Уездный город С***

Глава 1. Северный гость

Кабинет выглядел сдержанно-старомодным, какими бывают вековые дворянские усадьбы, принадлежащие крепким, дружным семьям. В торце — тяжёлые дубовые двери о двух створках, напротив них — пара высоких, обрамлённых плотными зелёными портьерами и прикрытых светлым газом окон. Через открытую форточку кабинет наполнялся гамом улицы, неумолчным птичьим щебетом и одуряющими запахами молодой листвы.

В простенке между окнами висел поясной парадный портрет императора МихаилаII в резной, потемневшей от времени раме. Судя по ее антикварному виду, нынешний государь висел в ней далеко не первым: все предшественники его столь же гордо и строго взирали на посетителей весь отмеренный срок своего царствования, а покидая престол, отправлялись куда-то в архивы. Со всем почтением, но — на голых подрамниках.

Под портретом обосновался дубовый стол, обитый зелёным сукном. Ножки стола, казалось, под грузом прожитых лет вросли в паркет; сукно местами лоснилось, но благородно, без пошлости, словно лысина на голове почтенного господина.

Один такой господин — правда, без лысины, — сидел за столом в старинном кресле с высокой спинкой. И даже если бы почтенный муж этот не занимал хозяйского места, всякому было бы очевидно, что кабинет принадлежит именно ему. Они настолько подходили друг к другу, что мужчина с добродушным круглым лицом и аккуратно уложенными русыми с проседью волосами казался не живым обитателем комнаты, а просто частью её обстановки. Белый форменный китель, уютно облегавший солидную, но ещё не дряблую фигуру, был единственным, что хоть немного отделяло полицмейстера от фона.

Слева от господина, вдоль стены, тянулась многоярусная, от пола до потолка, картотека, вызывающая у всякого посетителя необъяснимое колотьё в левом подреберье и навязчивое чувство вины, даже будь этот гость чист как агнец божий. Дальше до самого угла стройным рядом шли книжные шкафы, которых втиснулось целых три штуки — таких же старинных, основательных, надёжных, как и прочая мебель. По правую руку вырастал из угла солидных размеров несгораемый шкаф, выкрашенный мшисто-зелёным и почти теряющийся на фоне штор.

А всё остальное пространство стены, от несгораемого шкафа до двери, закрывал богатый, тончайшей работы персидский ковёр в зелёно-коричневых тонах, на котором были развешаны любовно вычищенные и гордо поблескивающие предметы, неспособные оставить равнодушным ни одного настоящего мужчину: коллекция оружия.

Единственный посетитель кабинета, занимавший кресло напротив хозяина, явно был настоящим мужчиной — если судить по заинтересованным взглядам, которые он нет-нет да и бросал в сторону ковра. И надо думать, в оружии оный посетитель понимал: погоны поручика на полицейском мундире бросались в глаза, да и выправка, и взгляд выдавали офицера. Наверное, это тоже сыграло роль в покровительственном, тёплом отношении хозяина кабинета к своему гостю, а вернее — к подчинённому.

— Я чрезвычайно рад, любезный Натан Ильич, что вы перевелись в наш скромный город. Поймите меня правильно, у нас хватает людей, есть отличные специалисты по чародейскому профилю, некоторые и столичным фору дадут — всё же Федорка... То есть, простите, Институт Небесной Механики под боком, а там уровень университетский. Но вот бойцов, опытных офицеров, которые сыскное дело знают от корки до корки, не хватает. Да и какие у нас преступления, любезный Натан Ильич? Город хоть и губернский, всё одно тихий. Вот в Рождество жуткий скандал вышел, фабрикант жену с полюбовником застукал да обоих порешил, так до сих пор самое страшное преступление. Поймите меня правильно, меня, как ответственного за городской порядок, подобное чрезвычайно радует, но как полицейского и, уж простите, охотника — безмерно печалит. Третьего года дело заковыристое было, с большой кражей, так пришлось Охранку подключать, будь она неладна: не справились сами. А это, любезный Натан Ильич, и по престижу ударяет, и по гордости, и вообще на кой чёрт мы тут сидим, ежели при малейших трудностях должны о помощи просить? В общем, рад, чрезвычайно рад, и очень рассчитываю на ваш опыт! А то вот на Пасху тоже был случай...

Голос у полицмейстера1 С-ской губернии полковника Петра Антоновича Чиркова был глубокий, звучный, хорошо поставленный — удовольствие слушать. И в какой-то момент — признаться, довольно скоро, — «любезный Натан Ильич» поймал себя на том, что слушает очень внимательно, но смысл сказанного уплывает куда-то за шторы, которые колышет майский ветерок. Поручик постарался сосредоточиться, но вскоре оставил это занятие: полковник был как глухарь на току и мало интересовался, с каким тщанием слушает его новый подчинённый.

Но, улучив момент в потоке кровавых историй из спокойной жизни города С***, Натан нашёл возможность вставить вопрос:

— Господин полковник, а штат уголовного сыска — большой? Кто начальник? Из гражданских или военный?

Полковник осёкся, смущённо кашлянул в ответ, побарабанил длинными крупными пальцами по столешнице. Нервным жестом пригладил густые белые усы, в сочетании с круглым лицом и зелёными лукавыми глазами делавшие его похожим на ленивого кота, потом неуверенно, даже заискивающе, улыбнулся и промолвил:

— Да какой там штат, любезный Натан Ильич? Десять человек всего, не считая вас.

— На весь город? — уточнил поручик. По его представлениям, для такого спокойного города получалось совсем не мало.

— Господь с вами, на губернию, — отмахнулся Чирков. — Говорю же, нужды особой нет, тихо у нас. Исправники на местах справляются, а если вдруг сложности какие — так вон оно, чудо техники стоит, — он выразительно кивнул на пару пузатых, блестящих телефонных аппаратов, стоявших на столе.

— С начальником тоже прежде обходились кое-как, — продолжил полицмейстер. — Не было у уголовного сыска своего начальника, любезный Натан Ильич, всё больше И.О. в порядке живой очереди, поймите меня правильно. Вот я и намеревался возложить сию почётную обязанность на вас: у вас и полицейский опыт, и офицерский, и личные качества. Вы ведь не против?

— Я? — растерянно переспросил поручик, чувствуя себя в этот момент донельзя глупо. — Эм... нет. Наверное, не против. Но это очень неожиданно!

— Освоитесь, — добродушно отмахнулся Чирков. — Но я, конечно, не отбираю у вас расследования: прекрасно понимаю, молодость, не до кабинетной работы. Негоже зарывать талант в землю, паче того, вам, как жiвнику, должно быть особенно горько и тяжко сидеть на одном месте среди бумажек. Но зато вам лично в помощники определён лучший из вѣщевиков! Сейчас подойдёт, я вас познакомлю. Учёный, в свои двадцать пять — уже магистр, настоящий гений. Со странностями небольшими, но кто без них? Вот с пунктуальностью, увы, проблемы, такая рассеянность... Хотя, может быть, в Федо... то есть в Институте задержали. Тут, кстати, у них намедни такая забавная история приключилась, вам должно быть интересно...

Натану интересно не было, но он на всякий случай кивнул и через несколько секунд, ни капельки не расстроившись, снова потерял нить повествования. Петроградцу было о чём подумать, а мерная, глубокая речь полковника от мыслей совсем не отвлекала, даже наоборот, помогала сосредоточиться.

Поручик Титов был обескуражен заявлениями полицмейстера и никак не мог определить собственного к ним отношения. Он не ожидал, что новый начальник вдруг проникнется к нему такой симпатией. Сам бы Натан на месте этого начальника точно не проникся: столичный фрукт, переведён с понижением в чине, да ещё с выговором за поведение, порочащее честь офицера. Тут впору не радоваться, а посылать в благодарность за подарочек громы и молнии на головы столичного начальства! А полковник — ничего, явно доволен, почти окрылён радужными перспективами.

Впрочем, быть может, загадки никакой нет и дело нового офицера он просто не дочитал до конца? Удовлетворился блестящим табелем, прекрасным началом карьеры — и на том успокоился? Успевший немного понаблюдать за Чирковым, Натан бы этому совершенно не удивился.

И вот здесь перед поручиком — а год назад ещё блестящим штабс-капитаном, представленным к повышению — вставал серьёзный вопрос: стоит ли указать начальству на его невнимательность. С одной стороны, нехорошо вводить в заблуждение прямого командира, а с другой — и указывать на оплошность тоже не дело, нельзя быть до конца уверенным, что Пётр Антонович действительно не читал бумаг нового офицера...

Натан так и не сумел прийти к окончательному решению, когда поток воспоминаний полковника резко прервался шумом открывающейся двери. Та не скрипела петлями, это было ниже её достоинства, но издала солидный шелестящий вздох, на который ответили, приветственно качнувшись, занавески.

— Алечка, ну наконец-то! — встрепенулся Пётр Антонович, разулыбался и проворно поднялся с кресла, с тем чтобы выйти из-за стола и тепло поприветствовать нового посетителя. Натан на всякий случай последовал его примеру. В дверях появилась молодая женщина.

Та, впрочем, на восторги полковника не ответила, она была чересчур увлечена какой-то пухлой брошюрой или журналом. Только предупреждающе вскинула руку, явно намереваясь дочитать страницу.

— Алечка, — с укором протянул Чирков. — Это невежливо, в самом деле. Мы же ждём!

— Простите, дядюшка, очень уж статья интересная, — она отвлеклась от чтения и, тепло улыбнувшись хозяину кабинета, спрятала брошюру в планшет, притороченный к поясу. — Добрый день! — она вскользь одарила поручика взглядом и тут же опять вернулась к полицмейстеру. — Вы представляете, господин Попов сумел с помощью своего аппарата передать не только простой сигнал, но отдать командувѣщi! Элементарную, но это ведь самый настоящий прорыв! Дядя, мы с вами живём в волшебную эпоху, через десять лет мир изменится до неузнаваемости! Представляете, можно будет самолётами или цеппелинами управлять, не поднимаясь в воздух! Или вот, к примеру, мечта ректора нашего, Константина Эдуардовича, о звёздах. Десять, может быть, двадцать лет, мы не только освободимся от земного притяжения, но и улетим куда угодно! К Луне, к Марсу, к Сатурну!

— Алечка, поймите меня правильно, но по мне и здесь дел невпроворот, чтобы ещё до Марса летать, — вымученно улыбнулся Чирков, а женщина в ответ звонко рассмеялась:

— Дядя, вы неисправимы!

Натан тем временем смог спокойно рассмотреть эту особу и оказался... под впечатлением. Выглядела «Алечка» весьма эксцентрично и олицетворяла собой воплощённый контраст к кабинету полицмейстера и к нему самому. Она явно относилась к растущему числу женщин, которые с энтузиазмом восприняли закон двенадцатого года о предоставлении равных гражданских прав слабому полу.

Почему император Александр вообще задумался о подобном законе и как на него решился, лично Натан не понимал, но поступок этот уважал. Поручик никогда не был ярым противником подобной меры, а за годы полицейской службы и вовсе признал её справедливость: ему, выросшему в дружной семье, было дико увидеть, как порой живут люди и как беззащитны бывают женщины, особенно перед тем, кто божился оберегать и защищать.

Собственно, путь к революционному закону начался ещё в прошлом веке, с запрета на рукоприкладство, с гарантии защиты женщин от жестокости. Тогда же как грибы после дождя начали плодиться по Империи всевозможные общества и сестричества,помогавшие представительницам слабого пола, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Среди богатых дам, особенно — скучающих вдов, стало модным организовывать и содержать подобные, и именно эти дамы впоследствии оказались первыми сторонницами дальнейших реформ. Консерваторы и поборники патриархальной морали были недовольны, называли всё это «бабьим бунтом» и ругали императора, но волна набирала обороты.

На рубеже веков женщинам разрешили получать любое образование — при наличии, разумеется, склонности. И главные аргументы императора было очень сложно оспорить: перемены продвигались под знаменем великих женщин истории, которых набралось немало, начиная с княгини Ольги и прочих былинных героинь. Да что там, одного упоминания Екатерины Великой хватало, чтобы унять злые языки: мало кто смел отрицать государственный ум и мудрость императрицы.

Последующее официальное признание равноправия оказалось закономерным и предсказуемым шагом, к тому же реформу признала Церковь. Широкая общественность представления не имела, как покойный Александр III сумел убедить попов.

Вот только, женщины не просто осознали свои права, но и начали порой вольно толковать свободы, что сказалось, среди прочего, на одежде. И вот эта «Алечка» являлась ярчайшим образцом «женщины нового времени».

Кое-как собранные в причёску рыжие кудри местами прихотливо топорщились, одежду составляли белая блуза и морковного цвета широкая юбка-брюки провокационной длины — она не достигала и середины голени, демонстрируя изящные лодыжки в высоких ботиках на шнуровке. Тонкую, безо всяких корсетов, талию охватывал широкий пояс, к которому крепились кожаный планшет, небольшая прямоугольная сумка с неведомым содержимым и — на боку, где уставом полагалось носить шашку, — длинный и узкий кожаный чехол-тубус.

Наконец Натан признал, что женщина скорее хороша, чем нет: кошачьи зелёные глаза, круглое личико с чуть вздёрнутым аккуратным носом, складная фигурка. Особенно привлекала улыбка: ясная, заразительная. Образ «женщины нового времени» очень подходил этой энергичной особе, и было сложно представить её в ином виде.

— Алечка, позволь тебе отрекомендовать, Натан Ильич Титов, тот самый офицер из столицы, которого мы ожидали. В отличие от некоторых, господин поручик явился к сроку, даром что добирался из Петрограда, а не через две улицы, — с мягким укором представил он.

— Ну, я же не поезд, чтобы ходить по расписанию, — отмахнулась девица, с благожелательным любопытством разглядывая Титова.

— Аэлита Львовна Брамс, — продолжил полковник.

— Приятно познакомиться, — Натан вежливо склонился к руке столь своеобразной дамы и не удержался от вопроса. — Аэлита?.. Это в самом деле ваше имя?

— Ох, не начинайте! — горячечно всплеснула руками девица — или госпожа? — Брамс.

Однако понять, о чем она говорит, Титову сейчас было не суждено, потому что Пётр Антонович продолжил представление девушки самым неожиданным образом.

— Аэлита — тот бриллиант среди вѣщевиков, о котором я рассказывал. Лучшая в своём деле, Институт нам отдавать не хотел, еле отбили! — с видимой гордостью сообщил Чирков, тепло поглядывая на экстравагантную особу.

Стоило Натану выяснить, что она не просто состоит в уголовном сыске, но определена к нему в помощники, как терпимости в поручике поубавилось. Мало того что внешний вид бесконечно далёк от уставного, манеры поведения совсем не сочетаются с образом полицейского служащего, но ведь это...

— Женщина? — потрясённо проговорил поручик. — Но...

Лицо Аэлиты тотчас похолодело, аккуратный носик неприязненно наморщился, а взгляд, которым был обведен петроградец, явно пытался оного заморозить.

— Любезный Натан Ильич, поймите меня правильно, Алечка — моя двоюродная племянница, но здесь не идёт речи о кумовстве, — торопливо заговорил Чирков. — Она действительно замечательный специалист, спросите вот хоть у институтской профессуры, они не дадут соврать. Поймите меня правильно, я бы ни в коем случае...

— Как надену портупею — всё тупею и тупею! — тем временем негромко пропела себе под нос Аэлита, приближаясь к Натану. Обошла его кругом, остановилась позади, зачем-то потыкала пальцами в спину. Потом вдруг опустилась сбоку на корточки, задрала полу кителя и ощупала ногу.

Поручик настолько опешил от действий странной девицы, что застыл изваянием. Да и Пётр Антонович, осекшийся на полуслове, отмер только тогда, когда Брамс распрямилась, звучно отряхнула ладони и, завершив обход Титова, задумчиво буркнула: «Странно, нет...»

— Аэлита! — громыхнул Чирков. От гнева его лицо пошло бледно-красными пятнами, а усы нервно шевельнулись, будто сами собой. — Что за поведение? Что ты себе позволяешь?!

— Кол ищу, — спокойно ответила рыжая, ничуть не взволнованная негодованием родственника.

— Какой кол? — переглянувшись с Натаном, ошеломлённо спросил полковник, мгновенно растерявший весь запал. Не иначе, от удивления.

— Обыкновенный, деревянный. Ну или необыкновенный, не деревянный... Видите ли, дядюшка, спина человека имеет некоторый изгиб, она просто не может быть столь прямой, — Брамс пальцем в воздухе начертила, какую форму, по её мнению, должна иметь спина. — Природа вообще не терпит прямых линий. И ноги, и спина, и черты лица, и особенно извилины в мозгу... Как вы думаете, у него только спина такая неестественно прямая? — полюбопытствовала она, сначала выразительно обведя взглядом фигуру поручика, а потом — пристально уставившись на его лоб.

— Неизвестно, что хуже: прямой и ясный путь или лабиринт из одних тупиков, — отвечая девице насмешливым взглядом, отозвался Натан, едва удержавшись от улыбки. Укол Аэлиты, несмотря на витиеватость, звучал по-детски наивно, отчасти из-за предшествовавшей тому глупой ребяческой дразнилки, и обижаться на подобное было нелепо.

Девица Брамс чем дальше, тем явственнее показывала себя исключительно забавной и необычной особой. Не будь она при этом служащей уголовного сыска, и поручик горя бы не знал...

— Аэлита! — возмутился Пётр Антонович. — Натан Ильич, и вы туда же!

Пятна на лице полицмейстера слились в одно, полковник покачнулся и стал по-рыбьи хватать ртом воздух.

Служащие переглянулись с одинаковым удивлением и с равной поспешностью кинулись к Чиркову. Подхватили под локти, усадили в кресло. Поручик расстегнул ему мундир и ослабил галстук, давая больше воздуха, положил ладонь на грудь против сердца. Полковник замер, почти не шевелясь. Титов нахмурился.

— Воды, — бросил девушке.

В этот раз Аэлита не стала пререкаться, воинственность слетела с неё в одно мгновение, оставив искренний испуг и неподдельную тревогу: шутка ли, родного дядю, даром что двоюродного, до удара довести!

Она направилась к окну, отдёрнула тонкую дневную штору и подняла с подоконника тяжёлый хрустальный графин со стаканом. Плеснула вода — в стакан, частью на руки и подол Аэлиты, чего Брамс даже не заметила. Бросив украдкой взгляд на мужчин, она для начала отпила сама, долила ещё, не глядя пристроила графин на стол.

Пока вѣщевичка возилась с водой, Чиркову полегчало. Краска отхлынула от лица, дыхание стало ровнее и глубже. Аэлита тихонько приблизилась, обеими руками крепко, до побелевших пальцев, сжимая стакан, переводя полный тревоги взгляд с дяди на своего нового начальника и обратно.

Стоящий на коленях подле кресла поручик выглядел до крайности сосредоточенным и напряжённым, Аэлита с изумлением отметила испарину, выступившую на высоком лбу. А через мгновение едва не хлопнула себя с досады по голове, сообразив наконец, что делает Титов. По всему выходило, он — жiвник, то есть прирождённый доктор, способный договариваться с живыми существами так, как вѣщевики договариваются с рукотворными. Видимо, даром своим петроградец владел, и неплохо, коли сумел помочь.

Казалось, вечность прошла, пока Натан, шумно вздохнув, отвёл руку. Пётр Антонович негромко кашлянул, несколько раз осоловело хлопнул глазами, будто не понимая, где он есть и что с ним происходит. Остановил взгляд на поручике, бездумно проследил, как тот тяжело поднимается на ноги, ещё раз моргнул — и, вздрогнув, наконец очнулся.

— Боже правый! Что ж это?.. — проговорил он, потрясённо глядя на молодых людей и нервически потирая ладонью грудь.

— Нехорошо, Пётр Антонович, так себя запускать, — проговорил Титов мрачно. Голос поручика зазвучал сипло, ржаво. — Давно вы у лекаря были? Сердце когда проверяли?

— Так я же это... Вот как в полицию перешёл, — Чирков вновь моргнул.

Опомнившись, Аэлита протянула ему зажатый в руках стакан. Дядя этого даже не заметил, зато углядел Натан. Схватил столь резко, что она дёрнулась от неожиданности, отрывисто кивнул в знак благодарности и в три шумных глотка опрокинул воду в себя. Аля зачарованно проводила взглядом сначала хрусталь стакана, потом — тонкую струйку, сбежавшую из уголка губ к подбородку, затем к дёрнувшемуся в такт глоткам кадыку прямиком за крахмальный воротничок мундира.

В этот момент полковник наконец полностью взял себя в руки, с кряхтением поднялся, щупая то грудь, то расстёгнутый ворот.

— Натан Ильич, голубчик, что же это такое было?

— Говорю же, сердце у вас шалит, — со вздохом отозвался тот и растерянно огляделся, не зная, куда деть стакан и отчего-то не решаясь поставить на начальственный стол. — К лекарю непременно загляните, кто знает, чем это в следующий раз закончится!

— Ох, и правда, — тихо качнул головой Чирков. Взгляд его запнулся о племянницу, и та, по строгому лицу полицмейстера предчувствуя выволочку, едва подавила порыв стыдливо втянуть голову в плечи. Но тут же, назло себе, решительно распрямилась, даже подбородок упрямо вздёрнула. — Аэлита Львовна, — твёрдо заговорил полковник, — будьте любезны впредь воздерживаться от этого вот мальчишества. Натан Ильич — ваш новый начальник, и он не обязан терпеть подобные выходки. Вы специалист редкого уровня, но такое поведение недопустимо не только для служащего полиции, но для любой приличной... любого приличного человека! Я понятно излагаю?

— Так точно, — сквозь зубы процедила она, вытянувшись во фрунт. Скулы её побелели от гнева, а глаза грозно потемнели. — Разрешите идти?

— Идите, — устало вздохнул Чирков.

— Погодите, Аэлита Львовна, — окликнул её поручик. Обернулся к полковнику. — Разрешите? — Дождавшись кивка, вновь обратился к Аэлите: — Соберите, пожалуйста, всех служащих уголовного сыска, которые сейчас в городе, — попросил ровно, но осёкся, замялся и снова озадаченно посмотрел на полицмейстера: — Только вот... где?

— В двадцать третьей комнате, — пришёл тот на выручку с тяжёлым вздохом. — Там уголовный сыск и квартирует.

— Ладно, — ворчливо отозвалась Брамс и вышла.

— Вы не сердитесь на Алечку, Натан Ильич, — со вздохом проговорил Чирков. Грузно опустился в своё кресло, упёрся взглядом в графин, побарабанил пальцами по столу, потом снова вздохнул и продолжил. — Поймите меня правильно, она хорошая девочка, умница, но чудачка. Вроде бы и ничего, но иной раз такие вот коленца выкидывает. Порой мнится, будто смеётся она надо всеми, нарочно гадости делает, уж и зла на неё не хватает, а глянешь — и нет в ней пакостности никакой, она словно в самом деле не понимает, за что на орехи получает. Да у ней и батюшка такой, Лев Селиваныч, тоже чудак изрядный. Но Лёва помягче — тихий, даже робкий, а в Алечке ну точно бес какой сидит. И в кого она такая, ума не приложу!

— Будьте покойны, Пётр Антонович, и в мыслях не было сердиться. Но неужели супруг её...

— Господь с вами! — полицмейстер устало махнул на Натана обеими руками. — Был бы супруг, и мыслей бы дурных, глядишь, не было. А у ней то учёба, то сыск... Нет, поймите меня правильно, она и в самом деле лучшая во всём городе, если не в губернии, но... Эх, ну не бабское ведь это дело! Государю-императору оно, конечно, виднее сверху, что для страны верно будет, да только, скажу между нами, бабе работа — дом, семья, детишки. Рукоделия всякие, — продолжил Чирков, понизив голос на полтона и опасливо поглядывая на дверь, словно ждал возвращения разъярённой девицы Брамс или вторжения кого похуже. — Да хоть бы в гимназии преподавать или пусть в институте лекции читать! А то преступники! Да ещё тарантас этот её, прости Господи... — он перекрестился и едва не сплюнул.

— Какой тарантас? — растерянно спросил поручик.

Нынешние откровения полковника были Титову куда интереснее прежних городских баек. Всё-таки Натану с Аэлитой предстоит работать, нелишне выяснить о ней хоть кое-какую информацию. Остальные служащие и уже, считай, подчинённые тоже интересовали Титова, но в куда меньшей степени. Офицер с трудом мог представить, чтобы в уголовном сыске С-ской губернии собрались одни исключительные экземпляры вроде девицы Брамс; нет, Натан готов был биться об заклад, что кого-то более удивительного не встретит не только в сыске, но и во всём Поречском отделении Департамента полиции.

Но полковник, видать, решил, что излишне разговорился, и в ответ лишь махнул рукой и вымолвил мягко, покровительственно:

— Идите, Натан Ильич, там уж небось собрались все. С Богом!

Поручик не стал настаивать. Поднялся с места, забрал фуражку, сиротливо лежавшую до сих пор во втором кресле, с коротким кивком щёлкнул каблуками и, по-военному чётко развернувшись через плечо, подошёл к двери. Но на пороге замешкался и обернулся к хозяину кабинета.

— Пётр Антонович, — привлёк он внимание созерцавшего графин полковника и продолжил твёрдо: — Обратитесь к лекарю. Сегодня. Сердце — не шутки.

— Идите, Натан Ильич, идите, — чуть поморщившись, отмахнулся полицмейстер.

Дольше мозолить глаза начальству было не только неуместно, но даже вредно, так что Титов вышел и отправился на поиски двадцать третьей комнаты, решая на ходу новую задачу нравственного выбора: стоит ли настоять на своём и направить Чиркова к лекарю или не лезть в чужие дела? Поручик прекрасно знал такую породу немолодых деятельных людей, полагающих себя юными до самой могилы: полицмейстер наверняка уже выкинул из головы рекомендацию младшего офицера, отлегло — и ладно, но возможности повлиять на него у Натана не было.

В итоге Титов всё-таки решил, что, коль скоро он проявил участие и взял на себя некоторую ответственность за полковничье здоровье, стоит довести дело до конца. Сердце у полицмейстера оказалось ни к чёрту, и того, что сумел подлатать поручик, вряд ли хватит надолго. Натан не врач, и хоть владел даром в достаточной мере, был не столь силён, чтобы за один раз исправить проблему, зревшую годами.

Однако пока мужчина блуждал сумеречными, высокими и гулкими коридорами старого здания, заляпанными пятнами тусклого света от слабых ламп в мутных плафонах, одна полезная мысль насчёт начальственного здоровья появилась: поговорить об этом с девицей Брамс. Если сама она вряд ли сумеет оказать влияние на старшего родственника, то всяко с большей вероятностью подскажет верный подход.

1Полицмейстер — должность начальника губернского отделения Департамента полиции.

Глава 2. Сыскная контора

Аэлита же с момента, когда за её спиной закрылись двери кабинета полицмейстера, вдохновенно негодовала или, вернее, старательно дулась на дядю.

Он ведь отчитал её как несмышлёную девчонку перед столичным хлыщом, кой чёрт только принёс его именно в этот город! И самое обидное — на ровном месте, она же не сделала ничего, стоящего подобной отповеди. Ну сказала колкость, так ведь Титов — так, кажется, его фамилия? — первый начал! Да ещё поручик, даром что франт и шовинист, как большинство военных, кажется, среагировал куда спокойней. И стоила ли подобная мелочь такой выволочки?

Однако если глянуть глубже, то Аэлита куда больше сердилась на саму себя, только гордость мешала в этом признаться.

Когда Чиркову неожиданно стало плохо, она растерялась и ужасно перепугалась, и не окажись в то мгновение рядом нового офицера, неизвестно, чем бы всё закончилось: она, может, и на помощь позвать не догадалась бы, так и стояла статуей посреди кабинета.

Аэлита, разумеется, радовалась, что всё обошлось — она не желала зла дяде, — но сердиться на поручика, оказавшегося таким решительным и сообразительным, это не мешало, даже больше укрепляло девичью обиду.

Будучи, несмотря на свойственный всем вѣщевикам математический склад ума, натурой порывистой и романтичной, даже где-то мечтательной, Аэлита с детства зачитывалась приключенческими романами и, разумеется, грезила о том, чтобы оказаться на месте героев. Она сердилась, когда книжные персонажи ошибались, терялись, совершали глупости. Она точно знала, что в щекотливой ситуации непременно сохранила бы холодный ум и твёрдую руку. Она в уголовный сыск-то пошла только для того, чтобы окунуться наконец в гущу захватывающих событий, и ужасно страдала, что С*** — тихий провинциальный город, в котором за два года её службы не произошло ни одного по-настоящему загадочного и опасного события.

А вот сейчас, когда чаяния её были услышаны и обстоятельства сложились пусть не романтичным, но тревожным образом, оказалось, что героиня из Аэлиты — так себе. Может быть, даже похуже книжных.

Брамс раз за разом в мыслях возвращалась в минувшие мгновения, в красках представляла верные действия, которые могла бы совершить, и расстраивалась ещё больше, потому как шанс был безнадёжно упущен, а героем себя показал петроградец, а не она. Понятное дело, симпатии к оному это не добавляло. Поначалу Титов показался Аэлите обаятельным, а потом почти сразу сам разрушил это впечатление, задев больное место, так что теперь мнился ей на редкость противным человеком, словно всё это он проделал ей назло.

Одно только немного утешало расстроенную Брамс и не позволяло ей сгореть от стыда: всё произошло за запертыми дверями, без свидетелей. Оставалось надеяться, что воспитания поручику хватит на то, чтобы история и впредь не ушла дальше полковничьего кабинета. Последняя мысль, впрочем, была продиктована той же злостью, значимых поводов сомневаться в чести офицера у Аэлиты не было.

Пожалуй, именно это сердило особенно: Титов казался безупречным, и хотелось найти в нём возможно большее количество настоящих, глубоких изъянов, лучше всего — неприглядных до омерзения.

К счастью, душевные терзания не помешали Аэлите вспомнить о распоряжении поручика. Скакать по трём этажам Управления в поисках служащих Брамс не собиралась, поэтому из кабинета полицмейстера направилась прямо в холл у парадного входа здания. Здесь, сбоку от высокой уличной двери, за тяжёлой потёртой конторкой, неизменно скучал один из младших чинов, в обязанности которому вменялось наблюдать за посетителями и вести учёт.

На деле работы у привратника было куда меньше, чем у его стола, а вернее, у стоявшей на нём особой пишущей машинки, являвшейся сложной вѣщью.

Все служащие имели на шее вѣщевой номерной жетон, кровью и чарами привязанный к ним лично. Эти жетоны да покрытые незаметной резьбой наличники на каждой из дверей здания и единственные шумные ходики, висевшие за спиной стража, сообщали этой машинке все нужные сведения: имя, чин, время прибытия и убытия, номер подъезда. Жетон сложно было потерять или выкрасть, это было одно из главных его свойств, но, если подобное случалось, воспользоваться им для прохода до сих пор не получалось ни у кого — вѣщи мгновенно поднимали тревогу.

Сторонних посетителей, которые являлись основным полем деятельности дежурного, в управлении всегда бывало немного. О таких визитах предупреждало мелодичное треньканье дверного колокольчика.

Сегодня привратник — белобрысый, жизнелюбивый, едва из училища, младший урядник1 Алексей Репица — отчаянно скучал. Большинство служащих предпочитало пользоваться более скромными подъездами, и с самого утра мимо дежурного прошло не больше трёх десятков человек, из которых лишь двое потребовали его пристального внимания, то есть выдачи пропуска и проверки документов. Поэтому появление с вопросами кого-то из служащих, тем более молодой, симпатичной девушки, заметно оживило Репицу.

— ...Из уголовного сыска? — уточнил он и потянулся к листам, заполненным ровными рядами печатных букв. — Одну секундочку, сударыня, сейчас я...

— Не стоит, — махнула рукой Брамс, оценив толщину стопки и некоторую неуверенность младшего урядника. — Мы поступим проще.

С этими словами Аэлита проворно открыла висящий у бедра тубус и извлекла из него тонкую резную флейту. Под любопытным взором дежурного поднесла к губам, прикрыла глаза. Репица аж подался вперёд от нетерпения, жадно глядя на тонкие белые девичьи пальцы и ожидая, что вот сейчас они сотворят нечто волшебное, прекрасное...

Флейта взвизгнула столь резко и пронзительно, что дежурный отпрянул в испуге, едва не опрокинувшись вместе со стулом, а затем и вовсе крепко зажал руками уши: Аэлита Львовна не ограничилась несколькими взвизгами и с безмятежным видом продолжила терзать инструмент, извлекая из него противоестественные, жуткие звуки.

Пытка, к счастью, длилась недолго. Брамс отняла от губ флейту, не сводя внимательного взгляда с пишущей машинки, и та спустя пару мгновений разразилась тревожным стрекотом, тем более странным, что клавиши и молоточки её оставались в покое. А через мгновение в нутре машинки что-то звякнуло, вдруг сбоку клацнула крошечная дверца, из которой выстрелила длинная лента из жёлтой бумаги, подобно телеграфной, испещрённая круглыми дырочками, складывающимися в затейливый непонятный узор. Аэлита уверенным движением оборвала ленту, закрыла дверцу, погладила кончиками пальцев лакированный бок печатной машинки, будто благодарила.

— Занятно! — не удержался от замечания Репица, наблюдая, как Аэлита медленно тянет перфоленту между пальцами, ощупью перебирая дырочки, будто читая, и с отсутствующим видом глядит куда-то в пространство перед собой. — Не думал, что она такое может.

— Она умница, — рассеянно улыбнулась Брамс.

Главной обязанностью вѣщевички в полиции и являлась вот эта машинка и остальные вѣщи, выполнявшие сторожевую, защитную и учётную задачи. Она с большим интересом следила за последними мировыми веяниями, неустанно совершенствовала своих подопечных и тем позволяла считать здание Департамента неприступным: даже Охранке было до такого уровня далековато, что являлось особым предметом гордости полицмейстера. А что талантливая и незаменимая вѣщевичка желала считать себя следователем и предпочитала числиться служащей уголовного сыска — Чирков был согласен и потерпеть.

Аэлита вновь погладила пишущую машинку, кивнула дежурному и, молча развернувшись, двинулась обратно в недра Департамента.

Служащих уголовного сыска в здании сейчас оказалось пять человек, не считая самой Брамс, и начать поиски она решила, на всякий случай, со всё той же двадцать третьей комнаты — логова уголовного сыска города С***.

Большое помещение с высоким сводчатым потолком и окнами на запад выглядело одновременно необитаемым, как старая кладовка с рухлядью, и до странности уютным, как с любовью обустроенная гостиная в родительском доме. Несколько разномастных письменных столов и конторок, которые роднила между собой их потёртость, терялись в затейливом лабиринте книжных шкафов. Закрытая спинами стеллажей и незаметная от входа, в дальнем углу пряталась старая тахта, застеленная линялым ковром, подле которой имелся простой, грубо сколоченный стол о четырёх ножках с возвышавшимся посередине примусом.

Не объяснить в двух словах, почему следователи по уголовным делам города С*** квартировали именно в этом необычном помещении. Это был неизбежный и в чём-то закономерный результат постепенного исторического процесса. Начинался сыск с двух человек, которые помещались в небольшом светлом кабинете; с ростом города и губернии штат расширялся, следователи перебирались из помещения в помещение со всеми пожитками. Восемь лет назад уголовный сыск занимал три комнаты в разных концах здания, и тогда одновременно в двух из них случился ремонт: в Департамент полиции приползла новая электрическая проводка.

Выселенных сыскарей временно переместили в просторную двадцать третью комнату, которая когда-то была частью архива, потихоньку к ним перебрались и остальные товарищи с привычной мебелью — и именно здесь уголовный сыск С-ской губернии неожиданно обрёл уютный дом, впоследствии наотрез отказавшись перебираться куда-то ещё.

Порой полицмейстер заводил речь о наведении порядка — дескать, нехорошо это, не может гордость полиции иметь столь непрезентабельную наружность, однако следователи слишком серьёзно тут обжились и потому накрепко упёрлись. В настоящее время между сторонами действовал негласный договор, устраивавший всех: Чирков обходил двадцать третью комнату дальней дорогой, а её обитатели по возможности общались с гражданскими и служащими иных ведомств в других помещениях, имевших более солидный вид.

В логове уголовного сыска обнаружилось трое.

Платон Агапович Бабушкин имел чин губернского секретаря, занимал должность старшего следователя (коих в уголовном сыске числилось три, и одну из них завели специально для него) и был уважаем всем полицейским управлением как патриарх: он начинал службу ещё при Александре II жандармом. Сейчас ему было под восемьдесят, и этот сухой старик с шаркающей походкой, мутными от возраста глазами и скрипучим голосом выполнял функцию не следовательскую, а больше музейную и реже справочную, когда речь заходила о делах прошлого века. В Департамент он таскался исключительно от скуки, чтобы побыть в хорошей компании среди стен не менее родных, чем брёвна старого домика, в котором Бабушкин появился на свет. Дома Платону Агаповичу не сиделось: жену он схоронил уже лет двадцать тому назад, дети давно выросли и, хоть и навещали старика, не вековали подле его постели. Тем более при своём тщедушном виде и почтенном возрасте Бабушкин сохранял завидную бодрость — когда не спал, вот как сейчас, в своём углу между стеной и шкафом, уронив плешивую, покрытую пигментными пятнами голову на впалую грудь.

За одним из столов сидели Владимиры Шерепа и Машков и вяло перебрасывались в подкидного засаленными картами. Белобрысый, с узкими бровями и длинными белёсыми ресницами, Машков был слабым, но умелым вѣщевиком; рыжевато-русый, с тонким ироничным ртом и хитрыми зелёными глазами Шерепа — отлично стрелял с обеих рук и обладал чутьём бывалой ищейки. Вместе они составляли весьма удачную пару. Эти два крепких коренастых мужчины средних лет были почти неразлучны с момента поступления на службу, за годы дружбы и на лицо стали как будто похожи, и в полиции города С*** за глаза (а порой и, забывшись, в лицо) именовались не иначе как Шерочка с Машерочкой. На прозвище поначалу злились, даже дрались на дуэлях, но потом устали и смирились — оно оказалось слишком прилипчивым и живучим.

При появлении Аэлиты Владимиры поднялись в знак приветствия и одновременно кивнули.

— Ну, что скажешь? — обратился к Аэлите Шерепа, на чьи плечи в неразлучной паре обыкновенно ложилась обязанность вести беседы: бойчее и разговорчивей друга, он исполнял её с заметной охотой.

— Ничего, — растерялась вѣщевичка, но тут же нашлась: — Впрочем, нет, скажу. Вы не знаете, где остальные? Элеонора, Адам? И те, кто сегодня вообще не явился, — спросила она, проходя к своему столу.

Двухтумбовый, широкий, он был заставлен разнообразными ящичками и шкатулками — от махоньких, в полпальца, до солидных ларцов. Между ними стояли в стаканах или лежали просто так всевозможные инструменты: там пучок отвёрток, тут букет линеек с пассатижами посередине. Позади стола грозно высился кульман со старой, выщербленной местами доской и неожиданно новым и блестящим чертёжным прибором.

— Где-то здесь, — пожал плечами следователь. — Ты по делу что скажешь?

— По какому делу? — Аэлита, в это время вынувшая из одного ящика стопку коричневой бумаги и механический карандаш с жирным угольным стержнем, изумлённо выгнула брови.

— Вов, не так спрашиваешь. Когда ты уже научишься? Третий год пошёл, — чуть поморщился Машков. Голос у вѣщевика был тихим, но твёрдым. — Аля, ты петроградца этого видела? Как держится, как себя ставит?

Однако ответить Аэлита не успела: шумно распахнулась дверь, и на пороге возникла Элеонора Карловна Михельсон.

Высокая, сухая и желтокожая от неумеренного употребления табака женщина средних лет — где-то от тридцати до шестидесяти — с породистым тонким лицом и шальными глазами заядлой кокаинистки (это была видимость: коллекция дурных привычек её была не столь внушительна). Элеонора имела чин внетабельного канцеляриста и значилась в Департаменте делопроизводителем, закреплённым за уголовным сыском. Она составляла отчёты, ведала личными делами следователей, готовила справки и письма во всевозможные инстанции. Обитатели двадцать третьей комнаты настолько привыкли к мерному клацанью, кое извлекала Элеонора из своей пишущей машинки в рабочее время, что, глядя на её длинные, узловатые пальцы, всякий раз непроизвольно прислушивались, ожидая, что вот-вот те же щелчки начнут издавать суставы Михельсон.

Но особенно примечательна делопроизводительница была не этим. В свободное от службы время она очень внимательно следила за модой, заказывала петроградские журналы и состояла в переписке с некими весьма сведущими в этом вопросе особами, и, с точки зрения отстающих от столичного прогресса провинциальных жителей, выглядела крайне экстравагантно. На взгляд старшего поколения — возмутительно, по мнению прочих — восхитительно. Чего, собственно, и добивалась. Вычурные шляпки, прямые летящие одеяния, папироса в мундштуке, браслеты на тонких запястьях — она, несмотря ни на что, была как картинка со страниц модных журналов. Казалось, те, кто придумывал наряды нового времени и решал, что станут носить женщины, вдохновлялся именно лицом и образом Михельсон. Да в моде были не платья; в моде была сама Элеонора — худая, развязная, уверенная в себе — и оттого совершенно счастливая, с громадным удовольствием переживая вторую юность.

Не столько по долгу службы, сколько по велению души Михельсон знала всё обо всех или по меньшей мере к тому стремилась. Не только о своих подопечных, к которым относилась с особой материнской нежностью, но о всяком служащем Департамента и, как порой чудилось, о каждом жителе города С***. И сейчас Элеонора страдала — это было заметно по её порывистым движениям и заломленным бровям: в Департаменте появился человек, о котором Михельсон не знала ничего, кроме его имени и должности, поскольку делами старших офицеров занимались совсем другие люди и они не желали делиться сведениями. Не из нелюбви к Элеоноре, просто болтунов здесь не жаловали, а каждый служащий дорожил своим местом.

— Деточка, ну? Каков собой этот петроградец? — с обычным своим лёгким акцентом, чуть картавя, проговорила она, быстрым шагом приблизилась к столу Аэлиты и, бесцеремонно подвинув бедром какой-то ящичек, присела на край, требовательно взирая на вѣщевичку.

— Что значит «каков»? Две ноги, две руки, голова. Одна, — растерянно проговорила Аля, аккуратно отодвигая подальше от Элеоноры шкатулки с наиболее хрупким содержимым. Но Михельсон такой ответ явно не удовлетворил, та продолжала выразительно смотреть, и Брамс неуверенно добавила, отчего-то с вопросительной интонацией: — Мундир?

— «Одна голова в мундире»! — передразнила Элеонора, театрально всплеснула руками и открыла небольшую сумочку, висевшую через плечо. — Деточка, ты меня поражаешь, — сквозь зажатый в зубах мундштук заявила она. — Молодой, яркий. Какой разворот плеч, какой рост! Мужественный подбородок, тёмные волосы, — не прекращая выразительно жестикулировать, Михельсон достала серебряный портсигар, вытряхнула оттуда папиросу и закрепила её в мундштуке. — Красавец-мужчина! А ты — две руки... Ах, деточка, ну как так можно! — она на несколько мгновений прервала свой монолог, раскуривая папиросу.

К счастью Аэлиты, Шерепа продемонстрировал похвальное проворство и отличную реакцию: перехватил ищущий взгляд Элеоноры, взмахом руки загасившей спичку, и своевременно сунул ей старую мраморную пепельницу, когда-то белую, а теперь — серо-бурую в разводах. Бог знает чем бы закончился разговор, не успей Вова с галантным жестом.

— Впрочем, — задумчиво продолжила Элеонора, выпустив сизый дым несколькими неровными кольцами, — руки у него и вправду хороши. Ах, эти сильные мужские руки! — мечтательно проговорила она, на мгновение обняла себя одной рукой, а потом ей же махнула на вѣщевичку. — Нет, деточка, я решительно тебя не понимаю!

— Это я не понимаю, что не так у него с руками, — окончательно запуталась Аэлита и затрясла головой. — И что ещё ты желала о нём узнать, если, кажется, и так знаешь куда больше, чем я?

— У меня сложилось впечатление, что Элеонора предлагает тебе к нему присмотреться. Как к мужчине, — пряча ироничную улыбку в уголках губ, пояснил Машков. На это предположение Аэлита ответила потерянным и почти испуганным взглядом. Владимир решил, что нужно спасать положение, а потому насмешливо обратился к старшей женщине: — Почему ты сама в таком случае к нему не присмотришься?

— Ах, Володенька, я знаю такой тип мужчин, — отмахнулась Михельсон. — Это романтический персонаж, защитник, который будет возвышенно страдать и носить свою прекрасную любовь на руках, — с патетикой завершила она, простёрши свободную ладонь к небесам. Выдержала театральную паузу, выдохнула дым и, буднично махнув той же рукой, завершила: — Я уже не в том состоянии души, когда всё это трогает. Я предпочитаю, когда трогают...

— Элеонора! — с укором оборвал её Машков.

— Честно говоря, я совсем об ином спрашивал, — присоединился к другу Шерепа. — Ставит этот петроградец себя как? Что из себя характером представляет? Не выметет нас всех отсюда новая метла?

Аэлита хмуро пожала плечами, не зная, что на это ответить, а потом с облегчением кивнула на дверь:

— Да вон он сам как раз, у него и спросите!

Неизвестно, как давно стоял на пороге поручик Титов, выражение лица его оставалось невозмутимым, но присутствующие ощутили неловкость. Впрочем, не все: Бабушкин продолжал тихо спать в своём углу. Владимиры поднялись с мест, кивком поздоровались, не решаясь заговорить.

— Добрый день, — первым нарушил неловкое молчание Натан, подходя ближе к компании и с интересом озираясь. Неприязни в его глазах не было: то ли двадцать третья комната не впечатлила столичного франта, то ли он слишком хорошо умел держать лицо. Оба следователя немного расслабились.

Поручик смотрелся здесь куда менее уместно, чем в аккуратном кабинете полицмейстера. Идеально выглаженный, с иголочки, белоснежный мундир, сапоги что зеркало, гладковыбритое лицо, аккуратно подстриженные волосы... не то что Шерочка с Машерочкой — одинаково помятые, чуть взъерошенные, с лоснящимися локтями уже серых от частой чистки кителей.

Машков, правда, выглядел несколько аккуратнее друга. В отличие от Шерепы, он был человеком семейным и поначалу смотрелся настоящим франтом, но через год семейной жизни запал его супруги Шурочки угас. Служба следователя в губернии не располагала к сохранению блеска: то в седле, то на коленках, то и вовсе на пузе.

Полицейские негодовали, недобрым словом поминая человека, определившего для служащих летний мундир белого цвета. Устав требовал носить этот китель только в департаменте и при работе с населением, но «чистая» работа сменялась другой непредсказуемо, и полицейские не успевали переодеваться.

Объяснений столь трепетного отношения начальства к белой форме имелось много, от смешных до вычурных, но самым правдоподобным казалось то, что белые кителя полицейских очень нравились государю, он даже сам носил подобный. Казалось бы, где император, а где — рядовые служащие полиции; но стремление угодить самодержцу порой принимало странные формы.

— Титов, Натан Ильич, поручик, жiвник, — коротко представился тот.

Служащие сыска опомнились, какое-то время ушло на взаимные расшаркивания. Поручик приложился к руке поднявшейся с края стола Элеоноры, крепко пожал ладони Владимиров, поинтересовался личностью Бабушкина — в общем, произвёл на новых сослуживцев вполне положительное впечатление, и те позволили себе осторожный оптимизм: по крайней мере, столичный гость не спешил устанавливать свои порядки и строить сыскарей по ранжиру.

Пока поручик расшаркивался, пока выяснял, что в городе из служащих уголовного сыска в настоящий момент присутствует ещё только Адам Чогошвили, который находился сейчас где-то в здании Департамента, а остальные следователи по долгу службы разъехались по губернии, Брамс наблюдала за ним пристально, напряжённо.

Наконец, Натан не выдержал подобного внимания и поинтересовался:

— Аэлита Львовна, что-то не так?

— Н-нет, всё в порядке, простите, — вѣщевичка вздрогнула, очнувшись. Предположение Михельсон её не на шутку встревожило. Не дай Бог и матушка о таком подумает, ей ведь житья не станет!

— Аэлита, позовёшь Адама? — поспешил отвлечь всех Машков. — У тебя это лучше получается.

— Да, конечно, — опомнилась Брамс, которая именно это и собиралась сделать до явления Элеоноры.

Вѣщевичка принялась расправлять листок, до сих пор лежавший перед ней. Потом взялась за угольный карандаш, и бумага запестрела крупными печатными буквами, путанным узором линий и непонятными символами. Закончив с этим, она сложила из листка бумаги маленький самолётик. В этот раз доставать флейту Брамс не стала, а, по-простецки засунув оба мизинца в рот, издала резкий, переливчатый свист, после чего, не поднимаясь с места, запустила лист бумаги в полёт. Тот сделал плавный круг по комнате и, резко спикировав, выскользнул в широкую щель под дверью.

Титов проводил самолётик взглядом и с некоторым стыдом признал, что напрасно не верил полицмейстеру: вѣщевичка и вправду оказалась хороша. Наверное, лучше всех, с кем ему доводилось работать: уголовный сыск редко являлся пределом мечтаний людей с такими талантами. Вот этот фокус с самолётиком, который Аэлита проделала играючи, был доступен единицам и говорил как об исключительно сильном даре, так и о редкой умелости.

— Скажите, Натан Ильич, как вы находите наш город после столицы? — светским тоном осведомилась Элеонора.

— Прекрасно, очень симпатичный и тихий, — вежливо ответил тот.

— Вы потому и решили покинуть Петроград, устали от суеты? — ещё больше оживилась она.

— В некотором роде, — чуть улыбнулся Титов. — От суеты, да и климат вот переменил.

— Климат стоило менять на Севастополь, — со знанием дела заявил Шерепа. — У нас там море, красота! Вот где жизнь!

— А что же заставило вас, Владимир Семёнович, оставить море и перебраться в эти места? — полюбопытствовал поручик.

— Укачало, — рассмеялся тот. — Наскучило, знаете ли...

— Не слушайте вы его, — оборвала следователя Элеонора. — Он сюда переехал в возрасте пяти лет, сами понимаете, никто его мнением не интересовался. А расскажите, вот вы жiвник. Как же так получилось, что при этом — поручик, а не врач?

— Наверное, потому, что учебное заведение кончал военное, а не медицинское, — с лёгкой ироничной улыбкой отозвался Натан.

— Так вы, наверное, и в Великой войне участвовали? — продолжила расспрашивать Михельсон.

— Отчасти, — уже вполне явственно усмехнулся поручик. — Всё больше с бумажками, — он махнул рукой, сделав вид, что не заметил, как скисла на этих словах Элеонора и каким задумчивым, недоверчивым и малость насмешливым взглядом окинул его Машков, прошедший Великую войну вольноопределяющимся. И проговорил, меняя тему: — Расскажите мне лучше подробнее, как в губернии обстоят дела с преступлениями? Так ли всё сонно, как уверяет Чирков?

— Ну да, сонно, — хохотнул Шерепа. — Слушайте его больше!

Мужчины, порой привлекая Элеонору в роли справочного бюро, обсуждали служебные дела, находя друг в друге если не дружеское расположение, то по меньшей мере уважительную приязнь. Титов радовал новых сослуживцев отсутствием спеси, Владимиры его — крепким знанием дела. Чирков, поминая уголовный сыск, сгустил краски или даже зачем-то сознательно польстил Натану: может, некоторые современные методы и тонкости до провинции ещё не добрались, но следователи были совсем не глупы и, главное, весьма опытны.

Аэлита не принимала участия в общей беседе. В первую очередь она окончила чтение «Академического вестника», отложенного на время встречи с полицмейстером, а после занялась собственными рабочими записями: необременительную (ввиду непостоянства) службу в полиции Брамс успешно совмещала с чтением лекций в Федорке и научными изысканиями, в том числе с написанием докторской работы, так что трату времени на пустые разговоры она считала расточительством.

Но всё равно нет-нет да и возвращалась мыслями к петроградцу, и бросала на него косые взгляды, и настроение её всё больше портилось.

Через полчаса Натан совершенно покорил Элеонору, был уже на «ты» с обоими Владимирами, и только Аэлита, с сосредоточенным видом отгородившаяся столом от сослуживцев, находилась за пределами его внимания. Именно эта лёгкость, недоступная ей самой, и сердила Брамс, вкупе с недавно проявленной решимостью и умением быстро думать в мгновение опасности. Поручик Титов до обидного походил на героев пресловутых приключенческих книг, любимых вѣщевичкой, и Аэлита страшно ему завидовала.

Вскоре явился и Чогошвили, бережно сжимавший в руке бумажный самолётик. Это был энергичный, очень разговорчивый, обаятельный и улыбчивый, притом надёжный и готовый всегда прийти на выручку молодой человек. Адам всего полгода как прибыл из Москвы, где окончил правовое училище по направлению сыскного дела, и за это время снискал общую любовь Департамента, особенно его прекрасной половины. Он уверял, что является потомком княжеского рода, но и сам, кажется, относился к этой мысли с изрядной долей иронии.

Как правило, Аэлита была рада видеть Адама — его искренность и живость подкупали, и ещё он редко ставил вѣщевичку в тупик, потому что не имел губительной для неё привычки изъяснятся намёками, а выражал мысли прямо и точно. Но сегодня и его общество не помогало развеять хандру.

Брамс уже почти решилась отправиться в Федорку, где в родных лабораториях её бы точно ничто не беспокоило, но в это мгновение живой разговор служащих прервался резкой, пронзительной трелью: задребезжал телефон, стоявший на столе Элеоноры.

— Уголовный сыск слушает, Михельсон у аппарата! — отчётливо и даже с какой-то торжественностью проговорила женщина. Свой, отдельный телефонный номер и аппарат в двадцать третьей комнате появились недавно, звонки случались нечасто, и делопроизводительница пока ещё гордилась обязанностью отвечать на вызовы.

А вот следователи при звуке телефона подобрались и переглянулись, даже Бабушкин в своём углу завозился и что-то забормотал — не то увидел тревожный сон, не то задумался о возможном пробуждении.

— На мысу, против Коровьего? Судебных вызвали? Выезжаем! — отрывисто проговорила она, сделав какие-то пометки в пухлой тетради. А после, уже положив трубку на блестящие телефонные рога, сообщила: — На мысу рыбаки выловили труп, молодая женщина, по виду — утопленница. Кого записываю на выезд? — Элеонора перевела вопросительный взгляд на Титова.

— На мысу-у, это же другой край города! — тоскливо вздохнул себе под нос Шерепа.

— Думаю, никто не станет возражать, если прогуляемся мы с Брамс? — чуть улыбнулся поручик. — Аэлита Львовна, вы утопленников не боитесь?

— Едем! — возмутилась вѣщевичка, воинственно вздёрнув подбородок, хотя к трупам она на самом деле относилась с опасением. Однако признать это перед петроградцем? Она подошла к шкафу за небольшим рабочим саквояжем: у каждого из полицейских вѣщевиков имелся такой, с полезными в деле вѣщами и другими мелочами.

Титов распахнул и придержал дверь, позволяя ей выйти, и следом за ней шагнул через порог. Несколько секунд двигались в тишине, потом Натан предложил:

— Разрешите вам помочь?

— Чем? — растерялась Аэлита.

— С чемоданчиком, — ответил мужчина, но взгляд её не стал более понимающим, и поручик попытался уточнить: — Давайте, я его понесу. Зачем барышне таскать тяжести?

— Оставьте, он не тяжёлый, — недовольно отмахнулась Брамс. — Тем более там много хрупких вещей.

Ещё несколько шагов помолчали.

— Аэлита Львовна, я хотел бы извиниться, — вновь нарушил тишину Титов, и на этот раз Брамс ответила откровенно изумлённым взглядом, — за то, что во время разговора у Петра Антоновича выразил сомнения в ваших умениях и невольно обидел вас.

— Ничего страшного, — ответила она после долгой паузы.

Получилось ворчливо, да и раздосадованный взгляд, который вѣщевичка бросила на спутника, сложно было назвать извиняющим, но Натан решил всего этого не замечать: он уже понял, что девушка с выдуманным именем — чудачка, которая полностью свое имя оправдывает. А вот как относиться к её словам и поведению и как держать себя с ней, он ещё не определился и потому решил пока наблюдать со стороны, на подначки не реагировать, держаться ровно и приветливо.

С остальными служащими было куда проще, общий язык с ними Титов нашёл без труда, и надежда на то, что служба на новом месте окажется немногим хуже прежней, а попытка начать жизнь с чистого листа увенчается успехом, лишь окрепла и почти превратилась в уверенность.

На этом светлом, приятном фоне чудачества Аэлиты не беспокоили Натана. Первые чувства — неодобрение и нежелание вести дела в паре с Аэлитой — схлынули, уступив место живому интересу.

— А ещё я бы хотел попросить вас о небольшом и, надеюсь, необременительном одолжении, — продолжил Натан. — Вы ведь состоите с Петром Антоновичем в родстве и знаете его семью? Он женат?

— Да, а почему вас это интересует? — насторожилась Брамс.

— Возможно, вы сумеете оказать на него влияние, просто так или через его супругу. Видите ли, Чиркову действительно стоит обратиться к настоящему лекарю, а мою рекомендацию он, боюсь, уже выбросил из головы. Он ещё весьма крепок, а вот сердце исключительно изношено. Малейшее потрясение для него сейчас крайне опасно и в любой момент может свести в могилу.

— Но вы же его вылечили! — Рыжие брови вѣщевички удивлённо приподнялись.

— Я не вылечил, я снял острый приступ, — возразил Натан. — Я вполне владею собственным даром и способен оказать помощь, хотя учили меня совсем другому, но господину полковнику требуется обстоятельное, продолжительное лечение и наблюдение у настоящего доктора, а не случайная помощь оказавшегося поблизости жiвника. Попросите его жену, чтобы уговорила Петра Антоновича обратиться к лекарю.

— Хорошо, я поговорю с тётей Татой, — задумчиво кивнула Аэлита и бросила на мужчину непонятный взгляд. Натану почудилась в нём досада.

— А куда мы идём? — уточнил мужчина, только теперь заметив, что направление уверенно задавала Брамс. — Кажется, служебный гараж в другой стороне. Или вы желаете добираться на трамвае?

— Через весь город, от нашей Полевой до мыса? — с изумлением глянула на него вѣщевичка. — Ещё чего!

Направление она не сменила, а выяснять подробности Титов не стал: зачем, если всё одно сейчас узнает?

Путь и в самом деле вскоре закончился спуском по тесной чёрной лестнице. Через тяжёлую узкую жестяную дверь с тугой пружиной, с которой и Натан справился не без усилий, а миниатюрная, изящная Брамс — и вовсе не известно, как боролась бы, следователи попали в удивительно уютный крошечный дворик. Пара клёнов, три скамейки, а неподалёку от входа на брусчатке...

— Вы предлагаете ехать на этом? — опешил Титов.

— Боитесь? — даже не пытаясь скрыть непонятное поручику злорадство, оживлённо предположила Аэлита.

— Скорее, ошеломлён, — честно признался мужчина, с трудом преодолевая желание протереть глаза. — Это ваш?

— Новенький, в этом году с завода, месяц назад только из Екатеринбурга приехал, — с явной гордостью проговорила вѣщевичка, укладывая в багажную сетку свою сумку. Та вошла в аккурат, словно родная. — Называется «Буцефал». Может, слыхали? Много шуму наделал в печати, особенно заграничной.

— Признаться, не довелось. Я больше привык к живым лошадям, — сообщил поручик, разглядывая двухколёсного металлического монстра на бензиновом ходу и без всяких доказательств охотно веря, что шуму от этого аппарата немало. В Петрограде Титов и не такое видывал, но...

Впрочем, нет, такое ему видеть вблизи прежде не доводилось.

Насмешливо поглядывая на мужчину, Брамс сначала перехватила штанины юбки-брюк под коленями парой ремней, потом натянула широкий зеленоватый брезентовый анорак, за ним — кожаный шлем, по виду лётный, и защитные очки. Последней деталью стали грубые кожаные перчатки с длинными крагами, в которых маленькие девичьи руки буквально утонули. Лихо закинув ногу, вѣщевичка оседлала мотоциклет, уверенно ухватила за рога, пробудила «Буцефала» к жизни с помощью подпружиненной педали стартера. Мотоциклет громко, с подвываниями, затарахтел, в пыль разбивая уютную тишину дворика.

— Ну садитесь же, что вы? — крикнула Брамс, через плечо оглядываясь на поручика.

Она уже и забыла, что несколько минут назад была на того сердита и даже обижена за его возмутительную идеальность и правильность. Выражение глубокого потрясения и ошеломлённости на породистом лице петроградца стало лучшим лекарством от хандры, а при виде его неуверенности и опаски Аэлита почувствовала себя отмщённой.

«Ай, да чёрт с ним! Двум смертям не бывать!» — буркнул под нос Титов, преодолел желание сплюнуть в землю и взгромоздился на жёсткое сидение мотоциклета позади Брамс, и, неловко утвердив длинные ноги на жёрдочки подножек.

В этот момент Натан точно знал, как выглядит, а главное, что чувствует пресловутая «собака на заборе».

— Держитесь за фуражку, поручик! — прокричала Аэлита, и «Буцефал» прыгнул с места в карьер, словно под хвост ему плеснули скипидара.

Титов грязно выругался (к счастью, хватило выдержки сделать это про себя), одной рукой и впрямь ухватился за козырёк фуражки, чтобы не потерять, а второй, наплевав на приличия, — за талию вѣщевички, поскольку иных способов удержать себя на подпрыгивающем мотоциклете не нашёл.

Мелькнула мысль, что новая жизнь поручика Титова в сонном провинциальном городе С*** начинается совсем не так тихо и размеренно, как он того ожидал.

Однако через полминуты тряски Натан пообвыкся, сумел поймать равновесие и несколько расслабиться. Даже вскоре начал оглядываться по сторонам, знакомясь с городом, который до сих пор толком не рассмотрел, ограничившись картой.

А потом и вовсе пришёл к выводу, что мотоциклет можно считать пригодным к использованию транспортным средством, хотя с лошадью и не сравнится.

Ни фуражку, ни женскую талию он, впрочем, не выпустил до конца поездки.

1Урядник — полицейский чин, соответствующий унтер-офицерскому (сержантскому) воинскому званию.

Глава 3. Русалка

Аэлита же, пока «Буцефал» с рёвом нёсся по улицам города, пугая лошадей и перепрыгивая через трамвайные рельсы, думала о том, что Бог в самом деле всё видит и порой не откладывает воздаяние на загробную жизнь. Титов на поверку оказался сильным мужчиной и крепко ее стиснул. Да ещё она выяснила, что везти пассажира на двухколёсном коне совсем не так просто, как она прежде думала. Чудо, что не потеряла управление.

Потом поручик ослабил хватку, к поведению «Буцефала» под двумя седоками вѣщевичка приноровилась, и ехать стало легче. Увы, это была не единственная проблема: Титов продолжал крепко обнимать её за талию, что ужасно беспокоило и отвлекало. Сейчас Брамс отчётливо вспоминала все те нормы поведения, которые ей безуспешно пытались привить с самого детства, и остро ощущала, насколько происходящее неприлично.

Самый удобный путь к мысу — длинному, поросшему ивняком песчаному выступу, образованному слиянием двух рек, — пролегал по набережной большой реки. Мимо шумного порта, над которым водили носами железные журавли портовых кранов, мимо по-праздничному нарядного бело-красного женского Спасо-Преображенского монастыря и в тех же цветах высокого здания пивного завода, мимо гуляющих в старом саду горожан, мимо ряда рыбацких пристаней и железнодорожного тупика, и, наконец, по грохочущим под колёсами доскам, устилающим переезд.

Основная дорога за переездом убегала влево, к мосту через приток, а они свернули направо, между непонятными дощатыми сараями, по щебёнке, оставшейся, вероятно, от постройки железнодорожной насыпи. Здесь «Буцефал» загарцевал так, что Титов едва не прикусил себе язык, но далеко Аэлита, к счастью, не поехала: с десяток саженей, пока всё это ещё напоминало дорогу, а потом остановилась на большом пустыре и заглушила мотор. Там уже стоял новенький чёрный фургон с нарисованным на борту угрожающе багровым, не выцветшим ещё щитом, на котором серая змея обвивала геральдический меч. В кабине дремал, сдвинув на глаза кепку, шофёр.

После набившегося в уши треска мотора прибрежная тишина оглушала.

Одуряюще пахло нагретой болотистой сыростью — мыс ещё не успел до конца просохнуть. Натан, прикрыв глаза, вдохнул шумно, полной грудью, украдкой разминая онемевшую за время дороги поясницу.

Всё же хороший он, город С***. В Петрограде сейчас, надо думать, промозглый холод и ветер, и без плаща в удовольствие не походишь, а здесь — весна во всю ширь и солнце шпарит так, что даже в белом летнем кителе жарко, впрочем, местами уже желтовато-сером — за время пути на него села пыль. К которой поручик отнёсся снисходительно: он был слишком рад окончанию муторной, тряской езды и не обращал внимания на пустяки.

Пока Титов с написанным на лице аршинными буквами блаженством оглядывался и жадно пил свежий, душистый воздух, Брамс торопливо разоблачалась. Побросала амуницию на сиденье, кое-как поправила причёску и вынула из багажной сетки саквояж.

— Ну что, пойдёмте? — предложила Аэлита нерешительно, хотя очень старалась, чтобы голос прозвучал твёрдо.

Недовольство и смущение отступили, но теперь в груди у неё ворочался неприятный холодок тревожного предвкушения. Ей и хотелось наконец почувствовать себя настоящим следователем, но больше прочего страшно было как-нибудь нелепо оплошать рядом с почти безупречным Титовым.

— Да, поспешим, — согласился поручик и махнул рукой куда-то вперёд и влево, где сквозь зелень угадывались фигуры. — Вон, кажется, они.

Пока под ногами осыпалась щебёнка, всё было хорошо. Потом та сменилась влажным песком утоптанной тропы, идти стало даже легче, но в десятке саженей от нужного места песок под ногами начал хлюпать, потом вовсе раздаваться в стороны. Титов в нерешительности замер и оглянулся на вѣщевичку. Вид у той был грустный, обиженный, но Аэлита продолжала упрямо следовать за поручиком, хотя её тонкие ботиночки явно уступали в надёжности и прочности форменным сапогам, побывавшим в руках у вѣщевика и потому непромокаемым.

— Что случилось? — спросила, наконец, Аэлита угрюмо. — Мы идём?

— Ничего не случилось, — вздохнул Натан.

Дальше между купами жёлтой прошлогодней травы, под горстями буро-серых перепрелых листьев явственно блестела вода, и было очевидно, что к концу пути девица Брамс вымокнет в лучшем случае по колено. Даже если обувка её не промокнет насквозь, всё равно она слишком коротка для подобных прогулок и непременно начерпает. На улице хоть и тепло, но не июль, вода явно холодная; а если эта упрямая особа сейчас по его, поручика, вине и недосмотру заболеет — он себе вовек не простит.

О том, чтобы вернуть вѣщевичку назад, не могло идти речи: подобным предложением Титов рисковал нажить себе смертельного врага.

Мужчина ещё раз огляделся, не нашёл ни единого сухого пути и с решительным видом обернулся к спутнице.

Кажется, Брамс прочитала на его лице нечто нехорошее, потому что обеими руками судорожно сжала ручку саквояжа, а большие зелёные глаза глядели с испугом и неуверенностью.

— Я сама его понесу, — упрямо выдохнула Аэлита.

— Не возражаю, несите, — кивнул Титов и решительно шагнул к ней. — А я понесу вас.

Брамс рефлекторно отпрянула и, запнувшись, едва не оступилась, но мужчина успел поддержать её под локоть, после и вовсе легко, без видимого усилия, подхватил на руки.

В первое мгновение вѣщевичка лишь испуганно охнула и замерла, словно мышь под веником, а потом вдруг энергично завозилась, пытаясь вывернуться из мужских рук, но не заверещала, а прошипела сердитой кошкой:

— Поставьте меня сей же час! Вы... Вы! Что вы себе...

— Не дёргайтесь, Аэлита Львовна, — ровно попросил поручик. — Не удержу — рухнете, а вода холодная. Опять же, грязь.

Сердито сопеть вѣщевичка не перестала, но возню оставила — кажется, купание её не прельщало. Прогулка по колено в холодной воде, видимо, тоже, потому что она замерла, обеими руками обхватив саквояж и прижав к себе, словно родное дитя. Лицо её в первое мгновение сделалось бледным от негодования, а потом его начала заливать краска.

Натан бросил на неё единственный взгляд, но поспешил отвести глаза. Встрёпанная, пунцовая от смущения и сейчас совсем не боевитая, Брамс выглядела исключительно забавно, чем вызывала невольную улыбку, и мужчина разумно опасался, что его веселье совсем не порадует и без того сконфуженную вѣщевичку.

Невысокая изящная Аэлита вместе со своим рабочим инвентарём весила совсем немного, ноша оказалась необременительной, а путь — коротким, так что Титов не успел даже запыхаться.

Ивняк здесь был реже, перемежался обширными проплешинами голой травы и камыша, и за ними открывался захватывающий дух вид на устье — широкую гладь, по которой медленно скользила одинокая баржа. Дальний берег большой реки лишь угадывался в лёгкой дымке.

Группа, к которой служащие сыска направлялись, состояла из четверых: городового, грузного широкого мужчины в годах; двух медиков — молодого рослого парня с широченными плечами, настоящего богатыря, и сухощавого невыразительного типа средних лет; крепкого мужика неопределённого возраста, заросшего густой русой бородой до самых бровей. Последний, очевидно, был тем самым рыбаком, обнаружившим тело: на ногах его имелись высокие, до бедра, болотные сапоги, верёвками притянутые к ремню, в одной руке он держал пару смотанных удочек, а в другой на проволочной низке висели, продетые через глаза, четыре крупных рыбины.

Увлечённые своими делами, полицейских они заметили только тогда, когда до места оставалась пара саженей.

— Ох, батюшки-светы! — высказался за всех городовой. — Ты что, нехристь, делаешь? Девку-то зачем притащил?!

— Во-первых, извольте по форме обращаться к старшему по званию, — холодно осадил его Натан. Даже с Брамс на руках он умудрялся выглядеть внушительно. Одно слово — офицер. — А во-вторых, немедленно извинитесь: это не девка, как вы позволили себе высказаться, а полицейский эксперт-вѣщевик.

Говоря это, Титов высмотрел какой-то валун и аккуратно установил на него Аэлиту. Очутившись на свободе, та оправила одежду, переложила саквояж из руки в руку и ощутила себя гораздо увереннее. И даже не забыла благодарно кивнуть мужчине.

Все те сажени, что Натан нёс её на руках, Аэлита продумывала отповедь, в которой бы холодно поблагодарила поручика за попытку помочь, но вежливо попросила впредь так не делать. И сердилась на себя за то, что эта его естественная, без снисходительности забота не оставила её равнодушной, вызвала не только смущение, но и удовольствие. Но от высказывания городового она настолько обомлела, что не нашлась с ответом, а после замечания поручика заготовленная речь вылетела из головы.

Брамс продолжала завидовать выдержке Титова и его похожести на героя приключенческой истории, и, разумеется, она бы предпочла самостоятельно поставить наглеца на место, но...

Заступничество поручика было чертовски приятным и уместным. Почти настолько же приятным, словно если бы она сама остроумно отбрила нахала.

— Кхм. Простите великодушно, — смешался городовой, стаскивая фуражку и неловко кланяясь вѣщевичке. — Не со зла, токмо по горячности. Не хотел обидеть, барышня эксперт-вѣщевик.

— Прощаю, — великодушно кивнула вѣщевичка.

— Аэлита Львовна Брамс, Натан Ильич Титов, уголовный сыск, — миролюбиво и спокойно представил их поручик, очевидно посчитав инцидент исчерпанным. — Докладывайте, что тут?

Медики, с интересом наблюдавшие за сценой, совершенно одинаково усмехнулись, но посторонние мысли оставили при себе и вернулись к телу. Брамс бросила взгляд на нечто, белеющее сквозь траву у края камышей со стороны притока, и поспешила перевести взгляд на городового, который, назвавшись ефрейтором Скобиным, принялся за доклад.

Рыбак возвращался с плёса, где имел обыкновение удить. Туда он шёл напрямки, а обратно решил прогуляться кругом вдоль берега, поглядеть на сходящее половодье, и заметил в камышах тело. Не растерялся, подтянул ближе, а приятелю крикнул звать городового.

— Я, вашбродь, поначалу подумал, что девица эта сама, — пожал плечами Скобин. — Ну, того, в воду сиганула. Они тут частенько выплывают, в сети путаются, так что мужики, не сказать чтобы привычные, но русалок этих не пужаются.

— То есть как — частенько? — растерянно переспросил Титов, бросив вопросительный взгляд на Брамс. Та, хоть и являлась местной жительницей, тоже казалась ошеломлённой такими откровениями.

— Грех на душу берут, — пояснил городовой. — Прежде с железнодорожного моста от безответной любви сигали и всплывали вон там, у плашкоутов, — он махнул рукой вверх по течению притока. — А как понтон постоянным мостом заменили, так оттуда начали. Мост красивущий, с котами по краям, с фонариками, вот их туда и тянет, как мёдом намазано. Да и то верно, железнодорожный — что, одни балки, да ещё высоко, страшно. А девкам, им романтизьму, значит, подавай. Без романтизьму и убиваться, видать, неинтересно, — он задумчиво поглядел на насупившуюся после таких рассуждений Брамс, крякнул, буркнул что-то себе под нос и продолжил. — Н-да. Так вот, прежде по одной-две за год вылавливали, а тут как лёд сходит — так и начинается. По пять, по шесть за навигацию. Неспроста в народе Коровий остров ещё Русалочьим называют и стороной обходят. Кого, значит, из самоубивиц этих не вылавливают и земле не предают, те, значит, там всплывают. — Скобин перекрестился. — По ночам, говорят...

— Местные мифы как-нибудь в другой раз расскажете, — оборвал его Натан. — Именно по этой русалке — что?

— А. Ну да. Так вот, я, честно признаюсь, не особенно торопился. А вот как пришёл, как глянул, ну думаю — э, нет, нечисто дело. Девка-то в одном исподнем, в венке, со свечкой, словно по обряду какому. До Купалы-то ещё вон сколько времени, да на него и не бывает такого: кому охота в праздник-то топиться?

— Действительно, — Титов тихо хмыкнул себе под нос и обратился к судебным медикам. — Есть что-нибудь?

— Не люблю спешить с выводами, — проговорил старший, назвавшийся Филипповым Филиппом Андреевичем, — но кое-что могу сказать до обстоятельного осмотра. В воду она попала недавно, вероятно, прошедшей ночью, и умерла примерно в то же время. А вот отчего — смогу сказать позднее.

— Не утонула? — удивился Натан.

— Погибшая, как тонко подметил господин Скобин, с моста сигануть не могла, — эксперт пожал плечами. — Внешние признаки утопления, но она явно не боролась. Может быть, была без сознания, когда тонула. Вот, обратите внимание сюда. Венок аккуратно привязан, даже незаметно так сразу, и руки тоже связаны, а под путами — никаких повреждений. Значит, в воде бедняжка не билась и освободиться не пыталась, а оставайся она в сознании, всё это случилось бы непроизвольно. Похоже, связали её уже мёртвую и отправили плыть вот так.

Натан кивнул, не сводя пристального взгляда с тела, которое медики аккуратно грузили на складные носилки.

Девушка при жизни была молода и очень хороша собой, а теперь впрямь походила на русалку. Восковой бледности кожа; потемневшие от воды пшенично-золотистые волосы, распущенные, овивающие тело длинными щупальцами, путающиеся в жухлой старой траве; тёмный колючий венок из еловых веточек — словно библейский тёрн. В сложенных на груди и аккуратно связанных бечёвкой руках — оплывшая толстая церковная свеча, и капли воска на пальцах говорили о том, что какое-то время свеча горела на этом самом месте.

— А как же она плыла? — спросил, хмурясь, Титов.

— Смотрите, как хитро устроено… — оживился эксперт.

Под спиной русалки обнаружился плотик из нескольких кусков горбыля, накрепко стянутых всё той же бечёвкой, а к рубахе по бокам была пришита пара холщовых мешочков, кажется, с песком.

— Батюшки-светы! — опять охнул городовой, перекрестился одновременно с рыбаком, продолжавшим стоять тут же — из любопытства, надо думать. — Это кто же её так? И на кой?!

— Мне это тоже интересно, — качнул головой Натан.

Титов не боялся покойников. За свою жизнь он насмотрелся на них вдосталь, на самых разных, и эта русалка ни в какое сравнение не шла со куски изрубленными, иссечёнными картечью трупами военных полей или иными изувеченными телами, виденными уже на службе в сыске. Но именно сейчас, глядя на девушку, даже в смерти остававшуюся красивой, поручик ощутил, как повеяло холодком по спине, словно там, позади, кто-то на мгновение распахнул глубокий погреб и оттуда дохнуло стылостью. Что-то очень противоестественное, мерзкое было во всём образе этой спущенной по реке девушки.

Захотелось закурить, чтобы занять чем-то руки, но своих папирос у Титова не было — от этой дурной привычки он отучился, оставив армию, — а спрашивать у окружающих посчитал глупым, поэтому просто заложил большие пальцы за пряжку ремня. Потом опомнился.

— Аэлита Львовна, вам что-нибудь нужно для проведения осмотра?

Поручик не считал покойницу подходящим зрелищем для молодой барышни, но тут не до сантиментов. Титов был насторожён, взволнован и, вздумай Брамс артачиться или, хуже того, падать в обморок, ей непременно досталось бы на орехи ещё и от офицера. Назвался груздем — полезай в кузов, и сейчас Натан воспринимал Аэлиту именно так, как она просила: полицейским специалистом-вѣщевиком.

Но вѣщевичка была не испугана, а собрана и сосредоточена, словно ей предстояло не проделывать рутинные и довольно несложные действия, а прямо сейчас защищать докторскую работу под скептичными взглядами солидных профессоров. Брамс была полна решимости доказать, что она не «девка», которую напрасно притащил сюда Титов, — доказать себе, с затаённой насмешкой глядящим на вѣщевичку незнакомым мужчинам и, конечно, поручику.

Перед последним она чувствовала большую ответственность. Заступившись за неё перед городовым, он проявил такое доверие, какое обыкновенно приходилось заслуживать долго и кропотливо, и Аэлита намеревалась оправдать его любой ценой. Может, она и не годится прямо сейчас в книжные героини, но дело-то своё знает по-настоящему!

— Нет, не нужно, — решительно тряхнула головой Аэлита. — Вот только...

Аэлита снова глянула на сумку в своих руках, растерянным взором обвела стоящую вокруг воду, тяжело вздохнула и неуверенно протянула мужчине свою ношу.

— Натан Львович, простите, не могли бы вы подержать? Не в воду же его класть, — смущённо проговорила она.

— Разумеется, — кивнул тот, принял саквояж и с интересом наблюдал, как Брамс извлекает из кожаного нутра малопонятные случайному зрителю предметы. — Может быть, перенести тело ближе?

— Расстояние роли не играет, — отмахнулась Аэлита.

Понимающих, сочувственных взглядов, которыми обменялись судебные эксперты с городовым, решившие, что девица просто испугалась покойницы, она не заметила. Да и несправедливы к ней были мужчины: это когда Титов нёс её на руках, Аэлита была смущённой и растерянной барышней, а теперь, сосредоточившись на деле, стала магистром Брамс — талантливым учёным и строгим, взыскательным преподавателем, которого опасались и очень уважали студенты Федорки.

— Положите вот эту вѣщь ей на живот, вдоль тела, чтобы средний оказался ровно над пупком, — твёрдым голосом велела Аэлита, протягивая ближайшему эксперту ленту из семи плоских жетонов белого металла. Небольшие, с червонец, тяжёлые, наверное, свинцовые, они были покрыты сложным узором мелких насечек и соединены рёбрами в полосу. Как крепились друг к другу, было неясно, но каждый свободно поворачивался вокруг общей оси. — Ну! — окликнула она раздражённо, потому что младший медик замешкался, поглядывая на старшего.

Здоровяк осторожно, двумя пальцами ухватил жетоны и выложил на труп, как было велено, следом прицепил и несколько небольших, вычурных, диковинного вида прищепок, выполненных из проволоки того же металла — на плотик, на венок, на платье, на держащую запястья бечёвку, даже на свечу.

Когда закончил, Аэлита смерила подозрительным взглядом почему-то именно его, а не результат его трудов, и отрывисто кивнула. Дальше бережно извлекла небольшой прибор, похожий на плод любви арифмометра и ежа.

— Подержите сумку, — велела Брамс всё тому же эксперту, а Титову в освободившиеся ладони осторожно вложила устройство. Задумчиво закусила губу, переключая какие-то тонкие рычажки, кивнула своим мыслям и потянулась за флейтой. — Вот так и держите, — скомандовала она поручику.

Появление музыкального инструмента встретил с интересом только рыбак, которого до сих пор не подумали прогнать. Остальные заранее кривились, зная, что будет дальше.

Вѣщи, которые изредка на заграничный манер именовались артефактами, были знакомы людям издревле. Обережные вышитые узоры, резьба на предметах обихода, затейливая руническая вязь — первые, интуитивные попытки придания необыкновенной силы обыденным вещам, и порой результат выходил на удивление удачным. Со временем выделились закономерности, потом на их основе выросли теории, и к настоящему моменту всё это сложилось в отдельную область знаний — науку о вѣщах.

Вѣщью мог стать любой предмет — сапоги, зеркало, да хоть целое здание, — а её возможности определял тот, чьи руки придавали особые свойства старинными, дедовскими способами: резьба, шитьё, узоры.

До сих пор в научном сообществе велись диспуты о том, как именно всё это происходит. Старая теория утверждала, что вѣщевик вкладывает в творения собственную жизненную силу — ту же, какую жiвники используют для влияния на человеческую плоть. Другие, новые учёные, уверяли, что сила спит внутри материи и вѣщевик только освобождает её своими действиями; та самая сила, которую открыли лишь четверть века назад и которая сейчас сводила с ума физиков всего мира — сила взаимодействия атомов.

Пока теоретики ломали копья, вѣщевики, будучи практиками, более близкими к изобретателям и инженерам, не особенно углублялись в вопросы происхождения собственных талантов, больше занятые их развитием и применением.

Тщательно выверенные узоры определяли пути, по которым двигалась сила, являлись своего рода проводами для тока или подобием ирригационных каналов. На заре научной мысли все вѣщи строились по единому принципу: создатель напитывал силой узор, и вѣщи для исполнения её предназначения этого вполне хватало.

Но больше двух веков назад случился грандиозный прорыв, когда установили, что серьёзное влияние на вѣщи оказывают звуки. Они как бы пробуждают скрытые резервы энергии, а ещё позволяют добиваться ювелирной точности управления. Теперь любой вѣщевик объединял в себе не только собственно умение влиять на неживые предметы, но ещё математика, инженера и музыканта, и успешность этого сплава определяла силу и возможности вѣщевика. Единственный недостаток подобного воздействия состоял в редком неблагозвучии управляющих трелей...

Аэлита, прихватив мундштук губами, сомкнула веки.

Голос флейты вспорол живую речную тишину. Долгие, протяжные стоны перемежались пронзительными вскриками, и оттого, насколько всё это походило на плач — судорожные, отчаянные, безнадёжные рыдания, — не по себе сделалось даже зачерствевшим от службы судебным медикам. Флейта, словно по родной, выла по незнакомой мёртвой девушке, и мокрый холод оглаживал спины живых. Было во всём этом нечто потустороннее, необъяснимо-жуткое, и нарядная майская зелень вокруг не только не сглаживала, но даже усиливала это впечатление.

Бледный от страха рыбак бормотал «Отче наш», стянув шапку и истово крестясь на блестящие над ивняком, на краю города, купола Казанского собора — двинуться с места и уйти, он, кажется, боялся ещё больше, чем оставаться здесь. Городовой выглядел не лучше; он затравленно посматривал на «девку», словно та на его глазах превращалась в упыря, и тоже, кажется, молился себе под нос.

Вскоре плач этот оживил вѣщь, которую держал в руках Натан, заставив того вздрогнуть. А следом дёрнулись и остальные, когда рыдания флейты дополнились пронзительным стрекотом прибора, из нутра которого поползла перфолента.

Инструмент умолк на высокой и особенно резкой ноте, а вѣщь ещё какое-то время монотонно трещала. Аэлита спокойно, буднично убрала флейту обратно в чехол и подхватила ленту, с удивлением поглядывая на пришибленных, притихших мужчин.

Пока Брамс вслепую — ей, как и многим опытным вѣщевикам, так было проще — читала перфоленту сообщения, остальные потихоньку сбрасывали наваждение. Рыбак под шумок удрал, решив, что насмотрелся достаточно; городовой Скобин и хотел бы последовать его примеру, но долг не позволял; судебные, опасаясь трогать вѣщи на трупе, переминались с ноги на ногу.

К концу ленты безмятежное выражение лица Аэлиты сменилось хмурой недовольной гримасой. Вѣщевичка собрала бумагу в тугое колечко, проворно намотав на два пальца, жестом поманила младшего из медиков, который понятливо протянул её саквояж. Брамс сначала аккуратно сцепила ленту скрепкой, потом подписала карандашом и убрала в один из внутренних кармашков сумки. Сложила прибор, забрав его у Натана, ссыпала прищепки, снятые судебными, пристроила в тот же кармашек жетоны.

— Как странно, — наконец, проговорила она.

— Что вы там нашли? — уточнил поручик.

— Ничего.

— Как это — «ничего»? — не понял Титов. — То есть ничего примечательного? Никаких зацепок?

— Нет, — усыпанный веснушками нос Аэлиты сморщился. — Проверка показала, что на ней ничего нет. Понимаете? Совсем!

— Признаться, не понимаю, — растерянно проговорил мужчина. — Расскажите, пожалуйста, немного подробнее. А, впрочем, нет, давайте до сухого места доберёмся, — заметил он недовольство перетаптывающихся медиков и разрешил им: — Забирайте тело.

Судебные взяли носилки и поплелись через залитое водой пространство к фургону, рядом с ними пошлёпал городовой. Титов снова подхватил спутницу на руки, и в этот раз она не просто не стала вырываться, но, сосредоточенная, даже обхватила мужчину за шею для надёжности.

Когда сыскари ступили на твёрдую землю, Натан записал номер городового и, с его слов, имена рыбаков, и распрощался с Скобиным. Простился и с экспертами, получив от них обещание закончить осмотр сегодня к вечеру, преодолел соблазн добраться до Департамента в их компании, избегнув тем самым новой поездки на спине «Буцефала». Аэлита тем временем уложила сумку в багажную сетку, сама боком уселась на мотоциклет и, сцепив пальцы на коленях, замерла. Распахнутые зелёные глаза с лихорадочно расширенными зрачками глядели пусто, слепо, не замечая мира вокруг, но словно видя нечто иное, недоступное простым смертным.

— Итак, что с телом? — спросил Титов, когда стих рокот двигателя фургона.

— Вѣщи оставляют в мире следы так же, как любой человек: мы пахнем, источаем тепло, оставляем на одежде и предметах пот, волосы, частички кожи… — заговорила Брамс всё ещё со слегка отсутствующим видом. — Обыкновенно их следы называют тенью или умброй на латыни. Вѣщей много, с каждым годом всё больше, и даже не по науке выполненные, они всё равно извещают окружающий мир о своём присутствии. Порой примитивные штучки вроде, скажем, вышитого исподнего для ребёнка дают тень более густую, нежели сложные приборы. Это очень трудная задача — защитить некий прибор или вѣщь от действия окружения. Так вот, тут умброграф совсем ничего не написал. Показания его в пределах измерительной погрешности, да ещё те тени, которые легли уже от самого прибора.

— И как это возможно? — нахмурился Титов. Всё сказанное Аэлитой он и прежде знал, не первый год в сыске, но перебивать не стал: проще выслушать короткую лекцию, чем долго объяснять, что именно ему непонятно.

— Наверное, следы стёрли, — неопределённо повела плечами Брамс.

— Это сложно? Кто мог подобное проделать? — ухватился поручик. Вот и добрались до нужного вопроса: с такими проблемами Титов прежде не сталкивался, поскольку преступления, связанные с деятельностью вѣщевиков, в Петрограде лежали в компетенции специального отдела Охранки.

— Сложно, — медленно кивнула Аэлита. — Но возможно. Право, было бы очень любопытно взглянуть на его методику, — оживилась она, — и узнать, как именно удалось так аккуратно занизить показатель...

— Аэлита Львовна, кто мог подобное осуществить? — перебил её мужчина. — И как?

— Понятия не имею, — Брамс укоризненно глянула на него. — Говорю же, я не знаю, каким методом он пользовался и как добился...

— Погодите, давайте по порядку. — Титов стащил фуражку, встопорщил пятернёй короткие тёмные волосы, на ярком солнечном свете они оказались не чёрными, а скорее тёмно-каштановыми. Вид его сразу перестал быть франтоватым, поручик в мгновение уподобился мальчишке-сорванцу. Фуражка легла на сиденье мотоциклета, а пальцы ослабили воротничок мундира. Аэлита наблюдала за преображением с искренним любопытством: странно было видеть, как безупречный петроградский офицер на глазах всё больше обретает человеческие черты. — Тень могла растаять самостоятельно?

— Не за один день, — подтвердила Брамс. — Если только следов этих изначально было совсем немного и жила утопленница до этого в несусветной глуши, в какой-нибудь пещере...

— Значит, эту версию мы пока исключим, — кивнул Натан. — И выходит, тень стёр именно тот, кто отправил бедняжку в плавание по реке, верно? Причём незадолго до спуска, иначе она могла бы нацеплять на себя по дороге что-то ещё. Так?

— Да, это неизбежно, — кивнула Аэлита.

— А есть разница — стирать умбру с мёртвого или живого человека?

— Никакой, — пожала плечами Аэлита. — Разве что с трупа следы собственной умбры человека сотрутся ещё быстрее, в момент процедуры.

— Прекрасно. Независимо от того, каким методом пользовался злодей, есть какие-то общие условия? Ну вот я бы смог?

— А, вы в этом смысле! — облегчённо улыбнулась Брамс.

С четверть часа ушло у Титова на то, чтобы выудить из неё все подробности, порой вѣщевичка чрезмерно увлекалась, но он не зря до определённого момента находился в Петрограде на хорошем счету и слыл талантливым сыщиком, допросы он вести умел.

К сожалению, сильно сузить круг подозреваемых не вышло. Со слов Аэлиты, операция, проделанная с покойницей, пусть и являлась довольно сложной, но была по плечу любому достаточно сильному и опытному вѣщевику или даже, при большом желании, обычному человеку, сведущему в тонкостях этого ремесла, вроде инженера или даже энергичного любителя. Таковых же в промышленном и потому весьма передовом городе С*** было в достатке. Да и оснащение для такой операции можно было добыть, не прилагая к тому титанических усилий, или вовсе изготовить самостоятельно.

Натан, впрочем, не расстроился. Было бы феноменальным везением сразу же напасть на след преступника, ничего толком не зная о происшествии, а полагаться на удачу он не привык. Предстояла работа, что соскучившегося по ней за время перевода Титова только радовало.

Глава 4. Имя розы

Аэлита на обратном пути чувствовала себя подавленной, была тиха и рассеянна, так что «Буцефал» проявлял куда меньше резвости и даже рычал как будто тише.

Вопросы поручика, даром что он порой говорил сущую ересь и никак не мог толком понять её объяснений, на взгляд Брамс мало отличались от привычных глупостей иных нерадивых студентов. Расспросы не трогали её и не удивляли, а вот неожиданная помощь поручика по-настоящему вывела из равновесия, паче всего тем, что оказалась Аэлите по душе. И за эту сердечную слабость она очень на себя сердилась.

Романтические отношения в жизни девицы Брамс окончились в восемнадцать лет разорванной помолвкой с молодым офицером Ховриным. Тот был очарован юностью и энергией Аэлиты, сумел без труда увлечь неискушённую барышню, и молодые люди уверенно готовились свить семейное гнездо. Но в один прекрасный момент, когда дело уже почти сладили и назначили день свадьбы, жених имел дурость высказаться при вѣщевичке, как раз готовящейся держать выпускные экзамены в Федорке (обучалась Аэлита, ввиду особых склонностей к предмету, не по общей программе), что вся эта наука — блажь, не женское дело, и вообще какой в бабе может быть ум. Даже непреклонно заявил, что после свадьбы всех этих глупостей он не допустит.

Разумеется, стерпеть подобное Брамс не могла, нежное отношение и восторг сменились праведной, и оттого более злой, обидой.

Помолвка окончилась скандалом, офицер получил от ворот поворот. Он пытался всё наладить, клялся, что пошутил и ничего такого не имел в виду, но Аэлита уже не верила: любовь к выбранной научной стезе оказалась гораздо сильнее первого чувства к мужчине.

От этой истории вѣщевичке на память осталось болезненное отношение ко всем сомнениям в её способностях, высказанным с отсылкой к женскому полу, а также неприязнь к мужчинам за пределами приятельства или служебного партнёрства и лёгкое опасение перед офицерами.

Последнее могло бы вырасти в стойкую враждебность, но помешал тому старший брат-погодок, Николай, который ещё лет в шесть избрал для себя стезю артиллериста. Дружная с Колей и увлечённая его рассказами, Аэлита с детства с симпатией относилась к военным, и единственный случай не мог глубоко переломить эту привычку, однако малую трещинку осторожности оставил.

С таким скудным опытом Аэлита оказалась совершенно не готова к поведению Титова. Поручик не делал ничего по-настоящему предосудительного, просто в силу жизненного опыта и характера держался достаточно вольно и решительно. Да и повода задуматься о душевном равновесии вѣщевички он не имел, а для той и тесные объятья были уже серьёзным потрясением. Так что обратный путь до Полевой Аэлита проделала в глубокой задумчивости и смятении.

Задумчив был и Натан, только мысли его занимал куда более серьёзный и приземлённый вопрос, а именно — новое дело.

Падение с моста эксперты исключили, значит, оставалось два варианта: либо её аккуратно спустили с лодки, либо не менее аккуратно — с берега. По виду покойница сложения обычного, росту среднего, значит, веса в ней под четыре пуда. Крепкий мужчина справился бы и один, вряд ли он привлекал к делу помощника, пусть с ним и сподручнее. Нужно только достаточно времени и тихое место, но беда в том, что город весь на реке, никаких оживлённых набережных нет и вряд ли ночью у воды велик риск кого-то встретить, а подходов — полно.

Натан решил, что непременно глянет вечером на мост, но больше как на достопримечательность — красивый же, «с котами», и вид на город оттуда должен открываться отличный. А для дела стоило лоцию почитать, а лучше вовсе поговорить со сведущими людьми, знающими эти воды. Они вернее скажут, откуда могло принести тело.

Поручик немного досадовал на себя за то, что не догадался направить Брамс с её мотоциклетом сразу к нужным пристаням, и ему предстоит вновь пересечь весь город. Пустая трата времени. Но, подумав, понял, что и в Департаменте найдутся кое-какие дела. Даст бог, удастся установить личность покойницы сразу: навряд ли в этом тихом городе так уж часто бесследно пропадают люди, и если у бедняжки имелась какая-никакая родня, то её могли уже хватиться и заявить о том в полицию.

В двадцать третьей комнате слышно было только стрекот пишущей машинки Михельсон. В зубах её был зажат мундштук с потушенной папиросой.

— Как вам наши природы? — полюбопытствовала она, глянув на поручика.

— Превосходно, — вполне искренне ответил тот. — Элеонора, а как в городе ведётся учёт заявлений от пострадавших? Если пропал кто, к кому идут?

— К нам и идут, — пожала плечами женщина, прекратив на время клацать по клавишам. — Здесь, чай, не Петроград, можно и добраться. А бабка там немощная или болезный кто с городовыми могут весточку передать. Ты, голубь, скажи по делу, чего хочешь?

— Не пропадала ли недавно девушка или молодая женщина, — не поморщившись проглотил «голубя» поручик. — Светловолосая, особых примет не назову, только после осмотра судебными.

— Не обращались. Может, некому, может, не хватились ещё, — мгновение подумав, заявила Элеонора и добавила покровительственно: — Да ты не егози, поручик, медики портрет дадут — там и начнёшь хлопотать, а покамест перекурите. Я вон чайник закипятила четверть часа как, выпейте чаю с баранками. Глядишь, и мысли какие дельные придут.

— Чай не пьёшь — откуда силы! Выпил чай — совсем ослаб, — продекламировал Адам, вошедший на последних словах женщины. — Дозвольте приникнуть к источнику живительной влаги?

— Дозволяю, не гнать же тебя, олуха, — с материнской теплотой проговорила Михельсон. — И про господина начальника не забудь с Алечкой!

Титов проводил взглядом Чогошвили и, вздохнув, положил фуражку на стол. С одной стороны, время на пустяки тратить не хотелось, а с другой — день выдался насыщенным и давно перевалил за середину. Поручик проголодался, а чай с баранками определённо полезней для живота, нежели очередная поездка через весь город.

В уголовном сыске пили кипрей — диковинка для уроженца Петрограда, где вернувшаяся лет тридцать назад мода на этот народный напиток не прижилась, даже невзирая на благосклонность к нему императорской фамилии. Титов взялся за него с опаской, однако распробовал, хотя и счёл не лучшей заменой чаю привычному, китайскому.

У чайника время, впрочем, напрасно не теряли. Поручик успел пересказать Элеоноре обстоятельства обнаружения покойницы для заведения дела. Та поахала, но скорее восторженно, чем испуганно, что-то пометила в блокноте, взяла у Аэлиты ленту с показаниями вѣщей. В Департаменте имелась специальная машина для расшифровки таких записей: закладываешь ленту, а на выходе получаешь лист с понятным печатным текстом. Собственно, именно с её помощью большинство служащих и работало, а уникумов, которые вроде Брамс способны читать перфоленту, среди местных вѣщевиков было немного: такими навыками больше могли похвастаться учёные, нежели полицейские.

— Какое необычное, волнующее происшествие, — проговорила наконец Элеонора, задумчиво раскуривая папиросу. — Нагая дева в венке...

— Она не нагая, она была в рубашке, — кашлянув, поправил Натан.

— Неважно, — отмахнулась она, мечтательно глядя на клубы дыма. — Нагая дева в белой рубашке медленно плывёт по воде… Горит сквозь стелющуюся дымку тумана, потрескивая, свеча... Пахнет воском, сыростью и самую малость тленом... Волшебно! Держу пари, автор сего шедевра — из декадентов.

Тут поперхнулся даже Адам, вроде бы привыкший к Михельсон за прожитые здесь месяцы. Элеонора отвлеклась от живописания картины и переложила мундштук в другую руку, чтобы постучать Чогошвили по спине, а Титов уточнил:

— Здесь они ещё есть? Декаденты. Мне казалось, Великая война излечила всех этих безумцев от упоения смертью, разве нет?

— Ну, здесь-то войны не было, — логично возразила та и равнодушно пожала плечами. — Впрочем, мода давно прошла...

— Скорее уж, дикари какие-то, — прокашлялся Адам и наконец освободился от «заботы» Элеоноры, рука которой была на удивление тяжела. — Я вот слыхал, будто язычники так мертвецов хоронили. На лодку клали — и в море.

— Деточка, где ты здесь море нашёл? — поморщилась Михельсон. — А что до язычников, так нет ничего проще, можно с них и спросить.

— Как? — опешил Натан. — Здесь что, и язычники есть?!

— Куда ж без них? — Элеонора вновь скучающе повела плечами, словно не замечая изумлённых взглядов остальных — не только Адама, но и помалкивавшей всё это время Аэлиты. — За рекой, на Песчаном острове их община.

— И что, церковь терпит? — продолжил недоумевать поручик.

— А что она сделает? — женщина насмешливо вскинула брови. — Сидят тихо, носу в город почти не кажут, ни к кому не лезут. Попы ругались, но народ нынче попов слушает мало, чай не средневековье, а уж на этих горемык тем паче всем наплевать. О них вон и не знает почти никто, — она кивнула на присутствующую молодёжь. — В город приплывают — мирно продают свою рыбу, шерсть да поделки деревянные, люди как люди, а что на них креста нет — так кто щупать полезет! И жертв человеческих до сих пор не приносили. Думаешь, начали? — оживилась Михельсон.

— Нет, — решительно отмахнулся Титов, даже поморщился недовольно.

— Почему вы так уверены? — полюбопытствовал Адам.

— Остров ниже стрелки, — пояснил Натан.

— И что? — снова вступила Элеонора.

— Тело нашли на самой стрелке, на мысу, приплыло оно со стороны притока. Зачем им тащить тело вверх по притоку, с тем чтобы потом отпустить в вольное плавание? Нет, ерунда, тут что-то иное. Живут здесь язычники, как я понимаю, давно, и если бы это был их обряд — тела попадались бы чаще. А, может, это первый и единственный случай... Больше никаких общин нет? Вверх по притоку. Кришнаиты, сатанисты, чернокнижники? — мрачно уточнил он. — Разумеется, исключительно мирные и безобидные!

— Увы, — Михельсон выразительно развела руками с таким видом, словно в самом деле сожалела. Мгновение помолчав, добавила: — Старообрядцы есть. И поповцы, и беспоповцы. С церквями своими, на Москательной буквально дверь в дверь. И костёл на Алексеевской.

— Довольно, думаю, этот вопрос мы оставим до лучших времён, — поспешил избавить себя от излишних подробностей мужчина, однако осведомлённость Элеоноры оценил и запомнил. — А куда Шерепа и Машков запропастились?

— Да купчишку тут одного обокрали. Он месяц назад в Москву цеппелином отбыл, дела какие-то там делать, а прислугу в эти дни держать поскупился, всех и выставил. Видать, решил, что в Первопрестольной его встретят как родного, а там, глядишь, и вещички перевезёт. Да только что-то там не заладилось, вернулся домой — замки сорваны, всё, что было ценного вынесено, чуть только паркет не сняли. Видать, долго, без спешки работали. Вот Шерочка с Машерочкой и поехали. Надолго они там. Пока ущерб опишут, пока осмотрят всё, потом по ломбардам... Набегаются.

— Пожалуй, это достойный подражания пример, — задумчиво проговорил Титов, поднимаясь с места.

— Так судебные раньше вечера не кончат своё дознание, — удивилась Элеонора и махнула рукой: — Чашки оставьте, я уберу.

— Аэлита Львовна, я на мост хотел взглянуть, — неуверенно попытался отговорить поручик также подорвавшуюся с места вѣщевичку. Против общества самой Брамс он ничего не имел, но опять садиться на мотоциклет? — И в управление порта заглянуть по дороге, а там контингент — сами понимаете.

— Я с вами, — упёрлась вѣщевичка и вцепилась в свой саквояж.

Было очевидно, что убеждением тут ничего не добиться, а ругаться не хотелось, поэтому Натан лишь махнул рукой и молча двинулся к выходу, не забыв прихватить фуражку.

Визит в порт затянулся. Здесь было так суетно и шумно, что поручик с некоторой ностальгией вспомнил случай, когда на малой его родине по подозрению в убийстве задержали цыганского барона и весь табор явился его освобождать. В порту, конечно, обошлось без цыган и медведей, обыкновенные взмыленные служащие носились туда-сюда без видимой системы, но общая атмосфера лёгкого сумасшествия показалась очень родной.

Титов решил не спешить и потереться среди людей, прислушиваясь к разговорам и отдельным возгласам: это бывало полезнее, чем ловить пробегающих мимо людей, отвлекая их от дела.

Всё время поручик краем глаза приглядывал за спутницей, чтобы та не потерялась. Однако вскоре не уследил и вынужден был отвлечься на поиски. Пока суетился, влившись в общий людской поток, в мыслях планировал, как именно отчитает рассеянную девицу, и буквально мечтал напомнить, что предлагал Брамс остаться в департаменте. Однако, когда Аэлита нашлась, у него не повернулся язык на подобное: столь испугана незнакомой обстановкой была вѣщевичка и столь искренне радовалась его появлению, чуть только на шею не бросилась в порыве чувств. И совсем не возражала, когда Титов, лишь устало махнув рукой, взял её за ладонь, словно ребёнка.

За время этих блужданий по сравнительно небольшому, но поразительно людному зданию, Натан выяснил, что подобная обстановка для управления порта нехарактерна и продиктована исключительными обстоятельствами. Какая-то баржа села на мель, и теперь все пытались решить эту проблему и найти виновных. То есть для разговора с лоцманами момент оказался самый неподходящий, однако Титов решил настоять на своём и воспользоваться служебным положением.

На все эти приключения и поиски подходящего знатока ушло около получаса, ещё часа полтора — на составление примерного перечня мест, откуда могло бы приплыть тело таким образом, чтобы оказаться на мысу.

Аэлита во время разговора, пока мужчины жарко спорили над картой, скучала в углу на стуле, разглядывая небольшую комнатушку неясного назначения, куда привёл служащих сыска один из здешних работников, назвавшийся лоцманом Шалюком. Наружность он имел отталкивающую: сальные полуседые волосы, мундир потёртый и ужасно неопрятный, борода клочками, в которой виднелись крошки еды — один в один облезлый грязный кабысдох, однако службу свою знал крепко.

Вскоре вѣщевичке наскучило сидеть без дела, она достала из планшета блокнот и карандаш и принялась вспоминать показания приборов. Очень её задела собственная бесполезность: считай, первое серьёзное, настоящее преступление, которое ей доверили, она так надеялась найти на трупе нечто этакое, дать Титову какие-нибудь важные сведения, а в результате — пшик! Она сделала всё правильно и очень аккуратно, кто же виноват, что злоумышленник оказался таким предусмотрительным? Сдаваться так просто не хотелось, и она решила попробовать выжать из сухих цифр хоть что-нибудь. Да, прибор показывал цифры в пределах естественного шума, но даже это могло что-то дать, если провести спектральный анализ. Хотя бы намёк на способ, которым действовал убийца!

За расчётами, а вернее за сосредоточенным покусыванием порядком измочаленного уже карандаша, Натан её и нашёл. Был поручик хмур, задумчив и немногословен, молча поймал Аэлиту за руку и двинулся к выходу. Когда шумные коридоры остались позади, Брамс взялась за свою амуницию, чтобы последовательно нацепить всё на себя, и уточнила:

— Куда теперь, на мост?

— Да, пожалуй, — задумчиво кивнул Натан.

— А зачем мы туда всё-таки едем, если её никто не сбрасывал? — удивилась Аэлита.

— Осмотреться. Оттуда должен быть неплохой вид на реку, это гораздо нагляднее любых карт, — поморщился Титов и махнул рукой. — Ладно, едемте, а то мы тут до второго пришествия простоим. Может, какая толковая мысль по поводу места сброса в голову придёт...

— Погодите, а о чём же вы полтора часа разговаривали?! — изумилась Брамс.

— Вот о том и разговаривали, — развёл руками Титов, не вдаваясь в подробности: не хотелось признаваться, что настолько задержались они исключительно из-за его недоверия к лоцману. — Видите ли, в воду покойницу столкнули совсем рядом с тем местом, где потом нашли, иначе её непременно отнесло бы к противоположному берегу или увлекло течением дальше.

— И что в этом непонятного? — нахмурилась Аэлита.

— Непонятно, зачем злоумышленник поступил именно так. Не учёл течения и не заметил, что тело попало в камыши? Бог знает. Едемте, Аэлита Львовна, всё равно эта мелочь без прочих ответов не имеет никакого смысла. Мы ведь даже не уверены, что бедняжку действительно убили.

Мост оказался высоченным, широким, каменным, со сторожащими въезд сфинксами. По нему то и дело грохотали в обе стороны грузовики и цокали подковами лошади. Аэлита послушно остановила мотоциклет с краю дороги, почти на середине моста, и с мрачным неудовольствием уставилась в спину поручика, который только молча подошёл к перилам и облокотился о них, задумчиво глядя в воду.

Вѣщевичке не хотелось сейчас тут стоять, и вся поездка эта казалась глупой. Лучше бы они вернулись в Департамент и посетили буфет, право слово! А то две баранки и чашка иван-чая — весьма удручающий перекус.

Натан же глядел на расстилающуюся внизу водную гладь, на облепившие пологие песчаные берега пристани и причалы, подобные опятам на стволе поваленного дерева, на зеленеющий мыс, и рассеянно думал, что местные девушки-самоубийцы — весьма храбрые и решительные особы, и лучше бы было, примени они эти свои достоинства к какому-нибудь другому, богоугодному делу. Потому что ему, не трусливому в общем мужчине, который воевал и имел награды, дрался до смерти на дуэлях и готов был рисковать жизнью по долгу службы и велению чести, было на этом мосту очень и очень не по себе. Не настолько, чтобы бежать в панике, но прыгать отсюда, с высоты десятка саженей, вниз? Поручик думал и не мог представить себе той степени отчаяния, которая могла бы толкнуть его на подобное. Разве что серьёзное помутнение рассудка...

Неизвестную женщину могли только столкнуть с берега, причём самое большее где-то тут, у подножия моста. Вон там, где длинный песчаный нос прирастал к городу и к железнодорожной насыпи лепились какие-то сараюшки.

Даже с лодки, если вспомнить календарь (о чём тоже, к стыду поручика, напомнил Шалюк), её не могли сбросить. Нынче нерест идёт, рыбачить с лодок нельзя, и одинокая посудина только привлечёт внимание. Удить разрешалось в городской черте: мол, раз уж рыба такая дура, что не может найти себе более тихое место, так это её проблемы.

А вскоре эти мысли вылетели из головы поручика. Титов уже просто любовался золотыми куполами, ослепительно блистающими над городом, ярким бархатом майского, свежего ещё, ароматного леса, могучим, тёмным течением широкой реки.

Натан любил продуваемый всеми ветрами Петроград с его закованными в гранит водами, классическими и барочными фасадами, свинцовым холодом Финского залива и переменчивой погодой. Но сейчас, любуясь величайшей рекой русской истории, поручик как никогда остро чувствовал: столица — она... там, где-то. Она хороша, она неотъемлемая часть Империи, но настоящая, живая Россия — вот она, здесь, перед глазами. Неохватный, захватывающий дух простор, на ладони которого многотысячный город кажется игрушечным.

И что ни делается — всё, право, к лучшему. Вот вроде бы и ссылка, или даже бегство, и даром что не за Урал. И поручик, может быть, грустил бы о родных улицах, оставленных друзьях и перечёркнутом прошлом, но радушный город С*** явно симпатизировал столичному гостю, встречая его со всем возможным гостеприимством. Приветствовал ярким майским солнцем, одуряюще высоким чистым небом, вездесущим запахом реки и — буквально с порога — увлекал необычным, интересным делом. И знакомствами, конечно...

— Натан Ильич, может, мы поедем? — вырвала его Аэлита из размышлений. — Вы уже там с четверть часа стоите, углядели что-нибудь нужное?

— Углядел, Аэлита Львовна, — весело отозвался Титов, оборачиваясь и поправляя фуражку.

— Боюсь даже предположить, что именно, — скептически заметила Брамс.

— Всего лишь перспективы новой жизни, — мальчишески улыбнулся он. — Госпожа эксперт-вѣщевик, у меня к вам интересное предложение: как вы смотрите на то, чтобы по дороге остановиться и где-нибудь плотно отобедать? Баранки были хороши, но это баловство, а не еда.

— Зачем по дороге? Можно и в Департаменте, там в буфете недурно кормят, — заверила Аэлита, всем своим видом выказывая одобрение идеи поручика.

В двадцать третью комнату Брамс с Титовым вернулись к пяти часам в исключительно благодушном настроении, и там их, на удивление, встретил заметный разор. Шкафы и окна были распахнуты, на столах громоздились стопки из жёлто-серых, ветхих папок, амбарных книг и разномастных книжных томов — в большинстве блёклых, но кое-где даже ярких, золочёных.

Над этим разгромом царила Элеонора с неизменной папиросой в янтарном мундштуке: она неторопливо, со значительным видом проглядывала бумаги, порой вчитывалась в печатный и рукописный текст. На подоконнике вполне уверенно балансировал намывавший окно Чогошвили, негромко мурлыкавший себе под нос какую-то песню на грузинском. Сухо пахло густой архивной пылью и ядрёным нашатырным спиртом.

— В честь чего погром? — полюбопытствовал Титов, пристраивая фуражку на свободный стол.

— Марафет наводим, — сквозь мундштук пояснила Михельсон. — Тараканов пугаем.

— Каких ещё тараканов?

— Жирных, — последовал не более внятный ответ, затем делопроизводительница отвлеклась от своего занятия и подняла взгляд на начальника. — Здесь, к слову, от судебных звонили, новости у них. Вон, в пишущей машинке записка. Они эту красавицу не только разрезали, но даже опознали.

— Каким образом? — рассеянно проговорил Натан, пробираясь к машинке.

— Да бог их знает, — фыркнула Михельсон.

— Так. Аглая Капитоновна Навалова, двадцать лет. Солдатская слобода, Владимирская улица, дом четырнадцать. Что, Аэлита Львовна, прокатимся?

Отчего-то на этих словах Элеонора поперхнулась дымом, а Адам едва не сверзился с подоконника, чудом успев ухватиться за оконный переплёт.

— Может, не нужно Аэлите туда ехать? — осторожно предложил Чогошвили. Лицо его пошло пятнами лихорадочного румянца.

— Почему это? — возмутилась Брамс.

— Ну, это же Владимирская улица, — промямлил обычно бойкий Адам, поглядывая на вѣщевичку глазами побитой собаки. — Что тебе там делать?

— Ничего не понял, — нахмурился Титов. — Чем так примечательна эта улица, что среди бела дня туда нельзя соваться?

— Да соваться можно, просто вот Аэлите я бы настоятельно...

— Да проститутка она, — резко припечатала прокашлявшаяся Элеонора, оборвав неуверенное блеяние молодого человека. — Девка эта покойная. А на Владимирской в Солдатской слободе городские бордели. Пара самых высоких рангом, где благородные отдыхают, на Сокольничьей, а все прочие — там.

— Кхм, — задумчиво выдал Натан. — Аэлита Львовна, может, вам и правда не следует туда ездить?

Он обернулся к вѣщевичке в полной уверенности, что найдёт ту в крайнем смущении, однако Брамс выглядела не только не сконфуженной, но совершенно невозмутимой.

— Вот ещё глупости, — отмахнулась она. — Никогда не была в борделе, очень любопытно взглянуть, как там всё устроено.

— Аэлита Львовна, при всём моём уважении, вы, кажется, не вполне...

— Я совершенно «вполне», — поморщилась Аэлита. — Карточки их я видела, вряд ли живьём они сильно отличаются, верно?

— Карточки — это вы имеете в виду разрешительные документы? — осторожно уточнил Титов, с растерянностью поглядывая на Адама, который на этих словах сделался совершенно пунцовым. Элеонора же наблюдала представление с видимым удовольствием и вмешиваться не спешила.

— Нет, открытки, — спокойно пояснила Брамс. — Да вы вон у Адама спросите, он вам покажет, он их собирает. Шерепа очень хвалил.

— Что, прямо здесь собирает? — похолодевшим тоном спросил Натан. Аэлита перемены не заметила, а вот Чогошвили отчётливо шумно сглотнул и немного побледнел. Ничего серьёзней выволочки ему не грозило, но Адам к подобному не привык — всегда хорошо учился, да и по службе до сих пор нареканий не было.

— Не знаю, — ответила вѣщевичка бесхитростно. — Мне кажется, он их приносил только похвалиться.

— Адам?

— Натан Ильич, честное слово — нет ничего! Один раз было, больше ни разу...

Титов смерил его холодным, выработанным за годы службы воспитующим взглядом, потом тяжело вздохнул и махнул рукой, сделав вид, что не заметил, как молодой помощник следователя испуганно и нервно косится на ящик стола.

— Чёрт с тобой, я за руку не ловил, не мне и наказывать. Только следи за своими сокровищами лучше. А потом вот ещё что, — опомнился он. — Я тут человек новый, братию на местах не знаю… Элеонора Карловна, посоветуйте, к кому обратиться, чтобы шпану да осведомителей тряхнули? Может, кто что слышал об этой Наваловой?

— Да вот Адам и займётся, — царственно махнула Михельсон и выразительно глянула на молодого человека. — Как здесь закончит.

— Я всё сделаю! — заверил тот.

Если честно, трёпку Чогошвили действительно заслужил. Хранить в полицейском департаменте порнографию — это же догадаться надо! Но Натан посчитал не лучшей идеей начинать службу на новом месте с такого шага, да и совесть не позволяла. Будь сам Титов образцом благочестия, ещё куда ни шло, а так... Чья бы корова мычала, как говорят в народе!

Любопытство, подзуживающее приобщиться к прекрасному и взглянуть на открытки, поручик без малейших сомнений задавил усилием воли, заставив себя сосредоточиться на недовольно притопывающей от нетерпения девице Брамс, напоминавшей сейчас рвущуюся в бой злую лошадь, бьющую копытом. В отличие от маленьких грешков Чогошвили, вѣщевичка являла собой серьёзную проблему: поручик просто не представлял, как в этом случае отделаться малой кровью.

— Аэлита Львовна, может быть, вы лучше посетите экспертов и заберёте у них портрет с отчётом?

— Это мы и так можем сделать, морг всё равно по дороге, — отмахнулась Брамс, после чего терпеливо, спокойно продолжила: — Натан Ильич, я всё понимаю, если пожелаете там задержаться, я прекрасно доберусь до дома сама.

В двадцать третьей комнате повисла звенящая тишина. Брамс выжидающе смотрела на поручика, Адам с Элеонорой с большим интересом и буквально замиранием сердца ждали, как тот станет выкручиваться.

«Вот и что с ней прикажете делать? — устало подумал Натан. — Бить нельзя, женщина. Ругать бесполезно, всё равно не поймёт. Воспитывать тем более поздно, взрослая девица. Объяснять... будет выглядеть ещё глупее, чем уже есть».

— Интересно, какими своими словами или поступками я умудрился подтолкнуть вас к подобному предположению? — задумчиво пробормотал он, не столько в ответ на её слова, сколько для заполнения паузы в разговоре. Пока вѣщевичка ещё что-нибудь не ляпнула. — Чёрт с вами, Брамс, нянька я вам, что ли? Жаждете ярких впечатлений — воля ваша, только не говорите потом, что я вас не предупреждал, — гневно бросил поручик и, махнув рукой, вышел, даже фуражку забыл.

Аэлита беспомощно глянула на Элеонору, не понимая, чем вызвано поведение поручика и перемена его настроения — столь резкая, что даже она заметила. Вот только что был весел, шутил, а тут вдруг нахмурился, как будто потемнел весь.

— Иди, иди, деточка, сейчас передумать будет ещё хуже, — Михельсон помахала обеими руками, словно выметала вѣщевичку из комнаты. — И фуражку его не забудь, а то просквозит и весь жизненный опыт по дороге выдует.

Осторожно подхватив головной убор, словно тот был стеклянный и исключительно хрупкий, Аэлита бросилась догонять поручика. И уже, конечно, не слышала, как за хлопнувшей позади дверью Элеонора со значением проговорила, грозя Адаму мундштуком:

— Помяни моё слово, мальчик, осенью у нас будет свадьба.

— Эм... Элеонора Карловна, да я как-то не готов, — пробормотал Чогошвили. — Вы, конечно, эффектная женщина...

— Тьфу на тебя, сопляк! — беззлобно фыркнула Михельсон и кивнула на запертую дверь. — Вон голуби полетели. Пари бы сделала, да больно повод неподходящий. А что ты разулыбался? Иди срам свой из ящика выгребай да на боевой пост двигай, а то таракан застукает за непотребством — проблем не оберёшься. Хоть бы уж прибили кого где-нибудь подальше, чтобы он опять вымелся на другой край губернии...

Аэлита нагнала мрачного поручика в конце коридора, двинулась рядом, приноравливаясь к широкому шагу мужчины, искоса заглядывая в лицо.

— Натан Ильич, я что-то не то сказала, да? — предположила она. — Простите, я не хотела вас обидеть. Это ведь вполне законно, естественно и допускается, и я не вижу ничего зазорного, если...

— Брамс! — оборвал её мужчина, резко остановившись, и круто развернулся к Аэлите. Подумалось, что скоро это слово станет у него новым излюбленным ругательством. — Довольно. Леший побери, лучше не извиняйтесь, у вас это неважно выходит. Поднимать такие вопросы неприлично, и я прошу вас впредь подобных высказываний не допускать. Ясно?

Аэлита поджала губы и кивнула, отведя глаза.

«Переборщил», — признал Титов. Сорвался, он понимал это; Брамс умудрилась вывести поручика из себя. Тем обидней было сознавать, что барышня не особенно виновата, и в другой ситуации он бы свёл сказанное к шутке. Просто по своему прямодушию она умудрилась растревожить свежую ещё рану: личная жизнь с минувшей осени была для Натана всё ещё болезненным вопросом.

Обычное дело — невеста оказалась неверна, благо вскрылось всё до свадьбы. И хоть Титов вытравил эту сердечную привязанность из души и жизни, но вспоминать о переломном моменте в судьбе было неприятно.

— Аэлита Львовна, — проговорил он заметно мягче. — Давайте мы просто забудем и закроем эту тему. Я тоже погорячился, но я не готов обсуждать подобные вопросы с очаровательной незамужней барышней.

Брамс вновь кивнула, а потом проговорила задумчиво:

— Знаете, вы когда сердитесь, очень на Алтына похожи.

— На кого? — мужчина удивлённо вскинул брови.

— На Алтына, — повторила она. — У наших соседей пёс есть, овчар, его Дмитрий Сергеевич недопёском с Кавказа привёз, он там служил. У вас и глаза в точности как у него, карие в желтизну, — заметила она и, вспомнив наконец, протянула Натану фуражку, которую всё время разговора трепетно прижимала к груди обеими руками, словно защищая. И отчего-то смутилась, когда твёрдые ладони мужчины на мгновение случайно накрыли её пальцы.

— Спасибо, — кивнул Титов, надевая головной убор. Он тоже ощущал лёгкое замешательство; догадывался, о какой собачьей породе идёт речь, и сравнение оказалось неожиданно лестным. Мужчина жестом предложил двигаться дальше и проговорил с надеждой: — Может, вы передумаете? Мне чрезвычайно неловко вас туда вести. — Аэлита в ответ только упрямо качнула головой, и Натан заметил задумчиво: — Ваше любопытство вас когда-нибудь погубит.

— Лучше пусть погубит любопытство, чем глупость или скука, — возразила Брамс столь легко и быстро, что не вызывало сомнений: отвечает на подобное замечание не впервые.

Спорить Титов не стал. Пожалуй, он готов был согласиться с этим утверждением.

Глава 5. Майская ночь

По дороге на Владимирскую заехали к судебным за заключением, фотографиями и портретом покойницы. Навалову всё-таки утопили, но не в реке, а в воде из водопровода, в которой имелось большое количество мыла, и сделал это определённо мужчина: на спине трупа, между лопатками, обнаружился кровоподтёк, повторяющий формой крупную ладонь, и ещё один — на затылке под волосами. Топили её, предположительно, в ванне. Нашлись и другие повреждения: очевидно, бедняжка билась и пыталась вырваться, ссадила колени и локти, разбила пальцы на ногах, на что при первичном осмотре не обратили внимания.

Прикинув, как это могло выглядеть, Натан пришёл к единственному выводу: женщина стояла в ванне на коленях и наклонилась вперёд, возможно, подставляя голову под водопроводный кран. Тогда-то сверху и навалился убийца. Кто-то близкий и отлично знакомый. Любовник?..

Дом терпимости, в котором жила покойная Навалова, неожиданно оказался весьма пристойным местом, если можно так выразиться о заведении подобного толка. Чистый классический фасад, возле крыльца в несколько ступеней — вазоны с цветами. Вместо завлекающих публику девиц — швейцар с постным лицом и фигурой штангиста, приглядывающий тут заодно за порядком.

Вот внутри всё было уже гораздо менее благочинно. Служащие уголовного сыска с порога попали в просторный помпезный холл в багровых тонах с позолотой, с бархатными портьерами, закрывающими многочисленные проходы, и низкими кушетками, которые занимали полуобнажённые женщины, принявшие при звуке колокольчика заученно-соблазнительные позы.

Аэлита озиралась с любопытством, словно пришла в музей — так она воспринимала это окружение. Натан скользнул равнодушным взглядом по блудницам, отмечая ухоженный вид, хорошую чистую одежду, однако предпринять что-либо не успел: из-за портьер показалась, вероятно, содержательница.

Статная, дорого одетая женщина лет пятидесяти — крепкая, ухоженная, с аккуратной причёской. Волосы её были густы, а седина на их смоль легла благородно, словно патина на серебро; тёмно-синее строгое платье сделало бы честь любой почтенной матери семейства. И лицо, и манера держаться, и весь её облик явно принадлежали дворянке, получившей прекрасное воспитание, при этом особе властной и решительной. Непонятно было, что толкнуло её к роли содержательницы борделя, однако вид женщины прекрасно объяснял царящую внутри чистоту и порядок.

Она скользнула оценивающим взглядом по Аэлите, отчего та непроизвольно выпрямилась и упрямо вздёрнула подбородок, не понимая даже, что в этом взгляде ей столь неприятно. Следом хозяйка осмотрела поручика, вежливо улыбнулась, глядя ему в глаза, и проговорила красивым, хорошо поставленным контральто:

— Добрый день. Назарова Анна Ивановна, я здесь хозяйка. Чем я и моё заведение могут быть полезны городской полиции?

— Здравствуйте. Аэлита Львовна Брамс, Титов Натан Ильич, мы из сыскной полиции. Аглая Навалова работала здесь?

— Работала? — безупречные брови женщины вопросительно выгнулись, во взгляде мелькнула какая-то тень, а блудницы встревоженно зашушукались. — Что с ней случилось?

— Мы можем поговорить в более... располагающей обстановке? — предложил Титов, имея в виду поднявшийся тревожный гул.

Хватило одного строгого взгляда хозяйки и неуловимого жеста, чтобы её работницы примолкли и постарались натянуть обратно соблазнительные улыбки.

— Да, разумеется. Пойдёмте, поручик, — согласилась она, невозмутимо цепляя мужчину под локоть. Чуть насупленная Аэлита зашагала с другой стороны.

Молча они прошествовали через дверь в торце залы, напротив входа, завернули за расположенную в следующей комнате лестницу, немного прошли по тёмному коридору и зашли в небольшую уютную гостиную. Брамс растерянно огляделась — ничего подобного она не ожидала. Словно не в публичном доме оказались, а в гостях у благообразной горожанки.

«И чего он меня с собой брать не хотел?» — обиженно подумала вѣщевичка, усаживаясь в предложенное кресло и разочарованным взглядом обводя комнату.

Титов же, напротив, при виде подобной пасторали перевёл дух: повезло.

— Навалову сегодня утром нашли мёртвой. Давно она у вас находилась?

— Пришла сразу, как ей сравнялось шестнадцать, — заговорила содержательница публичного дома. — Я взяла, хоть она и из крестьянок. Как объявили бой безграмотности, так с этим легче стало: даже из глухих сёл приезжают, и то вроде не совсем дурные да пропащие. А Аглая... — она медленно качнула головой. — Ох и хороша была девка. Гранит.

— Что вы имеете в виду? — растерялся поручик.

— Характер. Ох и сильна. Понравилась она мне, очень на меня похожа. В таком возрасте в это ремесло идут от безнадёги, а Аглая решила, что хочет жить красиво. Но не просто решила, а твёрдо шла к поставленной цели. Иные с такими запросами как себя ведут? Думают, что за красу и свежесть им непременно должен к ногам граф упасть, на худой конец надворный советник из благородных. Я на таких сполна нагляделась.

— А Навалова?

— Эта из другого теста, — качнула головой женщина. — Поначалу я взяла её как раз за юность и красоту. Думала, как обычно, поистаскается — выгоню. Но нет, Аглая была не из таких. Все деньги спускала не на развлечения, а на своё будущее. За собой очень следила, чистая была. Уроки танцев брала, образование получала. Она сейчас куда больше интересовала мужчин, нежели в юности, и мужчин уже совсем иного сорта, если вы понимаете, о чём я, — Анна Ивановна позволила себе чуть снисходительную улыбку и окинула выразительным взглядом самого Титова. — Я бы, знаете ли, не удивилась, найди она себе через год-другой состоятельного мужчину.

— И вы бы отпустили? Она же, наверное, много денег приносила.

— Я не рабовладелица, — усмехнулась женщина. — Всё законно, с лицензией, с полицейским и врачебным учётом. У меня приличное заведение, — резюмировала с явной иронией. — Хотя, конечно, жалко. Очень талантливая девочка была. Я подумывала понаблюдать за ней и, если не найдёт подходящего мужчину, сделать себе помощницей.

— А остальные как на это смотрели? Конфликтов не было? Вообще что-нибудь странное в последние дни происходило?

— Она ни с кем особенно не общалась, — вновь качнула головой Назарова. — Довольно скрытная девочка, не любила говорить о себе, но умела вовремя улыбнуться, пустить слезу и выслушать. Не зазнавалась. Если о чём и спорила с остальными, то не больше, чем прочие, а без ссор у нас не обходится. Конкуренция, видите ли. Но я слежу за порядком и не допускаю лишнего, девочки знают, что за гадость кому-то из своих можно вылететь на улицу. Бабские склоки, если вовремя не пресечь, весьма мерзкая штука. Плевать бы мне на девиц, но не дай бог всё это хоть краем кого-то из гостей заденет — от репутации воспоминаний не останется.

— А странности?

— Как сказать, — протянула женщина, задумчиво разгладила невидимые складки на юбке. — Не могу утверждать наверняка, но мне показалось, у неё появился постоянный мужчина. Но это лишь моё предположение и наблюдение, если хотите: когда в жизни женщины случаются подобные изменения, это заметно внимательному взгляду. Кроме того, свой выходной она раньше тратила на обучение и проводила где-то неподалёку, а недавно стала уезжать в город.

— Куда именно, не можете предположить? Хотя бы примерно?

Анна Ивановна нахмурилась, глядя прямо перед собой, а потом медленно качнула головой:

— Нет, увы.

— А кто-нибудь из женщин может знать больше? — без особой надежды уточнил поручик.

— Сомневаюсь, у неё не было подруг. Можете поспрашивать, но я бы не обольщалась.

— Поспрашиваю.

Назарова не выказала и тени неудовольствия тем, что полицейские отвлекают от работы её женщин, обеспечила возможность разговора и очерёдность, так что ни одна из сторон не тратила лишнего времени — в общем, показала себя очень талантливым управленцем.

Предсказуемо, что времени разговоры заняли порядочно, но ничего нового от работниц борделя Титов не узнал. Волевую, весьма эгоистичную и готовую идти ради цели на всё Аглаю женщины недолюбливали, но для убийства требовался более веский мотив, а он не просматривался. Следы на теле, сила убийцы, а главное, стёртая умбра — всё это никак не указывало на блудниц. Вѣщевичек с образованием среди обитательниц борделя не было, это Титов уточнил у хозяйки, а преступный сговор, приведший к такому итогу… Не невозможно, но — маловероятно. Просились подозрения, что блудницу сгубил тот самый постоянный покровитель, существование которого предположила содержательница борделя: достаточно крепкий и весьма обеспеченный мужчина. Последний вывод следовал из предпочтений покойницы, водопровод тоже пришёл пока не в каждый дом города, жители победнее обходились водоразборными колонками. Да и труп он, наверное, не извозчиком вёз.

А вот за что убил и как искать этого злодея, Натан пока не представлял.

Увы, осмотр комнат женщины результатов не дал, хотя Титов с согласия хозяйки дома обшарил всё. Памятных фотографий и других подобных вещиц у Наваловой не было, зато имелись довольно ценные, даже порой дорогие, предметы, очевидно, подарки от покровителей — браслеты, кольца, серьги и прочие безделушки. Недостатка в одежде покойная тоже не знала, и вещи были высокого качества.

Среди немногочисленных документов не попалось ничего полезного, да и документов тех — несколько справок от оценщиков о дарёных украшениях, с разными датами. Чековых книжек или других признаков счёта в банке Титов не нашёл — либо покойница унесла их с собой, вместе с билетом проститутки, либо накоплений не существовало. Ещё нашлись учебные тетради, согласно которым Навалова брала уроки языков, ведения хозяйства, этикета, психологии, и неплохо успевала.

Не помог и опрос прочих служащих борделя — бессменного швейцара, слуг. Последним приплачивали за то, чтобы они ничего не видели, и мужики то ли действительно не видели, то ли помалкивали. А привратник оказался не вышколенным, а туповатым, и даже не вспомнил, в чём именно и когда Навалова отправилась в последний путь. Девушки и содержательница, впрочем, настаивали, что в выходные Аглая никогда не наряжалась особенно, носила обыкновенные платья. Однако, какого из них недоставало, никто из обитателей борделя внятно ответить не сумел.

Аэлита же всё время обыска и допроса страшно скучала. Бордель Брамс разочаровал: она ожидала обнаружить здесь что-нибудь этакое, необычное, а видела заурядную гостиную и обыкновенных женщин. Впрочем, когда сыскари двинулись в обратный путь, на «этакое» Аэлита взглянула: вступил в свои права вечер и у местных работниц настало горячее время.

Натан всю дорогу тревожно косился на спутницу, ожидая вспышки негодования или смущения, однако Брамс глазела по сторонам всё с той же живостью посетителя интересной выставки. Хорошо одетые, но подвыпившие гости, щупающие блудниц; возгласы, бурные эмоции, сальные шуточки, скабрёзности — всё это не трогало вѣщевичку совершенно. Даже тогда, когда кто-то из посетителей перепутал её с местной работницей, Брамс не испугалась, просто отпрянула — а дальше гость напоролся на холодный взгляд Титова, быстро оценил ладонь на расстёгнутой кобуре и тихонько, без лишних возмущений, отступил, подняв руки перед собой, тем самым извиняясь и призывая офицера к миру.

— Ну вот, ничего страшного, а вы боялись, — покровительственно проговорила Аэлита, прикрыв глаза и улыбаясь вечерней прохладе. Происходящего вокруг она, кажется, не замечала, в том числе — компании из четверых крепких парней хорошо навеселе, которые с интересом поглядывали в её сторону.

Титов положил ладонь на рукоять тульского нагана — наградного, проверенного, надёжного. Для собственного успокоения палить по гулякам он не собирался и в кошмаре, а замутнённый винными парами разум прекрасно прочищает и выстрел в воздух.

Всё же это была исключительно неудачная идея — вести сюда Брамс. Ей-то что, а Натан после подобного приключения рисковал обзавестись новыми седыми прядями. Будь он один ему бы и в голову не пришло подозревать гуляющую публику в каких-то безобразиях, в такие места обыкновенно приезжали не за драками, да и содержательницы борделей неизменно пресекали безобразия. Но присутствие спутницы заставляло фантазию Титова рисовать самые мрачные картины.

— Да, не страшно. Аэлита Львовна, поедемте, время позднее, — проговорил он ровно. — Вас, должно быть, и дома уже потеряли.

— Не волнуйтесь, папа и сам часто по службе задерживается, да и я, бывает, в институте засиживаюсь допоздна, — отмахнулась Аэлита, потом словно назло обернулась к Титову и бодро поинтересовалась: — Какие выводы мы можем сделать по результатам этой беседы?

— Делать выводы рано, надо думать, — проворчал поручик, аккуратно подхватил Брамс под локоть и мягко, но настойчиво потянул к мотоциклету.

— Да куда вы так спешите? — изумилась Аэлита. — К слову, вам куда теперь?

— К Департаменту, — ответил мужчина уже спокойнее, потому что упорствовать Аэлита не стала и принялась неспешно надевать свою амуницию.

— Что вы там забыли в ночи? — нахмурилась она, явно подозревая, что Титов станет заниматься расследованием без неё.

— Ничего. Я просто остановился на постой на Полевой, через два дома от Департамента, — со вздохом пояснил поручик.

— А почему именно там? — полюбопытствовала немного успокоенная вѣщевичка.

— А почему нет? В городе я человек новый, привязанностей не имею, так какой смысл селиться где-то ещё, если единственный интерес у меня здесь пока — служба?

— Разумно, — задумчиво похвалила Брамс.

Больше, к счастью, вопросов не задавала, вскоре они тронулись в путь, а через четверть часа распрощались у небольшого домика с белыми резными наличниками. Поручик наскоро почистил китель, умылся с дороги и лёг спать.

Ночь у Титова выдалась беспокойная. То его терзали бесплодные мысли о начатом только что деле и смутные дурные предчувствия, связанные с ним же; то постель казалась чересчур мягкой, а одеяло сбивалось комком; то мужчина решил, что ему слишком душно и нечем дышать, и настежь распахнул окно. То Натану виделась Брамс, плывущая на спине по реке сквозь предрассветный туман, и в сложенных на груди руках её трепетало пламя свечи. То сам поручик отчаянно отстреливался от каких-то смутных теней, и в нагане неизменно недоставало единственного патрона. То снился длинный сырой сводчатый ход с земляным полом и стенами, сложенными из тяжёлых тёмных блоков, между которыми сочилась влага. То простоволосые девицы в венках и полотняных рубахах водили хоровод в лунном свете, заливающем поросшее высокой травой взгорье в излучине реки. То грезилась пахнущая конским потом и порохом сумасшедшая скачка в ночи на хрипящей от усталости лошади.

Наконец Титова вырвал из всего этого сумбура пронзительный петушиный крик, прозвучавший как будто над самым ухом, и мужчина, дёрнувшись, сел в постели, сонно тараща глаза в рассветный сумрак и нащупывая на боку наган. Через пару мгновений поручик сообразил, что он спит в одних подштанниках и кобуры на привычном месте быть не может, вон же она, на спинке стула поверх кителя.

Более-менее очнувшись, Натан понял, что успел сильно озябнуть: приятная прохлада вечера сменилась промозглой утренней сыростью. Да ещё голова после такой тревожной ночи была тяжёлой и пустой, а настроение — угрюмым. Окно закрывать Титов не стал, вместо этого поднялся и принялся за зарядку, чтобы и согреться, и проснуться сразу. Окончательно добиться последнего помогло ведро воды, опрокинутое на голову на заднем дворе.

Хозяйка, старая бездетная вдова Марфа Ивановна Проклова, тоже поднималась рано: надо было подоить пару вредных бодливых коз и отдать их пастуху, покормить кур и приготовить еду. Самой-то сухонькой бойкой старушке много не требовалось, но с постояльцем они условились о полном пансионе. Впрочем, такие заботы одинокой женщине были даже в радость — всё веселее. Да и среди соседок Марфа Ивановна вдруг приобрела дополнительный авторитет: уже вся улица знала, что постоялец её из самого Петрограда прибыл для усиления здешнего отделения Департамента полиции, а то и для контроля за его работой. И вроде как из Охранки прислан, где лично виделся с государем и был им отмечен, а здесь полицмейстер встречал его как родного — значит, точно птица высокого полёта.

Титов же, не имевший понятия о своих невероятных знакомствах, после обливаний тщательно побрился, попросив у хозяйки горячей воды, съел миску каши с маслом и ломтём свежего, пышного белого хлеба и понял, что жизнь хороша, невзирая на мелкие неудобства.

— А скажи, касатик, — завела Проклова за чаем, с родительским умилением наблюдая здоровый аппетит постояльца. — Правду бабы говорят, будто ваши, полицейские, вчера русалку за волосы из реки выволокли?

— Глупости, — отмахнулся Натан. — Обыкновенная утопленница. А что, уже болтают?

— Город маленький, — философски пожала плечами женщина. — Да и в «Губернских ведомостях» вон уже написали.

— Вы газеты читаете? — оживился мужчина. О наличии печатного слова он подзабыл за вчерашней суетой, а сейчас решил, что свежая утренняя газета была бы кстати. Не только теперь, но и вообще: нужно потихоньку обживаться, узнавать, чем дышит губерния, привыкать к здешним порядкам, а газеты в таком деле — первое подспорье. Даже на почте не вспомнил, откуда по прибытии отбил телеграмму сестре для успокоения.

— Да куда мне, я только по складам и могу. Старая уже, где мне учиться! То молодым нужно, вам ещё жить и жить. Век-то вон нынче какой!

— Какой? — уточнил Титов.

— Какой-какой — просвещённый! — значимо закончила она, поправляя белый платок. — А про русалку — это мне пастух сказал. Тут недалече, на углу с Соборной, всегда газетами торгуют, а он аккурат мимо стадо гонит, слышит, что зазывала кричит.

— А что ещё говорят? — поинтересовался поручик для поддержания беседы и получил в ответ целый воз сплетен разной степени свежести и достоверности — от историй о гулящей агапьевой дочке из тридцать восьмого дома и отелившейся тройней коровы до местных сказок о привидениях в усадьбе на Троицкой и таинственном подземном поселении, что простирается на многие вёрсты не только под самим городом С***, но даже за реку, и дальше к невысоким местным горам, которые вообще суть рассадник всяческой нечисти.

— А про общину на Песчаном острове что-нибудь знаете? — поручик был весьма удивлён, что горные духи показались Марфе Ивановне более достойными внимания, нежели настоящие язычники. С соседской-то дочкой понятно, окрестности простому человеку всяко интереснее неведомых далей, а вот всеобщее местное безразличие к такой диковинке озадачивало.

— А что с ними? — в свою очередь удивилась хозяйка. — Чудные, деревяшкам кланяются, да только люди и люди — тихие, живут своими порядками, зла не чинят. Чай, не зря народ говорит, во всякой избушке свои погремушки.

— Мудрая вы женщина, Марфа Ивановна, — уважительно ответил на это Титов, качнув головой.

Вскоре поручик надел китель, застегнул портупею, распрощался с хозяйкой, вышел на Полевую, на ходу нацепляя фуражку, и свернул к указанному пересечению с Соборной. Департамент находился в другой стороне, но Натан предпочёл заложить крюк и вооружиться печатным словом. По уму стоило бы сходить в ближайшее почтовое отделение и подписаться на «Губернские ведомости», но где его искать, Титов не знал, телеграфировал от вокзала, спросить же у хозяйки — не догадался.

К зданию Департамента поручик возвращался медленно, с интересом изучая местную газету. История с обнаруженной утопленницей предсказуемо занимала первую полосу, и автор статьи, не располагая достаточными сведениями о происшествии, от души сдобрил известные ему детали проявлениями собственной богатой фантазии. И вроде бы писал о вещах обыкновенных, безо всякой чертовщины, да только Титову всё время вспоминались байки о русалках и водяных, а к концу статьи и вовсе сложилось впечатление, что вчера на берегу реки он столкнулся с чем-то сказочным. Пришлось напомнить себе, что единственным встреченным вчера чудом по праву можно считать только вѣщевичку с выдуманным именем, и то не от «чудесный», а от «чуднóй». А всё остальное — дело рук человеческих, которые именно ему, Натану, нужно найти.

В двадцать третьей комнате Титова встретил отчаянный, даже остервенелый какой-то стрекот пишущей машинки: Элеонора с очень мрачным и неприступным видом восседала за столом и, обложившись бумагами, щёлкала по клавишам с такой силой, словно мечтала вбить их в стол. Никого из знакомых служащих уголовного сыска не было, только единственный мужчина лет тридцати-сорока — видимо, из тех, кто вчера находился в разъездах.

Тонкокостный, светловолосый, в изящных очочках на востром носу, с узким чахоточным лицом и тонкими усиками, он с первого взгляда вызвал в Титове устойчивое и удивившее его самого чувство отторжения.

— Доброе утро, Элеонора, — склонил он голову в сторону делопроизводительницы.

Та молча кивнула в ответ, не отрывая взгляда от документов и не вынимая мундштука изо рта.

— Титов, Натан Ильич. С кем имею честь?

— Здравствуйте-здравствуйте, уже наслышан, уже доложили, — разулыбался тот. — Валентинов Антон Денисович, следователь. Стало быть, ещё один ваш подчинённый. Был в отъезде, в Б*** уезде, а потому не имел удовольствия поприветствовать лично, каковое упущение сейчас с радостью исправляю, — продолжая улыбаться, следователь Валентинов с жаром, обеими руками пожал ладонь поручика. Руки у него оказались длинными, слабыми и холодными, что не добавило приязни. — Смиренно жду вот, пока Элеонора Карловна изволят освободиться, чтобы перепечатать мой отчёт о происшествии. Должен заметить, забавный и поучительный случай...

Рассказывать Валентинов умел: говорил складно, увлекательно, с лёгкой иронией и знанием дела, но нутро сомневалось, и следователь петроградцу все же не нравился. Да и поведение Михельсон, которую Титов уже признал разумной и весьма опытной женщиной, не способствовало возникновению приязни: та не вступала в разговор, лишь недовольно кривилась, кидая на Валентинова косые взгляды. Это бросалось в глаза, поскольку Элеонора произвела на Натана впечатление общительной и незлобивой особы, и ему не верилось, что подобное отношение возникло на пустом месте.

— А где все остальные? — поручик наконец сумел улучить момент и прервать бойкий монолог следователя. — Шерепа с Машковым, как понимаю, заняты кражей, но Адам, Бабушкин, Аэлита...

— Адам отбыл за приток с депешей, не знаю уж, с чего вызвался, — не дав Элеоноре, к которой обращался Титов, и рта раскрыть, бодро ответил Валентинов. — Бабушкин обыкновенно через день ходит, он на полставки. А вот где душечка-Алечка, мне и самому хотелось бы знать. Она очаровательна, но возмутительно необязательна!

Последние слова неприятно царапнули поручика, хотя Титов так и не сообразил, чем именно. Вроде бы он понял, что имел в виду собеседник: Брамс по рассеянности своей действительно могла что-нибудь забыть или перепутать. Но что-то неуловимое было в интонации, во взгляде, в выражении лица Валентинова, что подспудно пробуждало отторжение.

— Аэлита Львовна забегала утром, забрала свой саквояж, — сделав особенный акцент на имени-отчестве вѣщевички, сообщила Элеонора. Пока говорила, она прервала работу и принялась раскуривать папиросу. — Обещала быть после обеда, сегодня у неё занятия в Федорке, да ещё она хотела какое-то своё предположение проверить. Сказала, вы знаете.

— Едва ли, — со смешком качнул головой Натан. — Но, надеюсь, никто не пострадает в процессе.

— Элеонора Карловна, я сотню раз просил вас не курить в помещении, — с укором протянул Валентинов, выразительно махнув рукой перед лицом и сморщившись. — Омерзительная привычка! Да и для здоровья вредно, ну как вам не стыдно?

На этих словах Титов неожиданно ощутил настоятельное желание закурить, столь навязчивое, что и сам удивился: он ведь по сути был согласен со следователем, и сам оставил эту пагубную привычку из тех же соображений. Однако всё та же неуловимая фальшивая нота, звучавшая даже не в словах Антона Денисовича, а в самой его манере разговора, в поджатых тонких губах и наморщенном носе, нестерпимо раздражала и будила в рассудительном Натане упрямого беса.

— Элеонора, не угостите папиросой? — привыкший не спорить со своим чутьём, Титов решил пойти на поводу у этого странного желания.

Михельсон улыбнулась одними глазами и молча протянула портсигар. Поручик поднялся со своего места, взял папиросу, немного помял её в пальцах, закусил и присел на край стола делопроизводительницы, искоса наблюдая за Валентиновым.

— Натан Ильич, вы курите? — взгляд следователя сделался каким-то потерянным, неуверенным.

— Бывает порой. Вы против? — полюбопытствовал Титов, раскурил папиросу и кивком поблагодарил Элеонору за предложенную пепельницу. Словно не слышал предыдущего пассажа следователя.

Михельсон, до этого хмурая и недовольная, сейчас вдруг стала похожа на кошку, обожравшуюся ворованной сметаны и греющуюся на солнышке. Она откинулась на спинку своего стула, скрестив руки на груди, и с невозмутимым интересом наблюдала за Валентиновым. А тот мялся и явно не знал, что говорить.

— Да нет, отчего же, — пробормотал следователь наконец. — Это ведь не запрещено, верно? Вы, к слову, знаете, что Колумб, великий мореплаватель, открывший Америку и познакомивший Европу с табаком...

Однако выяснить, что там случилось с «великим мореплавателем», обитателям двадцать третьей комнаты было не суждено: на столе задребезжал телефон.

— Уголовный сыск, Михельсон у аппарата! — бодро гаркнула в трубку Элеонора. Прослушав короткое сообщение, задумчиво кивнула, но тут же сообразила, что собеседник не может её видеть, и добавила вслух: — Он будет. Антон Денисович, вас к Чиркову приглашают, уверяют, что вы просили аудиенции.

— Да-да, благодарю! Натан Ильич, очень рад был познакомиться лично, надеюсь, вы надолго у нас задержитесь, эта должность явно ожидала именно вас, — улыбнулся Валентинов и выскользнул за дверь.

— Выкурили таракана, — удовлетворённо процедила сквозь мундштук Михельсон, разминая пальцы. — Жаловаться на тебя побежал.

— В каком смысле? — опешил Титов. — Мы впервые видимся!

— Так он вокруг начальственной должности увивается, сколько я его помню, — фыркнула женщина. — Чуть только ковром Чиркову под ноги не стелился, чтобы его назначили, а Пётр Антонович всё сомневался — видать, чуял. Да таракан он и есть таракан! Тварь зловредная и мерзости разносящая.

— Хм, — глубокомысленно кашлянул поручик и проговорил неуверенно: — Он производит впечатление довольно скользкого человека, может быть, немного подхалима, но неужели всё так плохо?

— Да лярва он, — фыркнула Элеонора сквозь мундштук.

— В каком смысле? — оторопел Титов. Воровское ругательство было ему знакомо, но поручик понятия не имел, как его можно применить в этом случае.

— В буквальном. Да ты иди, иди, не то вернётся — до смерти заговорит, — покривилась Михельсон. — Я-то привычная, на меня где сядешь — там и слезешь, а ты пойди лучше, погуляй.

— Погодите, а уборку-то вы вчера ради него затевали, что ли?

— Не ради, а против, — назидательно сообщила женщина. — Ежели какая полезная для общества работа происходит, то это верный способ не видеть рядом Валентинова: боится, что привлекут. Всё, иди, поручик, некогда мне тут с тобой.

Натан с подозрением глянул на делопроизводительницу, вновь принявшуюся щёлкать клавишами, но ничего говорить не стал. Пару раз глотнул забористый дым и, поморщившись, затушил ополовиненную папиросу в пепельнице: желание курить ушло вместе с Валентиновым.

— А что Адам, по Наваловой накопал что-нибудь? — задал Титов ещё один первостепенный вопрос, о котором едва не забыл за болтовнёй Валентинова

— Ничего путного, — Михельсон недовольно качнула мундштуком. — Не того пошиба девка была. Иные захаживали, шулеру одному она по сердцу была, да только задушевных бесед они не вели, другими делами занимались. Не среди закоренелых надо убийцу искать, помяни моё слово, чистенький это кто-то, незнакомый.

— Будем чистенького искать, — легко согласился Титов, который и сам в этом почти не сомневался. Но проверить стоило.

Двадцать третью комнату поручик покинул в задумчивости, со странным ощущением, что в мире после сегодняшней ночи что-то неуловимо изменилось. Или это началось раньше? Или с миром всё в порядке, просто сам Титов после тревожной ночи малость не в себе? Или банально не выспался?

Идей, что делать дальше, у него имелось всего три, весьма ненадёжных, но за неимением лучших — оставалось брать что дают.

Первая, муторная и зыбкая, казалась относительно разумной: наведаться в Федорку, вооружиться артиллерийской поддержкой в лице Брамс и попытаться составить примерный список тех людей, которые могли бы подчистить умбру на теле покойницы. Даже если их получится сотня-другая, это даст некоторую определённость.

Досадно, что покойная Аглая Навалова была столь скрытной и никому ни словом не обмолвилась о своём ухажёре, если таковой вообще имелся, но тут уж ничего не попишешь. Сообщай каждый убитый перед смертью о своих рискованных знакомствах, и полиция осталась бы без работы.

Ещё имелась малая надежда, что кто-нибудь из блудниц за прошедшее время вспомнил нечто полезное следствию, и Титов намеревался снова посетить четырнадцатый дом по Владимирской улице, но для такого визита было ещё рано: тамошние работницы наверняка ещё спали после «трудов праведных».

А третья мысль была совершенно шальной, дурацкой, но всё равно не давала Титову покоя: не шли у него из головы язычники со своим островом, хоть тресни. Натан едва ли подозревал их в убийстве Наваловой, ему просто чертовски хотелось взглянуть на это диво дивное, и даже оправдание для сей прихоти имелось: расспросить общинных об их похоронных обрядах и узнать, не мог ли кто желать им зла, пытаясь вот таким убийством бросить тень именно на них.

На остров он в итоге и отправился, как раз до обеда должен был обернуться. И польза, и отдых, да и Михельсон велела слушаться чутья.

Глава 6. Тонкая нить

Титов не удивился наличию в распоряжении Департамента полиции целого москитного флота: до многих мест в С-ской губернии было куда проще добраться по воде, чем на перекладных по суше. Поручику без лишних вопросов и волокиты выделили небольшой быстроходный катерок с угрюмым неразговорчивым лодочником, который не нашёл нужным представляться, лишь сумрачно кивнул в знак приветствия, молча дожидаясь, пока пассажир устроится.

Тронулись. Шум порта быстро остался позади, мотор катера гудел низко и удивительно негромко, особенно в сравнении с буцефаловым. Жестяная посудина, задрав нос, звонко подпрыгивала на мелких волнах и плюхалась обратно, весело брызгаясь, так что у Титова вскоре до плеча вымок рукав.

С воды река казалась ещё шире и сильнее походила на морской залив, отличаясь от него больше запахом, чем видом. Натан неплохо плавал, но человеком был совершенно «земным», водных прогулок не любил и привычки к ним не имел, и потому сейчас крепко цеплялся за борт лодки, опасаясь не удержаться на очередном рывке. Небо сегодня занавешивала прозрачная дымка, сквозь которую солнце гляделось тусклым — не то признак перемены погоды, не то временное неудобство.

И вот Титов различил в береговой линии проход, в который уверенно стремилась лодка, и понял, что слева появился уже Песчаный. Дальше всё случилось удивительно быстро: только что вокруг расстилалась необъятная гладь реки, и вдруг она расступилась перед кудрявым ивняком острова, ставшего неожиданно большим, значимым. Катер нырнул в боковую протоку, берега надвинулись и зашелестели, а ещё через пару минут мотор затарахтел совсем тихо — лодка приставала к низкому дощатому причалу, ближайшему из трёх. У каждого из них покачивалось на мелких волнах по нескольку почти одинаковых плоскодонок.

— Я вас тут подожду, — буркнул лодочник, мастерски причалив бортом к настилу, поднимающемуся над водой всего на пол-аршина. Это были первые слова, которые Титов услышал от спутника; до сих пор предполагал даже, будто тот немой.

Пирс упирался в высокий берег, однако наверх вела достаточно широкая и удобная, добротная деревянная лестница с перилами. А там поручика уже ждал высокий, обветренный старик, похожий на насквозь просоленного отставного моряка. Широкоплечий, крепкий, он даже в свои годы, а было ему явно за семьдесят, казался могучим, словно вековой дуб. Окладистая белая борода лежала на груди, голову покрывала косынка. Из одежды только рубаха из небелёного льна, подпоясанная верёвкой какого-то хитрого плетения, словно узелковая грамота, да подвёрнутые до колен штаны.

Рядом с босым гигантом Натан почувствовал себя неуютно, словно не человек это был, а медведь.

— Добрый день, — первым заговорил офицер, рассудив, что в роли незваного гостя должен как минимум проявить вежливость.

— И ты здрав буди, добрый человек, — спокойно кивнул встречающий. Светло-серые, холодные глаза его заставляли вспомнить северные моря. — Дело пытаешь аль от дела лытаешь?

— Натан Титов, уголовный сыск, — представился в ответ поручик, пожал протянутую крепкую ладонь и зашагал рядом с язычником по широкой тропе, почтительно огибающей старую ветлу — праматерь окружающего ивняка.

— Данила Рогов я, здешний староста, — назвался тот, усмехаясь в бороду. — Знаю, с чем ты пожаловал. Слышали мы уже про ту горемычную, да только мои люди к этому делу отношения не имеют.

— Да я вас, в общем-то, и не подозревал, — отозвался Натан, радуясь, что говорит чистую правду. Было неприятное ощущение, что спутник читает его легко, словно гимназист — детский букварь. Проверять, так ли это, не хотелось, но ещё меньше хотелось этому Рогову врать. — Скорее уж на вас тень кто-то пытался навести. Обычаев ваших я не знаю, разве что по старым сказкам, да и вообще до вчерашнего дня не подозревал, что нынче где-то существуют язычники.

— Любопытно, проще говоря? — усмехнулся староста.

— Не без этого, — не стал спорить поручик.

— Нет, глупости это всё, про тень на плетень, — махнул рукой Рогов, пару секунд подумав. — Ну кому мы мешаем? Несколько десятков человек, в город не лезем, живём своим умом. Не попы же бабу утопили, чтобы нас изгнать. Это даже мне смешно...

За разговором мужчины дошли до деревеньки. На первый взгляд — ничего примечательного, обыкновенный небольшой хутор. Полтора десятка добротных срубов, на условной центральной площади возилась в песке малышня под присмотром нескольких старух, сидящих рядком в тени на скамейке. Дети постарше, очевидно, находили себе развлечения поинтереснее, а взрослые все занимались делами. Детвора не обратила почти никакого внимания на новое лицо, а вот женщины взбодрились и зашушукались, меряя Титова любопытными взглядами.

Вслед за старостой Натан подошел к одному из домов, неотличимому от соседних, поднялся на крыльцо, через сени прошли в горницу — изба как изба: тканая дорожка на полу, белёная печь, стол с лавками, вот только в красном углу вместо привычных икон резные деревяшки идолов.

— Садись, служивый, — кивнул ему хозяин на скамью. — Кваску отведаешь? Добрый квас, сам ставил.

— С удовольствием, — не стал отворачиваться Натан.

Расселись. Помолчали. Квас, разлитый в простые глиняные кружки, и вправду оказался славным — душистый, прохладный, с ягодным привкусом.

— Ты, служивый, если надеялся здесь узнать что-то по делу, то напрасно приехал. А ежели просто взглянуть, как мы живём, да словом перемолвиться — то всегда пожалуйста, мы гостям рады.

— Так-таки напрасно? — задумчиво протянул поручик.

— Мертвецов своих мы огню предаём, — проговорил Данила. — А вода — это жизнь, кровь земли, не дело её покойниками кормить. Даже в докрещенские, старые времена, когда ещё людей в жертву приносили, их топили, то есть совсем, на дно отправляли. В том суть ритуала была, а то какая же это жертва воде, если её на поверхности оставить? Ну что ты так на меня косишься подозрительно? Это, служивый, исторические факты. Христиане вон тоже баб топили почём зря. И жгли. По делу твоему всего один совет могу дать, да всё равно не послушаешь: оставь, злыдня этого без тебя накажут, а ты только набегаешься.

— Откуда такая уверенность? — удивился Натан.

— Русалки рассердились.

— А они-то каким боком? — вопросительно вскинул брови поручик. Он даже почти не удивился повороту разговора: еще с тревожной ночи всё буквально к этому и шло. За время пути ощущение зыбкости мира и лёгкого сумасшествия почти забылось, а вот теперь Рогов о нём напомнил.

— Кто их знает! Мало того что бабы, да ещё и не люди, — философски пожал могучими плечами староста.

— Может, они мне его ещё и укажут? Чтобы попусту не бегать, — почти без иронии, только с малой долей усталости уточнил Натан.

— Не дождёшься от них прямоты, — отмахнулся Данила. А потом добавил, поглядывая на Титова с непонятным сочувствием: — Да ты не бери пока в голову и не думай дурного. Я же нехристь, мне положено православного человека с пути сбивать.

— Не убедили, — хмыкнул поручик. — На воинствующего дикаря не тянете. Я бы поставил, что вы из наших, армейских. И, скорее всего, исключительно образованны.

Староста в ответ расхохотался, хлопнув себя ладонями по коленям.

— Ну, хорош, Титов! Добрый сыскарь. Историк я, из Киева родом, университет там кончал, степень магистерскую получал, — весело пояснил он. — И про армейских это ты в точку попал, отец мой из военных, а сам я Великую войну от начала и до победы пешком прошагал. Эх, царица полей! Вот там я после одного случая и решил, что в жизни поменять кой-чего надо.

— После какого случая, если не секрет?

— Расскажу. Но потом. Сейчас ещё рано, — туманно отозвался Рогов. — Как в следующий раз ко мне заглянешь, так и поговорим. А пока ты вот о чём подумай. И твой дар жiвника, и ремесло вѣщевиков — это всё от наших давних предков пошло, они начала заложили. Нешто они только в этом правы были или, может, ещё что верное о мире знали, чего мы сейчас не думаем?

— В свою веру обратить пытаетесь? — усмехнулся Натан. — Напрасно, я и христианин не так чтобы ревностный, да и тут от меня проку не будет.

— И не думал даже, — отмахнулся Данила. — Я так, поделиться интересными наблюдениями, которые мне в своё время очень помогли. И раз уж речь зашла... Ты, поручик, поменьше года назад никакую женщину, часом, не обижал?

— Почему именно такой срок? — подобрался Титов.

Прозорливость старосты его сейчас изрядно обескуражила. Ладно узнать про взыскание в личном деле, мало ли кто в те бумаги нос суёт и какие знакомства водит, но про женщину — откуда?!

— Похоже, — вновь нагнал туману староста и продолжил примирительно, извиняющимся тоном: — Ты прости старика, служивый, я так, о своём, и разговор этот останется между нами. Я, может, из ума уже давно выжил, а тут случайно в цель попал. Фокусы это всё. Вот как в следующий раз приплывёшь, так мы с тобой о другом поговорим, а сейчас — не забивай голову. У тебя и без меня хлопот довольно.

Титов согласился, даже подумал о том, что пора возвращаться в город, но чувство долга не пустило. Он ещё некоторое время расспрашивал Рогова о делах общины, об отношениях с горожанами, о том, как живётся язычникам на острове, почему они обосновались именно здесь. Отвечал Данила спокойно, ровно, и больше не пытался ввести поручика в заблуждение туманными речами. Говорил, что место хорошее, люди добрые и поселиться разрешили, вот и прижились. И земли им хватает, и рыбы, и всего прочего, и не обижает никто. В общем, живи да радуйся.

А всё равно Натану нет-нет да и виделась какая-то чертовщина. То глядел староста по-особенному, то шелестело что-то за печкой. «Кот», — заверил Рогов, проследив направление взгляда гостя. То деревянные божки из красного угла косились как-то очень недобро, негостеприимно. Высидел Титов с четверть часа, спросил всё, что пришло в голову, а потом засобирался обратно.

Хозяин поднялся с ним, молча проводил до пристани, где распрощался и остался стоять наверху лестницы.

Лодочник не подвёл, действительно сидел в своём катере и, кажется, дремал. Поручик опустился на колени на краю пирса, снял фуражку, дотянулся и поплескал в лицо студёной речной водой, на макушку полил, по-собачьи отфыркался и встряхнулся, борясь с желанием совсем окунуть голову.

И выпрямившись, неожиданно понял, что — отпустило. Мысли прояснились, и вся нелепость собственных мыслей представилась смешной. Вода словно смыла странные чувства, пробудила от затянувшегося полусна. Разговор с Роговым предстал в ином, понятном свете, и Натан тихо засмеялся себе под нос, спрыгнув в катер.

Ох, хитёр историк. Задурил голову своими русалками, сбил с панталыку, а сам мужик ушлый, проницательный. И знатно, небось, посмеялся над дурным служивым. Сначала открыто, когда приветствовал по-былинному, а потом в горнице, когда фокусы показывал. А он ведь просто человечью натуру крепко знает.

Вот взглянуть Натану на себя со стороны, с чего бы ему из столицы бежать в провинцию? Мудрёна наука! С офицером беда — так шерше ля бабу, как говаривал один старый урядник. Да и со временем угадать нетрудно: за полгода поди с переводом бы не разобрался, а дольше мурыжить не стали бы.

У порта Титов взял извозчика, но поехал не в департамент, как собирался изначально, а в Федорку, которая «Институт небесной механики». Раз уж сегодня день знакомства с городскими достопримечательностями, то отчего бы не продолжить его там? Взглянуть на Брамс в естественной для неё обстановке, познакомиться с профессорами от вѣщевиков и заняться всё-таки списком особо подозрительных лиц, а потом уже можно попытаться от него плясать. Выяснять, не был ли кто из них клиентом покойной Наваловой, устанавливать места, в которых она бывала и могла свести роковое для себя знакомство, искать пересечения... В общем, как говорил Рогов, бегать, потому что лёгкого решения эта загадка явно не имела.

У Брамс же что ночь, что утро выдались исключительно безмятежными. Проблем со сном вѣщевичка не имела никогда, а стены родного института всегда действовали на неё умиротворяюще: как бы ни грезила Аэлита приключениями и геройскими свершениями, но хорошо, уверенно она чувствовала себя именно в лабораториях и лекториях Федорки.

К тому моменту, как до института добрался Титов, вѣщевичка успела прочитать лекцию, провести два семинарских занятия и подумать над проблемой, которую поставила перед ней смерть Аглаи Наваловой. Подумать и, обсудив с научным руководителем, накидать примерный план работ. Плотно заняться этим они договорились после нынешней лекции, которая у Брамс была на сегодня последней.

Натан, поблуждав некоторое время по коридорам и переходам обители знаний, довольно быстро нашёл кафедру вѣщевиков, а там отыскать нужный лекторий не составило труда. Поскольку занятие началось уже с полчаса как, поручик не стал никого беспокоить и, тихонько проскользнув внутрь, присел на краю ближайшего к выходу ряда.

Увиденное Титова впечатлило. Больше полусотни студиозусов, среди которых имелось заметное количество девушек, очень сосредоточенно внимали Брамс. Сама же преподавательница стояла за кафедрой, вела рассказ неожиданно уверенным, сильным голосом и выглядела совсем иначе, нежели в департаменте. Там она показалась поручику рассеянной девушкой, сейчас же перед ним была строгая, серьёзная женщина. Аэлита охотно отвечала на вопросы, разъясняла непонятные студентам места, даже шутила, правда, специфически, в рамках предмета, и соли Титов не понимал.

«Всё же до чего необычная и многогранная особа», — думал Натан, наблюдая за лекцией.

Брамс заметила его только после окончания занятия, когда слушатели начали расходиться и поручик сдвинулся в сторону, давая дорогу. На полицейского поглядывали кто с опаской, кто с любопытством, кто-то даже поздоровался. Когда основной поток прошёл, Натан двинулся по лестнице, спускавшейся к кафедре, расположенной в центре амфитеатра — вѣщевичка замешкалась, собирая свои записи.

— Здравствуйте, Аэлита Львовна, — проговорил он. — Я...

— Аэлита Львовна, всё в порядке? — послышался от двери низкий мужской голос, в котором звучало напряжение.

Титов обернулся и едва не присвистнул восхищённо, столкнувшись взглядом с замершим у прохода рослым детиной, живым воплощением образа «косая сажень в плечах». С коротко остриженными льняными волосами, голубыми глазами и простым, открытым лицом — настоящий богатырь. Довольно неожиданная наружность для студента, больше бы кузнецу подошла или солдату.

Зато фамилия у него оказалась очень подходящая.

— Что? Что-то случилось, Кузнецов? — вскинулась Аэлита и уставилась на богатыря.

— Всё в порядке? — повторил тот.

— Я за решительно всё вокруг не отвечаю, — недовольно нахмурилась вѣщевичка, а после выдвинула единственное, на её взгляд, логичное предположение: — Вы что-то не поняли из лекции? Скажите толком!

— Ваш студент беспокоится, что я вам досаждаю, — пояснил Натан вместо смятенного богатыря.

— С чего бы это? — растерялась Аэлита. Но на это восклицание не ответил ни один из мужчин, и вѣщевичка недовольно всплеснула руками. — Идите-идите, всё, кончилась лекция!

Поручик едва удержался от улыбки: Брамс неподражаема. А студент одарил сыскаря тяжёлым взглядом, словно предупреждая, и, попрощавшись, вышел.

«Ревнует, что ли?» — растерянно подумал Натан, а вслух поинтересовался:

— Хорошие у вас студенты, неравнодушные.

— Это вы о ком? А, об Илье? Он толковый, но вечно каша во рту, — пожаловалась вѣщевичка, вдохновлённая интересом поручика к её работе. — Мямлит, я его никогда понять не могу. Всё время приходится письменно спрашивать.

«Точно, ревнует», — пришёл к выводу Натан и сменил тему:

— Элеонора передала, что вы планировали проверить некое предположение. Как успехи?

— Пока рано говорить об успехах, — оживилась Аэлита. — Нужно пробовать, считать, может, даже экспериментировать. Я уже прикинула план работы, Павел Трифонович его одобрил.

— Кто одобрил? — растерялся поручик.

— Профессор Иванов, — охотно пояснила Аэлита, собрала наконец в планшет свои бумажки и двинулась к выходу. — Он по части экспериментов у нас в институте лучший.

— Аэлита Львовна, не стоило посвящать посторонних в ход следствия, — качнул головой Натан. — Я понимаю, что вы ему доверяете, но как вы можете ручаться за его невиновность? Он же сильный вѣщевик, а мы должны их всех подозревать.

— О, я вас уверяю, сейчас познакомитесь — сами всё поймёте, — развеселилась Аэлита. — Профессор никоим образом не может быть замешан. Идёмте.

— Ладно, но скажите пока толком, что именно вы желаете проверить? Но только в двух словах, тонкостей я всё равно не пойму.

— Ну, там математика в основном... — протянула Аэлита, задумчиво хмурясь. — Если вкратце, можно попытаться выловить из тех цифр, которые выдал прибор, что-нибудь полезное. Мы можем посчитатьумбру, опираясь на показания наших несовершенных приборов и точное знание их устройства. Грубо говоря, можно попробовать вычесть из полученных показаний собственную умбру измерителей и обработать результат на основе имеющихся у нас общих теорий её распространения.

— И что это даст?

— Неплохой шанс узнать, каким способом злодей стирал умбру и чем при этом пользовался. А может, даже получится частично восстановить уничтоженную умбру и узнать, какие вѣщи находились рядом с покойницей.

— Звучит фантастически, — недоверчиво хмыкнул Натан.

— Мы с вами живём в такое время, когда вся фантастика — дело ближайшего будущего, — весело улыбнулась Брамс. — А математику не зря называют царицей всех наук.

На собственное образование поручик никогда не жаловался, ему доставало познаний для выполнения служебных обязанностей и даже применения дара. Больше того, Титов привык работать с вѣщевиками, относился к ним с искренним уважением и считал нужными на полицейской службе людьми. Они могли осмотреть место происшествия, что-то насвистеть — и с лёту выдать какие-то его характерные особенности.

Но дело в том, что прежде это были исключительно полицейские вѣщевики, причём именно в таком порядке: сначала сыскари, а потом уже всё остальное. Они и учились там же, где все прочие следователи, просто на отдельной специальности. А все то, о чём говорила Аэлита, для поручика было почти откровением.

Оказывается, «нет умбры» — это совсем ещё не значит, что её действительно нет.

Впрочем, несмотря на собственное восхищение талантом и познаниями Брамс, к её энтузиазму поручик отнёсся довольно скептически, хотя и не стал этого показывать. Зачем ссориться на пустом месте? Не найдёт и не найдёт, так хотя бы попытается, будет всё это время при деле — уже хорошо. А если найдёт, так он, Натан, тем более в выигрыше.

За этим разговором они дошли до одной из лабораторий вѣщевиков — наглухо закрытой комнаты в подвале. Там Титов имел удовольствие познакомиться с поджидавшим Брамс профессором Ивановым, и уверенность Аэлиты в его невиновности подтвердилась с первого взгляда. У Павла Трифоновича отсутствовала правая рука до самого плеча, и пустой рукав пиджака был аккуратно вложен в карман и даже как будто прихвачен булавкой. Здороваясь, Натан, не теряясь и не мешкая, протянул для пожатия левую ладонь, чем, кажется, заслужил симпатию старика.

И — да, профессор Иванов был исключительно стар. Ссутуленный, хрупкий, с пушистым венчиком седых волос вокруг усыпанной тёмными пятнами лысины. Впрочем, назвать его дряхлым не получилось бы: семенил он вполне бодро, а глядел хитро, насмешливо. Да и голос профессорский звучал твёрдо, значительно, без скрипа.

— Ишь ты, бравый какой, — чуть прищурился он, разглядывая Натана, и, покачав головой, добавил: — Ну точно я в молодости! А ты чего с гостями-то, Алечка?

Этот вопрос поставил Брамс в тупик: она за вчерашний день удивительно быстро привыкла к компании Титова, сейчас была рада его видеть, да и разговор завязался очень легко и быстро, и Аэлита попросту не догадалась расспросить поручика о цели визита.

— Ой, и правда, а вы какими судьбами? Просто поинтересоваться ходом экспериментов? — обратилась она к мужчине.

— И это тоже. Но, кроме того, я хотел спросить помощи и хоть как-то ограничить круг подозреваемых, — сообщил Натан и пояснил уже профессору: — Аэлита Львовна говорила, что для устранения умбры не требуется особенно выдающихся навыков, но я думаю попытаться создать какой-никакой список. Ну сотня там будет человек, ну две, даже три, но всяко не десяток тысяч!

— Алечка и не такого наговорит, вы слушайте её больше, — вдруг хохотнул Иванов.

— А что я не так сказала? — тут же насупилась вѣщевичка.

— Да всё так, выдающихся навыков не требуется, — продолжая хихикать, махнул на неё рукой профессор. — Только вы, Натан Ильич, соотносите как-нибудь её представление об исключительности с общечеловеческим.

— Погодите, вот сейчас не понял. Хотите сказать, специалистов такого уровня ещё меньше?

— Полсотни наскрести можно, если очень постараться и добавить тех, кто теоретически способен на подобное, но широкая общественность не в курсе его интересов к данной теме, — пожал плечами профессор. — Ну и всегда остаётся возможность, что это кто-то пришлый, незнакомый, который просто в гости приехал.

— А всех местных вы знаете? — ошеломлённо проговорил Титов.

— Кого как, — отозвался Иванов, покрутив ладонью в воздухе. — Кого шапочно и понаслышке, а кого вот этой рукой за уши таскал. Алечка, а что ты сидишь и дуешься? Подготовь-ка покамест аппаратуру по списку, а то мы до морковкина заговенья делом не займёмся!

Брамс сверкнула на профессора глазами, но спорить не стала. Натан с иронией подумал, что и у этой упрямой девицы, оказывается, есть непререкаемые авторитеты, просто искать их нужно было не в полицейском департаменте.

— А как же те, кто вѣщевиками не является, но понимает в этой теме?

— Хм. Ну бредовые варианты вам же не нужны, вам же приземлённые, верно? Да ещё и ребята покрепче, не из таких древних вешалок, как я? — поинтересовался профессор насмешливо, пожевал губами и сообщил: — Трое. Два инженера с нашего «Взлёта», и на новый, станкостроительный, исключительно толкового специалиста прислали. Но я бы их всерьёз не рассматривал. Без вѣщевика стереть умбру возможно, только это же оборудование, и довольно громоздкое, сложное, требующее ко всему прочему немало электричества...

— Насколько громоздкое? В авто войдёт? — прагматично уточнил Натан. — И эти трое, я так понимаю, располагают возможностью при необходимости получить нужные приборы?

— Войти-то войдёт, и располагают, — вздохнул профессор. — Да вот только зачем оно?

— Имеете в виду, что инженер вряд ли занялся бы чем-то подобным и придумал другой способ не оставить следов? — спросил Титов. — Я склонен согласиться, но проверить всё равно нужно. Мне только непонятно, почему их так мало? Инженеры ведь работают с вѣщевиками, разве нет?

— Работают, работают. Тут, Натан Ильич, вот какое дело. Обычные люди вообще очень редко задумываются о существовании умбры, ещё реже — знают, как с ней работать, и работают. Стереть умбру — дело муторное, сложное. Много чего учесть надо, и нет универсального рецепта. Но то для вѣщевиков. А стирать умбру с приборами, без вѣщевика... Нет такого прибора, на котором довольно рычажок подвинуть, и всё само исчезнет. Это нужно брать сложную измерительную технику, снимать показания, производить весьма непростые и громоздкие расчёты, потом подбирать приборы, которые окажут требуемое воздействие. Право слово, это работа целого дня, а то и больше, особенно ежели один человек её выполняет. Само собой, много специалистов такого класса быть не может, а большинство из тех, кто есть — давно не мальчики. В этом деле, знаете ли, умение приходит только с опытом, на одних лишь природных талантах далеко не уедешь. Обыкновенный инженер начинает совсем с другого, и чтобы он дошёл до столь плотного изучения вѣщей и умбры, должно пройти много лет плодотворной и очень нетипичной работы. Я ни в коем случае не пытаюсь кого-то из них выгородить! Просто... — он на мгновение осёкся, подбирая слова.

— Не стоит, вы меня убедили, — усмехнулся поручик. — Я уже понял, что это была не лучшая идея, и стоит сосредоточиться на вѣщевиках.

— Вот и прекрасно. А мы с Алечкой соберём в ваш список всех, кого знаем, она вам его вечером и отдаст. Или завтра, глядишь, вместе с какими-нибудь результатами. Вы же отпустите её на сегодня, чтобы она могла спокойно поработать?

— Да, конечно, — легко согласился Натан. Даже, наверное, излишне поспешно.

— Но как же… — обиженно пробормотала Брамс, однако поручик постарался её успокоить:

— Не переживайте, Аэлита Львовна, всё равно без ваших результатов далеко нам не продвинуться. Обещаю, никаких новых интересных визитов без вас.

Слова Титов подобрал верно. Вѣщевичка тут же смягчилась и подобрела, без капризов согласилась остаться и продолжить работу, отпустив Натана в департамент, и мужчина откланялся, мысленно вновь дивясь противоречивости натуры Брамс. Вот куда, спрашивается, в пять минут подевалась та серьёзная, собранная женщина, что столь уверенно читала студентам лекцию? Волей-неволей подумаешь, что играет и издевается, но нет же, совершенно искренна!

Институт Небесной Механики существовал в городе всего десять лет, и здание это было отстроено непосредственно для него на Семейкинской, аккурат на полпути между полицейским департаментом и заводом «Взлёт», из-за которого в нём в основном и возникла надобность.

Двадцатый век не только газеты, но и учёные называли веком, в который человек обрёл крылья и сумел оторваться от земли. За двадцать лет самолётостроение сделало поразительный рывок и продолжало развиваться столь ошеломляющими скачками, что люди прошлого века лишь потрясённо крестились и качали головами, предрекая всяческие катастрофы.

С каждым годом всё глубже пролегал намеченный Великой войной разлом: неповоротливые, громадные дирижабли использовались для гражданских и транспортных нужд, а быстрые, манёвренные и дорогие самолёты строились для войны. «Взлёт» занимался последними, и всё, что Титов знал об этом большом заводе, так это пристальное отеческое внимание к нему Охранного отделения.

Натан бы и не вспомнил о подобном обстоятельстве, но его терзало смутное неприятное предчувствие: как бы не пришлось идти на поклон к «соседям». Титов прежде об этой детали не задумывался, а тут внезапно понял, что самые толковые вѣщевики, не считая подобных Брамс своеобразных личностей, наверняка прибраны к рукам военными, и внимания полиции к этим людям не одобрят не только они сами, но и опекающая всю отрасль Охранка. А потому назавтра, после знакомства со списком, Титов на всякий случай наметил себе визит к полицмейстеру: в таких делах без помощи высокого начальства не обойтись.

Для начала он решил повторно заглянуть в дом четырнадцать по Владимирской улице — это было почти по дороге, а до Полевой Натан собрался прогуляться пешком. Погода располагала, но, главное, на ходу лучше думалось.

Подумать было о чём.

После разговора с профессором картина начала складываться. Пока зыбко, однако поручик уже не чувствовал себя в тупике. Например, Натан был почти убеждён, что убийца — человек весьма самоуверенный и очень увлечённый, привыкший полагаться на талант вѣщевика и не считающий само его наличие сколько-нибудь примечательной чертой. Почти как Аэлита. Стерев умбру, он посчитал, что замёл следы, и не подумал, что этим поступком выдал себя куда больше.

Чего Титов совершенно не мог предположить, так это мотивов. Чем вѣщевику помешала проститутка? Шантажом тянула деньги? И чем грозилась? Просто предать связь огласке?

Любые домыслы не объясняли главного: зачем сбрасывать покойницу в воду, да ещё вот так ненадёжно? Если желал убить — ну так убей, концы в воду, привязав камень на шею, и кто станет искать продажную женщину! Так нет же, плотик соорудил, в рубаху обрядил. Рассудком он тронулся, что ли, от большого ума? Сказок перечитал, в языческие ритуалы ударился?

С такими мыслями Натан и дошёл до Владимирской. Время получилось самое подходящее: достаточно поздно, чтобы женщины пробудились, и достаточно рано, чтобы не начался ещё наплыв клиентов. Ничего полезного от этого визита поручик не ждал и всерьёз не верил, что кто-нибудь из местных обитательниц сумеет вспомнить нечто примечательное, однако небольшую зацепку неожиданно для себя получил. Одна особа, Проскурина Елена, припомнила извозчика на двуколке, с коим Аглая общалась довольно панибратски. Елена даже потом пошутила над Наваловой про синицу в руках, которая лучше журавля, но та по обыкновению отнеслась равнодушно и на подначку не повелась.

Это было в прошлом месяце, поэтому из примет блудница сумела назвать только пегую лошадь и бритое лицо, кажется, достаточно молодое. Не бог весть какой портрет, однако и шансы найти возможного знакомца Аглаи имелись: извозчики по крестьянскому обычаю чаще носили бороды, да и пегая — не гнедая.

Часа три потратив на расспросы по городским биржам, Натан нашёл ту, на которой знали бритого парня на пегой лошади. Звали его Петром Коробом, был он спокойным и неконфликтным, немного бирюком. Однако на этом везение поручика кончилось, потому что Пётр третьего дня отбыл в родную деревню по какой-то надобности — не то умер у него кто-то, не то родился, — а названия деревни или хотя бы уезда никто не помнил. Впрочем, дело это было наживное: зная имя, установить остальное не составляло труда, требовалось только вернуться в департамент. Подозревать его было сложно — где деревенский парень, приехавший на заработки, а где — большой силы и опыта вѣщевик, но отыскать его стоило.

Михельсон нашлась на рабочем месте, но в дурном настроении, причин которого не назвала. Просьбу делопроизводительница выслушала и пообещала всё решить, но — завтра утром, потому что день незаметно для Натана склонился к вечеру. Настаивать поручик не стал и воспользовался возможностью своевременно вернуться домой, надеясь добрать сна за прошлую беспокойную ночь.

Глава 7. Лобное место

Брамс явилась домой снова за полночь, уставшая, но довольная. До полного решения поставленной задачи они с Ивановым не дошли, но, чувствовалось — путь нащупали верный. Профессор был уже не в том возрасте, когда можно позволить себе сутками корпеть над цифрами, и потому домой ушёл гораздо раньше. Аэлита, может, и дольше просидела бы, но из лаборатории её выгнал голод, привычный институтский буфет уже давно закрылся, и, чем искать ресторацию, проще было отправиться домой.

А вскоре Брамс искренне пожалела, что не оставила свои вычисления раньше, потому что утро у неё началось с рассветом.

— Алечка! Вставай, милая, тебя там просят, случилось что-то, — встревоженная Людмила Викторовна Брамс пришла будить дочь в длинном халате и с наскоро повязанным на голову платком.

— Что? Мам, ну брось, темно ещё, — проворчала Аэлита в полусне, пытаясь отгородиться подушкой. Она от знаменательного звонка не просунулась.

— Аля, вставай, — женщина продолжила настаивать на своём. — Или пойди сама скажи, что не поедешь. Ну нехорошо, люди ждут, они тоже не просто так ни свет ни заря взбаламутились.

Увещевания достигли цели, Аэлита села в постели, сонно растирая глаза.

— Кого там черти принесли? — проворчала она недовольно, поправляя сползающую с плеча ночную сорочку и поминутно зевая.

— Не ругайся, — одёрнула Людмила Викторовна и продолжила, протягивая дочери халат: — Назвался Титовым, поручик. Уверяет, что вы служите вместе. Очень извинялся за визит в неурочное время, но дело, говорит, безотлагательное.

— Что там стряслось такое? — не на шутку изумилась Аэлита.

— Ну куда ты? — возмутилась Брамс-старшая. — Хоть волосы прибери, мужчина же, неприлично!

Аэлита даже отмахиваться не стала и молча прошла в гостиную, кутаясь в расписанный птицами шёлковый халат на манер японского кимоно. Мода на них давно схлынула, но они успели прижиться среди обеспеченных особ.

Титова разговорами о погоде развлекал Лев Селиванович Брамс, ещё более сонный, нежели его дамы, но при этом совершенно спокойный, чем поставил поручика в тупик. Тот ожидал справедливого возмущения от родителей вѣщевички и был весьма озадачен невозмутимым кивком Льва Селивановича и его безмятежным: «Да-да, проходите в гостиную, сейчас мы её разбудим». Ни вопросов, ни недовольства...

Всё объяснялось просто: отец семейства Брамс был одним из главных инженеров, заведующих водонапорным хозяйством города, и давно привык к тому, что по необходимости его могут выдернуть из дома в любое время суток. С Аэлитой подобного прежде не случалось, несмотря на два года её полицейской службы, но Лев Селиванович был слишком рассеянным в житейских вопросах, чтобы заметить эту странность.

— Здравствуйте, Натан Ильич, — вновь зевнув и прикрыв рот ладонью, проговорила Аэлита. — Что стряслось?

— Здравствуйте, Аэлита Львовна, — ответил Титов, поднимаясь при её появлении. — Новое тело нашли, на том же месте, нужно оформить. Уверяют, один в один предыдущее. Я мог бы попросить кого-нибудь ещё, но у вас получится точнее. Ну и кроме того, мне подумалось, вы расстроитесь, если я хотя бы не предложу. Впрочем, если не желаете ехать, я...

— Нет, нет, что вы! Правильно решили, — тут же оживилась Брамс. — Дайте три минуты, я сейчас!

Обратно в комнату она упорхнула с куда большим энтузиазмом, чем брела в гостиную, и Натан не удержался от улыбки, с которой отчаянно боролся с самого появления Аэлиты на пороге. В алом халате с чёрно-белыми журавлями, окутанная облаком растрёпанных рыжих кудряшек, Брамс выглядела исключительно очаровательно.

То ли по рассеянности со сна, то ли из-за тусклого света торшера под тканевым абажуром, то ли по какой ещё причине поручик не заметил, сколь задумчивым, одобрительно-оценивающим взглядом смерила его в это время мать семейства и как довольно улыбнулась своим мыслям.

— Позвольте, это та несчастная, о которой в газетах писали? Утопленница? Вы о ней говорили? — полюбопытствовал Лев Селиванович, высокий нескладный мужчина с дурной осанкой, кудрявыми русыми волосами и грустными глазами спаниеля.

— О ней, — кивнул Натан, не видя смысла скрывать. Всё одно скоро событие станет достоянием общественности, и если он хоть что-то в этой самой общественности понимает, жизнь полиции здорово осложнится. Паника не паника, но волнения им обеспечены. — Только вы не распространяйтесь особенно.

— Да-да, я всё понимаю, — закивал он. — Стало быть, вот каким делом так увлечена Аэлита? Это замечательно. Конечно, не гибель бедняжки, а то, что Алечка наконец получила возможность заняться тем, о чём мечтала. Спасибо, что решили взять над ней шефство, а то она уже начала тосковать, Пётр Антонович её ни до чего ответственного не допускал.

— Напрасно, она отличный специалист, — задумчиво качнув головой, проговорил Натан, не выказав удивления словами собеседника, которыми был, однако, немало озадачен.

Он задумался: а, правда, почему таланты Аэлиты прежде не пытались применить на благо полиции? То есть нет, это как раз понятно: исключительно своеобразная особа, напрочь лишённая навыков, необходимых сыскарю, какая уж ей «настоящая» работа! Непонятно, почему теперь Чирков передумал. Из-за того, что девочка начала тосковать и родители попросили пристроить её к делу?

— Вот-вот, и я о том же говорил, — жарко поддержал Лев Селиванович. — Но Петру Антонычу разве втолкуешь! Он, должно быть, теперь смягчился от ваших столичных рекомендаций. Даже Людушка вот на удивление к вам расположена, а то затея эта с уголовным сыском ей поначалу...

— Ой, а что же это я сижу? — всполошилась «Людушка» — миниатюрная энергичная женщина с тёмно-рыжими, скорее медными волосами, в которую, очевидно, и удалась Аэлита наружностью. — Вас же наверняка тоже с постели подняли, а я даже чаю не предложила. Сейчас пирожков с собой заверну, домашние, с капустой, вчера только напекла, — пирожки горкой лежали в вазе, накрытые льняной салфеткой, в которую женщина и начала их заворачивать. — И не думайте возражать! Заодно обязательно проследите, чтобы Алечка тоже покушала, она постоянно забывает, копия Лёвы. Я ему собираю с собой на службу поесть, так он порой обратно приносит. Говорит, не до того было. Ну вот как так можно?

— Действительно, — только и сумел хмыкнуть Титов, ощущая всё большую растерянность.

С его «столичными рекомендациями» можно было ожидать подозрений и как минимум пристального внимания от начальства, особенно в первое время. Ладно, должность отдали — в конце концов, образование и опыт позволяют, а на моральный облик можно попробовать закрыть глаза. Но доверять шефство над юной родственницей, которую прежде до сыскного дела не допускали?!

Или Натан чего-то не знал?

Прежний его начальник, полицмейстер Шуховской Александр Александрович, весьма благосклонно относился к тогда ещё штабс-капитану Титову, и милость эта была честно заработана долгими годами почти безупречной службы. Именно Шуховской предложил Натану переменить город, чтобы и развеяться, и заодно избавиться от косых взглядов знакомцев. Он же и похлопотал о переводе; кажется, с Чирковым они были неплохо знакомы, то ли учились вместе, то ли служили когда-то.

Мог ли Шуховской что-то подчистить в биографии проштрафившегося подчинённого? Навряд ли, на подлог точно не пошёл бы, не тот человек. А вот представить в более благоприятном свете историю падения Титова по служебной лестнице, скажем, дополнив депешу о переводе личным письмом к старому приятелю, — вполне.

Натан поблагодарил Людмилу Викторовну за пирожки и вместе с приплясывающей от нетерпения Аэлитой покинул небольшой, но очень уютный дом Брамсов. Одной рукой неловко прижимая к груди тряпицу с выпечкой, Натан вежливо открыл даме дверь автомобиля.

— Что, в самом деле точно такое же происшествие? — полюбопытствовала Аэлита, когда машина плавно тронулась.

— Увы, я знаю не больше вашего, — развёл руками Натан. — Меня самого подняли с полчаса назад и сообщили ровно то, что я сказал. А у вас есть какие-нибудь результаты?

— Да, мы список составили, только я его в Федорке забыла. Хорошо вот рабочий саквояж прихватила, но и то машинально, — чуть смущённо призналась Аэлита, устраивая оный сбоку от себя на сиденье.

— А я для вас на всякий случай взял дежурный в департаменте, — улыбнулся Титов, кивнув на стоящий в ногах чемоданчик.

— Ой, замечательно, тогда им и воспользуемся! — обрадовалась Брамс. — А этот не буду трогать, чтобы настройки ненароком не сбить.

На этом разговор увял, оба были слишком сонными. Да ещё шофёр ехал исключительно плавно и осторожно, не чета Аэлите верхом на «Буцефале», и буквально через пару минут Титов почувствовал, что начинает клевать носом. До мыса добираться долго, а с неспешностью нынешнего транспорта — особенно: Брамсы жили на Симбирской, ближе к полицейскому департаменту, чем к стрелке двух рек.

Поручик упрямо боролся со сном, разглядывая в небольшое окошко проплывающие за окном улицы. А вот Аэлита даже пытаться не стала, через несколько минут её сморило, и голова Брамс склонилась Титову на плечо. Натан замер, стараясь не разбудить вѣщевичку неловким движением, а вскоре и сам задремал, убаюканный плавным ходом автомобиля и низким, солидным урчанием его двигателя.

— Эй, сыскари, приехали! — разбудил их весёлый голос шофёра. Его-то никто с постели чуть свет не поднимал, он прекрасно выспался перед ночным дежурством.

Аэлита, голова которой сползла за время дороги поручику на грудь, вскинулась, от души наподдав затылком Титову под челюсть, так что тот чудом не прикусил язык. Под смех шофёра, довольного своей выходкой, полицейские выбрались на свежий воздух. Брамс не стала дожидаться, пока ей откроют тяжёлую дверь, а вышла сама, тихонько ругаясь под нос. Никакого смущения от неловкого момента в ней заметно не было, поэтому и поручик позволил себе выкинуть лёгкий конфуз из головы.

Натан с наслаждением разогнулся, разминая задеревеневшую в неудобной позе шею. На востоке, за расположенной через приток частью города, только-только вставало солнце, и здесь, у воды, ещё стелился зыбкий и редкий туман, траву покрывала роса, а стылый сырой воздух заставлял зябко ёжиться, но зато бодрил, разгоняя вязкие обрывки сна.

— Пойдёмте? — предложил Натан, критически оглядывая нахохлившуюся и обхватившую себя руками в попытке согреться вѣщевичку. Та явно не подумала, что майский рассвет мало подходит для прогулок у воды в одной тонкой блузе, и теперь отчаянно мёрзла.

— Угу, — упрямо буркнула она и озадаченно уставилась на Титова, который молча сунул ей в руки саквояж и принялся снимать портупею. — Вы чего?

— Избавляю себя от душевных терзаний, — сказал тот, расстёгивая китель. Брови вѣщевички изумлённо выгнулись:

— От каких ещё терзаний?

Ответ она получила почти сразу: поручик молча накинул китель ей на плечи, а сам нацепил перевязь поверх полотняной рубашки. Вид с фуражкой получился странный.

— Да вы что! — очнулась и запротестовала Брамс, пусть китель отдавать и не хотелось — он ещё хранил чужое тепло, да и без этого плотная ткань прекрасно защищала от студёного воздуха. А ещё он очень приятно пах чем-то знакомым — наверное, одеколоном мужчины, и ещё чем-то, совсем неуловимым. — Натан Ильич, да ничего бы со мной...

— Брамс, отставить уже спорить со старшим по званию, — проворчал Титов, забирая у неё саквояж. — Идёмте, раньше закончим — раньше вернёмся к пирожкам. Нас ждут.

Он решительно двинулся через пустырь, и Брамс молча побрела следом, кутаясь в китель и ощущая всё возрастающую неловкость. Усугубило её и то обстоятельство, что спросонья Аэлита не подумала о подходящих для прогулки по воде сапогах, так что Титову опять пришлось переносить её на сухое место. Впрочем, недовольным такой обязанностью поручик не выглядел, и Аэлита тоже постаралась отнестись философски.

— А вот и уголовный сыск, — со смешком встретил их появление всё тот же судебный медик.

Городовой Скобин, чей участок примыкал к мысу и чьё дежурство по стечению обстоятельств выпало на эту ночь, от замечаний по поводу внешнего вида Брамс, к счастью, воздержался, только козырнул прибывшему поручику.

— Место и действующие лица те же? — в тон отозвался Титов. Кивнул городовому и знакомому рыбаку, водрузил Брамс на сухую кочку и пожал ладонь медику как старому приятелю.

— Сегодня я, как видите, один, — развёл руками тот. — Но в остальном — да. Разве что прежняя была чуть ниже этого места, вон там, — эксперт взмахом руки указал, где именно. — Поза, материалы, да она даже внешне весьма похожа. Эта в воде пробыла всего ничего, буквально несколько часов, по внешним признакам предполагаю утопление, остальное после осмотра. Принимая во внимание обстоятельства, займусь сразу, как привезём, и постараюсь управиться поскорее, — пообещал он.

— Аэлита Львовна, прошу, ваш выход, — предложил Натан.

Сегодня рядом с телом было ещё жутче, чем в прошлый раз. Вроде всё знакомо и понятно, ожидаемо и не должно так сильно задевать, но первый стон флейты заставил мужчин дёрнуться. Время близилось к пяти утра, город ещё только просыпался, и здесь, у стрелки, было особенно тихо и пусто. Титову неотвязно чуялся пристальный недобрый взгляд, наблюдавший за ними. Ладно бы с берега, мало ли зевак, но ощущение было такое, словно глядят со стороны притока, притом очень близко. Но воду не тревожила ни одна лодка, и сколько ни всматривался поручик в заросли на противоположной стороне, поймать странный взгляд так и не сумел. Почудилось, верно.

Способ, которым убийца избавился от тела, с самого начала сбивал с толку ненадёжностью и странностью, но на второй раз вовсе вызывал оторопь. Зачем, если он точно знал, что тело спрятать не удалось?! Выходит, и не собирался! Даже как будто наоборот, намеренно оставил на виду. Точно ритуал какой-то, что ли? Настоящий — или выдуманный безумцем?

В конце концов поручик решил, что поиски любовника Наваловой сворачивать не стоит, но и ограничиваться им не нужно. У Брамс есть своё дело, которое становится всё важнее и нужнее, а ему надо расширить поле работ. Например, довести до конца проверку язычников, хотя бы отбить в Киевский Университет телеграмму и узнать, был ли у них такой историк — Данила Рогов, что он собой представлял и что с ним сталось. И про обычаи языческие поговорить с местными историками.

Окончив работу, Аэлита вновь впала в задумчивость, но пока расспрашивать её Натан не стал. Аэлита от него никуда не денется со своими результатами, а вот медику надо ехать.

— Филипп Андреевич, а подскажите, специалисты-мозгоправы в городе есть? — спросил он, помогая судебному уложить тело на носилки.

— Полагаете, это безумец? — легко угадал подоплёку вопроса Филиппов и философски добавил: — Как говорил один хороший доктор и мудрый человек, голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит.

— Это значит «нет»?

— Это значит есть, куда без них, но я бы особенно на них не полагался, — пожал плечами судебный медик и скомандовал назначенному помочь с носилками городовому: — Поднимаем! — после чего продолжил: — Но поговорить можно. На Ильинской, сто второй дом, диспансер недавно открыли, суд обыкновенно туда обращается за экспертизой. Ещё есть больница за городом, но близко, вёрст восемь.

— Благодарю, — отозвался Титов, припоминая расположение Ильинской улицы. Выходило сравнительно недалеко от Департамента, в той же части города.

Дошли до машин, там погрузились и распрощались, так что Титов и Брамс опять оказались наедине, если не считать скучающего в стороне шофёра, который отошёл покурить.

— Аэлита Львовна, что там по вашей части? То же, что и в прошлый раз? — полюбопытствовал поручик.

— Не совсем, — задумчиво проговорила она. — То есть умбру, видимо, похожим образом стёрли, но её чуть больше, чем в первом случае. Как будто тело столкнули в воду не сразу. Или, может быть, сразу, но рядом с ним какое-то время находилось что-то ещё.

— А что именно, не можете предположить? Хотя бы примерно?

— Вряд ли — слишком незначительная тень, да и величины такие, что могла бы тысяча вѣщей оставить, — проговорила вѣщевичка, задумчиво качнув головой. Потом нахмурилась и добавила: — Правда, есть смутное ощущение, будто имеется в этих цифрах нечто закономерное и знакомое, чего я никак понять не могу. Я вспомню, если не чудится. Так, а куда нам теперь? — бодро поинтересовалась Аэлита, возвращая поручику китель и усаживаясь в машину.

— В Федорку, — попросил Натан шофёра несколько мгновений спустя, которые потратил на то, чтобы обойти машину и сесть с противоположной стороны. А после уже обратился к Брамс: — У меня к вам очень большая и серьёзная просьба. Постарайтесь, пожалуйста, поскорее закончить расчёты. Сами видите, в каких мы обстоятельствах. Боюсь, двумя смертями дело не ограничится, а у нас слишком мало информации и никаких внятных подозрений. Обещаю, я непременно буду держать вас в курсе, могу даже заглянуть вечером в институт и рассказать, если сумею хоть что-то выяснить. Честное слово, ничего интересного на сегодня в планах у меня нет!

— А что есть? — подозрительно уточнила Брамс.

— Телеграф, психиатр и Университет. Хочу поговорить с историками и выяснить, не являются ли такие своеобразные похороны известным ритуалом. А там, глядишь, судебные закончат свою работу и у нас появятся хоть какие-то сведения о второй покойнице, — честно ответил Титов, мысленно молясь, чтобы Аэлита не поинтересовалась, зачем ему телеграф. Интуиция подсказывала мужчине, что вѣщевичка не одобрит визита к язычникам без неё, а ссориться не хотелось. Даже несмотря на испорченный китель.

— Ну ладно, — нехотя согласилась Аэлита. — Только не вечером, приезжайте в обед, не то я совершенно изведусь от любопытства, хорошо?

— Договорились, — с облегчением ответил Натан, с иронией, но очень кстати вспомнив просьбу Брамс-старшей о наблюдении за регулярным питанием её дочери. И забытые на сиденье пирожки сейчас пришлись кстати.

— На телеграф? — понимающе спросил шофёр, когда Брамс выпорхнула из машины и легко взбежала по лестнице, бесцеремонно размахивая небольшим саквояжем с ценными приборами. Растрёпанная рыжая коса, наскоро заплетённая Аэлитой вместо привычного пучка на затылке, кокетливо помахивала белой ленточкой и напоминая лисий хвост.

— Едем, — кивнул Натан.

Глава 8. Заговор

В пути поручик обдумал свои планы на день и внёс в них некоторые изменения. Не о чем ему с психиатром разговаривать. Пока Титов мог предъявить только собственные страхи.

Визит на телеграф много времени не занял, и в Киевский Университет отправилась телеграмма с просьбой подтвердить или опровергнуть существование историка Данилы Рогова, а если сведения о таковом имеются, сообщить, куда он делся.

А вот по Университету пришлось побегать. Начать с того, что одним корпусом он не ограничивался, и Титов первым делом прибыл не туда, что выяснилось спустя добрых полчаса блужданий по коридорам и переходам весьма запутанного здания. Потом была поездка через весь город на окраину, где для Университета совсем недавно возвели несколько корпусов, включая общежитие, и ещё больше часа блужданий по переходам, лестницам и кабинетам среди растерянно пожимающих плечами людей, не способных точно ответить на вопрос, где находится исторический факультет.

Титов сделал небольшое открытие: оказалось, Федорка тоже являлась частью Университета, несмотря на отдельное название. В одном из зданий имелось развесистое генеалогическое древо этого уважаемого учреждения, и Институт небесной механики висел на одной из его ветвей.

Поиски в конце концов увенчались успехом, и Титов обнаружил не только нужный факультет, но, после непродолжительных расспросов, и человека, способного ответить ему наиболее полно. Вот только занятий у того сегодня не предполагалось, и побеспокоить профессора Введенского предстояло дома. Если деятельный преподаватель никуда не ушёл, а он очень любил прогулки по городу.

К разочарованию Титова, жил Ипполит Степанович на Преображенской, у самой стрелки. И — снова поездка через весь город, который уже начал казаться поручику родным и отлично знакомым. Натан искренне радовался, что утром взял автомобиль, и сочувствовал незнакомому пока историку, которому приходится проделывать этот путь каждый день по два раза. А ещё с иронией думал, что знакомство его с городом начинается весьма своеобразно, с научных умов и прочих представителей общества, обыкновенно избегающих внимания полиции. Один только список подозреваемых из самых опытных и профессиональных вѣщевиков города чего стоил!

Натану повезло: Введенский никуда в первой половине дня не собирался. Сидел на веранде небольшого деревянного домика, пил чай из самовара в обществе, очевидно, своей супруги и был настолько похож на тот образ, который возникает в сознании любого далёкого от науки человека при слове «профессор», что Титов в первый момент растерялся.

Лет шестидесяти на вид, с аккуратной седой бородкой клинышком, в изящных дорогих очках, он даже в домашнем выглядел настолько солидно и представительно, что хоть теперь за кафедру. Да и «домашнее» у Введенского было словно с картины: туфли, брюки со стрелками, светлая рубашка с жилетом и стёганый атласный шлафрок. Супруга профессора была ему под стать: ухоженная, даже сейчас ещё красивая женщина с толстой полуседой косой, уложенной вокруг головы, и узорчатым платком на плечах.

— Доброе утро, — проговорил поручик, поднимаясь на веранду и снимая фуражку. — Профессор Введенский?

— Он самый, — кивнул тот, вставая гостю навстречу. — С кем имею честь?

— Натан Ильич Титов, уголовный сыск, — склонил голову сыскарь, пожимая сухую и твёрдую, как щепка, ладонь профессора.

— Это, однако, номер. Чем меня угораздило привлечь внимание доблестной городской полиции? — растерялся Введенский.

— Ничего такого, не беспокойтесь. Я к вам хоть и по долгу службы, но исключительно по вопросу ваших научных интересов, за консультацией.

— Ах вот оно что! — ещё сильнее изумился профессор, но жестом предложил поручику присесть. — Наталья Аркадьевна, будьте любезны, ещё одну чашку. Внимательно слушаю вас, господин полицейский. Признаться, я обескуражен и смятен: что же такое стряслось в нашем тихом городе, что понадобился историк древнего мира? Расследуете убийство императора Рима?

— Увы, нет, — мотнул головой Титов. — Вполне современное событие, которое, боюсь, может оказаться не последним. И консультация требуется не столько по истории, сколько по вашему факультативному профилю. В Университете сказали, что вы также увлекаетесь историей религий и примитивных верований, так?

— Совершенно заинтригован. Выкладывайте! — Введенский сделался похожим на взявшую след гончую: весь подобрался, подтянулся, подался вперёд, впившись взглядом в гостя.

Натан постарался изложить обстоятельства как можно точнее, не упустив ни единой детали, не зная, что может иметь значение, а что — нет. Профессор слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы довольно странного содержания: какая была свеча, какая бечёвка, из чего венок и какого дерева горбыль использовался для плотика. И по мере повествования делался всё более задумчивым, рассеянным и хмурым.

— Совершеннейшая чушь, — подытожил он рассказ Титова.

— В каком смысле?

— В прямом. Это не подходит ни под один известный мне ритуал, да это вообще ни на что не похоже! Вся суть жертвенного языческого ритуала в том, чтобы отдатьжизнь определённому божеству или стихии. Если воде, то её топили, если сжигали — то живьём, если резали — то на алтаре и, опять же, живую. А здесь странное смешение жертвы и вычурного похоронного обряда. На первый взгляд, еловый венок уместен, ель всегда связывали со смертью и дорогой в потусторонний, загробный мир. Но церковная свеча, верёвка на руках, вот этот, простите, мухлёж с привязанными грузиками, чтобы тело не утопло... Да ещё вы говорите, что покойницу вновь прибило к берегу почти сразу, а это дикость для ритуала, самый дурной знак, какой можно представить.

— И что из этого следует? — уточнил Натан, потому что профессор замолк, задумчиво поглаживая бородку.

— Я готов поручиться, что это не последователи некоего древнего культа, вроде вот тех язычников, что поселились на Песчаном.

— А вы у них бывали? — растерялся Титов.

— Ну разумеется, я не мог пропустить такого необычного соседства! — возмутился Введенский. — Они весьма подкованы в ритуальных традициях, эти язычники. Не всё используют, но подобное вот сочинить — вряд ли.

— Так может, намеренно, чтобы запутать следствие?

— А почему это, простите, должны делать именно язычники? — с иронией поинтересовался профессор. — Видите ли, какая штука, Натан Ильич. Человеку, привыкшему делать выполнять дело правильно, очень сложно переломить себя и заставить совершить те нелепые ошибки, которые обыкновенно допускает новичок. Вот скажите, вы бы могли ехать в седле с заметно разными стременами? Или... Хм. Я, признаться, не силён в особенностях полицейского ремесла и не могу подобрать достаточно верную аналогию...

— Не трудитесь, я понял, о чём вы. Имеете в виду, что ошибки выдают дилетанта.

— Да, суть вы ухватили. Или нарочито, или, напротив, в тех деталях, которые может знать только мастер. А здесь мы имеем дело скорее со стилизацией и вольной интерпретацией. Некто пожелал создать ритуал, основываясь на довольно обширных, но поверхностных знаниях. С какой целью — этого я уже сказать не могу. Есть у меня смутное ощущение, будто что-то похожее я уже где-то видел, но не упомню. Я подумаю ещё, и если вдруг осенит — всенепременно сообщу.

С Введенским Натан распрощался тепло и к взаимному удовольствию, снабжённый некоторой пищей для размышлений. От профессора Титов вновь отправился через весь город, на родную уже Полевую, где неподалёку от Департамента располагалась Земская больница и центральный морг, он же заодно судебный. С момента обнаружения тела прошло почти пять часов, и Натан надеялся, что Филиппов закончил вскрытие.

Отчёт ещё не был готов. Дежурный санитар развёл руками и предложил полицейскому лично расспросить Филиппова, который находился в прозекторской, и даже объяснил, как туда пройти через пустые, гулкие, запутанные подвальные коридоры. И поручик — где по указаниям, где наитием, где наобум, — вскоре нашёл нужное помещение.

В холодной царила совершенно незабываемая и неповторимая смесь запахов — резкий дух химии, особенно — хлорки, которой мыли полы, металла прозекторского стола, застоявшейся мёртвой крови и лёгкий, навязчивый и неистребимый, тошнотворный, сладковатый привкус гниения.

— А, Натан Ильич, проходите, — заметил Филиппов посетителя. — Руки, уж извините, не подаю, но для вашего же душевного спокойствия. С телом я только закончил и имею кое-что сказать, — сообщил он, отмывая руки в жестяной раковине, расположенной в изголовье прозекторского стола. На том лежало покрытое серо-жёлтым полотнищем тело, а на патологоанатоме поверх халата того же цвета был нацеплен фартук из толстой грубой кожи, неотличимый от мясницкого.

— Слушаю внимательно. Ещё одна проститутка?

— Определённо нет, — качнул головой медик.

— Её не опознали? — понимающе уточнил Титов.

— Не опознали, но дело не в этом. Она чисто физически не могла быть проституткой. При жизни это была невинная девушка. Судя по её рукам, я бы предположил, что швея или вышивальщица, очень специфические мозоли на пальцах. Она не так ухожена, как предыдущая жертва, но явно была достаточно чистоплотной особой и точно не нищенствовала: нормально питалась и мылась. Неизвестную ударили сзади по голове и лишь после этого утопили в реке. Последнее, впрочем, к её же счастью.

— В каком смысле? — озадачился Натан.

— Удар был очень сильный, — пояснил патологоанатом. — Небольшим тупым предметом, может быть ломиком или гаечным ключом. Она и без утопления, наверное, долго не прожила бы и вряд ли пришла в сознание, а если бы даже очнулась и выжила, это была бы исключительно печальная жизнь, такие удары никогда не проходят бесследно.

— И когда всё это случилось?

— Смерть — где-то с девяти до полуночи, — ответил Филиппов, аккуратно снимая фартук. — А сколько она до этого была без сознания — увы, не скажу. Рана долго мокла, разобрать что-то невозможно.

— Ясно, спасибо. А фотографии и портрет уже есть? — пробормотал Натан.

— Фотограф был, когда проявит и всё приготовит — не знаю. Художник тоже был, сделал несколько набросков, вон там, на полке возьмите. И удачи в поисках.

— Спасибо, — кивнул Титов, забрал бумаги и распрощался.

С утра погода потихоньку портилась, небо хмурилось в унисон настроению Титова, а теперь вовсе заморосил мелкий дождь. В морг Натан попал через его основной подъезд, куда привозили тела, а сейчас вышел через другой выход, расположенный ниже уровня дороги, поднялся по вытертой каменной лестнице, укрытой козырьком, и там задержался, вдыхая свежий сырой воздух, пахнущий мелким дождём — после морга тот казался особенно вкусным.

Вышел поручик в глубокой задумчивости. Пока связать с Наваловой новую жертву не получалось, кроме чисто внешнего сходства. Исключать знакомство двух женщин пока не стоило, Аглая наверняка пользовалась услугами портних. Однако образ жизни у них был настолько разный, что Титов затруднялся представить себе человека, которого эти несчастные могли бы одинаково сильно обидеть.

Автомобиль Натан отпустил возле больницы: у шофёра оканчивалось дежурство, а сам поручик намеревался зайти после в Департамент. Титов в охотку преодолел расстояние пешком. Мелкая серая морось не тревожила, даже напротив, заметно освежала.

Однако до двадцать третьей комнаты Натан не дошёл. В здание он попал через главный подъезд, и там дежурный сообщил ему о вызове Чиркова, так что поручику оставалось лишь послушно предстать пред грозные очи начальника.

Чирков оказался не в духе. Ворчал Пётр Антонович со вкусом, пространно и обстоятельно, вспоминая буквально всю свершённую несправедливость с самого сотворения мира, и уже через минуту Титов против воли перестал его слушать, вместо того украдкой разглядывая персидский ковёр на стене, а вернее — богатую коллекцию холодного оружия, висящего на ней.

Натан любил оружие. Без шашки у бедра первые годы в полиции Титов чувствовал себя словно голым, и хотя за минувшее время пообвыкся в компании одного только нагана, всё равно скучал. Надёжная подруга, служившая на войне верой и правдой, не раз спасшая кавалеристу жизнь, осталась дома, на попечении сестры, да и какой он рубака после ранения?

Смерть на войне никогда не виделась Титову трагедией, потому что казалась естественной, верной. Что может быть правильней для офицера, нежели погибнуть, исполняя свой долг? Поэтому об отце, чью жизнь забрала Великая война, он хоть и грустил, но сдержанно и светло: понимал, что тот иначе не мог, и сейчас — там, где он находится после смерти, — подполковник Илья Титов пребывал в покое и мире.

А вот такой смерти, какую приняли две совершенно разных женщины в последние несколько дней, Натан не принимал. Неправильно это, гадко, и, наверное, именно подобные чувства позволили молодому корнету, не мыслившему себя вне армии, после тяжёлого ранения смириться с тем, что офицерской карьеры ему не видать, и прижиться на полицейской службе.

— …Любезный Натан Ильич, я надеюсь, мы с вами друг друга вполне поняли? — подытожил свою ворчливую речь Чирков.

— Разумеется, Пётр Антонович. Будет исполнено в кратчайшие сроки, — своевременно очнулся от созерцания Титов.

— Ну и хорошо. Я на вас рассчитываю! — кивнул полицмейстер, задумчиво пожевал губами, побарабанил пальцами по столу, а потом осведомился совсем другим тоном, уже гораздо теплее: — Как там Алечка?

— Простите, не понял вопроса, — растерялся поручик. — Что значит — «как»?

— Как показывает себя в работе, не тяжело ли ей?

— Ей явно интересно, — осторожно подбирая слова, ответил Натан, — и как вѣщевичка она показывает себя безукоризненно, никогда прежде мне не доводилось работать с такими специалистами. Да и в остальном, Аэлита Львовна — весьма серьёзная, умная и достаточно бесстрашная девушка. К знаниям тянется, трупов не боится.

— Трупов?! — охнул Чирков, даже приподнялся на месте. — Каких трупов?!

— Тех самых, — совершенно обескураженный реакцией полицмейстера, ответил Натан. — Утопленниц, о которых мы только что разговаривали.

— Вы её что — к трупам потащили?! — возмутился хозяин кабинета.

У Титова вновь возникло странное чувство, словно окружающий мир располагается где-то в стороне, поодаль, и с ним происходят непонятные поручику метаморфозы. В прошлый раз ощущения эти были связаны с некими мистическими проявлениями и странными снами, а сегодня вот Натану было дико и странно смотреть на вроде бы обыкновенного, знакомого человека.

— А что я, простите, должен был делать с полицейским экспертом-вѣщевиком?! — нахмурился Титов.

— Но она же барышня! А вы — к трупам! — продолжил негодовать Чирков, но как-то неуверенно и неубедительно.

— Я вас положительно не понимаю, Пётр Антонович, — напряжённо проговорил поручик. — Третьего дня лично вы в этом самом кабинете рекомендовали мне её как прекрасного специалиста и уверяли, будто её женский пол не играет роли. Что ж, я сейчас полностью согласен с этим утверждением, вѣщевик Брамс отменный, и голова у неё работает как надо. И что теперь не так? К слову, а почему Брамс до сих пор не привлекали к расследованиям, а нынче вдруг передумали?

Чирков молчал и столь откровенно демонстрировал раскаяние и чувство вины, что Натан не удержался, решил проявить наглость и воспользоваться моментом: вдруг да и получится выяснить, что за загадка?

— Да Людмила это всё, — вздохнул наконец Чирков. — Кузина моя, матушка Аэлиты.

— Что — всё?

— Поймите меня правильно, Натан Ильич, она женщина серьёзная и ответственная, родственница опять же. Ну да вы видели Алечку, и батюшка у неё, Лев Селиванович, тоже не от мира сего, а живём-то мы тут, на этой самой земле, вот Людушка и пытается, по своему разумению, так сказать...

— Пытается что?

— О семье заботиться, — пояснил он. — Повода отказать Аэлите в месте у меня не было, да и пошла бы она назло в Охранное отделение, там бы не миндальничали. Вот и взял. Но Людмила просила девочку беречь, мол, перебесится и плюнет на это всё, заскучает — обратно в науку свою нырнёт.

— И что переменилось теперь?

— Так вы вот приехали, — развёл руками Чирков с написанным на лице смущением.

— И? — вновь уточнил Натан, у которого никак не получалось ухватить суть.

— Ну вот Людмила и решила — вдруг у вас с Алечкой что и сладится. Совместная работа, она, знаете ли... Поймите меня правильно, я был против, но Татьяна Павловна моя тоже её поддержала. Что теперь, домой не возвращаться, что ли? Поймите меня правильно, любезный Натан Ильич, и не серчайте, — виновато развёл руками полицмейстер. — И будьте как-то... помягче с Алечкой, берегите её вот от такого.

— Благодарю за пояснения, — ровно проговорил Натан, поднимаясь с места. — Разрешите идти?

— Идите, поручик, — вздохнул Чирков, махнув ладонью.

Понять у Титова получилось, а вот «не серчать» — не очень. Он покинул кабинет, аккуратно прикрыл за собой дверь, миновал приёмную, вышел в коридор. Сделал несколько шагов в нужном направлении и замер на месте, заложив большие пальцы за ремень.

С полицмейстером всё было ясно и даже не особенно удивительно: вся его наружность как бы говорила о мягкости и покладистости. Он на дух не выносил интриг и весьма трепетно относился к ближайшим родственницам, не в силах им отказать. Но бог с ним самим, а вот Аэлиту было по-человечески жалко. Титов не сомневался, что Брамс понятия не имеет о том, кто и как пытается устроить её жизнь, и наверняка очень огорчится, если узнает, что два года её исподволь контролировали. Для него такое отношение было дикостью, его собственный отец с пониманием принял неожиданный выбор дочерями призвания, и самому Натану подобное уважение к чужому выбору казалось естественным.

А ещё было неясно, за что он удостоился подобной чести и доверия. Мать Аэлиты повела себя дурно, но вряд ли она попыталась бы свести дочь с человеком, о котором ничего не знала. Выходило, заочно она с Титовым знакома. Откуда? Да к гадалке не ходи, Чирков разболтал. Может, и личное дело показывал, с него сталось бы...

Натан бросил взгляд на дверь в кабинет полицмейстера и, поморщившись, отказался от идеи вернуться и задать ещё несколько вопросов. Довольно уже поговорили, а на новые неприятности нарываться не стоит, наверняка Чирков успел взять себя в руки.

Ещё некоторое время постояв на месте, Титов стряхнул оцепенение и направился в двадцать третью комнату, чтобы отдать портреты и некоторые распоряжения. Надо было предупредить городовых, чтобы обращали внимание на старьёвщиков, ломбарды и просто людей на улицах. Если одежда обеих убитых ничем особенно не отличалась от вещей прочих горожанок, то саквояж швеи был вещью приметной — сделан на заказ, имел необычный цвет и размер.

Натан понял, как правильно поступить с Аэлитой, и от этого на душе вмиг стало спокойнее и легче. Он не будет ни рассказывать что-то Брамс, ни намеренно портить с ней отношения, чтобы только насолить какой-то малознакомой женщине. Пусть всё идёт дальше ровно так, как шло, и бог над всеми судья. Одно только Титов намеревался сделать: нарушить напутствие Чиркова «беречь Алечку вот от такого», а напротив, в полной мере привлечь Брамс к расследованию и постараться по возможности обучить её служебным премудростям. Если она поймёт, что сыск не для неё, так пусть это будет осознанный выбор, а не обман «из лучших побуждений и заботы о благе бедной девочки»

В двадцать третьей комнате поручик с удивлением обнаружил, что у уголовного сыска гости. На одном из стульев сидела элегантно одетая молодая женщина в шляпке с поднятой вуалью. Лицо её было красным и припухшим от недавно пролитых слёз, но общество Элеоноры и остальных действовало ободряюще: Михельсон пристроилась рядом и что-то оживлённо обсуждала с незнакомкой, над ними на краю стола притулился Валентинов, а с противоположной стороны сидел Адам.

На приветствия ушло полминуты. Женщина была представлена как Анна Сергеевна Хрищева, Титов коснулся губами затянутой в перчатку руки, и, когда формальности были соблюдены, Михельсон пояснила:

— Анну Сергеевну направил к нам городовой. У неё беда случилась, пропала сестра.

— Когда пропала? — поинтересовался Натан, присаживаясь к столу сбоку. Чогошвили, опомнившись, попытался уступить место начальству, но поручик только махнул рукой. Он внимательно разглядывал Хрищеву и всё яснее понимал, что знает, где именно находится пропавшая сестра.

Мужчина положил планшет на колени, отщёлкнул застёжку, чтобы достать бумаги.

— Вчера, — дрогнувшим голосом проговорила посетительница. — Мы с сестрой шьём. Я работаю дома, раскраиваю, собираю всё, Лена занимается отделкой, и она же обычно подгоняет по фигуре, поэтому чаще ездит к клиенткам. Мой муж служит шофёром на «Взлёте», ему удаётся порой выкроить время, чтобы помочь отвозить наряды, и встречает вечером, если приходится возвращаться поздно...

Всё небольшое семейство жило в доме на Троицкой, почти на берегу притока, оставшемся Хрищеву от покойных родителей. Со слов Анны Сергеевны, отношения были мирными, дом — просторным, и три человека совсем не мешали друг другу. Вчера вечером Елена отправилась к постоянной клиентке, которая заметно потеряла в весе и просила ушить несколько новых нарядов. От той швея вышла около восьми вечера, отказавшись от сопровождения — время ещё не позднее, светло, а идти недалеко. К тому же Елена была очень решительной и бойкой девушкой, в отличие от тихой сестры, и ничего не боялась.

Когда к полуночи Хрищев вернулся домой со службы, он застал белую от страха и потерянную жену, которая уверяла, что с сестрой случилась беда: прежде та никогда настолько не задерживалась, и уж тем более не сбежала бы никуда без предупреждения. Ночью они вместе с городовым обошли улицы, по которым сестра могла бы направиться домой, обзвонили больницы и опросили подруг — бедняжку никто не видел.

Титов аккуратно записал всё — кто, когда, где. Имена клиентки, подруг, адреса, место службы супруга Хрищевой, фамилию сестры... Наконец, когда неизбежное стало уже нельзя оттягивать, спросил, показывая портрет:

— Скажите, Анна Сергеевна, вы случайно не знакомы вот с этой особой?

— Это же Лена! Откуда у вас эта картинка? — растерялась та.

— Боюсь, у меня для вас дурные вести, — стараясь говорить как можно мягче, осторожно начал Натан, коря себя за неумение подобрать другие, новые слова, а не те, которые были сказаны сотню раз в таких же случаях...

…Отбыл из Департамента Титов только через час, едва не забыв напоследок озадачить Михельсон поисками извозчика Короба с пегой лошадью. Поручик как раз успевал добраться до Федорки к оговорённому с Аэлитой сроку, однако из-за раннего подъёма чувство было такое, словно день должен уже клониться к вечеру.

Разговор с сестрой убитой девушки вымотал Натана до крайности, причём не столько он сам, сколько его неожиданные последствия: мужчине пришлось обратиться к дару жiвника и неплохо потрудиться. Анна Сергеевна оказалась беременна, и тяжёлые вести произвели на впечатлительную особу сокрушительное воздействие. Титов ей помог, потом совместно с Чогошвили сопроводил несчастную до больницы, благо располагалась та неподалёку, и оставил на попечении врачей, после чего направился в институт, пребывая в исключительно поганом настроении.

Убийцы на следовательском пути Натана попадались разные: иные из них стоили жалости куда больше, чем жертвы, другие вовсе вызывали внутреннее одобрение. Закон есть закон, Титов это прекрасно сознавал, как сознавал и то, что оный закон — есть некая усреднённая величина и ни одно из правил не способно принестисправедливость во всех без исключения случаях.

Про нынешнего, этого вѣщевика, Натан уже точно знал, что он сволочь, которую необходимо предать суду как можно скорее. В этом случае Титов готов был лично ратовать за виселицу.

Глава 9. Штрихи к портрету

Поручик замер на пороге лаборатории в неуверенности, не решаясь нарушить ход работы: Аэлита была настолько на своём месте, что отвлекать её казалось кощунством. Когда она читала студентам лекцию, тоже выглядела уверенной и собранной, но сейчас вѣщевичка ещё явственней горела энтузиазмом. И Титов всерьёз засомневался в собственном недавнем решении плотнее привлечь Брамс к расследованию. Может, ей и вправду не стоит распыляться?

Вѣщевик, невыразительной наружности мужчина средних лет, вдумчиво расчерчивал какую-то схему на большом листе бумаги, а математик увлечённо спорил с Аэлитой, его светлая и её рыжая макушки склонились над бумагами, которые исследователи азартно отнимали друг у друга. Второй был молод и — неожиданно — совсем не походил на книжного червя: крепкого сложения, с хорошей осанкой.

И без того дурное настроение Титова почему-то испортилось ещё больше. Он уже махнул рукой и собрался молча развернуться и уйти, но Аэлита вдруг подняла глаза от бумаг, а при виде поручика столь светло и искренне ему улыбнулась, что мужчина не сумел не ответить тем же. И на душе столь же неожиданно полегчало.

— Натан Ильич, здравствуйте! А вы какими судьбами? — удивлённо, но радостно проговорила она.

Титов неопределённо пожал плечами и неуверенно ответил:

— Заглянул проведать, узнать, как продвигаются ваши исследования, я же обещал зайти.

— А что, уже середина дня? — растерялась Брамс. — Ну ничего себе...

— Думаю, от Али ждать этого бесполезно, поэтому назовусь сам, — обаятельно улыбнулся младший из мужчин. — Шорин Владимир, математик. А это Савушкин Николай Викторович, он теоретик-вѣщевик, из лучших в городе.

Рукопожатие у математика оказалось под стать наружности — крепкое, уверенное, и Шорин разонравился поручику окончательно.

— Вы обещали рассказать, как продвигается следствие, — встрепенулась Аэлита.

— А ещё, помнится, я обещал вашей матушке проследить за тем, чтобы вы нормально поели, — не удержался от улыбки Натан. — Пойдёмте, самое время отобедать.

— Ну что, господа, прервёмся? — предложила Брамс.

— Решиться на столь ответственный поступок тяжело, но ради твоего здоровья — всё что угодно, — раскланялся Шорин. Сгораю теперь от стыда, что сам об этом не подумал.

— Зато мы прекрасно поработали, — улыбнулась она и бодро предложила: — В буфет?

— Если вы не против, я бы предпочел немного пройтись и перекусить где-нибудь ещё. Без лишних ушей.

Аэлита опять же не возражала, и даже поддержала мысль о небольшой прогулке, которая поможет развеяться и проветриться. Судя по недовольному взгляду математика, брошенному на Титова, возражения имелись у него, но недовольство своё он благоразумно сдержал. Пока шли, Натан обстоятельно пересказывал не только сегодняшние события, но, как и планировал, начал излагать всю систему имеющихся у него предположений и выводов, так что рассказ получился долгим.

Спускаясь по лестнице, поручик машинально предложил даме локоть, а та, куда больше сосредоточенная на рассказе, чем на иных проявлениях окружающего мира, столь же бездумно приняла помощь. Они так и шли дальше рука об руку — из Федорки на улицу, под хмурое небо, прекратившее пока сеять на землю мелкую морось. Было не слишком холодно, но Аэлита в своей тонкой блузке всё равно оценила тёплое плечо мужчины рядом и прижалась к нему по возможности крепче.

Увлечённые разговором, они долго шли по улице, прежде чем Титов вспомнил о цели пути. Завернули в ресторацию, расположились за столиком, и беседа потекла дальше.

На откровение о том, что Титов умудрился без неё побывать на острове и познакомиться с язычниками, Аэлита предсказуемо обиделась, но смягчилась от обещания «больше так не делать».

После этого разговора, когда все мысли по теме были аккуратно собраны и высказаны вслух, мужчине стало заметно легче. Не зря сыскари работают парами, верно в народе говорят, что одна голова хорошо, а две — лучше. Хотя бы даже вот так обсудить всё с посвящённым в тонкости человеком уже дорогого стоило, а Брамс отлично умела слушать. С одной стороны, довольно неожиданное качество человека, с большим трудом находящего общий язык с окружающими, а с другой — вполне закономерное. Ведь поручик говорил с ней не о поэзии, а о вещах логичных, материальных и при этом совершенно новых! Учиться Аэлита всегда любила и умела.

— То есть вы полагаете, что это безумец? — задумчиво подытожила его рассказ Аэлита.

— Такие выводы может делать только специалист, — развёл руками Натан. — А к нему я ещё не добрался. Просто иной связи между этими бедняжками я пока не вижу, а совершил оба преступления явно один человек, слишком уж точное повторение всех обстоятельств. Конечно, нужно поговорить и с последней клиенткой швеи, и с мужем её сестры, и опросить соседей, насколько в этом семействе всё ладилось, и у подруг узнать, не появлялся ли в последнее время в окружении девушки кто-то совсем новый или не обижала ли она какого-нибудь сильного вѣщевика. Но рассказывайте теперь вы. Какие успехи?

— Мы определили способ, которым стёрли умбру, тут вероятнее всего использовали ультразвук. При работе нужен ещё умброметр, потому что без прибора почувствовать умбру так точно, как необходимо для стирания, невозможно, а он управляется звуком. Павел Трифонович взял паузу на размышления и уточнение некоторых тонкостей, обещал указать, где именно в нашем городе подобный метод применяется. А теперь мы пытаемся восстановить исходные, стёртые величины умбры. Получится весьма примерно, но, думаю, и это нелишне, да?

— Совершенно точно. А что с сегодняшним телом? Вы не думали о той записи, которую получили? Ну, вам показалось, там есть нечто знакомое, — напомнил Титов в ответ на озадаченный взгляд Аэлиты.

— А-а, нет, ничего такого я не вспомнила. Может, просто почудилось, — легкомысленно пожала она плечами. — Натан Ильич, а вы теперь к психиатру?

— Наверное, да. А после — опрашивать знакомых Дёминой Елены Сергеевны, — не видя смысла что-то скрывать, ответил Титов.

— А можно мне с вами? — чуть смущённо попросила вѣщевичка.

— Куда именно?

— К психиатру, — пояснила она охотно. — Любопытно взглянуть, как там всё устроено. Потом-то точно в институт, у меня там и лекции, и расчёты надо продолжать... — тяжело вздохнула Брамс.

Поручик хотел было уверить Аэлиту, что психиатры — обыкновенные люди, нимало не интереснее профессоров той же Федорки, но тут же рассердился на себя и припомнил принятое недавно решение.

— Буду рад вашей компании, — уверил он, и только потом сам понял, насколько искренними были эти слова.

Общество вѣщевички действовало на него благотворно — и в части улучшения настроения, и в части прояснения рассудка. А психиатрический диспансер — вполне приличное заведение, почти обыкновенная больница. Да и в остальном, после совместного посещения борделя трудно придумать место, куда было бы тревожно вести эту особу. Разве что в какой-нибудь опиумный притон или кабак самого низкого пошиба, где имелся бы действительный повод для беспокойства за жизнь Брамс, но нынешнее дело, к счастью, пока подобных мест не касалось.

— Аэлита Львовна, а можно немного личный вопрос, который давно меня занимает? Почему — Аэлита1? Как так получилось? И что значит это имя в вашем случае? Тоже — «свет звезды» и что-то там про видения, как же оно...

— Какие видения, господь с вами! — рассмеялась вѣщевичка. — Это от «аэролит», батюшка очень астрономией увлекался.

— А как же книга? — растерянно спросил Натан, с иронией признавая, что имя такое собеседнице очень подходит. Буквально в соответствии с присказкой «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт».

— Алексей Николаевич жил по соседству, в юности они были довольно дружны с отцом. Он, наверное, и имя придумал, отец совсем не литератор, — пожала плечами она, после чего обиженно нахмурилась: — Хотя мне теперь не верят, что меня вправду так зовут. Книга-то много шума наделала, особенно у нас в городе, автор же почти местный. Вот и думают все, что я намеренно себе такое взяла, из-за истории этой, и допытываются, как же меня на самом деле зовут. А я её даже не читала!

— И что, крестили так же?

Брамс выразительно махнула рукой.

— Ну как крестили, этого я не помню, а в книгу точно внесли. Только отчего-то записали тридцать первым июня, — вздохнула она. — Вот и ничего смешного! — укорила поручика, хотя тот так заразительно расхохотался, что Брамс не сумела удержаться от ответной улыбки.

— Простите, но это действительно замечательно. И очень вам подходит, — покачал головой Титов, разглядывая собеседницу и продолжая улыбаться.

— Что именно? — растерялась та.

— Всё. И имя ваше марсианское, то есть космическое, и тридцать первое июня, и характер ваш, и флейта — тоже. Вы исключительно не похожи на всех прочих людей, но при этом изумительно гармоничны, — Натан вновь покачал головой, рассматривая девушку тёплым, бархатно-мягким взглядом лучистых глаз, под которым Брамс до крайности смутилась.

На несколько секунд повисла тишина, показавшаяся Аэлите ужасно неловкой и неправильной. Она поёрзала, словно стул под ней разогрелся и начал припекать. Она лихорадочно пыталась отыскать новую тему для беседы, но ничего путного не придумала и предложила:

— Может, уже пойдём? Чтобы время не тратить.

— Действительно, пора, что-то мы заговорились, — согласился поручик, расплачиваясь по счёту.

К счастью для обоих сыскарей, конфликта из этого не случилось. Аэлита к денежным вопросам относилась настолько легко, насколько подобное вообще возможно. В этом смысле её можно было назвать совершенно счастливой: Брамс принадлежала к числу людей, запросы которых значительно уступали размерам жалования, и потому могла позволить себе не задумываться о деньгах вовсе. С той же лёгкостью она, замешкайся Титов, заплатила бы сама и ещё удивилась бы, начни он протестовать.

Диспансер оказался очень чистеньким и аккуратным зданием о двух этажах, выкрашенным в нарядный розовый цвет и отделанным белой лепниной, да и внутри всё соответствовало: чисто, уютно. В воздухе витал специфический больничный дух, который слегка оттенялся ещё не до конца выветрившимся запахом нового, свежепостроенного дома — дерево, паркетный лак, краска.

И кабинет, в котором гостей из полиции принял профессор психиатрии с неожиданной фамилией Лопух (Титову начало уже казаться, что город С*** буквально наводнён профессорами всех мастей, составляющими добрую половину местного населения), тоже был весьма опрятным и уютным: светло-жёлтые стены, высокий потолок, большие окна и широкий письменный стол. Стулья, обитые аляповатой, жёлтой тканью в крупных алых маках, именно здесь почему-то смотрелись не вульгарно, а исключительно трогательно.

Иннокентий Илларионович Лопух был низеньким, плотным и очень круглым. Круглыми были его туловище, и лицо, и лысина на макушке, похожая на тонзуру, и сильные очки с толстыми стёклами. Он даже говорил «кругло», отчётливо окая.

— Здравствуйте-здравствуйте, — поднялся психиатр навстречу посетителям. — Добро пожаловать, проходите! Чем могу помочь, драгоценные мои друзья?

Брамс на всякий случай отступила чуть назад, пропуская вперёд поручика: очень её настораживал этот доктор своей кипучей энергией

— Нам необходима консультация, — осторожно начал Титов, приближаясь к стульям для посетителей.

— Простите, но семейные проблемы — это не ко мне, — разом поскучнев, развёл руками Лопух. — И вообще у меня сейчас неприёмное время, только по острым вопросам!

— Мы из полиции, — нахмурился поручик.

— Тем более! — махнул обеими круглыми, пухлыми ладонями профессор. — Идите, друзья, идите. Вы ещё достаточно молодые, чтобы разобраться без врачебной помощи. Тут главное...

— Следователи Титов и Брамс, уголовный сыск города С***, — резко оборвал его Титов. — Мы расследуем преступление и хотели бы узнать ваше профессиональное мнение о личности злодея.

— Не новобрачные? — подозрительно уточнил профессор.

За плечом поручика булькнула от возмущения Брамс, сообразившая, почему их пытались столь странным образом выставить из кабинета.

— Нет, — отрубил Натан, гадая, чем так не угодили Лопуху супружеские пары.

— Жалко, — противореча собственному недавнему поведению, с искренней печалью вздохнул профессор. — Ну, садитесь, рассказывайте, что там у вас за преступник.

Повествование много времени не заняло, хотя поручик и старался учесть мельчайшие подробности. Лопух не задавал вопросов и вообще никак не выказывал собственного отношения к словам посетителя, лишь молча слушал, хлопая глазами за толстыми стёклами очков.

— И что же я должен вам сообщить по этому поводу? — с рассеянной улыбкой поинтересовался Лопух, когда Титов кончил рассказ.

— Сумасшедший это или нет, — неопределённо пожал плечами следователь.

— Боюсь, ничем не смогу вам помочь. Видите ли, психиатрия главным образом изучает личность человека. Да, в совокупности с результатами его деятельности, но никак не результаты без личности. Психопат он или нет, шизофреник или эмоционально тупой индивид — всё это я могу сказать, лишь поговорив с ним. Вы, дорогой друг, пользуетесь в своей служебной деятельности индукционными методами — познавая элементы, разрозненные детали, собираете их воедино, в образ ситуации, в конкретные её предпосылки. Мы же в работе осуществляем обратное, дедуктируем: наблюдая личность во всей её полноте, зная законы формирования и образования этой личности, фигурально выражаясь, разбираем её на составляющие, выделяя сломанные или просто отличные от известного образца части, устанавливаем причины подобного дефекта. Может быть, когда-нибудь психиатрия накопит столько знаний, чтобы индуктивно, по поступкам и неким свойствам личности, в достаточной степени точно воссоздавать её портрет, но увы, наша наука пока настолько юна, что многие даже выдающиеся умы считают её шаманством, — развёл руками профессор. — Вот когда поймаете злодея, тогда обращайтесь, выясним, в своём ли он был уме, творя все эти мерзости, или ему приказали некие голоса свыше.

— Спасибо за разъяснение, — коротко ответил на это Титов, поднимаясь с места. — Простите, что потратили ваше время.

Брамс, сидевшая всё это время надувшись словно мышь на крупу, с готовностью подскочила со стула, своим видом демонстрируя желание поскорее отсюда уйти.

— Ничего, ничего. А вы точно не новобрачные, нет?

— Нет. А почему должны? — не выдержал всё-таки Титов.

— Ну как же? Живая вода, мёртвая вода, прекрасное сочетание! — охотно отозвался Лопух.

Прощался с ним поручик в твёрдой уверенности, что профессор ещё более безумен, чем его пациенты. Или это вовсе какой-нибудь особо шустрый больной, который раздобыл где-то халат?

Они некоторое время постояли на пороге, оба растерянные и не знающие, что говорить. На удивление, первой со смятением справилась Брамс и предложила:

— Может, пройдёмся немного пешком? Мне кажется, я сейчас всё равно не смогу сосредоточиться, а батюшка уверяет, что прогулки на свежем воздухе полезны, — немного грустно заключила она.

— Вы расстроены? — осторожно уточнил Натан, когда они спустились с крыльца и зашагали по тротуару. Ладошка девушки сама собой, очень естественно уцепилась за локоть мужчины, и никто из двоих даже не обратил на это внимания.

— Не знаю, — подумав пару мгновений, честно призналась Аэлита. — Намёки эти его!.. — недовольно фыркнула она. — А ещё я очень удручена тем фактом, что психиатр ничем не сумел помочь. Хочется поймать убийцу побыстрее.

— Узнать, как он следы заметал? — с иронией поинтересовался Титов.

— Мы это и так знаем почти наверняка. Просто... — она осеклась и вновь замолкла, потом продолжила неуверенно: — Просто мне не по себе от мысли, что он где-то здесь. Может быть, идёт нам навстречу вот по этой самой улице.

— Ну бросьте, Аэлита Львовна, по этим улицам могут ходить и куда большие негодяи, — растерялся от её ответа поручик.

— Нет, это я прекрасно понимаю, дело в другом. Он же вѣщевик!

— И что? Вы не знали, что вѣщевики тоже люди, притом совершенно разные люди, и среди них попадаются злодеи?

— Я не знаю, как сказать, — пробормотала Аэлита совсем уж потерянно. — Считается ведь, что вѣщевики обыкновенно холоднее и равнодушней прочих людей — особенный склад ума, влияние дара. Мёртвая вода, как этот доктор сказал. А те убитые женщины... Мне кажется, это сделал очень холодный и равнодушный человек.

— И? — продолжил недоумевать Титов.

— Мне всё больше кажется, что мы с ним похожи, и очень хочется наконец посмотреть на него и понять, что это не совсем так... Вы чего? — растерялась Брамс, потому что на этих словах поручик запнулся и замер статуей, так что вѣщевичка, по инерции сделав ещё пару шагов, но не выпустив руки мужчины, оказалась перед ним лицом к лицу.

— Откуда вы взяли эту чушь?! — возмутился Натан после пары секунд молчания.

— Ну... Как же... — совершенно смешалась Брамс, не желая признаваться, что до подобного вывода дошла сама.

— Немедленно выкиньте это из головы, — проворчал Титов, справляясь с эмоциями и увлекая Аэлиту дальше по улице. — Наличие или отсутствие таланта никак не сказывается на умении чувствовать и сопереживать. Если следовать вашей логике, все жiвники должны быть исключительно эмоциональными и впечатлительными существами, однако и среди них хватает злодеев и убийц. Вы в курсе, что исторически большинство палачей были именно жiвниками, что пытки и иные грубые методы дознания — исключительно наша епархия? — горячо возмутился он. — И уж тем более полная ересь, что лично вы какая-то равнодушная или холодная!

— Но вы же меня совсем не знаете, — неуверенно возразила она.

— Я знаю вас достаточно для того, чтобы делать выводы. Пообещайте выбросить эту глупую теорию из головы!

— Я подумаю об этом, — упрямо возразила Брамс, и настаивать Титов не стал — понимал, что бесполезно, вѣщевичка упёрлась.

— Ну хотя бы сказки перечитайте про живую и мёртвую воду, — устало попросил Натан. — Мёртвая вода не только убивает, а живая — не только воскрешает.

— Если будет возможность, — опять увильнула от прямого обещания Аэлита. — Давайте возьмём извозчика? Мне кажется, пора заниматься делом.

— Извольте, — с тяжёлым вздохом кивнул поручик, удивляясь, почему высказывание спутницы так его рассердило и так захотелось вдруг переубедить её.

Недолгий путь до Федорки прошёл в молчании. У Титова мысли произвольно прыгали с поисков убийцы к сидящей рядом вѣщевичке и обратно, не поддаваясь попыткам сыскаря призвать их к порядку и сосредоточиться на единственном вопросе.

А Брамс напряжённо обдумывала слова поручика и всё яснее понимала, что он прав, что всё, сказанное ею — полная чушь. И стало в этот момент ужасно стыдно, что она поступила недостойно нормального учёного, выстраивая свою теорию на непроверенных допущениях. Не имея не только глубоких, но вообще хоть сколь-нибудь внятных познаний в психологии, она взяла за основу некоторые весьма спорные утверждения, крепко запавшие в душу, вроде вот этого отличия вѣщевиков от всех прочих людей. Мягко говоря, глупый и непрофессиональный подход, причём на это ей указал человек от науки весьма далёкий — вдвойне стыдно!

Правда, к самому поручику Аэлита стала теперь относиться ещё лучше: и уважение окрепло (всё же он сумел указать ей на серьёзную ошибку, а ошибки вѣщевичка признавать умела), и прибавилась благодарность за то, что нашёл нужным высказаться.

Наконец экипаж остановился, и Брамс, намереваясь выбраться наружу, поднялась с сиденья, но потом вдруг обернулась, быстро коснулась губами щеки мужчины и, тихо шепнув: «Спасибо!» — выпорхнула наружу.

Сковавшее его оцепенение Натан сбросил только через несколько секунд, назвал извозчику следующий адрес и откинулся на спинку сиденья.

Теперь мысли кружились вокруг единственного предмета. Вот только совсем не того, что следовало бы.

Остаток дня прошёл за суетой безрезультатной, но необходимой: осмотром жилья, опросом родных, знакомых и просто соседей Елены Дёминой. Сам Титов не верил в наличие хоть какой-то связи между двумя покойницами, но веру к делу не подошьёшь, и проверять Натан предпочитал всё до конца.

Навалову, чей портрет он показывал, никто не знал и не видел, никаких ухажёров или хотя бы просто знакомых вѣщевиков в окружении покойницы не появлялось, неожиданных поступков она не совершала, жила семья мирно — Хрищев оказался очень тихим человеком. Соседка из дома напротив уверяла, что крутит мужик с обеими сёстрами и вообще творят разврат и непотребство, но Натан имел неопровержимое свидетельство благонравия младшей из сестёр, поэтому к словам женщины отнёсся скептически.

Комната девушки отвечала портрету и занятиям: в основном шитьё, много крахмальных кружевных салфеток и просто кружев. Нашёлся и девичий альбом, с неизменными стихами, умными мыслями и рисуночками, явно сделанными разными руками. Были письма, но от женщин, и адресаты не менялись несколько лет — наверное, перебравшиеся в другие города соученицы и подруги. Наряды у покойницы в шкафу имелись двух типов: модные, яркие, для жизни; более скромные и удобные, но сделанные со вкусом и не лишённые изящества, явно для работы и визита к клиенткам, в одном из каких она и пропала, вместе с небольшим рабочим саквояжем. И — также никаких признаков появления ухажёра или вообще кого-то нового в окружении.

А в двадцать третьей комнате, куда Титов заглянул в конце рабочего дня, его поджидала небольшая, но приятная новость: выяснилась личность извозчика с пегой лошадью. Тот оказался земляком покойной Наваловой, происходил из того же уезда, жил в соседней деревне и имел все шансы оказаться ключом к судьбе блудницы, который сыскари пытались найти. Землячество всегда много значило, и если не близкой дружбы, то хотя бы приятельства этих двоих вполне можно было ожидать.

Предусмотрительная и опытная Михельсон, предвидя интерес поручика, отбила телеграмму в Б*** уезд с распоряжением срочно выяснить и сообщить, где находится Пётр Короб. Так что Титов на всякий случай предусмотрел на завтра возможность дальней поездки, внимательно изучил карту и расспросил Элеонору о том, как добраться до места. Ещё некоторое время потратив на знакомство со своими обязанностями начальника отдела и их исполнение, Титов отбыл домой около девяти часов вечера.

Ночь, на удивление, прошла спокойно. Натану снилась всё та же набившая оскомину стрелка двух рек со своими островами и протоками, и рассвет присутствовал, и стелющийся по воде туман — тоже. Но сам сон был неожиданно мирным.

Поручик размеренно работал вёслами, и предрассветная зябкая свежесть приятно холодила кожу. Река была пустынна и тиха — ни плеска, ни птичьего голоса. Только негромкий шелест воды об борта лодки, почти неслышные шлепки ловко входящих в воду вёсел и песня уключин.

За спиной мужчины, на носу лодки кто-то сидел; Натан не оборачивался и не видел пассажира, но чувствовал его присутствие каждым гребком, затылком ощущал чужое дыхание. Однако наличие этого некто совсем не тревожило: Титов точно знал, как можно знать только во сне, что никакой опасности от такого соседства нет. Больше того, оно успокаивало и вселяло уверенность, и гребец мог не оглядываться на дорогу: этот, на носу, следил за ходом лодки.

Вдруг плоскодонка слегка дёрнулась оттого, что пассажир на носу переместился. Глаза Натана накрыли тонкие, прохладные, явно девичьи ладони, остудившие горящие влажные виски, и мужчина рывком проснулся.

Открыв глаза, он едва не вскрикнул и не шарахнулся от неожиданности, обнаружив прямо перед лицом... нечто. Но быстро сообразил, что на его подушке попросту сидела некрупная трёхцветная кошка со слегка опалёнными усами. Мурлыка сосредоточенно обнюхивала спящего и даже не подумала прекратить занятие, когда объект интереса проснулся.

Кошка пахла рыбой, пылью и сыростью, а ещё она загораживала лицо мужчины от падающего из окна солнечного света, от которого кожа ещё была горячей.

— Так вот из-за кого мне такие затейливые видения являются, — со смешком проговорил Титов и осторожно почесал маленькую хищницу между ушами. Та тут же зажмурилась и замурлыкала, сотрясая подушку. — Или, напротив, ты всякую гадость отогнала? А, Мурка? — добавил мужчина и сел, откидывая одеяло.

С рассвета минула уже пара часов, и Натан счёл это хорошим знаком: случилось бы что срочное, его бы подняли раньше. Поручик ощущал себя, на удивление, выспавшимся, умиротворённым и крайне благодушным — не чета вчерашнему. Кошка отпускать человека не желала, тут же последовала за ним, боднула головой под локоть, поставив передние лапы на колено, и продолжила урчать как маленький дизель. Титов оказался слаб духом и подвержен кошачьему внушению, так что через несколько секунд хвостатая и, кажется, чрезвычайно блохастая живность нежилась у него на коленях, подставляя белое пузо.

Утро, помимо кошки, пахло блинами и чем-то сладким. И всё это было исключительно, до невозможности правильно, если вспомнить, какой сегодня день.

Восемнадцатого мая восемнадцатого года, семь лет назад, окончилась Великая война — самая страшная в истории человечества. Война, которая потребовала от огромной империи напряжения всех сил, унесла множество жизней — но окончилась победой. Пусть она прошла далеко — там, на западе, — и, к счастью, не затронула родной земли, для тех, кто её прошёл, воспоминания были ещё слишком свежи. Каждый год в этот день поминали тех, кто не вернулся, чествовали тех, кто победил, проводили смотры войск и парады.

Титов, хоть на войне провёл лишь немногим больше полутора лет и до победы не дослужил, ощущал сопричастность к этой дате — не столько празднику, сколько дню памяти. Если была возможность, Натан брал выходной, посещал воинское кладбище, на котором покоился отец, ставил свечку в полковой часовне в Новом Петергофе, где базировался его бывший полк.

Однако всё это было сейчас далеко, в паре тысяч вёрст, никаких традиций на чужой земле завести поручик не успел и никаких памятных мест не имел, поэтому просто посидел с четверть часа, поглаживая кошку, бездумно глядя в стену и вспоминая однополчан — живых и мёртвых. Остроумного урядника Власьева, первого и последнего командира — поручика Обухова. Друга детства корнета Савушкина — мечтательного мальчишку, который писал хорошие стихи, который на себе вытащил истекающего кровью Титова из-под обстрела, но сам не дожил до конца войны. Хирурга-жiвника Алиева, немолодого спокойного татарина, который спас юному офицеру не только жизнь, но и ногу...

Много было имён. Вспоминая их все, по порядку, Натан ощущал, что ему не тридцать один, а словно бы уже под семьдесят, будто каждый год он жил не только за себя.

— Ну что, кошка, пойдём завтракать? Службу нашу за нас с тобой никто не отслужит, — проговорил он, решительно перекладывая мурлыку на постель.

Вынул из шкафа парадный мундир — нарядный, с аксельбантами, — но, закончив зарядку, бритьё и умывание, надел обычную летнюю форму. А стоящую на верхней полке простую деревянную шкатулку, где хранились награды, отца и его собственные, даже доставать не стал.

Хозяйка была тиха и печальна. На столе появилась рамка с пожелтевшей, выгоревшей фотографией пехотного капитана, перечёркнутая траурной лентой, перед фотографией лежала чёрная краюха и стояла полная рюмка. Такую же Марфа Ивановна поставила перед постояльцем после завтрака. Натан выпил стоя, перекрестился на иконы и, кивком распрощавшись со вдовой, вышел. За всё утро они не обменялись и словом; слова тут были лишними.

Прогулка до угла за газетой с предсказуемым броским заголовком «С-ский топитель» и обратно, к Департаменту, помогла мужчине настроиться на рабочий лад и отвлечься от пусть и правильных, но посторонних сейчас мыслей.

В двадцать третьей комнате пили чай. Вокруг стола собрались все знакомые Натану служащие уголовного сыска, включая Аэлиту, и колоритная парочка незнакомых — длинный и худой, словно цапля, вѣщевик Андрей Никитин и низкий, широкий, как табурет, и по-казачьи усатый жiвник Василий Федорин, оба около сорока лет, только крепыш в одном чине с Титовым, а высокий — в гражданском.

Эти двое вернулись из У*** уезда, где долго вели запутанное дело с отравлением богатого землевладельца и полутора десятками наследников. Знакомство «новеньких» началось осторожно, со взаимного «прощупывания», но через четверть часа следователи оказались удовлетворены результатом осмотра и легко перешли на «ты».

Потом Элеонора предоставила ответ из Б*** уезда, в котором сообщалось, что Пётр Короб не далее как вчера утром отбыл обратно в столицу губернии вместе со своей пегой кобылой, и советовали ожидать его сегодня, если вчера ещё не прибыл. Титов с радостью воспринял эту весть — отчаянно не хотелось ехать через всю губернию для разговора с единственным возможным свидетелем.

Поделились своими новостями и Шерочка с Машерочкой, только больше это походило на байку, чем на доклад — харизма мешала Шерепе говорить коротко и по существу, когда имелась прекрасная возможность этого не делать.

Только Аэлита, странно нахохлившись, помалкивала в углу, рассеянно покручивая за ручку чашку на блюдце и витая в своих мыслях. При виде Брамс Натану сразу вспомнились вчерашние чувства, события и слова, и сделалось неловко, поэтому он не стал вовлекать девушку в разговор и выяснять, имеются ли у вѣщевички новости или нет. Успеется ещё.

И на том бы сыскари, наверное, мирно разошлись, но день сегодня был особенный.

— Машков, доставай, — в конце чаепития проговорил Федорин.

Владимир в ответ кивнул, поднялся к шкафу. Послышалось звяканье, и вскоре на столе появился ополовиненный штоф, плотно заткнутый пробкой, и несколько рюмок, количество которых очевидно не соответствовало числу собравшихся. Посуды удостоились Шерочка с Машерочкой, сам Федорин, его молчаливый приятель, Натан и Элеонора.

— Это что? — растерялся Титов. Вариантов имелось немного, но ощущение было странное: к питию на службе поручик, мягко говоря, не привык. — И почему не всем?

— Остальным не положено, — коротко отозвался Федорин, не вдаваясь в подробности. Уточнять почему, Титов не стал: местным виднее.

— Вы что, планируете вот это одобрить? — возмущённо проговорил Антон Денисович, когда Машков символически плеснул в рюмки и убрал штоф на место. — И ладно бы был повод!

— А вы считаете, что повода нет? — ровно спросил Натан, искоса поглядывая на Валентинова. Остальные служащие уголовного сыска затихли, наблюдая за разговором. Федорин недовольно морщился, тоже бросая на Валентинова взгляды, но пока тоже молчал.

— Нет, ну если кто родных потерял — так оно и ладно, личное дело каждого. Но не в таких же масштабах, в самом деле, что и Чирков даже как будто не возражает! И вы вот ещё туда же, — проворчал он.

— Так, может, я тоже кого-нибудь потерял?

— Да не в этом дело, — отмахнулся Валентинов. — Каждый день кто-то умирает. Что, в Восточной войне мало людей погибло? Только такого культа из этого не делают ни у нас, ни на островах.

— В Японии день окончания Восточной войны — день памяти и единения семьи, — прохладно возразил Титов. — Даже несмотря на то, что они в этой войне получили за океаном изрядный кусок так нужных им земель и ещё более вожделенную независимость.

— Да неважно это, я вообще о другом, — снова отмахнулся Антон Денисович. — Ну да, умерли люди, жалко, но зачем делать из этого общенациональную трагедию-то? Да ещё так, словно это именно мы победили.

— А кто, если не мы?

— Союзники! — всплеснул руками следователь. — Если вы не в курсе, то там не одна только Россия воевала. То есть я не умаляю подвига наших солдат, — снисходительно улыбнулся он, — однако не они судьбу войны решили. Опять же, война-то не зря мировая,а то можно подумать, что только мы на западном фронте и воевали. А Германия, а...

Он говорил увлечённо, хорошо говорил — он вообще умел говорить, это Титов уже понял. Поручик только не понимал, почему не перебивает и всё это слушает и почему слушают остальные. Морщатся и, без тоста выпив горькую, молчат.

И в какой-то момент терпение вдруг лопнуло — без шуток, Натан словно бы слышал, как в голове или сердце что-то с тихим хлопком оборвалось. Он резко встал... а дальнейшего не мог ожидать никто из присутствующих. Да даже если бы ждали, всё равно не успели бы среагировать, слишком быстро всё произошло.

Вот только что Валентинов разглагольствовал об ошибках командования, о посредственности проведённой Российской Империей кампании и том, на что можно было потратить ушедшие на войну деньги — а вот уже стонет на полу, держась за лицо, и над ним стоит, судорожно стискивая кулаки, поручик.

— Ах ты мразь, дерьма кусок, — выцедил он сквозь зубы, нависая, словно примериваясь, чтобы ударить лежащего ногой. — Да если ты ещё раз...

— Натан, прекрати! — бросился к нему сидевший рядом Машков, схватил за плечо — и сам получил, с левой в ухо, да с такой силой, что в голове зазвенело. Отступил, сохраняя равновесие, запнулся о стул и с грохотом полетел на пол.

Федорин с Шерепой тоже подскочили, но замешкались, напоровшись на совершенно невменяемый взгляд поручика — пустой, злющий, словно у бешеного зверя. Титов вновь развернулся к пытающемуся отползти насмерть перепуганному Валентинову, однако помощь к тому пришла с неожиданной стороны: на следователя, озадачив этим порывом всех, начиная с самой себя, бросилась Брамс.

Брамс подлетела к поручику, схватилась обеими руками за мундир на его груди и торопливо затараторила:

— Натан Ильич, ну не нужно, ну прекратите, что вы делаете? Вы же его убьёте! Натан Ильич, ну, пожалуйста!

Титов дёрнулся, то ли намереваясь оттолкнуть, то ли вовсе ударить, и Аэлита инстинктивно зажмурилась, но — не отпустила.

Этот порыв её оказался удивительно верным, вѣщевичка в кои-то веки проявила не свойственное ей обычно чутьё человеческих устремлений: поднять руку на женщину Натан не мог, и этот глубокий внутренний запрет оказался тем толчком, который заставил мужчину очнуться. Сознание начало понемногу проясняться — с пульсирующей в затылке боли, с накатившей апатии и равнодушия, с клонящей к земле слабости, навалившейся на плечи и заставившей пошатнуться.

— Да вы сумасшедший! — гундося из-за разбитого носа, воскликнул Валентинов, поднимаясь на ноги. — По вам лечебница плачет!

— Антон Денисович, Христа ради, уйдите отсюда! — махнул на него рукой Федорин, рассматривая рассечённую и сильно кровящую бровь Машкова. — Не то ещё я от себя добавлю.

— Уйду, будьте покойны! — прошипел тот и выскочил за дверь.

— Тяжёлая у тебя рука, поручик, — проворчал Владимир, морщась.

— Прости, я... — неловко пробормотал Титов и покривился от боли в голове. — Кой чёрт этого хлыща за язык тянул!

— Нет, ну Валентинов мразь, спору нет. Но я не понял, с чего ты так взбеленился, — задумчиво заметил Шерепа. — Вроде ничего нового и неожиданного он не говорил, вполне себе живая в либеральных кругах точка зрения. Неужто в Петрограде такие перевелись?

— Контузия, видать, — с пониманием заметил Федорин. — Только что ж ты, Титов, за рюмку берёшься, ежели тебенастолько нельзя? Неглупый вроде мужик, не пропащий, не пьяница.

— Да я обычно потому и не пью вовсе, а тут два глотка всего сделал, — тяжело вздохнул тот. — Не ожидал, что оно даже по такой малости будет, сглупил. Но кто же знал, что он тут...

— А тут я сам порой едва сдерживаюсь, чтобы этого не приголубить, — неожиданно признался Машков. — Это неправильно, и проблемы будут, да только... Уважаю, поручик. Давно пора бы ему рожу поправить.

— Натан Ильич, — тихонько подала голос Брамс. — Может, вы меня уже отпустите?

Только теперь поручик заметил, что всё это время не только обнимал Аэлиту за плечи, но даже рассеянно поглаживал между лопаток.

— Простите, Аэлита Львовна, — смутился Титов, поспешно отдёргивая руки. — И спасибо вам большое, не дали взять грех на душу.

— Теперь я догадываюсь, за каким бесом тебя в наши края понесло, — со смешком заметил Шерепа. — Чую, вот тоже так не сдержался. Точно?

— Почти, — не стал спорить Натан и со смешком добавил: — Боюсь, как бы теперь ещё дальше не пришлось ехать.

В этот момент, словно издеваясь, задребезжал телефон. Не просто предчувствуя — зная точно, кто это, поручик снял трубку сам. И совсем не удивился, услышав голос секретаря Чиркова, просящий Титова немедля к полицмейстеру.

— Пойдём, — кивнул ему Федорин, как раз закончивший с бровью пострадавшего вѣщевика.

— Нет нужды...

— Пойдём, пойдём, не болтай, — махнул на него сыскарь, подхватил под локоть и повёл к двери. Словно знал, что у того нет никаких сил сопротивляться, спорить и вообще хоть самую малость живо реагировать на любые проявления окружающего мира.

1«Аэлита» — фантастический роман Алексея Николаевича Толстого. Поскольку революции не случилось, роман, упомянутый Титовым, имеет несколько иной сюжет, но свет увидел.

Глава 10. Дом на углу

Когда за уходящими поручиками закрылась дверь, все как будто разом оттаяли и встряхнулись. Шерочка с Машерочкой понимающе переглянулись, и Шерепа долил из штофа ещё, а Чогошвили негромко спросил:

— А что это вообще было-то?

— Сдаётся мне, поручик наш не при штабе служил, вот что, — усмехнулся Владимир Семёнович.

— Почему? Что его, штабного контузить не могло?

— Не ведут себя так штабные, — отмахнулся Машков.

— Ка-акой мужчина! Лев! Нет, тигр! — томно протянула Элеонора, выпуская клуб папиросного дыма. — Алечка, будь умницей, не смей меня разочаровывать!

Михельсон единственная всё это время сохраняла спокойствие. С одинаковой невозмутимостью и хладнокровием она взирала и на избиение Валентинова, и на попытки унять разбушевавшегося Титова, и на последующие разговоры. Сидела на своём месте, сквозь дым наблюдая за мужчинами, словно это было некое театральное представление, а Михельсон выступала в роли критика.

— Это как? — озадачилась Брамс.

— Ай, да не бери в голову, — отмахнулась Элеонора, и Аэлита в ответ только рассеянно повела плечами.

А вѣщевичка пребывала в глубокой задумчивости ещё со вчерашнего дня, если точнее — с того мгновения, как ей вдруг очень захотелось поцеловать Титова. В благодарность, конечно, тоже, но больше — просто так, потому что благодарить ей доводилось и прежде, а вот целовать малознакомых мужчин — нет. А тут... не удержалась. Потому что глаза у него тёплые, с искорками, потому что всё больше кажется похожим на Алтына — тоже сильный, но терпеливый и добрый, который если и обидит, то не со зла.

Да Титов ей и ночью сегодня приснился, отчего сон был беспокойным и смутным. Подробностей вѣщевичка не помнила; только взгляд, весёлый и ласковый, с каким он вчера называл Брамс необычной и замечательной.

Наперерез обезумевшему мужчине она бросилась совсем не из желания совершить подвиг — про эту свою мечту она вообще вспомнила только теперь, — а в сумасбродной и необоснованной уверенности, что уж её-то он точно не тронет.

Не тронул, но Аэлита запоздало испугалась.

— Владимир Маркович, так что, вы думаете, с Титовым? — тихо спросила Брамс, потому что мужчины отвлеклись на какие-то свои дела и воспоминания.

— Федорин полагает, что это контузия, и я не вижу смысла с ним спорить, — пожал плечами Машков.

— А что это? — полюбопытствовала Аэлита, весьма далёкая от медицины. Слово она прежде слышала, но никогда не вдавалась в подробности.

— Травма такая, при которой мозг повреждается. Часто на войне случается, от ударной волны артиллерийского снаряда, например, — пояснил мужчина. — По-разному, порой человек вообще нормально жить неспособен, а порой выздоравливает, но последствия сказываются ещё долгие годы. Может быть, что человек вроде бы и нормальный, а вдруг раз — и срывает резьбу. Алкоголь вот часто провоцирует, видать, и у Титова так же. А тут ещё, думаю, сыграл роль определённый настрой, день, да и Валентинов слишком... своеобразен.

— У Натана Ильича могут быть из-за этого проблемы? — уточнила Аэлита.

— Будут, скорее всего, но не думаю, что серьёзные, — ответил Машков. — С ним же Васька пошёл, а Федорина Чирков крепко уважает. К тому же он сам знает, что Валентинов за фрукт, как-нибудь уладит.

— Пойду я тоже с дядюшкой поговорю, — решила Брамс, поднимаясь с места. Понимающих взглядов и улыбок, таящихся в уголках губ присутствующих, вѣщевичка не заметила.

К кабинету полицмейстера она, однако, шла не торопясь, сосредоточенно раздумывая о последних происшествиях и собственных переживаниях.

Всё чаще она чувствовала себя спокойно и уютно, когда поручик находился рядом. Это было неожиданно, очень сложно и непонятно, но вместе с тем — легко и странно естественно. Как радоваться хорошей погоде, как уплетать мамины плюшки или ехать на «Буцефале» с такой скоростью, что захватывало дух. Обыкновенные, каждодневные, не имеющие большой и великой цели жизненные удовольствия. Брамс пыталась понять, как к этому чувству стоит относиться.

Однако ничего путного не надумала и в конце концов просто плюнула на эти размышления. Ну нравится и нравится, и бог с ним! Неприятностей Титову она не желала и надеялась уговорить Чиркова смягчиться, если тот всерьёз рассердился на петроградца за рукоприкладство.

— ...меня правильно, что это не метод! — вѣщевичка, приоткрыв дверь (секретарь прекрасно знал Брамс и потому не препятствовал), услышала недовольный голос полицмейстера. — Ну и ответили бы словами, или дуэль, в самом деле, тоже выход, но вот так — нехорошо, Натан Ильич. Поймите меня правильно, вы же старше по званию, начальник, должны же как-то пример подавать!

Аэлита понимала, что подслушивать нехорошо и стоило бы известить мужчин о своём присутствии, но любопытство взяло верх.

— Человек, презирающий чужие подвиги и пренебрежительно относящийся к героям своей земли, не имеет чести. А тех, кто не имеет чести, не вызывают на дуэль, им просто бьют морду, — угрюмо проговорил Титов.

— Я совершенно уверен, что Антон Денисович не хотел ничего такого, — твёрдо возразил Чирков. — Просто произошло некоторое недопонимание, он неясно выразился.

— Именно, именно что недопонимание! — вставил предмет обсуждения.

— Простите, Пётр Антонович, но Валентинов выразился предельно ясно, — вмешался Федорин. — Он регулярно высказывался предельно ясно, но мы все к нему привыкли, а поручик, как человек новый, не сдержался. Да и вы сами, Пётр Антонович, сколько мне помнится, очень нервно всегда реагировали на высказывания о том, что Государю Императору не стоило направлять солдат на восток, и союз с островами нам был не нужен, и вообще пусть бы они сами с заокеанскими соседями разбирались, а нам, дескать, и Аляска никакая не нужна.

— Да ладно уж тебе, Федорин, вспоминать, — явственно смутился Чирков, и Брамс поняла, что без её помощи тут прекрасно обойдутся — не очень-то полицмейстер и сердился.

Участие Чиркова в военной кампании начала века не было секретом, напротив, являлось большим его поводом для гордости. На Дальнем Востоке и в Северной Америке Пётр Антонович провёл добрых десять лет и внёс свой вклад в победу. В родной город вернулся пятнадцать лет назад с ценным пополнением оружейной коллекции, чрезвычайно модными в то время сувенирами для всей родни и глубочайшим одобрением заключённого Империей союза — в сердце.

Союз этот вызвал в своё время множество кривотолков: как же так, наследник престола взял в жёны не европейскую принцессу, а необычную до изумления пришелицу с островов, расположенных на другом конце земли! Да и от японского императора никто не мог ожидать такого шага — никогда прежде принцесс не отдавали за чужестранцев. Однако решение отступить от традиций было продиктовано исключительно собственной выгодой и желанием отстоять независимость страны. Выбирая между западным диким союзником и восточным ещё более диким захватчиком, уже показавшим своё лицо, Мэйдзи неожиданно сделал ставку на первого. И выиграл.

Да и единственный выживший сын Александра, великий князь, а ныне — император МихаилII, тоже вроде бы выиграл. Поручиться за это не мог бы никто, но на посторонний взгляд в государевой семье царил лад, да и бог благословил союз и страну здоровыми наследниками. Необыкновенной наружности, но по-своему красивыми.

А полицмейстер тем временем продолжал, желая скорее свернуть разговор:

— В общем, выговор тебе Титов, держи себя в руках, не дело это. А вам, Антон Денисович, тоже стоило бы внимательней относиться к своим словам.

— При всём моём уважении, я говорю то, что думаю, и не собираюсь под кого-то прогибаться, — возразил Валентинов.

— Попробуйте для начала думать, что говорите, — мягко поправил его Чирков. — А если не находите нужным прогибаться — так и отвечайте за свои слова, а не бегите за заступничеством. Идите, идите, некогда мне тут с вами.

Аэлита, сообразив, что сейчас её обнаружат, отпрянула от двери — и смутилась, заметив секретаря, о котором успела позабыть. Тот, однако, не спешил корить её, лишь подмигнул заговорщицки и поманил к себе, после чего заговорил своим неизменно ровным, хорошо поставленным голосом:

— Прошу простить, Аэлита Львовна, но никак не можно: занят Пётр Антонович, посетители у него… а вот, впрочем, и они.

Первым, не оборачиваясь и ни на кого не глядя, выскочил Валентинов, за ним вышел улыбающийся в усы Федорин, последним — угрюмый, словно с похорон, Титов. При виде Брамс он слегка просветлел лицом и удивлённо вскинул брови:

— Аэлита Львовна, вы здесь?.. — проговорил и осёкся, понимая, что любой вопрос может быть неправильно понятым и прозвучать грубо.

— Я хотела новостями поделиться и спросить, какие у нас планы на день? — бодро проговорила она, и Титов устало улыбнулся в ответ.

— Я сегодня исключительно неудачный командир — во всех смыслах. И начал день неважно, и, боюсь, дальше пользы не будет, голова после такого неизменно как чужая, какой тут сыск...

— Ой, да бросьте! — отмахнулась Брамс и, к крайнему изумлению поручика, решительно подцепила его под локоть, уводя из полицмейстерской приёмной. — Голова — что, пройдёт, если ей спуску не давать. А ежели у вас и правда контузия, как Машков объяснил, так какой с вас спрос? Больные вины не имеют.

— Умеете вы утешить, — тихо засмеялся Титов, с удивлением чувствуя, что ему и вправду делается легче. Только не от тренировки головы, а от общества вѣщевички. — И какие же у вас новости?

— Хорошие, — тут же оживилась она. — То есть не знаю, как они для следствия, но для нас очень хорошие: получилось! Фон мы восстановили не полностью, но некоторые основные потенциалы и зависимости — вполне. В частности, завышенный показатель Каплана... — затараторила она, но собеседник оборвал:

— Аэлита Львовна, пощадите! Я так-то этих слов не знаю, а нынче и узнать не способен. Скажите сразу вывод!

— Да, извините, — чуть смутилась она. — В общем, я поняла, что мне почудилось в умбре со второго тела. Там был отчётливый след женской вѣщи, и присутствие подобной же вѣщи мы сумели восстановить на первом теле.

— В каком смысле «женской»? То есть я слышал об их разделении, но неужели у этого понятия действительно имеется научное обоснование?

— В некотором роде, — улыбнулась Брамс. — Ясное дело, у сложных вѣщей вроде умброметра или, наоборот, самых обыкновенных вроде сапог ничего подобного нет, чаще «пол» относят к традиционным вѣщам, оберегам, которые на здоровье и какие-то особенные вещи вроде состояние плода у беременной.

— То есть погодите, убийца — беременная женщина? — оторопел Титов.

— Нет, это просто для примера, — засмеялась Аэлита. — Я точно не могу сказать, что именно делает эта вѣщь.

— Одна и та же в обоих случаях? — подобрался Натан. — Только в первом она оставила умбру до того, как оную стёрли, а во втором — лежала рядом уже после этого?

— По сути получается так, но одна или разные — поручиться, увы, не могу, — вздохнула Брамс. — Величины умбры совершенно типичные, подобные может показать огромная масса самых различных вѣщей.

— А восстановить умбру до стирания во втором случае получится? Чтобы сравнить? Например, узнать, влияла ли эта самая вѣщь на вторую покойницу до стирания умбры.

— Толку не будет, — разочарованно махнула рукой Аэлита.

— Почему?

— Во-первых, в любом случае результаты наших подсчётов весьма приблизительные, а для определения конкретной вѣщи и сравнения цифры нужны точные. А во-вторых, результат замеров на втором теле будет заведомо смазанным и непохожим на первый. Потому что в первом случае умбру стёрли и всякое воздействие прекратилось, а во втором сначала стёрли, а потом ещё наложилась умбра от какой-то другой вѣщи или вѣщей. Можно попытаться её исключить и восстановить прежний фон, но результат будет в значительной степени отличаться, даже если исходные цифры были совершенно одинаковыми.

— Выходит, гораздо эффективнее стереть умбру, а потом обложить место новыми, посторонними вѣщами? — задумчиво проговорил Натан. — Тогда никак уже не восстановишь то, что было изначально?

— Ага, точно, — жизнерадостно кивнула Брамс.

— Занятно. Значит, обе погибших имели вѣщи похожего типа, либо подобная вѣщь есть у убийцы. Вряд ли опытный вѣщевик может случайно носить при себе столь узкоспециальный оберег, да?

— Сложно утверждать наверняка, — осторожно возразила Аэлита. — Совсем необязательно он узкоспециален и этот самый «женский» окрас у него — единственное свойство. Ну и кроме того, чисто женскую вѣщь убийца может носить просто как память. Например.

— Ладно, в любом случае это зацепка. Надо бы опросить окружение обеих несчастных, что за вѣщи у них могли быть при себе. Вдруг именно это их объединяет, а не только внешность! Сможете составить компанию? Боюсь, без вас я могу что-то напутать и недопонять.

— С удовольствием, — искренне обрадовалась вѣщевичка, но потом со вздохом добавила: — Из показаний умброметра мы вряд ли сумеем вытащить что-то ещё.

— Да ведь и так немало получилось, — возразил Натан. — Может, и поболе, чем в иных случаях, когда умбру никто не трогает.

— То есть?

— Ну смотрите сами. Мы узнали, что убийца — вѣщевик большой силы и таланта, определили метод, которым он пользовался. Надеюсь, сегодня Иванов закончит список подходящих специалистов. Дальше эта зацепка с женской вѣщью. Её же тоже могло не быть! Жалко, что нельзя уверенно утверждать, одна и та же вѣщь фигурировала в обоих случаях или нет, ну да ладно. Мы с вами пока ещё далеки от тупика, и путей у нас хватает. Опросим окружение покойниц, попробуем найти извозчика, а потом начнём знакомиться ближе с вѣщевиками.

— Знаете, а я даже почти соскучился по вашему мотоциклету, — со смешком признался Натан: в этот момент сыскари вышли через уже знакомый Натану подъезд в знакомый же дворик.

— Что, уже не боитесь? — весело спросила Брамс.

— Человек ко всему привыкает.

— Натан Ильич, простите мне любопытство, а вы из армии ушли после контузии?

— Ну, с одной только контузией может и остался бы, но ей дело не ограничилось, — пожал плечами Титов.

— А вы правда служили не при штабе? — продолжила расспросы Брамс.

— Это откуда такие выводы?

— Не знаю, это Шерепа сказал, а Машков и остальные согласились. Ещё Адаму попеняли, что он в людях совсем не разбирается.

— А в чём разница, даже если и не при штабе? — весело спросил Натан. — Это было десять лет назад.

— Ну... не знаю. Просто любопытно.

— Поедемте лучше применять ваше любопытство к служебным вопросам, тут оно гораздо нужнее.

— А как вы думаете, Пётр Антонович знает, где именно вы служили? — медленно проговорила Брамс, не спеша заводить «Буцефала», и Титов рассмеялся.

— В уланах. Лейб-гвардии Уланский Её Императорского Величества Государыни Императрицы Анны Александровны полк. А теперь скажите честно, вам от этого уточнения стало легче? Вы поняли обо мне что-то новое и неожиданное?

— Честно говоря, нет, — смешалась Аэлита.

— Едемте, Брамс, у нас уйма дел! Начнём с Москательной, где жила Дёмина.

На этот раз барышня не стала спорить, завела мотоциклет и кивком разрешила мужчине садиться. «Буцефал» уже почти привычно просел под дополнительным весом, рука поручика легла на её талию, тоже не вызывая прежнего смятения. Старательно отгоняя от себя посторонние мысли и не делая больше попыток испугать пассажира, Аэлита плавно тронулась с места.

Увы, определиться с таинственной женской вѣщью после визита к Хрищевым и третьего уже посещения Владимирской не удалось. Почти все обитательницы публичного дома пользовались оберегами, помогающими избежать беременности и болезней — заведение Назаровой имело достаточно высокий ранг, чтобы блудницы могли позволить себе подобное. Елена Дёмина тоже не чуралась вѣщей и, как почти любая девушка, желала удачно выйти замуж, поэтому носила с собой соответствующий оберег, с которым и пропала.

А дальше полицейским повезло: Пётр Короб вместе со своей пегой лошадью обнаружился на той самой бирже, откуда начались его поиски.

Это был рослый, плечистый светловолосый парень лет двадцати с простым, по-своему красивым лицом — детские голубые глаза, добродушная улыбка, подбородок с ямочкой. Такого легко было представить в прежние времена любовником скучающей помещицы, переживающей вторую молодость.

Интерес полиции к себе он воспринял с удивлённым спокойствием человека с кристально чистой совестью, напрочь лишённого не только серьёзных грехов, но заодно подозрительности и мнительности.

— Аглая? Знакомы, да, — спокойно согласился он. — Земляки всё же.

— И давно знакомы? — полюбопытствовал Натан.

— Почитай с детства, речка подле деревень одна, и школа одна. Только там дела друг до друга не было, а тут, в чужом краю, какая-никакая — поддержка.

— И кто кого поддерживал? — продолжил потихоньку подводить к нужному вопросу Титов, внимательно наблюдая за Коробом.

— Да кому помощь надобна. Она девка гордая, даром что эта, ну... — замялся здоровяк, неуверенно поглядывая на скучающую рядом Брамс. То ли её стеснялся, а то ли не хотел называть землячку дурным словом.

— Дама полусвета, — подсказал поручик.

— Во-во! Точно. Такая вся из себя в последнее время стала, фу-ты ну-ты! Но Аглая девка хорошая, нос не задирает, здоровается даже. А что вам за дело до неё? Нешто думаете, упёрла что у благородного клиента? Так это наговаривают, она бы не стала!

— Такая честная?

— В тюрьму не хочет, — просто и здраво ответил Короб. — Она терпеливая, ждать умеет, никогда за быстрыми деньгами не кинется. Да что с ней приключилось-то?

— Её убили, — ровно проговорил Натан.

— Батюшки... за что?! — потрясённо ахнул извозчик и, стянув шляпу, пробормотал что-то про упокой души, перекрестившись на купола стоящего у площади храма.

— Это мы и пытаемся выяснить — с вашей помощью. Вы пока единственный человек, с кем она была хоть немного близка и откровенна. Не припомните, в последнее время в её окружении не появлялся кто-то новый? Может, она упоминала, что жизнь её скоро изменится к лучшему? Или, например, стала посещать новые для себя места? Одна из женщин, с которыми вместе... работала Навалова, видела, что вы подвозили её в выходной день. Это, правда, было с месяц назад, но, может, и после случалось?

— Ну, раньше она редко далеко куда-то ездила, а тут повадилась, — вздохнув тяжко, поделился он. — Я её несколько раз к одному дому неприметному привозил, ну и стоял, ждал кого-нибудь обратно везти. Аглая там задерживалась долго, я не дожидался никогда.

— А четырнадцатого случайно не вы её отвозили? — подобрался Титов.

— Четырнадцатого? — извозчик вновь задумался, пожевал губами, а после спросил: — А сегодня-то какое?

— Восемнадцатое, — отозвался поручик.

— Стало быть, я! — обрадовался Короб. — Как раз утром туда и отвёз, а после домой поехал, сестрица моя замуж выходила, надо было...

— Адрес помните? — пресёк Натан ненужные подробности.

— Да зачем мне, я же не присматривался, — пробормотал он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу.

Титов бросил задумчивый взгляд на скисшую при этих словах вѣщевичку и обратился к извозчику уже заметно прохладнее:

— Как проехать знаете?

— Это да, это я мигом домчу! — тут же оживился извозчик.

— Мчать не надо, объясните.

— Ну... как же... Я, это... — забормотал неуверенно Короб, но Натан оборвал его мучения:

— Я заплачу столько, сколько стоила бы дорога туда.

Извозчик растерялся, но почти сразу просиял и принялся за объяснения.

— Да, вот ещё... Во что она была одета, имела ли с собой какие-то вещи?

— Ну, сумочку махонькую, — изобразив натужную работу мысли, изрёк Короб. — Платье такое... Прямое, коричневое, вот ровно как у моей Пеструхи шкура, — он кивнул на кобылу. — Ну чисто мешок мешком. Говорила, нынче такое модно. Бусики красные. И на голове вот такая... тоже красная, — он приставил к голове растопыренную пятерню, изобразив нечто вроде одинокого лосиного рога.

— Шляпка, что ли? — хмыкнул Титов.

— Да пёс её знает... Может, и шляпка, — развёл руками извозчик.

— Запомнили дорогу, Брамс? — спросил поручик у Аэлиты, доставая деньги.

— Запомнила, — подтвердила Аэлита с сосредоточенным видом. И потом, когда сыскари немного отдалились от извозчика, тихо заметила: — Натан Ильич, а он ведь намеренно солгал, чтобы ему денег дали. Отчего вы так спокойно к этому отнеслись?

Поручик не сразу нашёлся с ответом, лишь опять развёл руками и после долгой паузы сказал:

— Знаете, как говорят, своя рубашка ближе к телу. Они ведь даже не родственники, просто знакомые. С тем же успехом он мог ничего и не знать...

— Вы что, его оправдываете? — Брамс уставилась на спутника с изумлением.

— Нет, — Натан даже поморщился. — Я просто не имею права его судить.

— Не понимаю. Почему Валентинова за правду, хоть и высказанную витиевато, вы ударили, а этого не корите за откровенную ложь?

— Потому что полуправда гораздо дряннее лжи, — неожиданно легко подобрал нужные слова мужчина. — Грубая, глупая ложь — она как чирей, вроде и зараза, и гниль, но её легко заметить и вывести несложно. А когда правду изворачивают, искажают и перекручивают в угоду своим желаниям — куда хуже. Потому что сложно понять и ещё сложнее объяснить, что с этой правдой не так.

— Это как в математике, — задумчиво перевела для себя Аэлита. — Когда ошибка на поверхности, грубая — с ней проще, чем с той, что глубоко в рассуждениях затерялась. Вы бы с Коленькой моим поладили, уверена, — перескочила она, — он на войну рвался очень, чуть из училища не удрал. Даже Ярик, на него глядя, тоже всё в военные стремился, только передумал быстро...

— Коленька и Ярик — это?..

— Братья. Николай меня старше на год, а Ярослав — младший, — пояснила вѣщевичка, легко уловив невысказанный вопрос. — Но какая именно ошибка в словах у Валентинова?

— Давайте как-нибудь в другой раз, признаться честно, не хочу я о нём сейчас думать, — попросил Натан, и Брамс настаивать не стала. Но вопрос запомнила.

От дороги нужный дом отделяли покосившийся, но вполне целый высокий забор и несколько старых развесистых елей, невесть зачем посаженных в городе. Поручик заподозрил неладное ещё при виде приоткрытой калитки, а когда полицейские миновали её и по засыпанной хвоей мощёной дорожке подошли к самому дому, замер в нерешительности.

Тот выглядел... неожиданно. Старый, ветхий уже, он до сих пор стоял, кажется, на одном честном слове. Подгнившие брёвна, просевшая крыша, слепые, заколоченные окна. На вид трухлявое крыльцо совсем не располагало к тому, чтобы зайти в гости, хотя дверь забита, кажется, не была.

— Как думаете, Брамс, здесь может быть водопровод? — полюбопытствовал он.

— Нет, конечно! — уверенно отмахнулась Аэлита, с неприязнью разглядывая развалюху.

— Вот и мне так кажется, — пробормотал поручик. — И как-то совершенно не тянет это жилище на место встречи с дорогой проституткой. Хотя, может, у убийцы и в этом вкусы... своеобразные? Давайте попробуем осмотреться, — решил он и, поправив фуражку, двинулся к крыльцу.

Брамс замешкалась, но неуверенно поплелась следом.

Дом ей не нравился, как порой с первого взгляда не нравятся незнакомые, ничем не примечательные люди. Мерещилось, что он зверь, затаившийся перед прыжком, что слепые глаза его щурятся в предвкушении того мгновения, когда откроется беззубая пасть и проглотит неосторожных гостей.

Аэлита не обладала развитым чутьём, поэтому не привыкла на него полагаться, но сейчас всё в ней яростно кричало, что не стоит заходить внутрь. С каждым шагом паника нарастала всё больше, и когда Титов осторожно, пробуя, ступил на крыльцо, Аэлита не выдержала:

— Натан Ильич, стойте!

— Что случилось? — растерянно обернулся он к замершей в сажени позади вѣщевичке, глядящей не на мужчину, а на окна.

— Натан Ильич, давайте мы для начала соседей опросим, а? Пожалуйста!

— Да что с вами стряслось? — подивился мужчина, глянул через плечо на дверь. — Ну старый дом. Не знал, что вы их боитесь.

— Не их, его, — жалобно ответила Аэлита, тряхнув головой. — Натан Ильич, уйдём отсюда, пожалуйста!

— Постойте тогда снаружи, я хоть проверю. Может, тут вовсе дверь не открывается, — пожал плечами Титов, которому старый дом был неприятен, но не более того. Вновь развернулся, сделал ещё один нетвёрдый шаг — крыльцо хоть и скрипело, и стонало под ногами, но пока держало.

За мгновение до того, как ладонь его накрыла дверную ручку, позади раздался резкий, пронзительный свист, и мужчина отдёрнул руку, оборачиваясь. Брамс стояла на том же месте, зажав губами мундштук флейты, и опять смотрела не на поручика, а на дом.

— Аэлита Львовна, ну что за ребячество? — устало вздохнул Натан.

Но вѣщевичка не ответила, вместо неё вновь заголосила флейта. Да так мерзко, что давешний вой по покойницам казался ангельским пением; Титов и не представлял, что благородный инструмент вообще способен издавать подобные звуки.

Поручик поморщился — от этого прерывистого, резкого, похожего на скрежет железа по стеклу «пения» сводило зубы — и вновь потянулся к дверной ручке, но тут уже передумал сам, отвёл ладонь, даже отступил на шаг.

С домом что-то происходило.Внутри него словно кто-то ворочался — большой, неуклюжий, для которого старые стены были тесны.

Натан непроизвольно отступил опять, спустился с крыльца на ступеньку ниже, ещё, не отводя взгляда от вдруг ожившего строения. Посеревшие от времени брёвна его словно бы шли волнами, дом дышал и шевелился, и всё это — в могильной тишине. Казалось, кроме хрипов и стонов флейты, не осталось больше никаких звуков. Пропал город, шумевший совсем рядом, пропали соседние дома и трамваи, река и извозчики. Только старый, оживающийна глазах дом, чёрные ели и завывания флейты. Даже небо над головой, едва проглядывающее между тёмно-зелёными макушками деревьев, будто вдруг почернело, и от этого сделалось особенно жутко.

А потом по земле прокатился низкий, тихий стон, волной ударивший под колени. Брамс дёрнулась и взмахнула руками, пытаясь устоять, и плач флейты оборвался. А дом начал раздуваться, увеличиваться на глазах, словно нечто, запертое внутри, решило стряхнуть с себя неудобный деревянный ящик. Аэлита, опустив флейту, наблюдала за этим зачарованно, едва ли не открыв рот.

Титову понадобилось мгновение, чтобы оценить обстановку и сообразить, к чему всё идёт. Прыгнув вперёд, он смёл вскрикнувшую девушку, ещё несколько шагов сделал по инерции, с ней в охапке, уже падая; после — откатился за ближайшую ель, прижав Брамс к земле, обхватив её голову ладонями и закрыв уши, а сам зажмурился, лбом уткнувшись ей в плечо. Вѣщевичка возмущённо ахнула и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы высказать поручику всё недовольство, но не успела.

Ярко вспыхнуло и громыхнуло — низко, резко, с оттяжкой, словно совсем рядом ударила молния. По земле под спиной прокатилась дрожь, и Аэлита сама уже испуганно вцепилась в поручика, крепко зажмурившись и боясь даже дышать. Охнула ель над головой, засыпая лицо вѣщевички иголками. Земля несколько раз вздрогнула, потом вновь что-то бахнуло — тише, но где-то совсем рядом, и сверху опять посыпался мусор.

А потом всё разом стихло. Мир замер в ожидании — будет что-то ещё или уже можно облегчённо выдохнуть?

Аэлита выдыхать не спешила, только обеспокоилась — Титов лежал без движения. Вдруг с ним что-то?.. Но всерьёз испугаться не успела, потому что поручик завозился, перекатился на спину, сел, продолжая одной рукой приобнимать жмущуюся к нему девушку; да у Натана и выбора не было, Аэлита вцепилась клещом.

— Брамс, прикройте уши, сейчас я буду ругаться, — проговорил мужчина с усталой насмешкой. Вѣщевичка, конечно, не послушалась, и даже китель не выпустила, но немного расслабилась и обернулась на дом.

То есть на то место, где он недавно стоял, а сейчас — полыхали развалины. Нижние венцы пережили взрыв и остались на своих местах, крышу раскидало по округе, а прочие части стен ежовыми иголками торчали в стороны. Некоторые брёвна отлетели достаточно далеко; одно из них чудом не задело полицейских, спасла толстая старая ель — живое дерево не уступило мёртвому, даже не накренилось от удара. Печь почернела и покосилась, обрушилась труба и часть кладки, и выглядела она сейчас как одинокий обломанный зуб в грязном рту старого нищего.

К счастью, реакция поручика не подвела, от дома их отделяло несколько саженей, так что взрыв не навредил ни ему, ни вѣщевичке. Только в ушах малость звенело, саднило плечо — кажется, задело обломком или, может, ушиб при падении.

Над крышами уже тревожно выла сирена. Огнеборцы не мешкали: в наполовину деревянном городе любой пожар мог обернуться катастрофой. Но, кажется, не теперь; горело как-то удивительно слабо, особенно если принять во внимание, что дождя толком не было уже две недели.

А ещё через пару мгновений, словно по велению всё той же сирены, громыхнуло прямо над головами. Сидящие на земле сыскари одновременно вздрогнули, но тревога оказалась ложной: вслед за этим взрывом с неба хлынула вода, зашелестев вверху по плотным конусам еловых крон. Гроза подкралась так незаметно, что теперь казалось — возникла прямо над горящим домом, словно намеренно, чтобы не дать пожарным работы.

Титов стряхнул оцепенение, когда с ветки скатилась крупная холодная капля и шлёпнулась ровнёхонько на макушку. Вздрогнул, мотнул головой и принялся подниматься. Дело это оказалось трудное, очень уж мешал довесок в лице вѣщевички, однако оттолкнуть её рука не поднималась — Аэлита была явно на грани паники.

Да и, если уж совсем честно, не хотелось отпускать-то. И не только потому, что обнимать её было попросту приятно, Натану и самому вот так было спокойнее.

В случайность он не верил. Ну в самом деле, что могло случайно взорваться в старом брошенном доме? Имелось бы там что-то опасное — давно бы уже проявило себя. И даже если Брамс спровоцировала взрыв, всё равно это было исключительно странно: ну не печка же там бабахнула! Да ещё так, словно в доме хранили бутыль нитроглицерина. Ни один, даже очень толковый, вѣщевик не сумеет заставить взорваться то, чему взрываться природой не положено!

Не говоря уже обо всех тех странностях, которые происходили до взрыва и о которых Титов подумал только теперь. Ну, положим, бомба. Бабах — и нет поручика. А вот эти странные шевеления стен старого дома, да и первый, предупреждающий, толчок? Просто так совпало и где-то рядом ударила молния? Вот только на гром всё это тоже не походило, а больше ни единого разумного, внятного предположения у мужчины не появилось...

— Что это было? — жалобным тоном протянула Аэлита.

— Это я у вас хотел спросить, — отозвался Натан. — Зачем вы за флейту взялись?

— Не знаю. Мне этот дом сразу не понравился, потом я поняла, что чувствую что-то не то, и вот... попыталась проверить, что это. Я не успела подумать как следует, вы хотели в дом зайти.

— Знаете, Брамс... В следующий раз, если вам что-то такое почудится, а я продолжу упорствовать, — бейте, — с нервным смешком ответил поручик. — Готов поручиться, что ваше чутьё только что спасло нас обоих. Спасибо. Обязуюсь впредь слушаться!

Аэлита в ответ неуверенно улыбнулась, и глаза её сделались совершенно сияющими, восторженными. Она молча кивнула в ответ, не отводя взгляда.

Под этим взглядом мысли у поручика отчего-то разбредались, цеплялись за то, что ладонь девушки лежит у него на груди точнёхонько против сердца, которое колотится неровно, уж очень торопливо, в трепетном волнении.

Может, Титов и сообразил бы, отчего сердце так заходится, да только в этот момент с еловой ветки сорвалась ещё одна капля, прямо на нос вѣщевичке. Та дёрнулась, недовольно фыркнув, отпрянула, а там и пожарная сирена взвыла совсем рядом, тряхнув еловые лапы, и стало вовсе уж не до размышлений.

Глава 11. Семейная драма

Титов и Брамс сидели на скамье пожарной машины — огнеборцы гостеприимно потеснились. Огонь уже давно погас, почти без усилий со стороны людей: прошедшая гроза столь щедро залила пепелище, что прибывшим пожарным не пришлось даже разворачивать рукава. Они давно бы уже отбыли в часть, но из-за неясной природы взрыва, вызвавшего возгорание, пришлось задержаться.

Брандмейстер с вѣщевиком, ответственным за хозяйство расчёта, ругаясь, бродили по пепелищу. Мокрые от дождя, грязные от золы и сажи как черти, они сначала разглядывали место происшествия вдвоём, потом — со срочно вызванным взрывотехником. Не оставалось сомнений, что сработала бомба, они пытались определить какая, где именно и почему. Полицейские тоже не уезжали, ожидая вердикта. А больше на улице никого не было: зевак быстро разогнал дождь, хотя на окнах ближайших домов порой недвусмысленно шевелились занавески.

Брамс ревниво поглядывала на ёлки, за которыми неразборчиво слышались приглушённые голоса мужчин, вздыхала, куталась в свой анорак и жалась к тёплому плечу поручика, но помалкивала. Аэлита очень хотела бы поучаствовать в осмотре, но помощи своей не предлагала: понимала, что во взрывах она — так себе специалист.

Да и, что скрывать, обыкновенные бытовые неудобства останавливали от излишних проявлений любознательности, Брамс очень не хотелось бродить по мокрому пепелищу.

А ещё Аэлиту пока совсем не тянуло на геройство, она переживала недавнее происшествие и смаковала свои переживания. Понимание, что она оказалась права и поступила верно, предугадав опасность, чрезвычайно грело душу. Она радовалась собственному маленькому триумфу, благодаря которому наконец-то почувствовала себя в роли следователя — ну ладно, помощника следователя! — гораздо увереннее.

То есть поручик говорил, что её вычисления принесли пользу, но то была польза неявная, эфемерная, которую Брамс не вполне сознавала и не могла пока уяснить. А тут — столь яркий, столь замечательный поступок, достойный книжной героини! Искреннее же и добровольное признание её правоты поручиком и вовсе заставляло трепетать от восторга. Недели не прошло с их знакомства, а Натан Ильич уже не глядит на неё с недоумением, как на неведомую зверушку, а напротив, относится с явным уважением и вон с каким интересом смотрит! Чем не повод для гордости?

Хотелось поделиться своим маленьким счастьем со всем миром и особенно с задумчивым и погружённым в мысли Титовым. Обнять за шею, расцеловать в колючие и чуть сизоватые от тёмной щетины щёки, полюбоваться смешливыми золотистыми искорками в карих глазах... Почему-то казалось, что для полного счастья не хватало именно этого, но тут Аэлита проявила редкое благоразумие и сдержанность: понимала, что, как бы ни хотелось, кидаться с поцелуями к постороннему мужчине — не лучшее решение. Ладно бы наедине, но сейчас точно не поймёт, небось ещё заругает и всё испортит.

Поручик же был хмур, мрачен и с каждой минутой, с каждой мыслью смурнел всё больше.

Недавно следователю казалось, что картинка начала складываться, но эта бомба разнесла её вдребезги вместе с портретом возможного убийцы. Взрыв никуда не укладывался, да и сам этот брошенный дом — тоже. Если до взрыва Титов ещё мог бы предположить, что Навалова через пустой участок и дыру в заборе (а их тут хватало) выбиралась в переулок и шла куда-то пешком, то бомба в доме напрочь перечёркивала даже эту слабую, шаткую, за уши притянутую версию.

А если быть честным с собой, то и без всякого взрыва картина складывалась нелепая.

Проститутка ходит на встречи с любовником, всё. А тут — шпионская конспирация на хорошем, высоком уровне! Зачем было так скрываться? От жены? Да кто в таком случае эта жена, служащая Охранки?! Или Навалову с самого начала собирались убить и потому так скрывали связь? Но зачем и кому она помешала? Какой смысл был столь долго выстраивать с ней отношения?

Титов даже предположить не мог, какую сказку любовник скормил Наваловой, чтобы она решилась соблюдать его правила. Хитрая, умная, расчётливая баба, не лишённая чутья. Что он пообещал? Жениться и увезти? Может быть, но как заставил Аглаю в это поверить?

А если не любовник, то кто? Навалова примкнула к политическому подполью? Дикость какая. Всё, что Натан успел выяснить об этой женщине, категорически не подходило образу бунтарки. Протестуют обыкновенно балованные дети обеспеченных родителей, романтики, легковерные простаки и верховодящие всем этим представители иностранного капитала. Иногда люди, доведённые до отчаяния, но таковых в России, слава богу, в последнее время было немного. И уж точно Навалова не входила ни в одну из указанных групп.

Добавила Титову дурного настроения и Брамс. Нет, Аэлите поручик был искренне и глубоко благодарен, она в самом деле совершила чудо. Если бы она ещё могла объяснить, что именно почувствовала и что хотела скомандовать незнакомой вѣщи! Но нет же, обычно весьма собранная и рассудительная вѣщевичка тут неуверенно мямлила и, кажется, сама не могла ответить, кой чёрт дёрнул её достать флейту.

Натан понимал, что это совсем не конец расследования и даже не тупик: нужно поговорить с соседями, обойти пепелище по периметру и осмотреть забор, особенно — дальнюю от калитки часть. Но никак не мог заставить себя подняться со скамейки, и всё откладывал этот момент, и в итоге пришёл к договору с самим собой: дождаться результатов осмотра пожарными, затем оглядеть место, потом привести мундир в порядок и только после этого разговаривать с соседями.

А ещё поручика вновь преследовало ощущение чужого взгляда — пристального, очень внимательного, и это тоже сердило, хотя враждебности в наблюдателе будто не было. И как ни пытался мужчина списать эти чувства на зевак за окнами, взгляд нет-нет да и возвращался к тёмным, хмурым елям, скользил по их мохнатым лапам и пытался пронзить плотный сумрак у самых стволов. На Титова опять накатило чувство, будто он потихоньку трогается умом, мужчина в раздражении тряхнул головой и рывком поднялся с лавки, благо в это время через калитку вышли пожарные.

Отчёт получился довольно скупым и почти без конкретики: взорвался обыкновенный динамит, взрывателем служила некая вѣщь — распространённая практика и в горном деле, и в военном. А вот что именно это была за вѣщь, внятно ответить пожарные не смогли, взрыв разрушил её полностью.

Даже Брамс с её чудесами математики разводила руками. Одно дело, аккуратно стёртая с целого предмета умбра — это почти лабораторные, чистые и удобные условия, а совсем иное — полное уничтожение и самой вѣщи-взрывателя, и всего её окружения.

Осмотр забора показал то, чего Титов и ожидал: где-то доски просто отсутствовали, где-то — едва держались, и выбраться с участка не составляло труда. За домом вдоль рухнувшего от взрыва забора тянулся узкий, угрюмый проулок. Замусоренный и заполонённый сухостоем прошлогоднего бурьяна, пестрящего молодой зеленью, он упирался в оживлённую улицу. Получалось, Навалова действительно могла проходить через брошенный дом на другую сторону, чтобы избежать преследования, но основной вопрос по-прежнему никуда не делся: зачем нужна подобная секретность? И зачем понадобилась бомба?!

Окончив разговор с пожарными, разошлись по домам — приводить себя в порядок. То есть Брамс сначала завезла безлошадного поручика, а потом погнала «Буцефала» к родным пенатам, условившись с Натаном встретиться в буфете Департамента, чтобы обсудить происшествие.

— Алечка, что с тобой?! — ахнула Людмила Викторовна Брамс, когда дочь заявилась домой чумазая и присыпанная прелой хвоей.

— Нас с господином поручиком взорвать пытались, но неудачно, — легкомысленно отмахнулась дочь, минуя осевшую в кресло мать и на ходу расстёгивая блузу. — Натан Ильич очень моё чутьё хвалил и обещал слушаться, ежели в следующий раз я что неладное заподозрю, — бодро похвасталась она из спальни, скидывая одежду.

— В какой такой следующий раз?! — возмутилась Брамс-старшая, входя в комнату Аэлиты и хмуро наблюдая за торопливым переодеванием дочери. — Куда тебя этот поручик потащил?!

— Никуда не тащил, — слегка растерялась Аэлита. — Мы с ним осматривали место, которое посещала первая покойница, а там бомба оказалась. Но не волнуйся, я же её заметила. Мама, а ты не помнишь, где мои вишнёвые брюки? Я думаю, в них удобнее будет, чем так. А то нам сейчас ещё свидетелей опрашивать, и вообще... Ах, ну вот и они, я же помню, сюда клала!

С этими словами Аэлита выудила из платяного шкафа последний писк моды, вещь буквально на грани приличия — широкие брюки из тёмного, винного цвета тонкого габардина, с пуговицами на боку.

— Никаких свидетелей! — решительно заявила мать семейства, перегораживая проход. — Я подумала, он приличный мужчина, а он тебя по всяческим злачным местам таскает?! — Нет, всё, довольно с меня! — не выдержав, женщина всплеснула руками. — Я долго терпела, всё позволяла, но довольно. Сегодня же попрошу Чиркова уволить тебя из этого проклятого Департамента!

Аэлита, успевшая только застегнуть и брюки, и свежую блузку, замерла и растерянно уставилась на мать.

— Что значит — попрошу уволить? Какое он право имеет? — хмурясь, уточнила вѣщевичка.

— Какое-нибудь да найдёт! А только нет такого закона, по которому позволено приличной барышне по подобным местам шляться! — вспылила Брамс-старшая. — Я тебе запрещаю! Я терпела твою науку, я твоё это чудовище одноглазое, грохочущее, терпела, но это последняя капля! Никакого больше сыска, хватит этих развлечений, побаловалась и будет. Ты теперь сидишь дома, покуда я с Чирковым не поговорю, чтобы он тебя на пушечный выстрел больше к своему уголовному сыску не подпустил! И к поручику этому. Надо же было догадаться, девицу с собой потащить! А казался таким перспективным, приличным мужчиной, хорошей партией... Нет, всё, будет с тебя развлечений!

Во время этой пылкой речи Аэлита всё больше хмурилась и мрачнела.

Ослеплённая собственными страхами и беспокойством, Людмила Викторовна не обратила внимания на то, как нехорошо сощурились и потемнели глаза дочери — верный, хотя и очень редкий признак того, что вѣщевичка всерьёз сердита. Да и откуда бы матери знать об этой особенности, если подобные сильные эмоции Аэлита прежде проявляла всего несколько раз и свидетельницей таких проявлений родительница не оказывалась: мимо неё прошли как выяснение отношений с отставным женихом, так и те моменты, когда юная вѣщевичка доказывала более искушённым коллегам собственную правоту.

Спорить Аэлита не стала. Только смерила мать тяжёлым, острым взглядом, а потом вдруг по-кошачьи легко вспрыгнула на стул, оттуда — на подоконник, настежь распахнув приоткрытое окно. Не успела Людмила Викторовна глазом моргнуть, как непокорная дочь — с той же лёгкостью и без малейшей заминки — шагнула наружу.

Пока Брамс-старшая опомнилась и выскочила на улицу — более обыденным путём, через входную дверь, — дочь её уже завела «Буцефала».

— Аэлита, стой! Вернись немедленно! — выкрикнула женщина, перекрывая рёв мотора, но вѣщевичка даже не обернулась.

В правильности собственного ухода Аэлита не сомневалась: она слишком не любила ругаться, особенно если не разумела причины ссоры. Но даже при всех своих особенностях вѣщевичка сознавала, что вот такой шаг ничего не изменил и не исправил, а просто отсрочил неприятный разговор, дал время разобраться и подготовиться.

Брамс могла бы понять беспокойство матери, даже готова была успокаивать её, начни та причитать. Но вот эта странная выволочка от человека, который прежде никогда не выказывал недовольства поступками и решениями Аэлиты, поставила ту в тупик. На её взгляд выходило, что прежде маму всё устраивало — а тут вдруг перестало. Ведь ничего же не изменилось, ведь служба сыскаря подразумевала подобное, об этом писали во всех романах!

В итоге поручик нашёл вѣщевичку в буфете над блюдцем с одиноким пирожком. Аэлита подпирала ладонью голову с совершенно отсутствующим видом и вяло крутила за ручку полную чашку чая.

— Аэлита Львовна, вы уже пообедали? — уточнил Натан, в растерянности разглядывая эту картину. Буфет при Департаменте только именовался буфетом, на деле же здесь можно было получить полноценный горячий обед, просто выбор блюд был невелик. И насколько успел заметить Титов, вѣщевичка отличалась здоровым аппетитом, и такой скромный выбор его озадачил.

— А? — вздрогнула Брамс, вскинула взгляд на мужчину и встряхнулась, стараясь взять себя в руки: — Нет, я не голодна, спасибо. Мы теперь куда?

— Обратно, на место взрыва, опросить соседей. Если Навалова часто ходила в тот дом, кто-то мог её заметить. Надо выяснить, кому он принадлежал, почему заброшен. А ещё меня смущают эти ёлки. Им уже по полвека, и неясно, зачем их вообще посадили среди города? Примета же, насколько я понимаю, весьма дурная. И ладно посадили, но почему до сих пор не спилили? Аэлита Львовна, да что с вами? — осёкся Титов, потому что рассеянный вид Брамс ясно говорил о том, что слова его падают в пустоту.

— А? — вновь вздрогнула вѣщевичка. — Простите, пожалуйста. Вы ешьте, не отвлекайтесь.

Натан ответил на это замечание удивлённым взглядом, но молча последовал совету, недоверчиво косясь на Брамс и гадая, что могло привести её к такому состоянию. Однако сейчас он не стал пытать расспросами Аэлиту, обстановка не располагала, поэтому быстро пообедал и предложил Брамс отправляться.

А когда отодвинул ей стул, помогая подняться, забыл все прежние вопросы и лишь искренне порадовался, что вѣщевичка нынче особенно ненаблюдательна, иначе получилось бы неловко.

Взгляд сам собой соскользнул на красную ткань, фривольно обтягивающую ладную фигурку, а вернее — нижнюю её часть. И на какое-то время Титову стало, прямо сказать, не до душевного состояния Брамс, куда сильнее его занимала гамма собственных чувств.

В целом мужчина ничего не имел против современных веяний моды и не считал женщин, подверженных им, порочными или испорченными. Больше того, подобные вещи он находил красивыми, приятно волнующими, привлекательными и вообще радующими глаз. Но все прежние представления были очень абстрактными.

С одной стороны, хотелось отчитать девицу и отправить переодеваться, но он понимал, что не имеет на такой поступок никакого права, поскольку Брамс — взрослая и вполне самостоятельная особа. С другой же — сложно было не признать, что Аэлита в этом наряде исключительно привлекательна, во всех смыслах, и отправить её переодеваться было бы правильно, но чисто по-мужски подобного совсем не хотелось. Хотелось наслаждаться волнующим зрелищем и впредь, и это добавляло к прежним чувствам изрядную долю смущения.

А ещё Натан сердился на себя. За все эти мысли, за беспорядок в голове; за то, что большую часть его внимания занимает изящная ладошка, лежащая на сгибе его руки, и тёплое плечо, касающееся локтя; за то, что в голову постоянно лезут неуместные детали, например, какие у Аэлиты необычные, яркие глаза, и как приятно её обнимать, и...

Вот на это всё Титов и злился. На то, что вместо мыслей о деле, которое принимало всё более крутой оборот, его голова занята хорошенькой вѣщевичкой.

И вообще, не Натан ли по осени проклинал весь женский род скопом и убеждал себя, что от чувств к этим сосудам греха одни расстройства и разочарования, полностью уверенный, что впредь не только не женится, но даже ухаживать за женщинами не станет? Конечно, чего спьяну да в расстроенных чувствах не решишь, да и равнять Брамс со всеми прочими знакомствами неуместно, но... Но неужели он всерьёз готов увлечься этой барышней? Или уже это сделал?

Да чёрт побери, дело не в вѣщевичке, она очаровательная особа. Но как же не вовремя! По городу гуляет маньяк, убиты две женщины, а он в облаках витает!

За время пути к знакомому подъезду Титов с горем пополам избавился от этих мыслей, твёрдо решив крепко обдумать собственное чересчур нежное отношение к вѣщевичке вечером, в спокойной обстановке, когда будет на то время. И пока Брамс устраивалась на «Буцефале», поручик предусмотрительно отводил взгляд, чтобы мысли не свернули опять в прежнюю колею.

А когда они добрались до места происшествия, сосредоточиться на служебных обязанностях было уже не так трудно.

На разговор соседи «нехорошего дома» шли охотно и щедро потчевали Титова байками и страшилками, в которых мелькало это строение. Одни уверяли, что жила там чуть ли не Баба-Яга, другие — будто собирались на шабаш всяческие сатанинские отродья. Третьи заверяли, что в доме замуровали злющего слепого старика — не то живым, не то уже мёртвым, не то тогдашние соседи, не то дальние родственники. Все сходились в одном: ночами оттуда порой слышались леденящие душу стоны, и вообще будто бы пропадали кошки, собаки и даже люди, в частности, некий «хромой Матвей». Правда, одна из соседок припомнила, что последний просто с перепоя околел в сугробе под Крещение, и ей Натан был склонен верить больше других.

Про визиты Наваловой, увы, тоже никто не мог сказать: вроде и была какая-то, но одна и та же, и та ли самая, никто внятно не ответил.

Титов в конце опроса пришёл к выводу, что появление женщины действительно видели, а вот как она уходила — не заметил никто. Это хорошо сочеталось с версией о том, что Навалова просто проходила через брошенный дом, чтобы замести следы, но никак не вязалось со взрывом. А отделить тот от истории с Наваловой не получалось: Титов попросту не представлял, кому ещё могла понадобиться эта бомба. Тем более заложили её всяко не десять лет назад, когда умер последний хозяин.

Брамс всё это время отвлекала на себя часть внимания поручика, но уже совершенно в ином ключе: её странное поведение всё больше беспокоили мужчину. Например, когда одна пожилая особа из числа соседок устроила вѣщевичке настоящий выговор по поводу её наружности и непристойного внешнего вида, сетуя на нравы нынешней молодёжи, Титов внутренне холодел, пытаясь осторожно отвлечь разговорчивую даму: меньше всего ему нужен был скандал. Но рассеянная Аэлита пропустила мимо ушей всё до последнего слова, и поручик совершенно встревожился.

Однако разговор опять пришлось отложить на потом: Титову пришла в голову удачная идея, а в срочном спасении Брамс не нуждалась.

Оставив в покое взрослых, поручик переключился на детей, и этот ход оказался верным. За двадцать минут и несколько мелких монет он получил гораздо больше полезных сведений, чем за минувшие до этого полтора часа. Разумеется, мальчишки не могли пропустить столь интересный и овеянный легендами дом и лазали в него почти все. Кто вправду, кто наврал — тут уже не разберёшь, но страшилок они рассказывали, на удивление, меньше взрослых.

С их слов получалось, что это обычный старый дом, ветхий и заброшенный, и никаких запертых покойников там нет. Кое-кто уверял, что слышал стоны и видел призрака у печки, кто-то якобы встречался с ним во дворе, но и только. Главное, ещё неделю назад никакой бомбы там не было, а после этого...

С одним из пострелят случилось странное. Он на спор, как и прочие, полез в дом третьего дня вечером, но не сумел открыть дверь, словно её держали с той стороны. Бился-бился, да и плюнул на это дело, обсказав ожидавшим сверстникам всё как есть. Те поначалу обозвали неудачника трусом и посмеялись. Но потом всей гурьбой отправились проверять и с изумлением обнаружили, что дверь, прежде открытая, действительно не поддаётся. Причём они клялись и божились, что замок давно заржавел и запереть его никто не мог.

Верить этому или нет, Титов так и не определился, но смахнул со лба испарину, мысленно перекрестившись и отметив, что бог бережёт детей. Хотя дверь держал в любом случае не он. Ребята застали бомбиста, который закладывал заряд? Или тот приладил какой-нибудь хитрый вѣщевой засов, который не всякий способен открыть?

От развалин дома Титов направился в Федорку. Спасибо старику Иванову, в список вошло не только сорок три фамилии, но и описание, частью весьма подробное — кажется, профессор нашёл уместным привести все сведения, имевшиеся у него об этих людях. Брамс при руководителе малость ожила, даже в разговоре участвовала, и у поручика отлегло от сердца.

Но серьёзный разговор с вѣщевичкой вновь пришлось отложить, на этот раз — чтобы вернуться в Департамент в надежде застать на рабочем месте Элеонору. Перед обедом Титов просил делопроизводительницу выяснить, кто владел ныне взорванным домом, а теперь планировал озадачить Михельсон списком Иванова, чтобы она добавила к профессорским заметкам то, что имелось у полиции.

Как и ожидалось, утреннее задание Элеонора выполнила, хотя никакой пользы следствию это не принесло: последним хозяином был одинокий старик, учитель истории Богданов, который умер больше десяти лет назад, и после его похорон дом стоял покинутым. Почему до сих пор не ушёл с молотка — загадка, место-то хорошее.

— Натан Ильич, а вы теперь домой? — негромко поинтересовалась Брамс, когда они с поручиком шли к выходу.

— Думаю, да. Для визитов поздновато, а завтра нам с вами предстоят сложные разговоры. Сначала с Чирковым, потом с Охранкой, потом на «Взлёт» поедем. Я...

— Натан Ильич, а можно... можно я у вас переночую? — совсем уж тихо и жалобно попросила она, оборвав мужчину на полуслове.

— То есть как? — настолько опешил он, что даже забыл возмутиться.

— Я не хочу возвращаться домой, — вздохнула Аэлита печально.

— Что стряслось? — нахмурился Натан.

— Ничего не стряслось. Не хочу, и всё, — упрямо отмахнулась она.

Титов искоса глянул на грустную, потерянную вѣщевичку, и все правильные, нужные слова — о том, насколько неприлично и неподобающе для молодой незамужней барышни подобное поведение, — встали поперёк горла. Оставить Брамс в таком состоянии он, конечно, не мог.

— Пойдёмте, — кивнул он. — Чаю выпьем, отдохнём и решим, что делать.

Марфа Ивановна появление гостьи встретила изумлением, но ничего не сказала, а потом Титов вкратце обрисовал обстоятельства — мол, беда какая-то у девушки дома приключилась, вызнать надо, что за напасть, и помочь, — и вдова прониклась пониманием и сочувствием.

Брамс усадили к столу, вручили большую кружку кипрея с мёдом. Хозяйка неторопливо рассказывала обо всём подряд. Натан отнёс фуражку, китель и портупею с прочим имуществом в комнату, а потом вернулся и поддержал женщину, тоже припомнил несколько забавных историй — частью из детства, частью из кадетских будней. Аэлита в этой тёплой, домашней обстановке потихоньку оттаяла, даже заулыбалась, что-то спрашивала... а потом вдруг разревелась — горько, отчаянно, навзрыд, уткнувшись в плечо сидящему рядом поручику.

Тот обменялся с Прокловой растерянными взглядами, оба не ожидали столь бурного проявления чувств, но призывать вѣщевичку к порядку не стали. Титов чуть повернулся, осторожно обнял Аэлиту, молча гладя по рыжим кудряшкам. Марфа Ивановна бесшумной тенью вышла из горницы в заднюю комнату, где жила сама, и принесла чистый носовой платок.

В уютных, крепких объятьях поручика Аэлите стало очень хорошо и покойно, отступило недавнее мучительное чувство, будто в мире или даже внутри у самой вѣщевички что-то невозвратно изменилось, переломилось, пришло в негодность, так что безутешные рыдания смолкли достаточно быстро.

— Спасибо, — шмыгнув носом, Брамс приняла у мужчины платок, не спеша отстраняться и соблюдать приличия — о последнем сейчас совершенно не думалось.

— Аэлита, может быть, вы раскроете причину вашей печали? — тихо спросил Титов, опустив неуместное в подобных обстоятельствах отчество и тоже не торопясь размыкать объятья.

Брамс нахмурилась, утирая глаза и нос, а после решительно кивнула и, сбиваясь, захлёбываясь словами, принялась рассказывать о событиях в доме. О запрете матери, о её непонятных и неожиданных угрозах, о том, насколько странным всё это показалось вѣщевичке, привыкшей к постоянной поддержке и одобрению собственных начинаний. Договорилась даже до того, что мать её подменили или вообще бес попутал.

Вѣщевичка, молодой гениальный учёный — о бесах заговорила!

А потом, высказавшись, с детской доверчивостью опять прижалась к мужчине, крепко обняв обеими руками и уткнувшись носом ему в шею.

Титов шумно вздохнул, вновь погладил кудрявую голову и беспомощно глянул на сидящую через стол хозяйку.

— Да, дела-а, — протянула та, покачав головой. — Горе луковое. Нешто ты думала, что материнское сердце такое покойно встретит? Шутка ли, дочь едва не убилась...

— Она не волновалась, она ругалась, — упрямо пробурчала Брамс поручику в ключицу.

— И напрасно! — задумчиво покивала Проклова. — Хворостину бы лучше взяла да выдрала от души, может, дойдёт...

— Ну, знаете ли! — возмущённо ахнула Аэлита, резко отстранилась от мужчины и попыталась встать.

— Не сердитесь, Аэлита, — мягко попросил Натан и бросил укоряющий взгляд на хозяйку, не пуская вѣщевичку. — Марфа Ивановна просто таким образом хотела сказать, что понимает негодование вашей матери. Родительское беспокойство порой принимает подобные формы, увы.

— Но она же Чиркова хотела просить, чтобы тот мне от места отказал! — возмутилась Брамс.

— Тут, видите ли, какая штука, — осторожно подбирая слова, заговорил Титов. — Это всё от страха, что с вами беда может случиться. Прежде, пока вас к следственной работе не привлекали, это и негодования такого не вызывало, а тут ваша матушка перепугалась не на шутку, вот и наговорила в пылу всякого.

— А почему же она Коленьке ничего такого никогда не говорит?!

— Только не сердитесь, но это всё объясняется тем, что вы девушка. Всё же в глазах матери счастье дочери — в большой дружной семье. Я думаю, она любит вас и желает добра, но принять ваше стремление рисковать собой ей довольно трудно, — сказал Натан, мысленно посылая ругательства Людмиле Викторовне Брамс. Она свою дочь понять не желает, поговорить с ней не может толком, плетёт за спиной интриги, а он ещё её выгораживать должен! Если хотела, чтобы дочь скромно дома сидела, так надо было её сызмала воспитывать соответственно, а не взрослой уже девице выговаривать.

— Но я не хочу уходить из сыска! — нахмурила брови Аэлита. — А если она и впрямь к Чиркову пойдёт? А если он её послушает?!

— Никуда она не пойдёт, — вздохнул Натан. — Потому что, кроме полицейского Департамента и Чиркова, который родственник и может за вами присмотреть, есть ещё Охранка. Туда вас с вашими талантами примут с распростёртыми объятьями, и на неё никакие встревоженные матери повлиять неспособны. Она сгоряча это сказала, со страху.

— Но она же и вас ругала! А вдруг она на вас нажалуется?!

— Всё будет хорошо, не волнуйтесь, — увещевательно проговорил Титов. — Она успокоится, я в этом уверен. Может, не сейчас, а завтра, но нужно хотя бы дать весточку, что у вас всё в порядке, чтобы она не беспокоилась.

— Я не хочу с ней разговаривать! — упёрлась Брамс. — Она ещё больше ругаться будет, если узнает, что я к вам пришла.

— Ну, тут её можно понять, — со смешком кивнул Натан. — Давайте сделаем так. Вы останетесь здесь, а я в Департаменте переночую, там и тахта есть. А поговорить... Может, сообщить вашему отцу? Против этого вы не возражаете?

— И правда! — заметно оживилась Аэлита. — Он, должно быть, сейчас на службе, у него там и телефон есть!

— Ну вот и замечательно. Оставайтесь, а завтра, на свежую голову, подумаем, как с вашей матушкой объясняться.

— Ох, не пори горячку, поручик, — махнула на него рукой хозяйка. — Придумает тоже, на службе спать! Я этой девице бедовой на чердаке постелю, там зимой-то холодно, но сейчас хорошо будет.

Титов спорить не стал и, вооружившись номером телефона, отправился сообщать Брамсу-старшему, что с дочерью всё в порядке, но дома её до завтра не ждать, по дороге надеясь придумать убедительный и нестрашный повод для такой отлучки.

Глава 12. Охранка

Утро у Титова опять началось рано, и всё из-за беспокойной ночи. Заснуть не давали сумбурные мысли — как о чудаковатой вѣщевичке, так и об усложняющемся деле.

У поручика не было ни единой ниточки, ни единой улики по этому взрыву! Пожарные сказали, что была бомба у входа, но и только. Вѣщевой взрыватель объяснял, почему устройство отреагировало на флейту Аэлиты, но странных метаморфоз с домом перед взрывом не объясняло ничего.

Да не только по нему, у Натана вообще, кроме списка Иванова, не было идей и обоснованных версий. Вот и выходила Титову прямая дорога в Охранку и дальше, на «Взлёт», где служили двадцать восемь из сорока двух перечисленных Ивановым вѣщевиков.

А с Брамс ещё сложнее. Поручик понятия не имел, как помочь вѣщевичке. По-хорошему, ему вообще не стоило лезть в это личное, внутрисемейное дело, но чувство ответственности не позволяло остаться в стороне. На беду, к совести добавлялось ещё и настойчивое желание помочь, защитить Аэлиту от всех неприятностей.

Поручик понимал, что Брамс уже слишком симпатична ему, чтобы назвать это простым интересом к необычной персоне, но пока ещё не решался признать себя влюблённым, это было бы слишком. Слишком быстро, слишком неожиданно, слишком странно...

Уже за полночь мужчина забылся рваным, тяжёлым сном, больше похожим на лихорадочное беспамятство, в котором виделась ему война. Отчётливо, до запахов и ощущения липкой от крови и пота одежды на коже. Канонада, выгрызающая нутро боль, холод, хриплое чужое дыхание... Несколько раз он с резким выдохом вырывался из плена воспоминаний, растревоженных взрывом, и несколько раз вновь безнадёжно тонул в них, пока наконец не плюнул на попытки нормально выспаться.

Утренняя зарядка и обливание холодной водой помогли разогнать туман в голове, но Титов чувствовал, что надолго этого не хватит. Ко всему прочему разнылось бедро.

Натан в здешнем климате и забыл уже об этой досадной неприятности, которая в Петрограде давала о себе знать очень часто. Ан нет, никуда проклятая дырка не делась, не зажила чудесным образом, и пришлось Титову доставать из шкафа ненавистную трость, вспоминая, что не из-за одной контуженой головы списали его из кавалерии. Жiвники многое могли, но увы, не всё...

— Ой, Натан Ильич, что с вами? — испуганно ахнула вѣщевичка, когда сыскари после совместного завтрака начали собираться на службу и Титов, поднявшись из-за стола, похромал в комнату за кителем.

— Ничего нового, Брамс, — со смешком отозвался он. — Это я перемену погоды предсказываю.

— То есть как? — растерялась Аэлита.

— Рана к похолоданию ноет, — пояснил мужчина, скрываясь в комнате.

Сегодня утром пришлось перебиться без газеты — никакого желания плестись до угла у Натана не было. Обыкновенно первые часы, когда нога только давала о себе знать, оказывались самими трудными, потом боль потихоньку сходила на нет, и до того момента поручик старался поберечься.

До Департамента шли не торопясь, в удобном для хромающего мужчины темпе.

— Натан Ильич, ну признайтесь, вы ведь не при штабе служили, да? — не утерпела вѣщевичка через десяток саженей.

— А что это меняет? — со смешком уточнил он. — Я большую часть войны воевал в госпитале.

— Всё? — глянула она искоса. — Владимир Семёнович вот говорил, что штабные так себя не ведут.

— Ему-то, конечно, виднее, — улыбнулся Натан. — Я хочу обсудить наших подозреваемых с Чирковым, заодно выясню, не беседовала ли с ним ваша матушка. Подождёте меня в двадцать третьей комнате?

— Хорошо, — легко согласилась Брамс.

Переживания, занимавшие её вчера полдня, сегодня казались тусклыми и малозначительными. Облегчение вѣщевичка почувствовала ещё вечером, выговорившись и выплакавшись, а теперь ощущала себя успокоенной, поверив поручику. Откуда-то Аэлита твёрдо знала, что, раз он убеждён в благополучном исходе, значит, именно так всё и будет и нет смысла изводить себя пустыми тревогами.

В двадцать третьей комнате оказалось людно. Бодрый Бабушкин, Федорин, Никитин, Валентинов, Адам и Элеонора.

— Аэлита! Чудесно выглядишь, — первым нашёлся Адам, подскакивая с места, чтобы поцеловать даме руку. Чёрные глаза его хитро, с искренним восторгом блестели, и Брамс не удержалась от ответной улыбки.

— Алечка, милая, что с тобой? — воскликнул Валентинов, подходя. — Что это за ужас?!

— О чём вы? — нахмурилась вѣщевичка, чуть склонив голову к плечу.

— Неприлично молодой барышне так вызывающе одеваться! Безобразие. Куда только смотрят твои родители, в самом деле! Даже на Владимирской...

Повисла звенящая, озадаченная тишина — случившегося не ожидал никто.

Брамс внимательно вгляделась в алеющий на щеке шокированного мужчины отпечаток, посмотрела на собственную горящую от удара ладонь, сжала и разжала кулак.

— Интересное ощущение, — задумчиво проговорила себе под нос с рассеянной улыбкой. — Кажется, я начинаю понимать...

— Да как ты... какое ты право!.. — возмущённо булькнул, пытаясь вернуть себе дар речи, Антон Денисович.

— А какое право вы имеете делать мне подобные замечания? — отбрила Брамс. — И разрешения обращаться ко мне на «ты» я вам не давала!

Мужчины только ошалело хлопали глазами, наблюдая за происходящим: от рассеянной и витающей в облаках вѣщевички никто не ожидал столь внезапной вспышки негодования. Прежде она не придавала значения подобным условностям, а если кто-то делал замечания, не касавшиеся её профессиональных качеств, пожимала плечами, глядя сквозь человека и пропуская всё лишнее мимо ушей, а тут вдруг пощёчина!

Вновь повисшую тишину разорвал хриплый, каркающий хохот Элеоноры и её же резкие хлопки аплодисментов, под которые Валентинов, окрысившись на Аэлиту и состроив злющую гримасу, пробкой выскочил за дверь.

— Браво, дорогая! — заявила Михельсон смущённой такой реакцией Брамс. — Вот что значит — правильное сочетание! Вот теперь у нас порядок будет, этак мы всю дрянь из Департамента вытурим! А там и из города тоже. — Женщина приблизилась, с сосредоточенным видом обошла вѣщевичку, внимательно разглядывая обновку, и подытожила, продемонстрировав большой палец: — А брюки отличные, потом черкнёшь мне адресок портнихи.

— Элеонора Карловна, это вы о чём? — полюбопытствовал Чогошвили. — Правильное сочетание чего?

— Мал ещё, — фыркнула женщина.

— Полагаю, Эля имеет в виду своеобразное влияние нового начальника на наше юное дарование, — улыбаясь в усы, предположил Федорин, после добавил задумчиво: — А может, и на нас всех. Честно говоря, я по-прежнему задаюсь вопросом, почему до сих пор никто из нас не начистил Валентинову лицо, ждали Титова...

— Значит, так надо было, — флегматично отозвалась Михельсон, жестом поманила за собой вѣщевичку к столу и спокойным, деловым тоном принялась ту просвещать: — Вот, держи, передашь петроградцу. Это ему из Киева телеграмма, вот здесь по вѣщевикам справки. Если вкратце, коллеги твои вполне законопослушные люди и значимых проблем с нашим ведомством ни у кого из списка не было. Так, по ерунде.

А пока Брамс отводила душу, поручик имел разговор с Чирковым, тот поворчал, но согласился с доводами Титова, что посещение «Взлёта» и беспокойство ценных специалистов оправданно. Даже не ограничился разрешительной бумагой, а сам позвонил. По тому, с какой искренней теплотой полицмейстер разговаривал с «дорогим Михал Палычем», Натан понял, что отношения у здешних полицейских с Охранкой неплохие. Возможно, не столь уж дружеские, как Чирков показывал, но поручик позволил себе надежду, что совать палки в колёса следствию смежное ведомство не станет. При наличии весомых аргументов, а их у Титова имелось в достатке.

Личная часть беседы, касательно будущего и настоящего Аэлиты, выдалась куда более напряжённой. Чирков слишком привык к мысли, что избавился от этой головной боли, пойдя на поводу у родственницы, и не желал нового обострения конфликта. Он отчаянно пытался усидеть на двух стульях, даже сознавая невозможность подобного, и Натан, покидая его кабинет, не мог уверенно заключить, какое решение принял полицмейстер и принял ли вообще. Однако Титов был готов упорствовать до конца и Брамс не уступать, даже несмотря на собственные птичьи права.

Обитателей двадцать третьей комнаты Натан нашёл в оживлении, и особенно бросался в глаза весьма довольный, даже гордый вид вѣщевички.

— А вот и начальство пожаловало, — весело поприветствовал его Федорин и выразительным взглядом обвёл трость. — Экий ты перекошенный... Вроде вчера отделались лёгким испугом?

— Это не вчера, это давнишнее, — отмахнулся Титов и растерянно уточнил: — Я что-то пропустил?

— А то! Аэлита Валентинова приголубила!

— То есть как? — обомлел поручик.

— Ну уж всяко поскромнее, чем ты вчера, — хохотнул Федорин. — Обошлась оплеухой.

— Что он натворил? — охнул Титов, тяжело опускаясь на стул.

Представить, чтобы мирная вѣщевичка вдруг перешла к рукоприкладству, он не мог. То есть мог, но должно было случиться нечто совершенно из ряда вон. Однако поручик был пока слишком хорошего мнения о служащих уголовного сыска и полагал, что в подобном случае за честь девушки вступился бы кто-то ещё.

Ведь вступился бы, да?..

— Да как обычно, гадости говорил, — отмахнулся Василий. — Сказать по правде, никто и чухнуться не успел, как Аэлита сама его на место поставила. Твоё благотворное влияние.

— Да уж, — страдальчески покривился Титов, пятернёй взъерошив волосы. — Как бы только это боком не вышло.

Он четверть часа убеждал Чиркова, что никакой беды с Аэлитой не случится и она под присмотром, а стоило отвернуться — так «благотворное влияние» из всех щелей полезло!

— Да перестань, на Аэлиту Валентинов жаловаться не пойдёт, — отмахнулся Федорин, легко проследив ход мыслей петроградца. — Она же нашему полицмейстеру родня, побоится.

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул Натан. — Ладно, время покажет. Идёмте, Брамс, нас в Охранке ждут.

Пока шли по коридорам, задумчивая Аэлита передала поручику слова Элеоноры и выданные ею документы. Из киевского послания следовало, что историк Данила Рогов действительно имелся, по краткому описанию походил на знакомца с Песчаного острова, а дальше следовало ждать высланного воздушной почтой личного дела.

— Натан Ильич, мне не стоило этого делать, да?

— Делать что? — уточнил Титов.

— Валентинова бить. Он гадости говорил, ему одежда моя не понравилась, но я не знаю, почему вдруг решилась... Обыкновенно бы и внимания не обратила.

— Не знаю, — вздохнул Натан. — Я не сомневаюсь, что он это заслужил и вы были правы. Да по Валентинову давно батоги плачут, и я, признаться, не понимаю, отчего его все терпят. Родня у него, что ли, высоко сидит?.. Но мне не нравится, какие последствия подобное может иметь. Если он решит нажаловаться Чиркову, объясниться с вашей семьёй станет ещё труднее. Впрочем, не берите в голову, всё уладится. Чай, не семнадцатый век на дворе.

— Спасибо, — тихо проговорила Аэлита, искоса глянув на мужчину. Пару мгновений помолчала, а потом задумчиво продолжила: — Зато я поняла, почему вы его тогда ударили.

— И почему же?

— Ну... мне довольно трудно подбирать ответные слова, если кто-то хамит, поэтому я обычно стараюсь пропускать это мимо. А тут раз — и он вдруг замолчал. Просто волшебство какое-то!

Натан негромко засмеялся, качнув головой.

— Интересный взгляд на проблему. Но вы, надеюсь, не станете теперь всем налево и направо раздавать оплеухи? Это не лучшее решение, на крайний случай. А то мне останется лишь сгореть от стыда за дурное влияние на вас.

— Наверное, не стану, — рассеянно отозвалась Брамс. — Но вы не ответили, я угадала?

— Отчасти. С одной стороны, да, это способ заставить замолчать. А с другой — подобные люди просто не понимают слов.

— А что он тогда не так сказал? Ведь правда, в войне участвовали не только мы, но и союзники.

— Дело не в факте, дело в отношении к нему, — вздохнул Натан, поморщившись. — Нехорошо принижать роль союзников в войне, немецкий народ тоже очень многое совершил для прекращения экспансии саксов, не говоря о том, что война шла на их земле. Но принижать роль собственной страны и солдат куда гаже и гнуснее. Наши союзники чествуют своих героев в день памяти, мы — своих, это нормально. А вот такие вот... либералы, они не то что не патриоты, они — антоним этого понятия. Как говорил один писатель, они словно дети, бьющие и поносящие свою мать, которые радуются всем её неудачам. Это какое-то уродство, душевная болезнь, настоящий садизм — находить удовольствие в чьих-то бедах, смаковать трагедии, измываться над чужим подвигом, — жарко, уверенно проговорил он. Потом поморщился и вздохнул. — Извините, я, должно быть, увлёкся. Каждый раз подобное выводит из себя. Обыкновенно удаётся сдерживаться, но тут... Право слово, чувство такое, будто Валентинов намеренно злит окружающих и радуется, если удаётся попасть в цель.

— Ничего страшного, — проговорила Аэлита. — Это... интересно. Коленька вот приедет в отпуск из полка, вы с ним точно подружитесь.

— Полагаю, да. Вот вы сказали про сложность с поиском остроумного ответа, и мне вспомнилась наша первая встреча, — заметил он, желая перевести разговор на менее щекотливую тему. — Про дрын было весьма остроумно, хотя и нарочито, так что вы себя недооцениваете.

— Это не я придумала, — смущённо созналась Брамс. — Это у нас в любительском театре при Университете пьеску ставили детективную, «Уездный город» называлась, кто-то из студентов сочинил.

— И хорошая пьеса? — со смешком полюбопытствовал Титов.

— Мне понравилось, — смущённо отозвалась Аэлита, не вдаваясь в подробности. Пьесу ругали за вот эту самую нарочитость, но ей самой энергичная приключенческая история пришлась по душе.

Охранка квартировала неподалёку, в небольшом здании радостного лимонно-жёлтого цвета.

Номинально Охранное отделение являлось частью полицейского Департамента, но фактически стояло особняком, было как бы наравне, или даже чуть выше, поскольку при необходимости имело право отдавать приказы полицмейстерам. Губернскими представительствами Охранки верховодил сидящий в Петрограде начальник, который одновременно являлся заместителем министра внутренних дел по политической безопасности. В случае разногласий высокопоставленных полицейских чиновников — полицмейстера и начальника Охранки — мог рассудить губернатор на месте или в крайнем случае сам министр. Впрочем, ничего о подобных грандиозных скандалах Титов не слышал и с трудом представлял, какая катастрофа должна была разразиться на месте, чтобы начальник Охранки взял на себя командование всей полицией.

Бобров Михаил Павлович оказался невысоким, плотным, лысым типом с пышными усами и круглыми совиными глазами за тонкими стёклами очков. Собранный, твёрдый, с тяжёлым взглядом и какой-то весь холодный, гладкий, словно вырезанный из камня. Кабинет очень ему подходил: строгие белые стены, низкий массивный стол из тёмного дерева, такие же шкафы — основательные, надёжные, без украшений. Окна выходили на север, и из-за облачной погоды здесь царил полумрак, да вдобавок плотные коричневые шторы были задёрнуты. На столе, в окружении сразу трёх телефонных аппаратов, горела неяркая лампа. Похоже, подобно сове, на которую походил наружностью, Бобров недолюбливал яркий свет.

— Титов и Брамс, стало быть? Наслышан, — медленно кивнул Бобров после паузы, а потом добавил: — Садитесь. Чирков о вас звонил. Рассказывайте вкратце, что за дело.

С объяснениями Титов управился быстро, он уже навострился пересказывать эту историю. Слушал Бобров внимательно, порой что-то спрашивал, но выражение совиных глаз оставалось прежним.

— Любопытно, — подытожил Бобров. — Весьма.

Несколько мгновений он сидел неподвижно, прикрыв глаза и сцепив кончики пальцев, а после распрямился, выдвинул один из ящиков стола и зашуршал в нём бумагами. Сыскари обменялись озадаченными взглядами, но задавать вопросы не рискнули.

— Вот, полюбуйтесь, — проговорил начальник Охранки, вынимая из безликой папки лист бумаги с какой-то таблицей, и протянул добычу Брамс. — Ваше мнение, та женская вѣщь, следы которой вы нашли на телах, может соответствовать этому образцу?

Глаза Аэлиты жадно вспыхнули, когда она вцепилась в документ, а Натан, хмурясь, переводил взгляд с неё на по-прежнему равнодушного Боброва и обратно.

— Нет, никоим образом, — рассеянно проговорила вѣщевичка. — Там что-то довольно простое, а здесь... Что это? Очень странные, непонятные сочетания, я прежде такого не видела.

Начальник Охранки впервые проявил какие-то эмоции — чуть улыбнулся, приподняв уголки небольшого, тонкого рта. Глаза при этом остались холодными, и на вопрос мужчина не ответил, выдержал паузу, после чего заговорил, кажется, безотносительно к той таблице:

— Вы превосходный специалист, Аэлита Львовна. Даже жалко, что переманить вас не удастся. Особенно теперь. — Взгляд его мазнул по Титову, а после вернулся к столу, и Бобров принялся писать какую-то бумагу.

Сыскари опять переглянулись, причём Брамс уставилась на поручика с явным вопросом в глазах, ожидая толкования намёка. А Натан только и мог, что растерянно пожать плечами: он этого намёка тоже не понял.

— Вот, отдайте майору Русакову, он на «Взлёте» начальник охраны. Окажет всестороннее содействие. Скажете на проходной, чтобы его позвали.

— Михаил Петрович, разрешите вопрос? — осторожно проговорил Титов, с благодарным кивком принимая бумагу.

— Я даже знаю какой. Не задумывайтесь вы об этой таблице, она никакого отношения к вашему делу не имеет. Вот и Аэлита Львовна подтвердила, это нечто совсем иное. Мне интересно было взглянуть на реакцию вашей спутницы, — отмахнулся Бобров. — Держите меня в курсе расследования, если вдруг окажется, что замешан кто-то из моих подопечных. Удачи в поисках. — Он ясно дал понять, что разговор окончен.

Спорить просители не стали и, распрощавшись, вышли. Но на крыльце под козырьком остановились, и Натан заглянул в выданную бумагу. Полномочия та давала самые широкие, по ней сотрудникам охраны «Взлёта» надлежало оказывать всяческое содействие полиции под страхом серьёзных служебных проблем вплоть до увольнения.

— Как думаете, что это было? — полюбопытствовал Титов, складывая бумагу в планшет. — Что за вѣщь он вам показывал?

— Не знаю, — глубоко вздохнула Брамс, всё больше хмурясь. — Вот только... Натан Ильич, не знаю, что это было, но это было неправильно, — тихо, упрямо проговорила она.

— Неправильно? — уточнил поручик.

Брамс неопределённо поводила в воздухе рукой, потом махнула ей.

— Не знаю. Я сама ещё не понимаю. Но я подумаю. А что ещё вас обеспокоило?

— Мне не нравится интерес Охранки, особенно если дело наше норовит пересечься с каким-то другим, лежащим в столе у начальника. Не верю, что он «просто хотел показать», такие люди ничего не делают «просто».

— Почему вы так к ним настроены? — удивилась Брамс.

— Потому что главная их служба — политика, а это из грязи грязь. Уголовный сыск тоже имеет дело с отбросами общества, но здесь всё как-то прозрачнее и честнее: нужно поймать преступника и предать его суду.

— А там не так?

— Не всегда. Порой их оставляют и используют, порой меняют, да и сами дела обычно грязнее, потому что речь часто идёт о предательстве. Впрочем, я забегаю вперёд, не стоит торопиться с выводами. Давайте для начала прокатимся до «Взлёта» и познакомимся с майором Русаковым.

— Натан Ильич, а у вас, может, плащ какой есть? — задумчиво поинтересовалась Брамс, поглядывая на серое, низкое небо, с которого ничего не сыпалось, но это явно было делом времени.

— Чтобы у коренного петроградца не нашлось плаща? — весело переспросил мужчина. — Мы с ними рождаемся, Брамс. А некоторые, самые удачливые, с жабрами.

Аэлита обвела его задумчивым взглядом, особенно задержавшись на шее.

— Это ведь была шутка, да?

— Местный колорит, — пояснил Титов.

— Смешно, — задумчиво похвалила вѣщевичка. Натан в ответ расхохотался — не над шуткой, а уже над девушкой, но продолжить этот в высшей степени занимательный разговор им не дали. Приоткрылась дверь, и на крыльцо выглянул молоденький белобрысый дежурный. Заметив сыскарей, он просветлел лицом:

— Ещё не уехали?

— Уже уехали, — со вздохом ответил поручик. — Что такое?

— Ваши звонили, очень просили вас в Департамент вернуть.

— Что случилось? — нахмурился Титов.

— Я толком не разобрал, какую-то они покойницу нашли. Опять, — пожал плечами дежурный.

Натан едва не выругался в сердцах, но зацепился взглядом за Брамс и передумал, только вновь вздохнул глубоко и благодарно кивнул белобрысому.

— А где — не сказали?

— Да я и не спрашивал, вас побежал ловить.

— Хорошо, спасибо, — кивнул поручик. — Пойдёмте, Брамс. «Взлёт» откладывается.