидимому печенымъ хлебомъ, пропитавшимся кровью. 2. Холщевой пологъ, со многими заплатами; въ средине его имеется до 8 пятенъ повидимому кровяныхъ, изъ нихъ 5 пятенъ сквозных».

Время на дворе близилось к вечеру, и помощник окружного прокурора Раевский решил сегодня больше казенными делами уже не заниматься. Хватит, наработался. От непосильных трудов даже кони копыта отбрасывают, про людей и говорить нечего.

Надо сказать, окружающие всецело разделяли его мнение.

Глава 16

Глава 16 Судебно-медицинское исследование Минкевича

Уездный врач Минкевич, которого уже все давным-давно заждались, приехал в Старый Мултан только четвертого июня. Совсем немного чем через месяц с того момента, как Марфа Головизнина на лесной тропинке нашла труп без головы.

— Тиф. Некогда было. — отмахнулся от претензий доктор. — Хорошо, что так ещё получилось… Могли и дольше ждать.

В своем Малмыжском уезде он всякого за годы работы нагляделся, а тут, подумаешь, всего-то труп без головы.

— Так и не нашли голову-то? — таким был единственный вопрос, заданный уездным врачом. — Начинайте размораживать, завтра и вскрою…

Доктор от усталости еле стоял на ногах. Вымотался он просто в шитную нитку из-за этой эпидемии. Власти всё экономят, экономят, экономят на штате врачей, а работу им подавай! Ещё и каждый день рискуешь заразиться. Вон, в соседнем уезде доктор Светловский как тяжело болен! Выживет, не выживет — одному Богу известно. Надо бы его навестить, да всё некогда. Пусть и немного странный этот Светловский, нелюдимый, но как судебный врач он хорош. Откуда только что и берется! Статьи в столичные журналы отсылает, такое иногда скажет — почему только и знает?! Нет, в свободный от работы день нужно его обязательно навестить. Только, когда этот свободный день-то будет…

Уездный врач попросил его до утра не тревожить.

— Спать буду. Пусть хоть небо на землю падает, — невесело пошутил Минкевич.

Утром выспавшийся и отдохнувший уездный врач и приступил к работе — после ледника-то труп за ночь отошел, это тебе не в сугробе зимой сохраняемых покойников подвергать судебно-медицинскому исследованию.

Знакомое дело у уездного дела много времени не заняло. Судебно-медицинское свидетельство Минкевич в тот же день оформил, хотя мог начать его писать только завтра.

Тут — труп, а его больные тифом ждут. Живые пока, вот им и торопился доктор помогать.

Свидетельство было передано из рук в руки Раевскому, а сам доктор покинул Старый Мултан. Жители этого села в его профессиональной помощи не нуждались. Словно Мултан кто чудесной чертой обвел — вокруг тиф свирепствовал, а тут про него даже и не вспоминали.

Помощник окружного прокурора сразу же читать судебно-медицинское свидетельство принялся, да и мы из-за его плеча в сей документ тоже заглянем. Много там чего интересного.

«1892 г., iюня 5-го дня, въ 10 ч. утра, при ясной погоде; трупъ раздетъ при предварительномъ полицейскомъ осмотре, — очень крепкаго (атлетическаго) телосложенiя, головы и шеи на трупе нетъ, длина корпуса отъ верхней поверхности плечеваго сустава до пятокъ — 2 арш., кожа бледно-сероватаго цвета съ зеленоватымъ оттенкомъ на умеренно вздутомъ животе, кожица местами слабо соединена съ кожей и легко соскабливается острiемъ ножа; на нижней части живота находятся буроватыя пятнышки, какъ бы обоженныя, по соскабливанiи кожицы они дымчатаго цвета величиною отъ горошины до леснаго ореха, числомъ около 10; по разрезе этихъ пятенъ та же окраска углубляется на 1-2 линiи въ подкожную клетчатку. По разрезе мягкихъ частей на обоихъ голеняхъ спереди и сзади найдены кровоподтеки въ виде небольшихъ кровяныхъ свертковъ, на нижнихъ третяхъ голеней у ладыжекъ на разрезахъ выступаетъ бледно-красноватая жидкость, причемъ мягкiя части представляются какъ бы отечными. На верхнихъ конечностяхъ ни кровоподтековъ, ни отековъ не замечено. На правой руке на мизинце нетъ двухъ конечныхъ суставовъ, место отделенiя зарощено плотнымъ толстымъ рубцомъ. По разрезе мышцъ на туловище, верхнихъ конечностяхъ и бедрахъ они представляются бледными, вялыми, даже крупныя вены (бедренныя) оказались пустыми, опавшимися и крови въ нихъ не найдено. На два поперечныхъ пальца выше ключицъ по горизонтальной плоскости отнята шея. Места отделенiя влажны, грязноватаго цвета, гладки, ровны, повидимому сделаны однимъ круговымъ разрезомъ острымъ ножемъ. Кожа съ поверхностными слоями мышцъ кругомъ отсепарована (отделена), спереди до ключицъ, а сзади, между лопатокъ — до 5-го груднаго позвонка; последнiй у верхней части перерубленъ по косогоризонтальному направленiю: сзади и снизу (подъ угломъ градусовъ 5) кпереди и кверху. Пять левыхъ реберъ и четыре правыхъ отрублены почти непосредственно у позвоночника. Такимъ образомъ сверху (со стороны шеи) проделано большое отверстiе въ грудную полость; места отделенiя реберъ и позвоночника гладки, ровны (безъ осколковъ), повидимому, отрублены топоромъ (вероятно, длиннымъ, узкимъ) со стороны спины. 5-е правое ребро оказалось надрубленнымъ почти на половину толщины у позвоночника, но целость его не нарушена, т. е. оно не сломано. На левомъ краю левой лопатки выломанъ кусочекъ въ квадратный дюймъ. Края перерезанныхъ шейныхъ мышцъ на глубине 1-2 дюймовъ темно-грязновато-краснаго цвета, на дальнейшемъ же протяженiи мышцы очень бледны. С. Внутреннiй осмотръ. Грудная полость оказалась пустой, сероватаго цвета, внизу покрыта повидимому пищевой кашицей, которая при поворачиванiи трупа сочится изъ отверстiя пищевода; грудо-брюшная преграда не повреждена и выдалась куполообразно; пищеводъ, аорта съ лимфатическимъ протокомъ и нижняя полая вена отрезаны непосредственно у грудо-брюшной преграды; средостенiя и сердечной сумки тоже нетъ. Брюшная полость постороннихъ веществъ не содержитъ; сальники и брюшина бледны; желудокъ сероватаго цвета съ красноватою слизистою оболочкою, на которой дымчатая сеть и точечныя кровоизлiянiя; въ немъ найдено съ полстакана серо-красноватой безструктурной (переваренной) кашицы; кишки вздуты, бледны; паренхиматозные органы очень малокровны и ничего особеннаго не представляютъ. Мозговыя оболочки противъ 5-го спиннаго позвонка перерублены съ гладкими, ровными краями; спинной мозгъ сильно погнилъ. Подписано: Малмыжскiй уездный врачъ Ан. Минкевичъ. И. д. следователя Н. Казанскiй. При семъ находились нонятые крестьяне Старотрыкской волости села Мултана Семенъ Ивановъ, Андрiанъ Александровъ и Николай Сергеевъ, — неграмотные. Мненiе: Основываясь на обстоятельствахъ дела и на данныхъ освидетельствованiя мертваго тела крестьянина Мамадышскаго уезда, Абдинской волости, деревни Завода Ныртовъ, Конона Дмитрiева Матюнина, я прихожу къ тому мненiю, что смерть ему последовала отъ тяжелой безусловно смертельной раны шеи какимъ либо острымъ режущимъ орудiемъ. По всей вероятности уже у мертваго Матюнина былъ вырубленъ позвоночникъ и вырезаны внутренности грудной полости умышленно для какой-либо надобности. По моему мненiю умышленно это сделано потому, что вырубить подобнымъ образомъ позвоночникъ и вырезать внутренности, не повредивши кожи спины и груднаго ящика, довольно трудно. Поврежденiя на голеняхъ могли произойти въ предсмертной борьбе съ убiйцами, а можетъ быть и отъ подвешиванiя за ноги во время убiйства съ целью обезкровить трупъ, если бы къ этому случилась надобность (какъ напр. при жертвоприношенiяхъ вотскихъ».

Рязанцев после такого чтения только головой покачал и языком поцокал.

— Как при жертвоприношениях вотских… Во как… — мнение Минкевича заставило его в очередной раз задуматься о произошедшем. — При жертвоприношениях…

В этот самый момент к Раевскому неожиданно пришел урядник Рогозин. Так уж сложилось. Именно сейчас ему приспичило рассказать помощнику окружного прокурора, что вотяки уже не в первый раз приносят в жертву людей. Урядник сегодня вспомнил, как лет эдак двадцать назад, а может — совсем чуть больше, при странных обстоятельствах погиб русский мальчик. Мать точно знала, что его замолили вотяки, но правду не сказала, поскольку была ими запугана.

— Арестовать Дмитриева, — тут же распорядился Раевский.

Глава 17

Глава 17 Выздоровление

Тиф — гадость ещё та…

Как я его пережил, перемог — сам себе удивляюсь.

Впрочем, радоваться ещё рано. Перенесенная болезнь дала осложнение на печень и сейчас я похож на лимон. Ну, не совсем. Лимон-то толстенький, а я после болезни на ходячий скелет похож. Одно у нас сходство — и он, и я — желтенькие.

На скелет… А какая ещё может быть ассоциация у судебного врача?

Сколько же эта зараза у меня годиков съела? На сколько жизнь мою укоротила? Лет на пять, не меньше.

Здесь и так мужики мало живут, а тут тебе такой нежданный подарочек на блюдечке с голубой каемочкой.

Так что выполнением своих непосредственных профессиональных обязанностей я пока не занимаюсь, а вынужденно бездельничаю. Из развлечений — в окно посмотреть, птичек послушать и газеты почитать.

С последними здесь на удивление неплохо. Губернская пресса имеется у меня в полном ассортименте и даже кое-что столичное. Да, удовольствие, это не самое дешевое, но информационный голод-то утолять как-то надо.

Только руки позволили мне газетный лист в руки взять, а голова начала понимать написанное, так развлекаться прессой я и начал.

Батюшки-святы! В соседнем-то уезде какие страсти творятся! Я тут болею, ничего не знаю, а там людей голов лишают!

Местный народ, может к этому и привычен, как так и надо всё это воспринимает, а для меня такие события были как по голове обухом.

Конец девятнадцатого века на дворе, а тут людские жертвоприношения происходят. Причем, не в каких-то африканских племенах, а в России!

Подумал я так, и сам своей мысли устыдился. Что я на африканцев-то качу как самый настоящий расист? Проросли у меня в душе зерна западной пропаганды? Они, империалисты, негров угнетают, а ещё и про них негативную информацию распространяют.

Это — дома, а тут они вообще жителей черного континента в зоопарках в клетках для общего обозрения выставляют.

Вильнувшую мысль я обратно вернул и опять глазами в газету впился.

Похоже, на газетных листах здесь настоящая битва разгорается! Кто-то пишет, что — дичь, это полная, безвинно вотяков оговаривают, кто — всё де верно, язычники они и старым своим богам до сих пор покланяются и человеческие жертвоприношения практикуют.

Всё это происходит на полях местной прессы, столичные же газеты про сие пока помалкивают.

Просмотрев несколько вятских периодических изданий за прошлые дни, я наконец и за принесенное с утра почтальоном взялся. Газета была тоже позавчерашняя, но просто сегодня полученная.

Господи!

Опять!

Снова подкинули вотяки сухонького в разгорающийся пожар…

Кто хоть пишет-то? А, Блинов…

«В селе Кизнери Старотрыкской волости Малмыжского уезда (в 18 верстах от села Старого Мултана) был принесен в жертву вотяк же, кузнец Григорий Анисимов, 56 лет. Для жертвы требуется мужчина „светлый“ — белокурый или рыжий. Если не представляется случая захватить „шатущего“ или безродного человека, жребий кидается между своими. По такому жребию предстояло заклание Григорию Анисимову. Он знал об этом; знал и то, что он никуда не скроется от выпавшего на его долю „моления“; жена его потом говорила, что он хворал, два раза ходил исповедоваться. В июне месяце в этой местности Малмыжского уезда ежегодно по селениям обносится образ Спасителя из Елабужского собора. В селе Кизнери мимо дома Анисимова шли со св. иконою 30-го июня вечером; Григорий пред нею усердно молился, плакал. Как только толпа народа скрылась за домами по пути в Трык, Анисимова немедля увлекли и „замолили“ в мякиннике (сарай, в который ссыпают мякину), сзади двора. В таком виде рассказ циркулировал в народе вслед за происшествием. Голову Анисимову не отрезали, а только сделали два глубоких прокола ножом, проникавших до брюшины, и два меньших прокола концом ножа на левом и правом бедрах (официальные данные). На другой день сельскому старосте заявлено, что Григорий неизвестно куда исчез; а в мякиннице оказался нож и пятна крови на бревнах. Безвестно пропавшего искали всей деревней по три дня, пока не прибыл становой пристав. При нем труп оказался за пахотными полосами, в неочищенном перелеске парового поля. Там пасется скот; за ним почти из каждого дома по человеку или по два вечером обходят весь перелесок вдоль и поперек, а вот никак не усмотрели! Труп был привязан на вязовом суку, вдали от ствола дерева, и повешен на лыко в два аршина длины; причем ноги находились над землей выше на четверть или немного более. При вскрытии раны оказались с кровоподтеками, значит — прижизненные; но на шее, где была петля, борозда плохо выражена, кровоподтека нет, язык за зубами. Вообще, о самоубийстве здесь не могло быть и речи: если покойный сам так энергично зарезался в деревне, то не мог затем уже вешаться в лесу, и наоборот. Однако ж при следствии причиной смерти оказалось именно самоубийство. Вот примерный случай для выяснения причины, почему дел о жертвоприношениях людей не возникало».

Прочитанное навело меня на мысль, что губернские власти после такого… ногами затопают, крыльями захлопают и всем мало не покажется. Навесят всем сестрам по серьгам и так далее.

Это при всем при том, что ещё вой в столицах не поднялся среди просвещенной публики. Выпучив глаза примутся они перстами тыкать в губернскую и центральную власть, блажить, что довели де страну до ручки, до дикости и дремучести средневековой…

Тут и жди беды — полетят клочки по закоулочкам, начнутся перегибы на местах во всей их красе…

Ну, не то что прямо завтра, а с некоторой оттяжечкой. Быстро здесь только кошки родятся, а дела нескоро делаются.

Вот так я в себя после болезни и приходил. Спал, ел, читал. Происходящему дивился своим свежим взглядом.

Молодой организм не сразу, но всё же справился с последствиями тифа и я вернулся к службе.

Очередь на судебно-медицинские вскрытия в уезде накопилась за время моей болезни как до Китая, и сейчас пахал я ножичком животы покойникам не зная сна и отдыха.

За событиями в Малмыжском уезде однако следил — соседи всё же. На лесных дорогах стал осторожнее, а вдруг и меня вотяки замолить надумают?

Глава 18

Глава 18 Полоса невероятного везения

Рыба ищет — где глубже, а человек — где лучше…

Нельзя сказать, что деятельность в роли уездного врача являлась для меня работой мечты. Ко всему прочему, денежное годовое содержание уездного врача… оставляло желать лучшего.

Сейчас я в здешнем мире уже пообтерся и пообвыкся, можно сказать — своим стал. Теперь пора и начинать свой статус поднимать.

Как? Стать для начала доктором медицины.

Материал для кандидатской диссертации я начал собирать ещё дома. Обзор литературы у меня был уже написан, методика и объем исследования с научным руководителем согласована. Даже материала уже больше половины было собрано, что-то опубликовано, несколько раз на научно-практических конференциях мои доклады заслушивали и абсолютной дичью их не находили.

Ученой степени кандидата медицинских наук здесь нет, сразу докторами медицины становятся, но для этого опять же нужно диссертацию написать и публично её защитить перед авторитетным научным сообществом.

Предложить тут что-то новенькое, для меня это — как два пальца об асфальт. В моё-то время судебно-медицинская наука гораздо дальше шагнула, чем здесь имеющаяся. Тут мне даже ничего ни у кого воровать не надо, а только нужным образом оформить, то что я планировал в своей диссертации представить. Правда, эти предложения надо соответствующим образом урезать и к нынешнему уровню мировой науки адаптировать. Не выйти, так сказать, из рамок и соответствовать.

Я уже даже, совершенно без задней мысли, что-то здесь из своего в авторитетных научных журналах опубликовал, немного засветился и даже положительные отзывы на свои научные опусы получил.

Когда я здесь статьи в Москву и Санкт-Петербург отсылал, о степени доктора медицины ещё и не думал, а вот во время болезни меня и торкнуло. А, почему бы и нет? Что, я — дурнее паровоза?

Уже когда я выздоравливать начал, то план своей будущей докторской диссертации набросал, свои возможности прикинул и понял — потяну я это дело.

В моём начинании никто меня пряниками осыпать не будет, но и препон чинить желающих опять же на горизонте не наблюдается. Становятся здесь врачи из уездов докторами медицины, нет в этом ничего необычного. Не частое это явление, но вполне допустимое и в реалии местной жизни укладывающееся.

Как только я себя более-менее нормально стал чувствовать, ветром после тифа меня качать перестало, испросил я отпуск и съездил в Санкт-Петербург. Ссылался на службе на болезнь, столичным де светилам мне показаться требуется. Побурчали, но согласие мне дали.

Добираться из уезда до столицы вылилось в целое приключение, но всё обошлось почти ровно, даже не очень сильно я и потратился.

В Военно-медицинской академии я все формальные и неформальные требования к диссертации разузнал без особого труда. Даже заинтересованных лиц в своей будущей защите нашел. Да-да, вот так всё замечательно у меня сложилось! Должно же было мне хоть в чем-то повезти, а то в последнее время в моей судьбе кто-то свыше всё черной краской полоску малевал — болезнь, осложнения после её…

— Не затягивайте, следующей весной ждем… — слова одного из профессоров как медом мне губы помазали.

Ну, коли ждут — будем обязательно.

— Статьи для публикаций присылайте, не скромничайте, — ещё один живой классик судебно-медицинского дела вознес меня просто на небеса. — Ждем.

Значит, коли так — вышлем материалы для публикации сразу же по возвращению в свой медвежий угол. Кое-что уже почти готовое у меня имеется, но было в журналы из-за болезни не отправлено.

Дома мне на хороших людей везло, и здесь эта тенденция продолжилась. Никто из профессоров, с которыми я в столице общался, на мой карман с намеком не смотрел, о подарках и чем-то подобном речи не вел.

Ещё до попадания сюда, я всякого наслушался. Некоторые из коллег, что решили наукой заняться, просто ревмя ревели, что скоро без штанов останутся. В смысле — за публикации плати, за поездки на конференции денежки выкладывай, а ещё и своего научного руководителя умасливай — он же своё драгоценное время на тебя дурака тратит.

Да, ещё и монографию до защиты желательно издать, а это в такую копеечку выливается…

Видно, мне старые вотяцкие боги помогают. Ну, это я уже шучу. От такого-всякого нужно подальше быть.

Поэтому, целый год я от рассвета до заката был по горлышко занят, из местной жизни почти полностью выпал. Что там и как в соседнем уезде с делом мултанских вотяков происходило, из моего внимания почти выпало. Так, что-то мелькало на краю поля зрения и всё.

Я даже по пути на вскрытия и обратно с них, свою будущую диссертацию правил, разную красоту и дополнения в неё вносил, блошек в правописании вылавливал.

Наконец, в заранее назначенный день я выступил со своим докладом, был весьма благожелательно заслушан и признан достойным войти в научное сообщество как доктор медицины.

На этом счастливое стечение обстоятельств для меня не закончилось.

Я даже своим ушам не поверил, когда мне место доцента на кафедре предложили. Открылась буквально днями такая вакансия…

Что?

Так не бывает!

Мне?

А более достойных не имеется?

Последнее я озвучивать не стал, только об этом внутри головы подумал.

На данное предложение я тут же согласился. Даже не так — я в него руками, ногами и зубами вцепился. Так, что клещами не оторвать.

Что, я — дурной, отказываться от такой подвернувшейся возможности?!

Да у меня от радости сейчас сердце готово было из груди выпрыгнуть. О подобном я и мечтать не мог. Люди годами такого места ждут, а мне просто навстречу белый сверкающий рояль из кустов выкатился.

Глава 19

Глава 19 Продолжение следствия Раевского

А в то время, как уездный врач Светловский, а ныне — Сергей Анатольевич Светлов, занимался написанием своей докторской диссертации, в Старом Мултане дела обстояли совсем не благостно.

После ареста вотяка Дмитриева, Раевским обстоятельно и с особым пристрастием был допрошен местный дурачок Миша Титов. Помощник окружного прокурора проявил к нему интерес из-за того, что Мишка приходился близким родственником главному шаману деревни Андрею Григорьеву, которого все жители Старого Мултана звали на удмуртский манер — дедушка Акмар.

Самому дедушке Акмару на тот момент исполнилось уже почти девяносто лет, поэтому все его мысли теперь были прочно связаны только с загробным миром, о мирском он и не думал. Поэтому, ничего толкового и нужного для следствия на допросах полицейские от него узнать не смогли, а вот Мишка-дурачок рассказал Раевскому, что в начале мая к ним в Мултан пришел неизвестный бродяга и глава села Семен Красный-Иванов попросил Василия Кондратьева устроить его у себя на ночлег. После этого путника Титов больше не видел. Был он, и не стало его. Совсем-совсем не стало.

Раевский приказал полицейским арестовать Красного-Иванова и Кондратьева. После этого та же участь постигла местного забойщика скота Кузьму Самсонова. Было установлено, что он дружил с Дмитриевым, поэтому беднягу Самсонова обвинили в том, что именно он обезглавил несчастного Матюнина, а потом и выпотрошил его. Рука-то у него на скоте уже хорошо набита…

Пусть и кроме домыслов и предположений у Раевского не было ни единой улики, но это ничуть не помешало ему проводить аресты и выдвигать обвинения.

Точку в деле поставила экспертиза засохшей крови. В рассматриваемое время она представляла собой… весьма, ежели так будет позволено выразиться, условную процедуру. Ее главным действующим лицом являлась… собака. Полицейские привели первого попавшегося им в селе пса и подсунули ему корыто из молельного шалаша. Считалось, что если собака-эксперт станет облизывать засохшую кровь, значит — она принадлежит животному, если отвернет от её морду — кровь человеческая.

К несчастью мултанцев, приведенный четвероногий эксперт, сунутое ему под нос корыто только понюхал, а потом отвернулся.

Всё! Дело Раевским было раскрыто. Не смутил помощника окружного прокурора и местный ветеринар, который во всеуслышание объявил о том, что подобная экспертиза не выдерживает совершенно никакой критики, поскольку она основана только на брезгливости данной конкретной собаки. По его словам, псине просто не понравился запах из корыта. Собака, по мнению ветеринара, никак не может определить, чья кровь перед ней, но слова ветеринара просто-напросто проигнорировали.

Кроме вотяков, был арестован в Мултане и русский — Василий Кузнецов, являвшийся в данном селе церковным старостой. Его обвинили в пособничестве и попущении язычникам. Ничем не помог старосте и местный батюшка, попытавшийся его оправдать.

В ходе проведения следствия по поводу убийства Матюнина к полицейским как вши по гаснику приходили жители села титульной российской нации и с придыханием рассказывали о коварных вотяках, которые хотели принести в жертву всех русских ради хорошего урожая. Нашелся даже один столетний старик, признавшийся, что много лет назад вотяки задумали отрубить ему голову, но он каким-то чудом спасся. После слезливого рассказа дедушки в Старом Мултане последовали новые аресты…

Обвиняемых, а их в конце концов набралось аж четырнадцать, избивали во время следствия, свидетелей по делу пытали водой и дымом, стреляли над головой — делали все, чтобы подтвердить версию о жертвоприношении.

Главным доказательством свершенного жертвоприношения у полиции стали показания бандита Головы, который сидел в одной камере с подозреваемым мултанцем Дмитрием Моисеевым. Моисеев умер, но перед своей кончиной якобы признался Голове, что версия с ритуалом правдива. Кроме Головы, ещё одним главным свидетелем явился земский начальник Кронид Львовский, который ранее привлекался к следствию за злоупотребление своей должностью.

Худо-бедно дело передали в суд.

Первое его заседание прошло только в декабре 1894 года. Присяжные приговорили к каторге семерых фигурантов дела, а именно — главного жреца Дмитрия Зорина, 31 года, определяющего на ночлег нищих Семена Иванова, 50 лет, местного торговца и церковного старосту Василия Кузнецова, 39 лет, мясника Кузьму Самсонова, 40 лет, Андриана Андреева, 38 лет, Василия Кондратьева, 37 лет. Моисей Дмитриев и его жена Василиса Гордеева — не дожили до суда. К каторге был приговорен и девяностолетний старик Акмар (Андрей Григорьев), который в последние годы едва мог ходить.

Я узнал о суде и его результатах опять же из газет. Проживая сейчас в Санкт-Петербурге я и думать уже забыл о далеком теперь для меня Малмыжском уезде Вятской губернии. Работа на кафедре, занятия наукой отодвинули на десятый план воспоминания о моей прежней жизни в роли уездного врача. Всё это осталось где-то далеко-далеко и в сей момент меня совершенно не занимало.

К моему немалому удивлению, мултанское дело вдруг получило всероссийский резонанс. Как ранее на уровне губернии, сейчас уже в границах всей империи ломались копья двух сторон. Кто-то был на стороне суда и следствия, а кто-то и считал, что вотяков обвинили безвинно.

Так, санкт-петербургские «Биржевые ведомости», что я сейчас держал в руках, писали: «Село Старый Мултан, в котором это жертвоприношение имело место, прежде всего далеко не какая-нибудь далекая, далекая глушь. Оно, представьте, расположено всего-то в каких-нибудь 200 верстах от университетской Казани. И населено оно прихожанами местной церкви, православными христианами. И были такими же христианами и отцы этих вотяков-жертвоприносителей, и деды их, и прадеды… Было это в голодную годину. Старомултановцы переживали тяжкое время. Село голодало, в селе свирепствовал тиф, к селу приближалась холера. Население, что называется, просто изнемогало под бременем несчастья. Разумеется, оно молило о милосердии, но кого и где? Увы, читатель, не Бога Единого и не в церкви своей, а каких-то языческих богов и в шалаше. Но не внимали боги их мольбам, не внимали, несмотря на то что их старались умилостивить и принесением в жертву мелких животных. И вдруг… откровение. Одному из крестьян приснилось, что для избавления населения от голода и болезней надо принести одному из богов — богу Курбону — двуногую, т. е. человеческую, жертву. И поведал об этом своем сне крестьянин на сельском сходе. И обрадовались „православные“. Наконец-то они узнали, что нужно богам! Оставалось только наметить жертву. И она была намечена. В селе проживал нищий крестьянин из соседнего уезда, и его-то, этого нищего, и решено было принести в жертву. И принесли. Это было 4 мая 1892 г. Несчастный нищий, крестьянин Матюшин, был заведен в мирской шалаш, служивший, между прочим, и местом для моления богам, и здесь его раздели, подвесили за ноги к потолку и затем посредством множества уколов тела у живого выпустили всю кровь, которую молящиеся тут же сварили и съели. Съели они также в честь бога Курбона легкие и сердце жертвы, отрубили ей голову и самый труп выбросили на дорогу. И участвовали в этом жертвоприношении… сельский староста, сотский и… церковный староста села Мултан. Впрочем, и некоторые другие из этих жертвоприносителей были в одно и то же время „басясялий“ (идолопоклонническими жрецами) и усердными прихожанами местной православной церкви».

Многое в статье, даже фамилия жертвы, было не точно изложено, но посыл её был понятен. Вотяки приносят человеческие жертвы! Едят внутренние органы людей!!!

Однако, были с автором статьи в «Биржевых ведомостях» и несогласные. Маховик мултанского дела раскручивался на полную катушку.

Глава 20

Глава 20 Снова о мултанском деле

Душевно здоровый человек, несомненно, в первую очередь обращает внимание на личностно значимую информацию. Ту, которая каким-либо образом его касается. Или — сейчас, или — как-то связана с его прошлым.

Вот и статья в «Биржевых ведомостях» мою память как ложкой-поварешкой взбаламутила. Оставались, оказывается, ниточки, которые меня с Вятской губернией связывали!

На кафедре я в тот день был рассеян, производя вскрытие чуть даже не порезался. Надо сказать, окружающие это заметили, даже пару раз меня спросили, всё ли у меня хорошо.

Заботятся…

Ну, а как же. У меня всё хорошо и у кафедры дела идут нормально. Мне же самые сложные экспертизы здесь уже доверяют. Почему? Всё просто, начал я по чуть-чуть то, что знал и умел окружающим демонстрировать. Дома я хоть и простым судебно-медицинским экспертом был, но многое из того, что делал, здесь является почти божественным откровением. Нет, конечно, говоря так я несколько приукрашиваю, но сути дела это не меняет. Более чем сто лет развития судебной медицины, это — весьма и весьма серьезно.

Люди у нас на кафедре подобрались хорошие, мои успехи никому душу на части не рвали. Я тоже старался сразу всё с ног на голову не ставить, нововведения производил крайне осторожно и постепенно. Тут — на капельку, здесь — на шажочек воробьиный.

Согласно университетскому уставу 1884 года, я в сей момент — надворный советник. Доцент всё же, это тебе не хухры-мухры. Седьмой класс в табели о рангах. В пехоте и кавалерии такой класс подполковник имеет, у казаков — войсковой старшина.

Карьера моя после переезда в Санкт-Петербург как на дрожжах вверх прёт. Руководство кафедры сейчас решает вопрос о получении для меня положения экстраординарного профессора. Это уже шестой класс, коллежский советник. По-простому говоря — настоящий полковник…

Что дальше? Ординарный профессор, а там и заслуженный… Статский советник. Пятый класс. Почти генерал…

Стоп, стоп, стоп! Куда-то меня совсем в сторону далеко унесло.

Так, вернемся к мултанскому делу.

Источником информации о нем для меня сейчас являлась пресса. Российские газеты, буквально через одну, о нем регулярно сообщали. Ну, словно сговорились общество будоражить.

Как мне уже было известно, дело со скоростью улитки, но всё же дошло до судебного процесса. Присяжные сочли виновными семерых из десяти представших перед судом обвиняемых. В деле можно было уже поставить точку, но защищавший вотяков сарапульский частный поверенный Михаил Ионович Дрягин подал кассационную жалобу в высшую российскую судебную инстанцию — Правительствующий Сенат.

Повод для сей жалобы был чисто формальным — имеющиеся в деле процессуальные нарушения. Однако, в Правительствующем Сенате глубоко поразмыслив решили, что подобные процессы порочат честь Российской империи как христианской страны! Это надо же — человеческие жертвоприношения в самом конце девятнадцатого века! Мултанское дело немедленно было отправлено на новое рассмотрение.

Обер-прокурор Сената Анатолий Федорович Кони, как я опять же узнал из прочитанной однажды после завтрака газеты, высказал своё мнение о мултанском деле следующим образом: «Основания приговора, из которого вытекает, что теперь, на пороге XX столетия, существуют человеческие жертвоприношения среди народа, который более трех веков живет в пределах и под цивилизующим воздействием христианского государства, должны быть подвергнуты гораздо более строгому испытанию, чем те мотивы и данные, по которым выносится обвинение в заурядном убийстве».

Одновременно с этим, мне в тот момент о происходящем конечно же было совершенно ничего не известно, некто из знакомых писателя Владимира Короленко, а именно — Александр Баранов, прислал ему письмо от жителей Старого Мултана и материалы мултанского дела и, памятуя об общественной позиции писателя, попросил его помочь разобраться во всем происходящем.

Короленко, зная не понаслышке быт вотяцкого народа Вятской губернии, тут же выступил через прессу с защитой обвиняемых и энергично стал помогать в доведении их до оправдательного приговора.

Необходимо сказать, что Баранов одновременно написал подобное обращение и к Льву Николаевичу Толстому, но тот отказался принимать участие во всем этом громком деле, вполне обоснованно считая, что даже его высказывания в прессе смогут повлиять на присяжных, хоть и в ответном письме сообщил Баранову, что «несчастные вотяки должны быть оправданы и освобождены независимо оттого, совершили они или не совершили то дело, в котором они обвиняются».

Глава 21

Глава 21 Вечер этнографических чтений

Не хотелось бы повторяться и быть банальным, но… столичная жизнь от уездной отличается как небо от земли. Всё в Санкт-Петербурге происходит как-то быстрее, события на тебя просто ворохом наваливаются. Не успеешь оглянуть — опять солнышко на закат пошло… Что, ещё один день прожит? Так скоро?

Ну, верно — за работой время незаметно проходит, а у меня её было много. Из секционной я буквально бежал в аудиторию, из аудитории — в секционную. Учебной работы мне отмерили много. Поперву я тушевался перед пришедшими на мои лекции, но довольно быстро обвык и всё как по маслу покатилось. Печалило одно — недостаточное внимание обучающихся к судебной медицине. Не проявляли они к данному предмету рвения, чуть ли не обузой считали, а зря…

Ещё одно — я и сам не заметил, как пристрастился в столице к вечернему просмотру газет. Дома их месяцами в руки не брал, а тут телевизора нет, радио ещё не изобрели, так что заменить печатное слово просто нечем.

Вот так и сегодня случилось.

По возвращению на квартиру, что я снимал, был торопливо скинут мундир, вымыты руки, закурена неторопливая папироса…

Неторопливая? Именно так. Днем вкусно покурить не получалось — спешка, спешка, спешка. Вечером же меня никто не гонит, есть возможность с чувством, толком и расстановкой попортить здоровье. Для меня, как судебного врача в этом сомнения нет — много лёгких курильщиков я повидал. Давным-давно пора в столичные газеты опровержения на их рекламу писать. Они же день через день грешат тем, что про пользу от курения пишут.

Да Бог с ним, с курением! Что там с нашими вотяками? Им владельцы российских газет давно уже должны приплачивать — не один я за новостями мултанского дела слежу, а каждая газета денежек стоит.

Ну, кто бы сомневался! Было про мултанцев и сегодня.

О! Даже и не от пера Короленко! Он уже про Конона Матюнина столько понаписал, что тот в России был известнее Шерлока Холмса. Так совпало, что Артур Конан Дойл, заметьте — Конан, опубликовал сборник детективных рассказов про Холмса именно в 1892 году, почти одновременно с мултанскими событиями. Про Холмса на улице спроси — глазами захлопают, а про Матюнина встречного вопросом озадачь, ответят, что это мужик, которого вятские вотяки замолили.

Сегодня одна из столичных газет материал Николая Блинова из Вятской губернии перепечатала. Причем — несвежий. Что, редакция газеты поперек мнения Правительствующего Сената шагает? Языческие родимые пятна на теле Российской империи высвечивает?

Блинов сообщал, что «на другой год после Мултанского убийства, в 1893 году, было жертвоприношение в деревне Гузношур Волипельгинской волости Малмыжского уезда. Старик деревни Нового Трыка Илья Филиппов Белявин показывал (удостоверено официально; также на суде об этом случае свидетельствовал старшина Старотрыкской волости Попугаев): ему вотяк Филипп Андреев говорил, что у них человека молят чрез 12 лет, и ныне (1893 г.) молили в Гузношуре вотяка из-за Вятки, а в прошлом 1892 г. молили в Кибье. В селе Кибье (Елабужского уезда, в 35 верстах от с. Мултана) летом брат с сестрой пошли в паровое поле за коровами; зайдя в перелесок, разошлись в разные стороны, и мальчик исчез; сестра возвратилась домой одна. Спустя некоторое время труп найден под колодой без головы и грудных внутренностей».

Вот, зачем Блинов это всему белому свету сообщает? Вернее, те, кто его прошлогоднюю заметку перепечатал? Государю нашему сейчас в Европе на каждом шагу тыкать этим же будут…

Получалось, что таких «мултанских» дел не одно сейчас требуется завести, а целый вагон и маленькую тележку?

Я отложил в сторону прочитанную газету и взял в руки следующую. Развернул её и даже хмыкнул. А не день этнографа ли на календаре? В находящемся перед моими глазами местном светоче информации имелась большущая публикация теперь уже казанского ученого-этнографа. Причем, уже целого профессора Смирнова. Это вам не какой-то вятский Блинов, а величина помасштабнее. Материал был оформлен в виде ответов профессора на задаваемые ему вопросы. Читая, я не раз морщился — не очень гладко формулировал свои мысли сей ученый муж, или — записали его ответы плохо?

«… находятся ли въ обстановке нахожденiя трупа черты, которыя указываютъ на то, что Матюнинъ принесенъ въ жертву вотскимъ богамъ? 2) Находятся-ли въ условiяхъ и обстановке убiйства Матютина черты, указывающiя на то же? Отвечаю положительно: въ литературе есть указанiя на человеческiя жертвоприношенiя у вотяковъ, а обстановка нахожденiя трупа даетъ черты жертвоприношенiя. Матюнинъ найденъ обезглавленнымъ, обезкровленнымъ и съ пятнами на животе, которыя одни объясняли болезненными язвами, другiе, и въ томъ числе следственныя власти, прижизненными уколами, отъ подтыкиванiя ножами. Оставляя въ стороне последнее, обращаюсь только къ первому: указываетъ ли обезглавленiе, обезкровленiе и изъятiе некоторыхъ внутренностей на жертвоприношенiе? Да, то, что намъ говоритъ состоянiе трупа, согласно съ темъ, что мы знаемъ объ обряде жертвоприношенiя. Богамъ, какъ представляютъ ихъ вотяки и ихъ сородичи, потребны жертвы матерiальныя. Въ случаяхъ же экстренныхъ приносятся и жертвы более значительныя, чемъ обыкновенно. Воззренiе первобытныхъ народовъ на кровь животныхъ, какъ на пищу боговъ, лежитъ вне всякой критики. Въ произведенiяхъ народнаго творчества мы знакомимся съ такими разсказами, где кровь ведрами поступаетъ на пищу мертвымъ. Въ пищу же богамъ поступаютъ отдельныя части, где сосредоточена жизненная сила: легкiя, сердце, печень и голова. Эти части, смотря по местности, или сожигаются, или зарываются, или бросаются въ воду, или поступаютъ въ распоряженiи духовенства, являющагося наследниками боговъ, Это касается принесенiя въ жертву животныхъ. Матюнинъ лишенъ крови, головы, внутренностей. Въ этомъ рисуется полная картина жертвоприношенiя. Можно ли однако допустить, что эти явленiя указываютъ намъ на то, что вотяки приносятъ въ жертву и людей? Требовали ли вотскiе боги не только животныхъ, но и человечины? Я отвечаю на этотъ вопросъ положительно. Въ литературе, начиная съ 50-го года, есть указанiя на то, что такiя жертвы приносились вотяками. Даже те показанiя, которыя выяснились здесь на суде, въ своей совокупности имеютъ-то же значенiе. То, что говоритъ литература, можетъ, конечно, возбудить сомненiе, такъ какъ указанiя ея крайне неточны и я обязанъ (поэтому подтвердить сказанное). У насъ въ науке существуетъ прiемъ, по которому, если имеется неясность по отношенiю къ какой-нибудь стороне изучаемаго быта, то мы обращаемся къ быту родственныхъ народовъ и чертами этого быта дополняемъ недостающее. Въ этомъ и состоитъ такъ называемый сравнительный методъ изученiя. Этимъ прiемомъ мы находимъ то, чего не хватаетъ намъ въ литературе о вотякахъ, — а именно, что боги требуютъ человеческихъ жертвъ. Въ черемисскомъ эпосе известна сказка о мальчике, отецъ котораго, по настоянiю мачихи, зарезалъ его ради того, чтобы спасти мачиху. Въ этой сказке мы видимъ полный обрядъ. Больна жена, отецъ обращается къ колдунье; колдунья намечаетъ жертву, и человеческая жертва приносится. Въ вотскомъ эпосе прямыхъ указанiй такого рода нетъ, но есть указанiе о вукаре, который преследовалъ мальчика, обещаннаго ему отцомъ, чтобы его съесть. О лесныхъ духахъ есть разсказы, что они питаются человеческимъ мясомъ. Это указываетъ, что и вотскимъ духамъ не чужды аппетиты къ человеческому мясу. Герои эпоса въ экстренныхъ случаяхъ прибегали къ пользованiю частями человеческаго существа, именно врага. Богатырь Мурсинъ съедаетъ сердце врага, чтобы въ себя принять его силу. Это воззренiе, которое выражено рельефно у всехъ первобытныхъ народовъ, не чуждо и европейцамъ, напр., германцамъ, а также встречается у эстовъ (и распространено даже у средневековыхъ христiанъ). Вотскiе боги такъ-же человекообразны, какъ и герой, — и не чужды желанiю воспользоваться человеческими частями. Мне кажется, что этого достаточно. Оращаюсь ко 2-му вопросу, т. е. находятся ли въ условiи убiйства Матюнина такiе признаки, которые указываютъ на обрядъ жертвоприношенiя? Долженъ сказать, что здесь я наталкиваюсь на целую цепь противоречiй, недомолвокъ и недоразуменiй. Первое: какой цели соответствуетъ и ради чего принесена жертва: ради ли единичной семьи, или рода, или целаго племени? Уже при постановке этого 1-го вопроса приходится сталкиваться съ противоречiями. Некiй свидетель Плотниковъ говоритъ, что убiйство произведено двумя-тремя семьями. Значитъ, жертва нужна не всему обществу. Приставъ Шмелевъ приводитъ показанiя Титова о совещанiи, на которомъ было тоже слишкомъ мало народа для совещанiя о такой важной жертве. Но вотъ рядомъ указанiе Ник. Санникова, который, со словъ Исака Санникова, указываетъ на моръ: у „насъ тоже было плохо“, говоритъ вотякъ, но помолились и прошло. Но это значитъ, что въ принесенiи жертвы былъ интересъ целой деревни. Къ такому же предположенiю заставляетъ придти то обстоятельство, что объ убiйстве шла речь на сходке (на „кенеше“). Титовъ же сообщаетъ, что Константинъ Муринъ слыхалъ на сходке о сне Андрiана Андреева. Такой же сонъ, повидимому, и Степанъ Максимовъ и виделъ, и излагалъ. Эта черта являетъ совпаденiе съ темъ, что мы знаемъ и совещанiяхъ, предшествующихъ жертвоприношенiю. Но и это опять указываетъ на интересы целой деревни. Допустимъ, что такъ. Но тогда согласуется ли это съ темъ, что намъ сообщается дальше? Тогда нужно, чтобы жертвоприношенiе происходило ли месте общественномъ, которое здесь называется неправильно „Кереметищемъ“, тогда какъ по-вотски оно носитъ названiе „Лудъ“. Это место — въ лесу или на поляне. Но и этого нетъ. „Моленiе, нищаго“ предполагается совершеннымъ въ шалаше. Можно было бы думать, что вотяки отрешились отъ леса или полянки, или самый характеръ жертвоприношенiя требовалъ стенъ и прикрытiя. Но тогда опять возникаетъ недоразуменiе. Шалашъ Моисея Дмитрiева является храмомъ 14 семей села Мултана. Рядомъ — другими шалаша для 56 семей; почему же жертвоприношенiе за целую деревню совершается не здесь, не въ храме большинстве, а въ меньшемъ шалаше? Это недоразуменiе остается для меня совершенно неразрешеннымъ. Другiя обстоятельства не менее неясны. Напримеръ, допустимъ, что убiйство Матюнина въ шалаше Моисея Дмитрiева совершено именно въ интересахъ этой небольшой группы лицъ. Тогда непонятно, почему виновниками жертвоприношенiя избираются люди, къ этому роду непринадлежащiе, какъ Акмаръ и Кондинъ, ходящiе въ другой храмъ. Они — члены другаго родоваго союза, а тутъ, неизвестно не какому случаю, приняли участiе даже въ самомъ акте убiйства. Эти противоречитъ темъ даннымъ, какими въ этомъ отношенiи располагаетъ изученiе вотскаго быта и какiя мы имеемъ о жертвоприношенiяхъ, Наконецъ, еще неясно очень важное обстоятельство: будетъ ли убiйство Матюнина действительно совершено въ интересахъ малаго рода или всей общины — почему же резакъ для жертвоприношенiя нанимается? Дело въ томъ, что всегда жертву колетъ лицо по выбору и за это вознагражденiя не получаетъ. А тутъ это лицо подкупалось, по крайней мере данныя судебнаго следствiя рисуютъ Кузьму Семенова нанятымъ за деньги. Обращаюсь теперь къ темъ сторонамъ, которыя согласуются съ темъ, что намъ известно о жертвоприношенiяхъ. Это — условiя предшествующiя. Мы видимъ, что родъ совещается. На „кенешахъ“ заблаговременно обсуждается, что нужно принести въ жертву. То, что Константинъ Муриновъ слышалъ на „кенеше“, тоже правдоподобно: моръ, бедствiя, жалобы на упадокъ веры, — это всюду слышится во всемъ деревенскомъ язычествующемъ мiре. Затемъ обстановка преступленiя рисуетъ целую картину: обезкровливаютъ жертву, берутъ кровь, сжигаютъ сердце, — это все требуется по ритуалу. Намъ здесь даны даже мелкiя детали: есть даже добыванiе крови посредствомъ покалыванiя. На это есть указанiя въ литературе: о покалыванiи (но не ножами) говорится Соловьевымъ: человека привязывали и метали въ него стрелы. Относительно вотяковъ Вятской губернiи сообщается, что они убиваютъ не сразу, а народъ кидается на жертву — и колетъ ее ножомъ. Это согласно съ темъ, что говоритъ Моисей Дмитрiевъ черезъ Голова. Вотъ, кажется, все, что я лично могу сказать».

Так, так, так…

А ведь вопросы у уважаемого профессора по поводу этого дела возникают… Несостыковочки он некоторые видит…

Интересненько…

Весьма интересненько…

Глава 22

Глава 22 Вот и я в мултанском деле!

На Вятке свои порядки…

Эта, как и другие пословицы и поговорки, не на пустом месте появилась.

Подумаешь, недовольны в Сенате… Тень де на Российскую империю дело мултанских вотяков бросает…

Повторно расследовать дело нужно? Расследуем и повторно.

Раевский и повторил.

Свидетелей водой и дымом попытали, над головами их из ружей постреляли — они что нужно опять и сказали. Да, для надежности опрашиваемых мултанцев ещё и медвежьим чучелом попугали. Говори де всю нужную правду, иначе тебя в скором времени в лесу медведь задерет. Медвежий метод и на этот раз не дал осечки — кому охота с лесным хозяином встретиться…

В довершении при следствии ещё одного сельского дурачка порасспрашивали, он и наплел с три короба.

Мало ли что в столичных газетах и журналах в защиту вотяков пишут, мы можем и другое сочинить!

Тут же как по заказу в «Волжском Вестнике» появилась статья некоего И. Бабушкина, который черным по белому доказал существование у вотяков человеческих жертвоприношений. Этот горячий материал моментально столичные газеты у себя перепечатали — тиражи-то поднимать надо, а скандальные статейки весьма этому способствуют.

Быстро-скоро провели второй суд и подтвердили виновность вотяков. Четверых мултанцев приговорили к десятилетней каторге, двоих — к каторжным работам на восемь лет, одного, восьмидесятилетнего старика, — к ссылке в Сибирь.

Не помогло и присутствие на заседаниях суда Короленко. Тут тебе не Санкт-Петербург, а Вятская губерния. Короленко, однако, словечко в словечко застенографировал весь ход второго судебного процесса. Позднее даже книгу на основании этих материалов написал.

Вятские непослушники Сенат по носу щелкнули, а там и насупились. Что? Опять на своем стоять вятчане вздумали? Было отменено и это решение суда.

Так как обвинение вотяков во многом было основано на результатах судебно-медицинской экспертизы, почти с самого что ни на есть верха было отдано распоряжение присмотреться к нему повнимательнее. Нет ли там такого, за что зацепиться можно и версию с человеческим жертвоприношением развалить.

— Лев Львович, надо бы со всем вниманием присмотреться…

Начальник кафедры протянул профессору Светловскому довольно тощенькую папку.

— Всё ли тут правильно уездным врачом сделано, вытекает ли заключение из увиденного при вскрытии…

Я развязал тесемки.

Так, так, так — не отпускает меня от себя Вятская губерния.

Ну, что же — отнесемся к порученному со всем вниманием.

Сам акт судебно-медицинского исследования был невелик, но почерк моего уездного коллеги разборчивостью не отличался, поэтому мне приходилось вчитываться буквально в каждую букву выведенных на листах каракулей.

Начальник кафедры словесно меня не торопил, но весь его вид свидетельствовал о нетерпении.

— Что скажете, Лев Львович?

— Содержание этого протокола, нужно сказать, мало соответствует требованиям акта судебно-медицинского исследования, который должен содержать точное и подробное, строго объективное описание того, что усмотрено при исследовании… — я на момент замолк, а затем продолжил. — Описание найденных изменений отличается большой неточностью, неполнотою, а местами и отсутствием всякого описания…

— Ну-ка, ну-ка. — начальник кафедры даже поднялся с кресла, вышел из-за стола и встал со мной рядом.

Я тоже хотел в свою очередь встать на ноги, но был остановлен генералом.

— Сидите, Лев Львович, сидите. Мне так удобнее…

— Эти качества акта заменены личными выводами или определениями вскрывавшего, которые не могут быть проверены, а должны быть приняты только на веру.

— Ну-ка, ну-ка, — повторил мой непосредственный руководитель. — Сам я акт не читал, до этого ваше мнение хотел бы услышать.

Не читал? Странно и ещё раз странно! Решил сначала выслушать мнение подчиненного? Чудеса да и только… Впрочем, за генералом и не такое водится.

— Позвольте начать с того, что явления гниения описаны крайне неясно. О трупных изменениях кожи отлогих частей туловища и конечностей, особенно же спины, не сказано ни слова. Трудно себе представить какой-то серовато-бледный цвет кожи с зеленоватым оттенком на умеренно вздутом животе, на трупе, пролежавшем пять дней на открытом воздухе в сравнительно теплое время года и четыре недели в яме, о глубине которой и прочих свойствах ничего не известно, — показал я своё знакомство с обстоятельствами данного дела.

Генерала это не удивило. Стараниями Короленко и прочих все нюансы мултанского дела были до тонкостей известны каждому подданному империи. Наверное, даже и на Камчатке.

— Абсолютно согласен, — высказал своё мнение о сказанном мною начальник кафедры.

— О гнилостных изменениях органов брюшной полости ничего не сказано, — продолжал я буквально топить своего коллегу из провинции. — В виду этого трудно составить себе представление о степени подвинувшегося гниения.

За годы, прожитые здесь, я уже и говорил в точности так, как окружающие меня люди. Дома бы я никогда не выдал такое словосочетание как «подвинувшееся гниение». Но, так тут все выражаются и мне из ряда выпадать не следует.

— Абсолютно согласен, — генерала как будто заклинило на повторении уже сказанного.

— Также неудовлетворительность описания объективного состояния органов касается крайне важных, в данном случае, изменений на шее, на животе и на голенях. Изменения на шее — форма, величина отверстия, состояние кожи в окружности неопределенны. Что осталось на шее, какие мышцы, неизвестно. Каково состояние мышц спины на месте изъятия позвоночника — неопределенно. Никаких данных об особенностях внутренней поверхности мешка, образовавшегося от отделения кожи до шестого позвонка, не приведено…

Генералу надоело стоять на месте и он принялся расхаживать по своему кабинету. При этом, он ещё и кивал после каждой моей фразы, показывая, что очень внимательно меня слушает.

Глава 23

Глава 23 Голова нашлась!

Только я собирался озвучить своё очередное замечание по судебно-медицинскому акту, как нас прервали.

По какой причине? Поверить трудно, но опять из-за всё того же дела мултанских вотяков!

— Нашли! — один из приват-доцентов кафедры размахивая газетным листом буквально ворвался в кабинет генерала.

Его превосходительство поморщилось.

Никакого почтения и субординации!

Сей молодой человек потому и в приват-доцентах до сих пор ходит, что ведет себя не всегда правильно. Голова и руки — золотые, но…

Он и лекции отлично читает, и семинары подобным образом ведет, но всё без оплаты, так как находится за штатом. Право претендовать на место профессора у него имеется, но когда он его ещё получит…

Кроме профессиональной опытности, профессор должен ещё и социально зрелым быть. У нас же императорская академия, а не кабак.

— Что нашли? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, вынужден был ответить начальник кафедры. От этого приват-доцента надо было как-то быстрее избавиться, он — хуже банного листа, а тут все важным делом заняты.

— Голову!

— Какую голову?

— Конона Матюнина. Вот — тут сообщают. — приват-доцент ткнул пальцем в газетный лист.

Ну, надо же! Вот новость на всю Россию! Больше и писать не про что. Такое впечатление, что кроме этого нашим отечественным газетам и сообщить нечего.

— Вот, слушайте, Лев Львович. — тут приват-доцент свою газету мне чуть ли не в лицо воткнул.

Мля! Так и зрения лишиться можно! Нет, такие профессоры нам на кафедре не нужны!

— Вот-вот, так и сообщают, что погоды были жаркие, болото высохло, и крестьяне деревни Чульи Иван и Степан Антоновы во время дранья моха нашли голову Матюнина. Она была найдена всего в нескольких шагах от того места, до которого ранее доходили во время её поисков…

— Всё? — генерала уже потрясывало.

— Всё. — заморгал непонимающе приват-доцент. Тут он такую новость принес, а её как-то несерьезно воспринимают.

— Ну и что? — лицо начальника кафедры уже начало багроветь.

— Так значит, что это не вотяки сделали. Кто-то в лесу уже голову Матюнину отрезал… Не замаливали они его…

Вот! Ещё один эксперт по вотякам выискался!

— Я читал про них много, ну, что и как они делать должны… — уже как бы оправдываясь произнес приват-доцент.

— Ваше мнение, Арнольд Арнольдович, будет принято во внимание, — сказав это, генерал указал возмутителю спокойствия на дверь. — Сейчас же прошу нас оставить.

— Хорошо, хорошо. — молодой человек попятился к двери.

— Если можно, Арнольд Арнольдович, то газетку не уносите. — я указал взглядом на просимое мною.

— Пожалуйста, — не отказал мне приват-доцент. — Только потом верните.

— Как скажете. — я взял уже довольно помятый лист бумаги. Похоже, не к нам первым Арнольд Арнольдович со своей новостью заявился.

После того, как незваный гость нас покинул, генерал вернулся за свой стол и закурил.

— Лев Львович, посмотрите, будьте любезны, какова судьба этой самой головы? — начальник кафедры кивнул на газету. Всё же новость и его не оставила равнодушным.

Я довольно быстро нашел нужное — сообщение в газете про находку было невелико.

— Сообщают, что заявление о находке головы становой пристав не принял, а саму её предали земле.

— Странно, странно. — генерал пыхнул папиросой. — Не принял… А, не могли, Лев Львович, вотяки голову Матюнину в своем шалаше отрезать, а потом в лес принести и там в болото бросить?

Вот, нашел генерал кого спрашивать… Откуда я знаю? В этом вопросе с этнографами нужно консультироваться. В газетах про такие тонкости замаливания не сообщали.

— Этот вопрос выходит за рамки моей компетенции, — ответил я.

Хотя, почему не могли? Кто этих вотяков знает…

— Лев Львович, давайте на сегодня с данным вопросом закончим. — генерал указал мне на листы с актом судебно-медицинской экспертизы. — Вы сегодня-завтра всё внимательно просмотрите и в письменном виде мне своё заключение представьте. До понедельника я Вас на кафедре не жду…

Так, пропал мой законный выходной день! Но, спорить по этому поводу мне с генералом не с руки — буквально днями я в роли экстраординарного профессора на кафедре утвержден и всё хлопотами её начальника, что сейчас мне задание выдал.

— Будет исполнено.

Я сложил бумаги в папку и аккуратно изобразил из её завязочек бантик.

— Всего доброго, Лев Львович. Больше на сегодня я Вас не задерживаю, — попрощался со мной генерал.

Глава 24

Глава 24 Работа в воскресный день

Ну, если уж полностью руку на сердце положить — не один я сегодня работаю.

Пекари и кондитеры, те даже гораздо раньше меня свои головы от любимых подушечек оторвали и на ноги поднялись. К тому моменту, как все нормальные люди проснутся, их продукты труда должны уже быть с пылу и с жару.

Дворник уже метлой машет… Шир-шир. Шир-шир. Ещё и со своим земляком через улицу перекрикивается. Оба они тут не местные, можно сказать — на заработках.

Городовой поддерживает на улице порядок… На пока ещё редких прохожих внимательно посматривает, усищами своими гордо пошевеливает.

Да, всех и перечислять долго, кто уже ранним утром делом занят.

Я выпил чаю и развязал врученную мне вчера начальником кафедры серенькую папку. Когда я её содержимое в кабинете у генерала просматривал, уже тогда к проведенной судебно-медицинской экспертизе у меня возникло много вопросов. То ли торопился её выполнявший, то ли ещё что…

Впрочем, что гадать — и мне работать надо. Дело мултанских вотяков опять возвращено на доследование, ещё раз приказано всё через микроскоп просмотреть дабы урона репутации Российской империи не случилось. Ишь, придумали вятчане добропорядочных православных чуть ли не людоедами перед всем миром выставить!

Когда я вчера стоял уже буквально на пороге кабинета начальника кафедры, тот вскользь обмолвился, что Николай Карабчевский собирается вотяков защищать. Вот это всем новостям новость! Карабчевский — самый сильный и дорогой адвокат Санкт-Петербурга.

Интереснейшая получается комбинация — нищие вотяки, пусть и не совсем, но всё же весьма небогатые, и адвокат, который за свою работу денежку очень-очень большую всегда требует. Не каждому толстосуму Карабчевский по карману, а тут — на тебе… А он ещё к тому же с мултанских вотяков ни копейки не требует!

Здраво рассуждая, такое решение столичного адвоката неудивительно, он просто в сей момент преследует свои далеко идущие цели. Успех в этом самом резонансном за последнее десятилетие деле обещает ему огромную выгоду в виде баснословно выросших гонораров в будущем.

Так, всё — приступаем к работе. Где я вчера остановился в своих комментариях генералу?

А, вот…

Или, сегодня с самого начала снова акт судебно-медицинского вскрытия взяться анализировать? Наверное, так будет правильней. С первой строчки я сейчас начну читать и сразу себе черновые наброски для докладной записки делать, а потом уже всё набело перепишу.

Своего коллегу, уездного врача Минкевича, я решил не выгораживать. Специально топить я его не собирался, но, там, где он проявил некомпетентность — прикрывать я его не буду.

Перед третьим судебным процессом, тут особо гадать и не надо, акт судебно-медицинского исследования Матюнина, явно, не только на нашу кафедру передали. И в Москве его на зуб попробуют, и в Киеве, и в Казани. Другие университетские города тоже не забудут. Будет он изучен досконально всеми отечественными светилами судебной медицины.

Работалось мне сегодня хорошо. Пусть и в свой законный выходной день.

Вскоре я и до наружного осмотра голеней добрался.

Опять у Минкевича не всё ладно…

Ну что, так и запишем.

«Относительно бывших на голени спереди и сзади мелких кровоподтеков нет ни точного описания мест, где они находятся, ни описания формы, направления, величины и свойств разреза их. Место и распространение якобы отечного пропитывания в нижних частях голеней точно не определено. О свойствах краев перерезанных грудобрюшной преграды аорты, пищевода и нижней полой вены ничего не сказано. О свойстве мест отделения средостений и сердечной сорочки, равно как и о свойстве центральных концов перерезанных, при вынимании аорты, межреберных и бронхиальных артерий, не говорится ничего…».

Эх, Минкевич, Минкевич…

Его же и на судебный процесс в качестве свидетеля вызовут, а я про его протокол вскрытия такое в служебной записке напишу, что места бы ему уездного врача не лишиться…

Настроение у меня перед обедом было совершенно испорчено. С Минкевичем я, хоть и шапочно, но был знаком во время работы в Вятской губернии. Его и мой уезды находились рядом, а в то время, когда я болел тифом, он даже как-то меня навестил.

Так-то хороший он человек, но, хороший человек — это не профессия.

Обедал я без аппетита, как будто просто номер отбывал. Не спас положения и напиток от Шустова, качество которого как всегда было на высоте.

Эх, Минкевич, Минкевич…

О состоянии грудной плевы покойного Матюнина в акте судебно-медицинского вскрытия тоже нет никаких указаний!

Описание брюшных и тазовых органов ограничивается тем, что сальник, брюшина и кишки бледны, последние вздуты, а паренхиматозные органы «очень малокровны и ничего особенного не представляют».

О величине этих органов, о их плотности, об изменениях их в зависимости от разложения, о содержимом кишок ничего у Минкевича нет. Даже ни одного словечка.

О селезенке, мочевом пузыре, мочеточниках, больших сосудах, брыжейке, забрюшинной клетчатке в акте нет ни слова!

А между тем, у трупа Матюнина только одна брюшная полость и подлежала исследованию. Ни головы, ни шеи, ни органов грудной полости у трупа не было.

В акте Минкевича только относительно желудка и имеются данные — указаны «краснота слизистой оболочки и кровоподтеки в ней».

Немного у протокола вскрытия достоинств, ой немного…

Ну, что есть, то есть. Тут уже ничего не добавить и не прибавить.