Уэйн

Глава 1

Низкий, утробный гул оппозитной шестерки Porsche девятьсот одиннадцатого вибрировал где-то в районе солнечного сплетения, отдаваясь мелкой дрожью в онемевших пальцах. В салоне пахло дорогим выветрившимся парфюмом, сырой телячьей кожей и едким душком несгоревшего высокооктанового бензина.

Стекло со стороны водителя было слегка приспущено, в щель тянуло промозглой гарью угольных котельных, соленой гнилью залива и тем особым, безошибочно узнаваемым духом прелой листвы пополам с промышленным смогом. Готэм, черт бы его побрал. Самое начало девяносто первого.

Лоб упирался в жесткий обод спортивного руля с потертым тиснением герба Штутгарта. В кассетнике тихим шорохом скреблась магнитная лента, где сквозь шипение перезаписанной пленки лениво хрипел старый блюз, едва различимый под стуком тяжелых капель по покатой крыше.

Человек за рулем медленно разогнул затекшую спину. Тело отозвалось непривычной, почти пугающей пружинистой легкостью. Никакого хруста в изношенных суставах сорокалетнего мужика, никакой привычной утренней тяжести в пояснице. Кожа на костяшках пальцев была сбита и кое-где затянута свежими розовыми рубцами, плечи распирало под тонкой тканью европейского шерстяного пальто, а в зеркале заднего вида, едва освещенном тусклой зеленоватой приборкой, блеснули чужие серые глаза.

Двадцать лет. Настоящий щенок по меркам прожитых в прошлой жизни лет, но по меркам этого безумного мегаполиса — уже миллиардер, наследник колоссальной империи и законный хозяин чертовых сотен акров земли.

За лобовым стеклом сквозь пелену дождя проступали тяжелые, готические очертания Уэйн-мэнора. Огромный особняк казался не жильем, а каменным склепом, который семейство строило века полтора назад с явным прицелом пережить любую осаду. Вокруг царила непроглядная тьма холмов Крестхилл, лишь изредка прорезаемая далекими отблесками неоновых рекламных щитов Даунтауна.

Щелкнула гравийная крошка. В темноте слева от машины бесшумно вырос высокий силуэт под широким черным зонтом, в узком луче тусклого фонаря блеснули металлические спицы.

Стекло плавно опустилось до упора с глухим механическим щелчком.

— Если вы задались целью простудить почки еще до того, как переступите порог родного дома, мастер Брюс, смею заверить: эксперимент близок к блестящему триумфу, — раздался сухой, идеально модулированный голос с мягким британским акцентом.

Альфред Пенниуорт выглядел точно так, как и положено человеку, который добрых два десятка лет таскал на себе все бытовые грехи благородного семейства. Строгий костюм-тройка, безупречно повязанный галстук, аккуратные седеющие усы и цепкий, въедливый взгляд санитара в отделении для буйных, скрытый за вежливой полуулыбкой.

Новоиспеченный Брюс моргнул, привыкая к резкому свету карманного фонарика, и усмехнулся уголком губ:

— Брось, Альфред. Машина слишком хороша, чтобы бросать ее на нейтралке в такую погоду. Да и воздух здесь... бодрящий. Прямо чувствуется, как свинец оседает в альвеолах.

Дворецкий едва заметно приподнял бровь, и эта крошечная реакция не ускользнула от попаданца. Каноничный Брюс в двадцать лет либо молчал как сыч, упиваясь своей детской травмой, либо бросался пафосными фразами о справедливости и грязи улиц. Циничный треп взрослого мужика прозвучал фальшивой нотой, но отступать было поздно.

— Рад видеть, что двухлетнее турне по злачным местам Старого Света обогатило ваш словарный запас медицинскими терминами, сэр, — невозмутимо парировал старик, распахивая тяжелую водительскую дверь и удерживая зонт так, чтобы на пальто хозяина не упало ни капли. — Заглушите мотор, умоляю. Этот немецкий пылесос распугал всех белок в радиусе мили, а миссис Хилл из восточного крыла уже трижды выглядывала из окна с дробовиком своего покойного дядюшки.

Ключ в замке повернулся, мотор захлебнулся и стих, оставив после себя лишь металлическое потрескивание остывающего глушителя и мерный шум ночного ливня.

Выбираясь наружу, попаданец едва не задел головой низкую стойку крыши. Ноги слушались идеально, координация молодого натренированного тела поражала: он двигался плавно, словно хищник из семейства кошачьих, хотя в голове все еще стоял тяжелый туман от перемещения сознания.

Они поднялись по широким каменным ступеням парадного крыльца. В массивных дубовых дверях щелкнул старинный замок, впуская их в гулкую, пахнущую воском и старой бумагой темноту холла. Высоченные сводчатые потолки терялись в полумраке, вдоль стен застыли мраморные бюсты предков, а с огромного портрета над парадной лестницей на Брюса смотрели строгие глаза Томаса Уэйна.

По спине пробежал холодок. Никакого сыновьего трепета внутри не шевельнулось, только глухая злость и трезвое понимание ситуации.

«Славный город, ничего не скажешь. Через пару лет здесь начнут падать с небес инопланетные чудовища, сумасшедшие клоуны будут травить водопровод веселящим газом, а парень со значком шерифа в трико попробует остановить все это голыми кулаками. Ну уж нет. Плащей не будет. Никаких чертовых ушей и прыжков с горгулий».

— Я распорядился приготовить гостевую спальню на третьем этаже, — Альфред аккуратно принял пальто, встряхнул его над медной подставкой для зонтов и повесил на плечики. — В вашей прежней комнате сейчас проводится санитарная обработка после того, как там завелась плесень. Годы запустения не красят старые камни. Чаю, сэр? Или вы предпочтете что-нибудь покрепче, чтобы оправдать столь живописные мешки под глазами?

— Налей бурбона, Альфред. Два пальца, без льда. И присядь, если колени не против. Есть пара вопросов, которые мне нужно закрыть до восхода солнца.

Пенниуорт замер на полпути к серебряному подносу. Его плечи чуть напряглись, взгляд стал еще более колючим, но выучка взяла свое. Через минуту пузатый хрустальный бокал янтарного напитка уже стоял на полированной столешнице из мореного дуба в малом кабинете.

Попаданец упал в глубокое кожаное кресло, вытянул длинные ноги и с наслаждением сделал приличный глоток. Дешевое пойло девяностых из его прошлой жизни даже рядом не валялось с запасами подвалов Уэйнов: тепло мягко прокатилось по пищеводу, расслабляя сжатые в тугой узел нервы.

— Вы кажетесь... более собранным, чем в день вашего отъезда, мастер Брюс, — тихо заметил дворецкий, оставаясь стоять у книжного шкафа со сложенными за спиной руками. — Тогда вы искали ответов на вопросы, которые приличные люди не задают вслух. Нашли?

— Нашел кое-что получше, старик, — Брюс покрутил бокал в пальцах, наблюдая за маслянистыми потеками на стекле. — Я нашел понимание того, что мир устроен как ржавый паровоз, несущийся под откос. И тормозить его собственным лбом — верх кретинизма.

Альфред чуть сузил глаза:

— Довольно фаталистично для человека, которому только стукнуло двадцать, и на чьих банковских счетах скопилась сумма, способная выкупить половину штата Нью-Джерси вместе с его долгами и губернатором.

— Вот именно поэтому мы и поговорим о деньгах, — парень поставил бокал на стол с глухим стуком и подался вперед, уперев локти в колени. Взгляд его стал жестким, лишенным малейшего намека на юношескую романтику. — Завтра в девять утра я хочу видеть здесь Фокса. Не совет директоров, не старых пердунов из ревизионной комиссии, которые спят и видят, как бы распилить папины активы, а конкретно Люциуса.

— Мистер Фокс — человек занятой, сэр. Сейчас в совете идут ожесточенные дебаты по поводу новых оборонных контрактов с министерством...

— Плевать на министерство, — отрезал молодой Уэйн, и в голосе его лязгнула сталь, заставившая старого слугу подобраться. — Фокс будет здесь. Мы начнем сворачивать публичные благотворительные программы. Никаких больше бесплатных ночлежек для бродяг в Ист-Энде, из которых все равно выходят только грабители и наркоманы.

Альфред побледнел. Тонкие губы сжались в едва заметную нить.

— Ваш отец верил, что этот город можно вылечить состраданием, мастер Брюс.

— Мой отец лежит в шести футах под землей за этим самым особняком, Альфред. Пуля тридцать восьмого калибра оказалась весомее всех его медицинских трактатов и чеков на миллионы долларов. Сострадание в Готэме работает ровно до тех пор, пока у ублюдка в подворотне не кончатся деньги на крэк. Хватит кормить падальщиков. Мы займемся тяжелой промышленностью, закрытыми лабораториями и инфраструктурой.

Попаданец встал, подошел к высокому стрельчатому окну и уставился на черное полотно залива, над которым нависали тяжелые тучи. Там, вдалеке, пульсировал огнями город, где прямо сейчас молодой Джек Напьер крутил свои делишки, профессор Крейн вынашивал планы экспериментов над студентами, а где-то в Канзасе наивный парень в клетчатой рубашке учился поднимать тракторы за задний мост.

— Мне нужны отчеты по биохимическим патентам, — не оборачиваясь, бросил Брюс. — Особенно по тем, что связаны с экстремальными температурами и криогеникой. Где-то в городе работает доктор Виктор Фрис. Найди его контору. Выкупи все его долги до цента, оплати палату его жене в лучшем санатории Швейцарии и привези его разработки ко мне на стол. Не через месяц. Через две недели.

— Могу я поинтересоваться, сэр, зачем наследнику промышленной империи понадобились аппараты глубокой заморозки? — голос дворецкого звучал подчеркнуто ровно, но в нем уже сквозило глухое, нарастающее подозрение. Он не узнавал мальчика. Перед ним стоял чужой, холодный и опасный человек с лицом Брюса Уэйна.

Брюс медленно повернулся, поймал тяжелый взгляд старика и криво усмехнулся:

— Зима близко, Альфред. На этот город скоро обрушатся такие морозы, что обычные гробы просто перестанут справляться. И я хочу быть тем, кто держит ключи от холодильника. А теперь иди спать. Завтра будет чертовски длинный день.

Шаги Альфреда стихли где-то в глубине восточного крыла, растворившись в бесконечном гуле каменных перекрытий, и огромный дом наконец захлопнул свою пасть. Тишина навалилась мгновенно, плотная и вязкая, нарушаемая лишь перестуком дождевых струй по тяжелым свинцовым переплетам высоких окон.

Уэйн остался один на один с кабинетом.

Маска хладнокровного циника, которую удавалось держать перед стариком, сползла сама собой, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами и холодную испарину на затылке. Пальцы мелко подрагивали. Попаданец шумно выдохнул сквозь зубы, опперся ладонями о край тяжелого дубового стола и заставил себя просто стоять, вслушиваясь в стук собственного пульса. Сердце колотилось размеренно, мощно, без малейших сбоев — как новенький судовой дизель, готовый перемалывать тонны чугуна.

— Ну давай, парень, — пробормотал он вслух хриплым, незнакомым баритоном. — Посмотрим, во что тебя упаковали.

Скинув промокшие туфли из тонкой итальянской кожи прямо на наборный паркет, Брюс босиком пошел по темному коридору в сторону хозяйских покоев. Камень под ногами отдавал сыростью, но подошвы почти не чувствовали холода: кровообращение у этого организма работало с пугающей эффективностью.

Ванная комната при спальне напоминала римские термы, застрявшие в викторианской эпохе. Тяжелая чугунная ванна на львиных лапах, латунные краны размером с кулак, зеркала в массивных потемневших рамах и резкий запах дорогого дегтярного мыла.

Щелкнул тугой тумблер на стене, под потолком с тихим гулом вспыхнули пыльные лампы накаливания. Брюс шагнул к широкому трюмо и уставился в мутноватое стекло.

В отражении стоял совершенно чужой человек.

Ему было ровно двадцать, и эта юность сквозила во всем, хотя на лицо уже легла та самая хищная, резкая лепка, которую ни с чем не спутаешь. Никаких следов похмелья, дряблости или усталости сорокалетней жизни, оставшейся где-то в другой реальности. Высокий лоб, густые черные волосы, упавшие на глаза от сырости, упрямый, словно вытесанный из гранита подбородок с едва заметной ямкой посередине.

Пальцы потянулись к пуговицам шерстяного пиджака. Следом на мраморную столешницу полетели шелковая рубашка и майка.

Попаданец медленно провел ладонью по груди и замер.

Анатомия этого парня впечатляла даже без многолетнего бэтменовского стажа. Широкие плечи, сухие жгуты мышц на спине, глубокие борозды косых мышц пресса, натянутая, как на барабане, кожа. Но больше всего поражали следы. Молодой Уэйн явно не сидел в университетских библиотеках Парижа и Лондона: на левом предплечье белел длинный кривой след от ножевого пореза, под ключицей темнела оспина от зажившего пулевого ранения мелкого калибра, а костяшки обеих рук напоминали шершавую наждачную бумагу из-за сбитых и криво сросшихся хрящей.

— Значит, уже успел помахать кулаками по подворотням, путешественник хренов, — усмехнулся он собственному отражению, осторожно ощупывая ребра. Никакой лишней боли, лишь легкая тянущая ломота в сухожилиях, подсказывающая, что тело привыкло к зверским ежедневным нагрузкам.

Этот организм был шедевром генетики и упорных тренировок, идеальным инструментом для выживания. Но внутри него сидел обычный уставший мужик, чьим главным боевым достижением в прошлой жизни была пара пьяных драк в привокзальных скверах да армейская учебка двадцатилетней давности. Контраст между внешней машиной для убийств и внутренним содержимым вызывал почти физическую тошноту.

Вытерев лицо ледяной водой прямо из-под крана, Брюс вернулся в спальню и начал методично потрошить выдвижные ящики массивного гардероба. Ему нужно было понять материальную базу. Сказки про несметные богатства — это здорово, но реальная власть в девяносто первом измерялась вещами куда более приземленными.

На дубовом бюро лежала стопка свежей прессы, аккуратно оставленная Альфредом. Заголовки «Gotham Gazette» пестрели привычной безнадегой: забастовка докеров, падение промышленных индексов, победные реляции мэра о снижении уличной преступности, выглядящие откровенным издевательством на фоне сводок об очередных трех трупах в переулках Кроун-Пойнт. Даты на передовицах подтверждали худшее: январь 1991 года. Мир балансировал на сломе эпох. Никаких сотовых телефонов в карманах, никакой глобальной паутины, где можно в два клика пробить досье на любого человека. В углу комнаты стоял тяжелый ламповый телевизор Zenith с деревянными панелями и массивный кнопочный телефон с длинным витым шнуром.

За картиной с пасторальным английским пейзажем обнаружился скрытый сейф. Брюс наугад покрутил тяжелый лимб кодового замка, надеясь на чудо, но пальцы сами, ведомые слепой мышечной памятью прежнего хозяина, безошибочно выбили комбинацию: день рождения матери, помноженный на какую-то памятную дату. Засов мягко щелкнул, тяжелая дверца отошла в сторону.

Внутри лежало то, ради чего многие в этом городе без колебаний перерезали бы горло собственной матери.

Толстые пачки стодолларовых купюр старого образца, перетянутые банковскими лентами с печатями Федерального резерва. Чековые книжки трех крупнейших банков Готэма и Нью-Йорка с открытыми кредитными линиями, от одного взгляда на нули в которых начинала кружиться голова. Папка из плотного картона с надписью «Wayne Enterprises: Доверительное управление» — юридические документы, подтверждающие, что по достижении двадцати одного года этот сопляк получает единоличный контроль над холдингом, включающим верфи, сталелитейные комбинаты, фармацевтические филиалы и сеть железнодорожных веток по всему восточному побережью.

Попаданец вытащил одну из пачек с банкнотами, взвесил на ладони. Бумага пахла типографской краской и пылью хранилища.

— Владелец заводов, газет, пароходов, — прошептал он, садясь прямо на ковер возле открытого сейфа. — Сиди на заднице ровно, пей мартини на яхтах, снимай актрис из Бродвея и живи в свое удовольствие. Так ведь нет. Тебе непременно нужно напялить на башку резиновые уши и скакать по чужим крышам, собирая зубами арматуру от местных торчков.

Он бросил деньги обратно и захлопнул тяжелую дверцу.

На мгновение перед глазами вспыхнула ясная, пугающая картина того, что неизбежно произойдет с этим миром, если события пойдут по привычной колее. Брюс слишком хорошо помнил обрывки комиксов и фильмов.

В Метрополис рано или поздно припрется серый шипастый монстр, который будет вбивать Супермена в асфальт голыми кулаками, разнося в щебень целые кварталы. Небо окрасится в красный цвет во время какого-нибудь очередного космического кризиса, стирающего целые таймлайны ради забавы залетных богов. Из порталов полезут летающие твари Дарксайда с лазерными пушками, обращая людей в покорных рабов с обугленными мозгами. А здесь, в этих сырых переулках, психопаты в гриме будут травить школьников ядами и взрывать больницы просто ради эффектной шутки.

Обычный человек в этой мясорубке — просто сухая листва под сапогами титанов. И никакие миллиарды Томаса Уэйна не спасут от луча из глаз обезумевшего пришельца, решившего перекроить гравитацию.

Ужас накатил внезапно, сдавив горло ледяным обручем. Сердце, только что работавшее спокойно, сорвалось в бешеный галоп. Воздуха в огромной спальне стало катастрофически мало. Попаданец вскочил на ноги, едва не сбив резной столик, и выскочил обратно в коридор. Ему нужно было заглушить эту панику, вырубить этот чертов мозг, который отказывался принимать нереальность происходящего кошмара.

Спустившись по парадной лестнице в нижний холл, он свернул в малую гостиную, где стоял массивный бар из красного дерева с зеркальной задней стенкой.

Никаких бокалов. Никаких изящных жестов и поиска правильной посуды.

Рука ухватила за горлышко первую попавшуюся тяжелую бутылку — нераспечатанный односолодовый скотч сорокалетней выдержки с полусгнившей от времени восковой печатью на пробке. Нож для колки льда с хрустом срезал вековой сургуч, деревянная пробка вылетела с глухим хлопком.

Брюс запрокинул голову и присосался к стеклянному горлышку, сделав пять огромных, жадных глотков подряд.

Крепкий, обжигающий торфяной спирт драл пищевод, словно наждак, во рту встал густой привкус дубовой бочки и старого дыма. В глазах брызнули слезы, дыхание перехватило. Он опустил бутылку, шумно закашлялся, упершись ладонью в зеркальную полку бара, и подождал, пока волна тепла докатится до желудка.

Но тело Уэйна словно издевалось над ним.

Там, где обычный сорокалетний мужик из прошлой жизни уже почувствовал бы приятное размягчение в затылке и ватные ноги, этот чертов биологический механизм лишь переварил ударную дозу яда, выбросив в кровь порцию адреналина. Голова оставалась пугающе ясной, зрение — кристально четким, а мысли неслись с прежней бешеной скоростью, перебирая имена будущих чудовищ.

— Ах ты ж дрянь двужильная, — прорычал попаданец, глядя на темнеющую жидкость в бутылке. — Не берет? Ну сейчас посмотрим, у кого печень крепче.

Он пошел к широкому кожаному дивану у незажженного камина, прихватив с собой еще одну темную бутылку — на этот раз крепкий кентуккийский бурбон стодвадцатиградусной крепости, стоявший на нижней полке бара, похоже, еще со времен сухого закона.

Упав на скрипнувшую кожу, Брюс вытянул ноги на низкий кофейный столик и снова приложился к горлышку скотча. Он пил методично, короткими интервалами, заливая в себя алкоголь как техническое топливо. Горло уже не жгло, во рту остался лишь тяжелый, горький осадок, а комната наконец начала плавно, едва заметно покачиваться в такт барабанящему по стеклам дождю.

Перед глазами стояла темнота будущих лет.

«Никаких героев. Они не спасители, они просто ходячие мишени, на которые слетаются все мухи этой галактики. Если на Земле не будет богов, богам будет незачем сюда тащиться. Заморозить. Всех до единого. Кента — в лед первым, пока не научился летать на гиперзвуке. Амазонку запереть на ее чертовом острове, обложить минными полями и ультразвуковыми буями. Фриса купить с потрохами, дать ему столько денег, сколько он за всю жизнь не видел, лишь бы камеры работали без сбоев...»

Первая бутылка опустела наполовину, стукнувшись донышком о столешницу. Пальцы наконец отяжелели. Попаданец сорвал пробку со второй бутылки, плеснул бурбона прямо поверх скотча, сделав еще три длинных, обжигающих глотка.

Вот теперь яд наконец начал пробивать защитные барьеры молодого суперменского метаболизма.

По затылку разлилась спасительная тяжесть. Мысли стали ленивыми, вязкими, словно речная тина, углы комнаты окончательно поплыли, превращаясь в размытые темные пятна. Страх отступил, уступив место глухой, угрюмой злости.

Брюс откинул голову на кожаную спинку дивана, чувствуя, как немеет челюсть. Бутылка выскользнула из расслабленных пальцев, глухо стукнулась о толстый шерстяной ковер и покатилась в сторону камина, оставляя за собой темную пахучую дорожку на дорогом ворсе.

— Посмотрим еще... кто кого похоронит, — невнятно пробормотал он в пустоту темной гостиной, закрывая горящие веки.

Дождь за высокими окнами Уэйн-мэнора хлестал с удвоенной силой, смывая остатки дорожной грязи с брошенного у парадного крыльца спорткара, пока его новый хозяин проваливался в тяжелое, липкое, пьяное забытье без сновидений. Завтра этот город должен был проснуться в новой реальности, но сегодня ночью Брюсу Уэйну нужно было просто сдохнуть до утра, чтобы не сойти с ума.

ПЕРВЫЙ ТОМ УЖЕ ФУЛЛ НА БУСТИ В 20 ГЛАВ

Глава 2

Серый утренний свет сочился сквозь высокие стрельчатые окна гостиной, выхватывая из полумрака опрокинутую на ковер бутылку из-под кентуккийского пойла и длинную темную дорожку въевшегося в шерсть бурбона.

Голова гудела, напоминая запущенный на малых оборотах дизельный генератор, во рту стоял отвратительный привкус пережженного солода и печной золы, но тело уже вовсю вычищало следы ночного безумия. Метаболизм молодого Уэйна работал с яростной, почти механической эффективностью: ни ломоты в суставах, ни мерзкой дрожи в коленях, лишь легкая сушь в гортани да назойливый пульсирующий стук в висках.

Попаданец с кряхтением поднялся с дивана, хрустнул плечами и оглядел погром. На часах над каминной полкой тонкая золоченая стрелка только-только переползла за половину седьмого. Старый особняк еще спал, окутанный тяжелой утренней сыростью, хотя где-то внизу, в служебных помещениях, уже едва слышно поскрипывали половицы под мерными шагами Альфреда.

В спальне на третьем этаже Брюс сбросил с себя пропахшие табаком и спиртом тряпки, оставшись в одних тренировочных штанах, и подошел к зеркалу в ванной. Из глубины полированного стекла на него глядел помятый, злой парень с глубокими тенями под глазами, заросший жесткой черной щетиной.

Рука потянулась к открытой бритве с костяной рукоятью. Лезвие из золингеновской стали мягко рассекло плотную пену на щеке, срезая волоски с характерным сухим хрустом. Пальцы держали инструмент мертво, без малейшего намека на похмельный тремор: мелкая моторика этого тела поражала точностью часового механизма. Одно неверное движение могло располосовать горло до сонной артерии, но клинок скользил по выбритой коже легко и плавно, словно смычок по струнам.

Смыв остатки мыла, Брюс повернул массивный латунный вентиль душевой кабины до упора вправо.

Ледяная вода ударила по макушке и плечам тугими иглами. Дыхание перехватило, воздух со свистом вылетел из легких, а сердце на долю секунды замерло, прежде чем сорваться в тяжелый, разгоняющий кровь набат. Попаданец уперся ладонями в скользкую кафельную плитку, шумно фыркая и подставляя под ледяные струи спину и затылок. Морозный душ выбивал из головы остатки торфяного угара лучше любого аспирина, стягивая поры и возвращая мыслям кристальную, звенящую резкость.

Выскочив на пушистый махровый коврик, он даже не стал вытираться насухо. Тело требовало нагрузки, словно туго взведенная пружина, которой тесно в расслабленном состоянии.

Прямо на паркете спальни Брюс упал в упор лежа. Пальцы встали на костяшки, локти прижались к ребрам, и начался монотонный поршневой ритм. Вниз до касания пола грудью, резкий взрывной подъем вверх с хлопком ладоней перед собой. Раз, два, тридцать, пятьдесят. Мышцы груди и трицепсы приятно наливались свинцом, капли холодной воды испарялись с разгоряченной кожи, уступая место крупному горячему поту.

Следом пошли подтягивания широким хватом на темной дубовой балке под потолком, взрывные выпрыгивания из глубокого седа и глухие удары по воображаемому противнику. Попаданец отрабатывал прямые двойки и короткие хуки в пустоту, с удивлением прислушиваясь к тому, как послушно и быстро разворачивается корпус, вкладывая в каждый замах солидный вес молодого тяжеловеса. У прежнего хозяина этого тела была превосходная школа, и теперь весь этот разрушительный багаж переходил в полное распоряжение холодного, расчетливого ума.

Спустя сорок минут Брюс снова стоял под струями воды, на этот раз позволив себе пару минут теплого пара, чтобы смыть соль и расслабить забитые связки, после чего завершил процедуру контрольным ледяным обливанием.

Настало время надевать броню, в которой встречают этот циничный мир.

В глубоком гардеробе висели десятки безупречных костюмов, сшитых на заказ лучшими портными Лондона и Рима. Брюс выбрал тяжелую темно-серую шерсть в еле заметную меловую полоску — классический силуэт эпохи жестких корпоративных войн, широкие лацканы, безупречная линия плеч. Белоснежная сорочка из плотного египетского хлопка села как влитая, манжеты застегнулись простыми прямоугольными запонками из матированной платины без дурацких фамильных вензелей. Галстук из плотного темно-бордового шелка завязался плотным узлом «полувиндзор», идеально заполнив вырез воротника. На запястье защелкнулся тонкий золотой циферблат часов с черным кожаным ремешком.

В зеркале больше не было растерянного сорокалетнего мужика из чужой эпохи. Перед ним стоял молодой принц американского промышленного феодализма, готовый покупать сенаторов пачками и перемалывать конкурентов в мелкую щебенку.

Вместо помпезной парадной столовой с длинным дубовым столом на сорок персон Брюс целенаправленно спустился на кухню. Большое полуподвальное помещение пахло жареными тостами, свежими сливками и терпкой горечью хорошей арабики.

За массивным круглым столом из светлого ясеня сидел человек, ради которого весь этот маскарад и затевался.

Люциус Фокс выглядел так, будто ночевал прямо в рабочем кресле, но при этом умудрился сохранить безупречную выправку первоклассного юриста и финансового стратега. Его темно-синий костюм сидел строго, воротник рубашки был расстегнут на одну верхнюю пуговицу, а на столе перед ним громоздились пухлые папки с квартальными балансами и чашка дымящегося черного кофе. Рядом лежала свежая «Уолл-стрит джорнэл», перевернутая страницей котировок вверх.

При появлении хозяина дома Фокс отложил золотую перьевую ручку, поднял тяжелый, внимательный взгляд поверх роговых очков и неторопливо поднялся:

— Доброе утро, Брюс. Должен признать, звонок от Альфреда в шесть утра с требованием бросить совет директоров и мчаться в поместье стал самым интригующим событием этой недели. Я ожидал увидеть здесь либо блудного сына с глубокой депрессией, либо человека, которому срочно понадобился миллион наличными на покрытие карточных долгов в Монако.

— Садись, Люциус, в ногах правды нет, — спокойно бросил Уэйн, проходя мимо него к плите, где на медном подносе стоял кофейник из полированной стали. Налив себе полную чашку густого варева без сахара, он сел напротив управляющего и сделал медленный глоток. — Альфред любит сгущать краски, профессия обязывает. Но разговор действительно назрел. И тратить время на политесы в конференц-зале перед старыми маразматиками, которые помнят моего деда в коротких штанишках, я не собираюсь.

Фокс усмехнулся краешком губ, оценивающе оглядывая молодого человека:

— Твой тон изменился. Два года назад ты говорил исключительно об этике капитала, слезах сирот и о том, что богатство нашей семьи лежит на плечах рабочего класса.

— Два года назад я был тупым романтиком с набитыми карманами и полным отсутствием жизненного опыта, — ровно ответил Брюс, глядя собеседнику прямо в глаза. — Теперь я вернулся домой и вижу, что заводы дышат на ладан, профсоюзы куплены бандитами Марони, а совет директоров с завидным упорством сливает деньги компании на благотворительные банкеты ради красивых фотографий в прессе. Мы выглядим как жирная, неповоротливая туша, которую через пару лет сожрут более голодные волки.

Люциус замер с чашкой у рта, затем медленно опустил ее на блюдце, и в его глазах блеснул неподдельный интерес хищника, почуявшего запах свежей крови:

— Допустим. Капитализация компании за прошлый год просела на четыре процента из-за стагнации сталелитейного сектора. Корпорации вроде «ЛексКорп» агрессивно наступают на пятки в сфере аэрокосмических разработок, а японцы перехватывают электронику. Но благотворительность дает нам колоссальные налоговые вычеты и лояльность мэрии. Ты предлагаешь просто перекрыть кислород городским фондам? Общественность сожрет тебя живьем. Газеты напишут, что малолетний наследник превратился в Скруджа еще до своего официального вступления в права.

— Плевать на газеты, газетчиков можно купить оптом вместе с типографской краской, — Брюс подался вперед, положив тяжелые кисти рук на деревянную столешницу. — Мне нужна власть, Люциус. Не номинальный титул председателя совета, где каждый шаг нужно согласовывать с комитетом по этике, а абсолютный, единоличный контроль над ресурсами холдинга. И я не собираюсь терять ни цента капитализации. Наоборот, мы удвоим ее, но играть будем по моим правилам.

Фокс скрестил пальцы в замок, облокотившись на край стола:

— Макиавелли на завтрак? Смело для парня двадцати лет. И как же выглядит этот великолепный план, Брюс? Свержение совета директоров? Враждебное поглощение собственных дочерних компаний? Любой резкий шаг обвалит акции на бирже Нью-Йорка за одно утро.

— Никаких открытых войн, — криво усмехнулся Уэйн, и в его баритоне прорезались резкие, командные нотки. — Мы используем их собственную жадность. Первое: мы выделяем перспективные научные отделы в закрытые структуры с нулевой публичной отчетностью. Прикладная химия, материаловедение, тяжелая гидропневматика и медицинская консервация. Официально объявим, что запускаем масштабную экологическую программу и исследования по глубокой заморозке донорских органов. Гуманно? До слез. Налоговики будут аплодировать стоя.

— А неофициально? — тихо спросил Фокс, не сводя с него глаз.

— Неофициально все патенты, сырьевые базы и производственные цепочки замкнутся лично на меня через оффшорные трасты на Кайманах. Любые технологии двойного назначения должны принадлежать нам без права передачи третьим лицам. Второе: мы выкупаем «ГотКорп». У них сейчас предбанкротное состояние из-за срыва военных поставок. Их разработки в криогенике и лабораторный комплекс под руководством Виктора Фриса переходят под наше прямое управление до конца месяца.

Люциус покачал головой, в его взгляде читалась смесь настороженности и искреннего профессионального азарта:

— Фрис — эксцентричный фанатик, его эксперименты балансируют на грани фола, а совет директоров костьми ляжет, чтобы не брать на баланс токсичные долги его конторы. Старики вроде Брэдфорда и Эллиота будут визжать на каждом углу.

— Значит, стариков пора отправлять на заслуженный отдых, — отрезал Брюс, сделав еще глоток остывающего кофе. — У тебя наверняка лежит солидная папка на финансовые шалости Брэдфорда с пенсионными фондами докеров. Мы не пойдем в суд. Ты просто положишь эту папку ему на стол за пять минут до заседания и вежливо предложишь продать его пакет акций нашему семейному трасту со скидкой в двадцать процентов. Если он откажется, скажи ему, что документы случайно окажутся в налоговом управлении штата, а там ребята не любят, когда у них воруют из кармана.

Фокс шумно выдохнул, снял очки и принялся медленно протирать стекла шелковым платком. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

— Это шантаж, Брюс. Чистый, неприкрытый корпоративный бандитизм. Твой отец никогда бы...

— Мой отец мертв, Люциус, — перебил его Уэйн, и его серые глаза остекленели, превратившись в два куска озерного льда. — И мир, в котором он жил, тоже сдох. Начинаются девяностые. Скоро здесь станет чертовски тесно, жарко и опасно. По улицам ходят люди, которые за сотню баксов выпустят кишки любому прохожему, а в кабинетах сидят крысы, готовые продать национальную безопасность за место в закрытом гольф-клубе. Если мы не возьмем этот город за горло сейчас, через пять лет нас просто сотрут в порошок. Мне нужны ресурсы. Безграничные финансовые возможности, закрытые производственные площадки, заводы по производству композитов и личная армия ученых, которые не задают лишних вопросов.

Люциус надел очки обратно, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека, словно пытаясь разглядеть за чертами знакомого мальчика очертания незнакомого титана.

— Допустим, я помогу тебе провернуть это с советом. Допустим, мы консолидируем контрольный пакет и спрячем ключевые лаборатории от посторонних глаз. Что дальше? Куда ты собираешься направить эту мощь? Ты хочешь стать теневым мэром? Губернатором? Или просто построить самую дорогую крепость на Восточном побережье?

Брюс поднялся из-за стола, подошел к окну кухни, выходившему на заросший старый сад, и сунул руки в карманы брюк.

— Я хочу тишины, Люциус. Абсолютной, стерильной тишины. Чтобы ни одна падаль в этом чертовом полушарии не могла пустить поезд под откос или сбросить бомбу на водохранилище без моего личного разрешения. Мы станем теми, кто держит руку на рубильнике. И когда этот мир начнет разваливаться на куски, у нас будет достаточно бетона, свинца и холода, чтобы запереть этот дурдом изнутри.

Фокс молчал добрых две минуты. Затем он аккуратно закрыл свои папки, щелкнул замком потертого кожаного портфеля и поднялся на ноги. На его темном лице появилась жесткая, едва заметная усмешка человека, который слишком долго ждал настоящего вызова:

— Документы по Брэдфорду будут у меня к полудню. Что касается доктора Фриса... мне понадобится около трех миллионов наличными для закрытия его срочных обязательств перед кредиторами.

— Возьми пять, — не оборачиваясь, бросил Брюс. — И найми лучших швейцарских специалистов для его жены. Пусть старик работает спокойно и знает, что его единственная надежда в этой жизни носит фамилию Уэйн.

— Будет сделано, мистер Уэйн, — подчеркнуто официально произнес Люциус, взял портфель и направился к выходу из кухни. Уже в дверях он на мгновение притормозил и бросил через плечо: — И кстати. Костюм отличный. Тебе идет быть хищником. Главное — помни, что даже самым крупным акулам иногда приходится всплывать на поверхность, чтобы не сгнить на дне.

Дверь за управляющим тихо закрылась. Брюс допил остатки холодного кофе и посмотрел на свое отражение в темном оконном стекле. Первый кирпич в фундамент будущей криогенной гробницы для этого мира был успешно заложен.

Тяжелый системный блок экспериментальной рабочей станции, собранной в недрах закрытого оборонного подразделения Wayne Aerospace, утробно выл двумя спаренными кулерами. Для внешнего мира только наступал девяносто первый год, обыватели восторгались неуклюжими серыми ящиками с шестнадцатью мегабайтами оперативной памяти и медлительными флоппи-дисководами, но на этом массивном дубовом столе стоял настоящий монстр. Огромный двадцатидюймовый монитор с кинескопом Sony Trinitron заливал полумрак кабинета ровным фосфорным изумрудным сиянием, в глубине которого мерцали строки секретных баз данных, скачанных через военный протокол закрытых сетей DARPA и теневые модемные узлы европейских брокеров информации.

Брюс сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги в начищенных туфлях прямо на угол полированной столешницы. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица сорочки расстегнута, а в правой руке мерно покачивался тяжелый стеклянный стакан с двумя пальцами минеральной воды и кубиком мутного льда.

Пальцы левой руки тем временем привычно плясали по тугим клавишам массивной механической клавиатуры. Каждый удар отзывался сухим пулеметным треском, взрезающим гнетущую тишину библиотеки.

Мысль о том, чтобы лично шастать по вонючим готэмским переулкам с крюком-кошкой наперевес, вызывала у попаданца лишь кривую, брезгливую усмешку. Героизм в трико — удел психопатов с комплексом мученика и неизлечимым эдиповым узлом. Настоящие войны за передел сфер влияния выигрываются не кулаками на ржавых крышах, а сводными ведомостями, правильной логистикой и горсткой безжалостных профессионалов, которым абсолютно плевать, во что стрелять, пока на швейцарские счета капают увесистые пачки зеленых банкнот с портретами покойных американских президентов.

Экран мигнул, с легким писком подгружая оцифрованную черно-белую карточку с зернистой армейской фотографией.

— Слейд Джозеф Уилсон, — негромко прочитал вслух Уэйн, разглядывая хищное лицо седеющего ветерана с повязкой на правом глазу. — Майор спецназа в отставке, неофициальный позывной «Терминатор». Официально числится погибшим во время спецоперации в Юго-Восточной Азии. Неофициально — лучший специалист по решению деликатных вопросов на трех континентах сразу.

В досье, собранном аналитиками через подкупленных клерков из Пентагона, тянулся длинный список успешно закрытых контрактов: перевороты в банановых республиках, ликвидация мятежных генералов, саботаж советских урановых складов. Уилсон был не просто мясником. Военный эксперимент со стимуляцией коры головного мозга превратил его в ходячий тактический компьютер с реакцией мангуста и выносливостью ломовой лошади.

Но главное достоинство одноглазого волка заключалось в его циничном кодексе: контракт для него оставался святыней. Никаких соплей, никаких душевных терзаний, только почасовая ставка и жесткая предоплата в золотом эквиваленте.

— Прекрасный кандидат на должность полевого директора, — хмыкнул парень, делая глоток ледяной воды. — Дать старику неограниченный бюджет на экипировку, доступ к лабораториям передовой химии, и он выстроит мне такую штурмовую бригаду, перед которой спасуют целые гарнизоны морской пехоты.

Клавиша ввода щелкнула, отправляя файл в папку первого приоритета, и на темный экран выплыло следующее имя.

Флойд Лоутон. Снайпер экстра-класса, бывший золотой мальчик из богатой семьи, пустивший собственную жизнь под откос и нашедший истинное призвание в оптическом прицеле. В полицейских ориентировках Готэма и Стар-сити за ним уже тянулся след из десятка нераскрытых заказных убийств. Лоутон стрелял без промаха из любого положения, никогда не задавал вопросов о моральном облике мишени и, судя по психологическому профилю, страдал скрытой тягой к самоубийству, которую успешно глушил чужой кровью.

— Дедшот, значит. Дешевый фатализм, дорогая оптика, — пробормотал Брюс, прищурившись на строчки с банковскими реквизитами подставных счетов наемника. — Стрелок с тягой к смерти идеален, когда нужно положить пулю в лоб какому-нибудь очередному взбесившемуся мутанту с полутора километров. Никаких переговоров, никакой клоунады. Выстрел, гильза в карман, чек обналичен.

Следом за Лоутоном монитор выдал совершенно иной типаж.

Ричард Роджерс Флэг-младший. Кадровый офицер с железным хребтом, потомственный вояка, чей отец командовал еще первыми эскадронами смертников во Вторую мировую. Никакой наемнической жадности, абсолютная преданность уставу, идеальное понимание тактики малых групп и растущее разочарование в вашингтонских чиновниках, которые раз за разом предавали его людей ради политических интриг.

— А вот и наш цербер, — Уэйн довольно побарабанил пальцами по столу. — Слейд слишком автономен и опасен, чтобы оставлять его без присмотра. Лоутону вообще на все насрать. А вот Флэг станет идеальным оперативным координатором. Дай человеку четкую цель, скажи, что он защищает эту гребаную страну от куда более страшного дерьма, чем советские ракеты, обеспечь его парней лучшими бронежилетами и страховками — и Рик зубами перегрызет глотку любому, кто встанет на пути приказа.

Впрочем, среди сухих военных анкет попался файл, заставивший Брюса на мгновение замереть и тихо выругаться сквозь зубы.

Фотография была смазанной, сделанной через мутное стекло армейского тепловизора где-то на секретной базе на Гавайях. Огромная, лоснящаяся туша весом под полтонны, бугрящаяся чудовищными мышцами, серая толстая кожа и пасть, усеянная сотнями загнутых внутрь треугольных зубов.

Нанауэ. Король Акул.

Аналитики сомневались, мутант ли это, жертва генетических опытов или действительно ожившее полинезийское божество, вынырнувшее из океанских глубин. Существо обладало интеллектом подростка, первобытной яростью и физической силой, способной рвать танковую броню голыми когтями. В данный момент чудовище содержалось в закрытом секторе береговой охраны, где военные безуспешно пытались использовать его в качестве живой торпеды, удерживая под контролем исключительно благодаря тоннам свежей говядины и конским дозам нейролептиков.

— Господи, какой же цирк, — покачал головой попаданец, потирая переносицу. — В этом мире акулы ходят на двух ногах и требуют контракт на наемничество. Сюрреализм чистой воды. Но если подумать трезво... когда нужно выбить стальную дверь бункера или пустить на дно подводную лодку контрабандистов, лучший инструмент сложно придумать. Мясо, деньги, пара простых команд и хороший поводок.

Список продолжал разворачиваться, открывая десятки других полезных фигур: от безжалостного мастера клинков Дэвида Каина до химиков-отравителей и специалистов по радиоэлектронному шпионажу из бывшего восточного блока. Все они сидели без нормальной работы после завершения холодной войны, никому не нужные, озлобленные, привыкшие убивать за копейки и готовые продать душу первому, кто предложит им стабильный контракт с солидным пенсионным фондом.

Концепция в голове Брюса складывалась в монолитную конструкцию.

Никаких летучих мышей на ночном небе. Никакого «Отряда самоубийц» под эгидой полоумной Аманды Уоллер, где на шеи бойцам вешают взрывчатку, заставляя работать из-под палки. Уэйн создаст частную военную компанию. Легальную, респектабельную фирму безопасности, зарегистрированную через цепочку офшоров в Панаме и Либерии, с официальными контрактами на охрану морских конвоев Wayne Enterprises и закрытых научно-исследовательских баз.

А вот внутри этой структуры будет действовать специальный отдел «серой зоны».

Люди Слейда и Флэга займутся тем, до чего у продажных готэмских копов никогда не дойдут руки. Зачистка лабораторий конкурентов, превентивная охота на будущих психопатов, тихое похищение ученых, перехват редких метеоритов и радиоактивных изотопов прямо в портах, пока груз не ушел на черный рынок.

— Вы хотите развязать третью мировую войну в границах отдельно взятого округа, сэр? — раздался от дверей знакомый негромкий голос.

Брюс даже не вздрогнул, лишь перевел взгляд на Альфреда, застывшего в дверном проеме с серебряным подносом в руках. На тонком фарфоре дымилась свежая чашка бульона и лежала стопка свежих газетных вырезок.

— Я хочу застраховать семейные инвестиции от пожара, Альфред, — невозмутимо отозвался юноша, щелчком тумблера отправляя экран монитора в спящий режим. Изумрудное свечение погасло, оставив лишь тонкую зеленую точку в самом центре кинескопа. — Мир меняется. Скоро нефтяные вышки и сталелитейные цеха перестанут стоить бумаги, на которой напечатаны их акции, если у тебя нет взвода тяжелой пехоты, способного прикрыть периметр от парней, умеющих стрелять лазерами из глаз.

Дворецкий подошел ближе, поставил поднос на свободный край стола и бросил мимолетный, но цепкий взгляд на пухлые папки с личными делами наемников.

— Ваш батюшка предпочитал нанимать аудиторов, мастер Брюс. Они обходились значительно дешевле и, как правило, не оставляли после себя трупов с простреленными затылками.

— Аудиторы моего отца сейчас сидят в совете директоров и старательно выгребают из компании остатки наличности, пока мы с тобой ведем философские беседы, — Брюс потянулся, с наслаждением разминая плечи, и взял горячую чашку. — Передай Люциусу, что до конца недели мне нужны тридцать миллионов долларов наличными на счетах компании «Авангард Тактикал». И пусть найдет хороших юристов по международному морскому праву. Мы покупаем списанный авианосец у британского адмиралтейства под видом плавучей исследовательской платформы.

Альфред тяжело вздохнул, и в его глазах снова мелькнула та самая холодная настороженность, с которой смотрят на незнакомца, занявшего чужую спальню.

— Как прикажете, сэр. Надеюсь лишь, что когда ваши псы войны сорвутся с цепи, у вас хватит патронов, чтобы не стать их первым обедом.

— Не беспокойся, старик, — Брюс сделал глоток крепкого бульона и усмехнулся, глядя в темноту за окном кабинета, где над заливом собирались тяжелые свинцовые тучи. — У меня в запасе есть нечто получше патронов. У меня есть холод. И те из них, кто вздумает оскалить зубы, просто уснут чуть раньше остальных.

Глава 3

Подвальные помещения дочернего филиала «ГотКорп» в промышленном секторе острова Трикли больше напоминали заброшенный холодильный склад мясокомбината, чем исследовательский центр передовой биохимии. Здесь не пахло университетским лоском. В промозглом воздухе стояла едкая смесь машинного масла, фреона и сладковатого, навязчивого душка спиртовых антисептиков.

Где-то под потолком с надсадным свистом вибрировал старый компрессор, гонявший хладагент по ржавым медным трубкам, обросшим толстой коркой инея. Лампы дневного света моргали, раздражающе потрескивая дросселями и заливая комнату мертвенным синеватым свечением.

Виктор Фрис стоял спиной к тяжелой металлической двери, сгорбившись над аналоговым осциллографом. Его белый лабораторный халат на локтях протерся до серой марли, на воротнике желтели несвежие разводы от дешевого растворимого кофе, а пальцы в тонких резиновых перчатках мелко подрагивали, подкручивая тугой верньер настройки частоты.

За широким бронированным стеклом цилиндрического резервуара, окутанная клубами тяжелого пара жидкого азота, покоилась женщина. Ее лицо казалось вырезанным из каррарского мрамора — пугающе безмятежное, с тонкими синеватыми прожилками на закрытых веках и темными волосами, медленно колыхавшимися в густом криогенном геле.

Дверная защелка лязгнула без предупреждения.

Фрис вздрогнул всем телом, словно его ударили под лопатку шокером, и резко развернулся. В руке блеснул тяжелый скальпель с длинным лезвием. Глаза за толстыми круглыми стеклами очков в проволочной оправе налились дикой, затравленной яростью человека, застигнутого возле разрытой могилы:

— Я же сказал вашим стервятникам из бухгалтерии, мистер Бойл получит отчет в пятницу! Проваливайте вон, здесь нарушена стерильность, любое колебание давления...

Слова застряли у него в горле.

На пороге стоял вовсе не вертлявый клерк с бланками описи имущества. Молодой широкоплечий мужчина в пальто из антрацитовой шерсти и безупречно сшитом костюме перешагнул порог лаборатории так, словно всю жизнь только и делал, что спускался в чужие сырые подвалы. Начищенные оксфорды мягко хрустнули по рассыпанной у входа технической соли.

— Опустите железяку, доктор, — спокойно произнес гость, даже не глядя на направленный в его сторону скальпель. — С пяти шагов вы успеете разве что порезать мне кашемир, а я успею переломать вам лучевую кость раньше, чем вы сделаете вдох. Мы оба интеллигентные люди, давайте пропустим эту часть.

Фрис тяжело дышал, опустив лезвие к бедру, но пальцы не разжал:

— Кто вы такой? Как вы прошли мимо охраны внизу?

— Охрана снизу сейчас увлеченно пересчитывает сотни в карманах своих засаленных курток и искренне убеждена, что у них внезапно сломались внутренние телефоны, — Брюс медленно подошел к центральному пульту, заваленному ворохом самописных графиков и грязных лабораторных мензурок. — А зовут меня Брюс Уэйн. И, судя по тому, как гудит ваш аварийный насос, у нас с вами чертовски мало времени на пустые расшаркивания.

Ученый опешил. Имя прозвучало слишком громко для этой крысиной норы, где пахло плесенью и близкой смертью. Виктор растерянно моргнул, скользнул взглядом по дорогой ткани пальто юноши, задержался на платиновых запонках и криво, нервно усмехнулся:

— Мальчик-миллиардер решил поиграть в мецената? Пришли посмотреть на местного чудака перед тем, как ваш совет директоров выкупит остатки активов «ГотКорп» для последующей перепродажи на металлолом?

— Если бы мне нужен был металлолом, я бы просто купил верфи в Бладхейвене, там маржа выше, — парировал Уэйн. Он остановился в полуметре от ледяной капсулы, заложив руки в карманы брюк, и внимательно вгляделся в лицо спящей женщины. — Синдром Макгрегора. Прогрессирующая легочная деградация с поражением центральной нервной системы. Терминальная стадия. Большинство светил медицины в таком случае разводят руками, выписывают морфий и советуют готовить место на кладбище.

— Они идиоты! — внезапно выкрикнул Фрис, и в его голосе прорезалась та болезненная, клокочущая страсть, которая обычно пугает обывателей. — Они называют себя учеными, но боятся сделать шаг за границы догм! Энтропия — это всего лишь процесс хаотического движения частиц. Если замедлить молекулярные колебания почти до абсолютного нуля, сохранив клеточные мембраны от кристаллизации льда с помощью полимерного раствора...

— ...то биологическое время останавливается, — ровно закончил за него Брюс. — Клетка переходит в режим витрификации. Стекло вместо льда. Никаких разрывов стенок сосудов, никаких повреждений синапсов. Теория безупречна, Виктор. Практика хромает исключительно из-за того, что ваш насос жрет электричество как не в себя, а феррис-бойловские генераторы не держат пиковую нагрузку сети.

Фрис замер. Скальпель наконец выскользнул из вспотевшей ладони и со звоном упал на цинковый стол. Доктор смотрел на двадцатилетнего парня так, словно перед ним материализовался призрак:

— Откуда... откуда вы знаете формулу раствора? Я никому не передавал последние данные спектрального анализа.

— Я умею читать техническую документацию, когда на кону стоят миллионы, — соврал Брюс, даже бровью не поведя. Память прошлой жизни услужливо подсовывала базовые факты, а остальное дорисовывал трезвый расчет. — Но меня интересует не только химия, доктор. Меня интересует мотивация. Вы угробили собственную карьеру в престижном институте, залезли в долги к криминальным ростовщикам с доков, терпите унижения от такого ничтожества, как Феррис Бойл. И все ради чего? Ради того, чтобы заморозить одну-единственную женщину, шансы которой проснуться здоровой стремятся к погрешности статистических вычислений.

Лицо Фриса мгновенно ожесточилось, щеки пошли красными пятнами:

— Вы не имеете права судить! Вы выросли с золотой ложкой в глотке, у вас есть все, что можно купить за бумажки Федерального резерва! Что вы вообще знаете о любви, мальчишка? О том чувстве, когда весь этот проклятый мир теряет смысл, если ее сердце перестанет биться?!

— Любовь? — Уэйн тихо, сухо рассмеялся, и от звука этого смеха температура в промозглой комнате, казалось, упала еще на пару градусов. — Любовь — это сказка для сентиментальных дураков, пишущих дешевые романы в мягких обложках, Виктор. То, что движет вами, называется куда точнее. Это первобытный, ослепляющий эгоизм. Желание удержать свое любой ценой, вырвать у самой природы право решать, кому жить, а кому гнить в сырой земле.

Брюс шагнул вперед, сокращая дистанцию, и навис над сутулым ученым. В его глазах не было ни тени насмешки — лишь холодное, пугающее понимание хищника, встретившего родственную душу:

— Вы готовы сжечь этот город дотла, если пепел поможет согреть ее пальцы. Вы готовы отравить водохранилище, продать душу первому встречному демону, превратиться в мясника — лишь бы эта капсула продолжала получать питание. Большинство людей назовут вас психопатом и безумцем. Они посадят вас в клетку при первой же возможности. Но я вижу вещи иначе. Для меня вы — самый предсказуемый, самый надежный и самый ценный инструмент из всех, что можно найти на этом побережье.

Фрис попятился назад, пока не уперся поясницей в край железного верстака. Дыхание ученого сбилось:

— Чего вы хотите от меня, мистер Уэйн?

— Спасти вашу жену, — просто ответил Брюс, доставая из внутреннего кармана пальто тонкую кожаную папку и бросая ее на стол прямо поверх грязных графиков. — Через три часа юристы моей семьи закроют сделку по выкупу долговых обязательств филиала «ГотКорп». Но Бойлу не нужны ваши исследования. Вчера вечером он подписал внутренний приказ о ликвидации нерентабельной криолаборатории. Сегодня в полночь сюда прибудет бригада утилизации, чтобы опечатать имущество и обесточить щитовую.

Фрис побелел так, что стал похож на покойника:

— Нет... нет, они не посмеют! Нора погибнет через двадцать минут после отключения контура охлаждения! Температурный шок разорвет ткани мозга!

— Она погибнет, доктор. А вас просто выставят за ворота с волчьим билетом, а если начнете махать кулаками — охрана переломает вам ребра и выбросит в сточную канаву у залива. Такова реальность свободного рынка. Никому нет дела до вашей трагедии.

— Пожалуйста... — в голосе ученого впервые прорезалась слепая, унизительная мольба, начисто смывшая весь научный гонор. Он судорожно вцепился пальцами в лацканы пальто Уэйна. — У вас же есть влияние... деньги... остановите их! Я отдам вам все патенты, все формулы, я буду работать бесплатно до конца жизни!

Брюс даже не поморщился от того, как испачканные перчатки Фриса сминают дорогую ткань. Он аккуратно, но с непререкаемой силой снял чужие руки со своей груди:

— Патенты меня не интересуют, Виктор. Мне нужны вы. Целиком. Со всеми вашими безумными идеями, вашей одержимостью и готовностью перешагнуть через любые моральные барьеры.

Уэйн открыл папку. Внутри лежали гербовые бланки швейцарского частного института криобиологии и увесистая чековая книжка с уже вписанными суммами.

— На закрытом полигоне Wayne Enterprises в сорока милях к северу от города уже подготовлен автономный лабораторный комплекс. Глубина залегания — двадцать метров под гранитным пластом. Собственные дизель-генераторы, резервная гидросистема и запасы жидкого азота на пять лет бесперебойной работы. Через два часа сюда подъедет специальный бронированный реанимобиль с мобильной капсулой стазиса. Мы перевезем Нору лично, без малейшего риска перепада температур. Завтра утром рейсом из Женевы прибывает профессор Бауэр — лучший нейрохирург Европы, чьи услуги я уже оплатил на три года вперед.

Фрис слушал, боясь шелохнуться, словно перед ним разворачивалось библейское видение, способное растаять от любого неосторожного звука:

— И... какова цена? Что я должен буду делать для вас?

Брюс подошел к капсуле Норы, коснулся кончиками пальцев заледеневшего стекла, оставляя на белой изморози прозрачные следы:

— Вы будете продолжать спасать свою жену. Я дам вам неограниченный бюджет на реактивы, редкие металлы и любые приборы, которые вы только сможете выдумать. Но параллельно вы начнете строить для меня капсулы другого типа.

— Какого типа? — насторожился ученый.

— Большие. Сверхпрочные. Способные выдержать внутреннее давление в тысячи атмосфер и экранированные от любых известных видов излучения. Мне нужны камеры глубокого стазиса, в которых можно усыпить существо с прочностью титанового сплава и держать его в абсолютном покое десятилетиями, не давая ни единого шанса проснуться без моего персонального кода допуска.

Фрис медленно нахмурился, в его воспаленном мозгу зашевелились шестеренки гениального аналитика:

— Вы хотите консервировать людей? Живых людей против их воли?

— Я хочу запереть этот цирк на висячий замок, Виктор, — Брюс повернулся к нему, и его лицо окончательно превратилось в маску безжалостного архитектора нового порядка. — Скоро по этой планете начнут ходить чудовища. Некоторые из них будут называть себя богами, некоторые — героями, а некоторые просто захотят содрать с человечества кожу ради развлечения. Обычное оружие перед ними бессильно. Но законы термодинамики одинаковы для всех: холод замедляет любую жизнь, какой бы неуязвимой она ни казалась под лучами солнца. Вы дадите мне инструмент, который позволит уложить их спать.

Лаборатория погрузилась в тишину, прерываемую лишь монотонным свистом умирающего насоса. Фрис смотрел на Уэйна, и в его взгляде боролись последние остатки научной этики с животным желанием спасти единственного дорогого человека на свете.

Выбор был предрешен с самого начала.

— Если с Норой что-нибудь случится во время транспортировки... — хрипло начал доктор.

— С ней ничего не случится, — жестко перебил Брюс, протягивая ему золотую перьевую ручку. — Подписывайте контракт о неразглашении и единоличном трудовом найме. С этой секунды вы принадлежите мне, доктор Фрис. Ваша жизнь, ваш мозг и ваши руки. А я позабочусь о том, чтобы ваша личная святая спала крепко и безопасно, пока мы перестраиваем этот чертов мир под наши нужды.

Пальцы Виктора дрожали, когда перо коснулось плотной бумаги, но подпись легла ровно и уверенно. Сделка с дьяволом была заключена в сыром подвале на окраине Готэма, и в воздухе отчетливо запахло настоящим, вечным холодом.

Алый двенадцатицилиндровый Ferrari Testarossa ревел на повышенных передачах так, словно под длинной крышкой капота заперли разъяренную свору гончих. Стрелка тахометра плясала в опасной красной зоне, широкие покрышки слизывали мокрый асфальт бульвара Миллениум, выбивая из-под широких арок веера мутных брызг прямо на витрины закрытых на ночь ювелирных лавок.

Брюс впечатал тяжелую алюминиевую педаль в пол, на миллиметры разошелся с неповоротливым желтым кэбом и с визгом вогнал спортивное купе в затяжной поворот на набережную, заставив парочку дежурных патрульных на тротуаре судорожно шарахнуться в сторону гранитной балюстрады.

В зеркале заднего вида тут же замигали красно-синие проблесковые маячки на крыше угловатого «Шевроле-Каприс», однако сирена захлебнулась уже через сотню ярдов: готэмские копы прекрасно знали этот номерной знак, а еще лучше знали, что любая выписанная квитанция превратится в пыль на столе комиссара еще до окончания утренней смены.

Двадцать лет — это волшебный возраст, когда организм не просто прощает любые издевательства, а буквально требует адреналина, крепкого алкоголя и чужого податливого тела. А когда к этому приложению прилагается трастовый фонд с девятью нулями, самое разумное, что можно сделать для прикрытия тайных бункеров и наемных убийц — это превратиться в ходячую карикатуру из светской хроники.

У парадного входа в отель «Готэм-Палас» царил привычный для благотворительного бала хаос. Десятки репортеров толкались за бархатными ограждениями, магниевые вспышки пленочных фотоаппаратов с треском слепили глаза, а швейцары в ливреях с трудом сдерживали зевак, жаждущих поглазеть на сильных мира сего.

Уэйн бросил машину прямо поперек пешеходной зоны, не заглушая мотора, выскользнул из низкого водительского кресла и небрежно швырнул ключи с золотым жетоном остолбеневшему парковщику:

— Держи, любезный. Если поцарапаешь правое крыло об бордюр, просто пришли счет в главный офис, там как раз искали повод списать лишнюю пару тысяч на канцелярские расходы.

Толпа взревела десятками голосов. Журналисты из таблоидов рванули вперед, выкрикивая имя блудного наследника, пока тот неторопливо расправлял лацканы смокинга из черного шелка. Никакой серой скучной шерсти для утренних планерок: узкий покрой от итальянских кутюрье подчеркивал хищный разворот плеч, галстук-бабочка был слегка перекошен, а на губах играла та самая ленивая, сытая улыбка человека, для которого законы физики и уголовного кодекса написаны мелким, нечитаемым шрифтом.

В мраморном вестибюле звенели бокалы из тонкого хрусталя, оркестр лениво наигрывал что-то из Гершвина, а воздух был пропитан ароматом пудры, дорогого табака и женских духов.

Здесь собралась вся городская элита: стареющие судьи с лоснящимися щеками, продажные сенаторы, городские подрядчики, делившие бюджетные транши, и толпы молодых хищниц всех мастей, готовых продать душу за один удачный ужин при свечах.

— Брюси! Милый, ты все-таки соизволил почтить нас своим присутствием, — раздался капризный грудной голос, и на локоть молодого миллиардера легла тонкая женская рука с алым маникюром.

Линда Вуд. Восходящая звезда бродвейских мюзиклов и второсортных триллеров студии «Парамаунт», чье лицо в этом сезоне не сходило с обложек модных журналов. Атласное изумрудное платье с неприлично глубоким декольте держалось на ее фигуре исключительно благодаря законам поверхностного натяжения, а в больших подведенных глазах читался вполне конкретный прейскурант на будущую главную роль в крупнобюджетной драме.

— Задержался в гараже, куколка, — Уэйн легко перехватил с проплывающего мимо серебряного подноса два бокала ледяного шампанского «Дом Периньон», вручил один актрисе, а второй осушил едва ли не залпом. — Пытался понять, почему итальянцы разучились делать нормальные пепельницы в машинах за двести тысяч баксов. Пришлось бросить эту затею и ехать сюда, чтобы спасти тебя от скуки в компании этих надутых индюков из городского совета.

Линда мелодично рассмеялась, прижимаясь бедром к его ноге чуть плотнее, чем того требовали приличия викторианского зала:

— Ты неисправим. Говорят, вчера ты закрыл сделку по покупке какой-то старой лаборатории на окраине? Решил податься в фармацевтические магнаты и изобретать таблетки от похмелья?

— Боже упаси, — фыркнул Брюс, скользя взглядом поверх ее пышной прически в поисках куда более интересной дичи. — Я просто подумал, что в подвалах этого завода выйдет потрясающий винный погреб. Или персональный тир. Знаешь, как весело расстреливать старинный фарфор из мелкокалиберного пистолета, пока за окном идет дождь? Тебе обязательно нужно попробовать.

В противоположном конце зала, возле огромной хрустальной люстры, стояла небольшая группа иностранцев, резко выделявшаяся на фоне местного бомонда своей напряженной, почти балетной осанкой. Сезон гастролей артистов Большого театра в Штатах гремел по всему побережью: железный занавес трещал по швам, Советский Союз доживал свои последние месяцы, и русская труппа вызывала среди американских толстосумов настоящий ажиотаж.

Среди них стояла солистка. Высокая, с точеными ключицами, гладко зачесанными назад темными волосами и хищным, холодным взглядом миндалевидных глаз, который совершенно не вязался с кротким образом умирающего лебедя из классической постановки. В руке она держала узкий фужер, явно скучая от назойливых комплиментов местного вице-мэра.

Оставив опешившую актрису с пустым бокалом у мраморной колонны, Уэйн нагло ввинтился в плотное кольцо советской делегации.

— Господа, прошу прощения, но если мистер Кроуфорд продолжит рассказывать о видах на урожай кукурузы в Айове, эта прекрасная дама уснет прямо на ковре, — громко, с неподражаемым нахальством заявил Брюс, бесцеремонно оттесняя чиновника плечом. — А ронять балерин такого уровня на готэмский паркет — преступление против мировой культуры.

Вице-мэр побагровел, открыл было рот для гневной отповеди, но, разглядев лицо наглеца, лишь сдулся и выдавил кислую мину:

— Мистер Уэйн... какая неожиданность. Я как раз знакомил мадемуазель Воронцову с нашими благотворительными инициативами.

— Бросьте, Гарольд, ваши инициативы пахнут нафталином и дефицитом городского бюджета, — Брюс повернулся к девушке, отвесив легкий, нарочито старомодный полупоклон, и перешел на беглый, чистый русский язык без малейшего намека на акцент: — Надеюсь, вы простите местным дикарям их дремучесть, сударыня. Они искренне считают, что в Москве медведи регулируют уличное движение на Красной площади.

Глаза балерины округлились, тонкие брови взметнулись вверх. На бледных щеках проступил живой, искренний румянец удивления, мгновенно сдувший всю напускную чопорность примы:

— Вы говорите по-русски? Откуда у избалованного американского мальчишки приличное произношение петербургской профессуры?

— Моя гувернантка бежала из Петрограда в двадцатом году, захватив с собой фамильное серебро и полное собрание сочинений Чехова, — на ходу сочинил Брюс, нагло глядя прямо в темные зрачки балерины. — Ее звали Ольга, и она порола меня тонкой розгой за каждую пропущенную букву «ять». Так что я питаю к вашей культуре глубокое, почти физиологическое уважение. Меня зовут Брюс. Но для вас — просто спаситель от этого парада ходячих кошельков.

Татьяна Воронцова коротко усмехнулась, оценивающе оглядывая молодого миллиардера с головы до пят:

— А вы не боитесь, Брюс, что наш строгий куратор из посольства напишет на меня донос за общение с главным буржуем города? Нас предупреждали, что американцы коварны и только и мечтают разложить моральный облик советского артиста.

— О, разложить ваш моральный облик — это моя прямая обязанность на сегодняшний вечер, — нахально подмигнул Уэйн, протягивая руку. — У меня на крыше пентхауса стоит телескоп девятнадцатого века, а в холодильнике остывает банка черной белужьей икры, которую мои юристы выменяли у ваших дипломатов на партию джинсов и кассетных плееров. Поедем, поглядим на звезды. Заодно расскажете, правда ли, что балерины питаются исключительно воздухом и слезами завистниц из кордебалета.

Куратор в мешковатом сером костюме дернулся было перехватить приму за запястье, но тяжелый, свинцовый взгляд Уэйна, на долю секунды выскользнувший из-под маски плейбоя, пригвоздил соглядатая к полу лучше любого приказа начальства. Спустя десять минут алый «Феррари», взревев мотором, уже уносил русскую гостью прочь от душного приема в сторону закрытого клуба в Верхнем Ист-Энде.

Ночь превратилась в безумную карусель из тяжелых басов подпольных клубов, где пахло марихуаной и дорогим парфюмом, звона разбитой посуды и бесконечных тостов.

К трем часам ночи компания разрослась: к Татьяне присоединились две длинноногие манекенщицы из агентства «Форд», которых Брюс перехватил прямо у входа в закрытую VIP-ложу, просто расплатившись за их столик пачкой хрустящих стодолларовых купюр. Он пил текилу шотами, срывал аплодисменты публики безумными танцами на барной стойке, сорил чаевыми направо и налево и вел себя именно так, как должен вести себя дорвавшийся до безграничной кормушки двадцатилетний сопляк.

Внутри же попаданец сохранял ледяное спокойствие.

Пока рука гладила шелковистое бедро смеющейся русской танцовщицы, а пальцы второй выжимали лимонный сок прямо в бокал рыжеволосой модели, мозг методично фиксировал время. Три сорок пять. Через сорок минут на дальний склад в доках прибудет первая фура со свинцовыми экранами для подземного бункера. В шесть ноль-ноль Слейд Уилсон получит подтверждение первого транша на швейцарский счет. Все шло по плану, а этот кутеж был лучшим алиби, которое только можно купить за деньги. Ни один федерал, ни один репортер и уж тем более ни один проницательный детектив не заподозрит в полупьяном повесе создателя теневой криогенной империи.

Финал безумного марафона развернулся в президентском люксе отеля «Плаза», выкупленном Уэйном на полгода вперед.

Двери захлопнулись, отрезая шум спящего города, и тяжелая шелковая одежда полетела прямо на толстый ковер гостиной. Балерина оказалась на удивление страстной и гибкой: годы изнурительных тренировок у станка превратили ее тело в тугую, гибкую тетиву, готовую отзываться на каждое резкое движение. Модели не отставали, сбросив последние капли стеснения под действием шампанского и кокаина, рассыпанного тонкой дорожкой по зеркальному столику, к которому сам Брюс благоразумно даже не прикоснулся, незаметно смахнув порошок ладонью в ковер.

Молодое тело Уэйна работало на износ, демонстрируя звериную выносливость, на которую сорокалетний мужик из прошлой жизни не мог и надеяться. Он брал женщин жестко, жадно, выплескивая через постельную ярость всю накопившуюся ненависть к этому безумному миру комиксов, весь липкий ужас перед неизбежным приходом богов и монстров.

Татьяна стонала по-русски, срываясь на сдавленный шепот и впиваясь острыми ногтями в мускулистую спину наследника империи, пока он вбивал ее в широкую кровать, застеленную черным атласом, не давая перевести дух. Затем настала очередь рыжеволосой манекенщицы, чьи хриплые вскрики заглушались лишь мерным шумом кондиционера, выдувавшего в комнату прохладный воздух.

Это был дикий, первобытный шабаш, где смешались пот, дорогой алкоголь, чужие стоны и скрип пружин огромного матраса. Брюс трахал все, что двигалось в пределах номера, с остервенением обреченного гладиатора перед выходом на арену, выжигая из головы остатки человеческой рефлексии и сомнений. В этом мире выживают только безжалостные хищники, способные брать от жизни максимум, не оглядываясь на мораль и ханжеские сопли.

К семи часам утра комната наконец затихла.

В номере пахло остывшим сексом, пролитым вином и утренним туманом, пробивавшимся сквозь приоткрытую балконную дверь. Три обнаженных женских тела раскинулись на сбитых простынях в глубоком, изнуренном сне: балерина свернулась калачиком у подушек, разметав темные пряди по шелку, а манекенщицы спали в обнимку у края кровати, свесив длинные ноги на ковер.

Брюс сидел в тяжелом кресле у окна, накинув на плечи белый махровый халат. В пальцах дымилась тонкая турецкая сигарета, хотя он терпеть не мог табачный дым, но сейчас эта горечь приятно отрезвляла рецепторы.

Перед ним на низком столике лежала свежая, еще пахнущая типографской краской утренняя газета «Gotham Post», которую коридорный бесшумно просунул под дверь полчаса назад.

На первой полосе красовалась огромная зернистая фотография: размытый алый «Феррари», перегородивший тротуар у центрального отеля, и сам юный миллиардер, нахально обнимающий за талию двух полуодетых девиц на ступеньках ночного клуба.

Жирный черный заголовок кричал на весь штат: «НАСЛЕДНИК ИМПЕРИИ ПУСТИЛСЯ ВО ВСЕ ТЯЖКИЕ: БРЮС УЭЙН СПУСКАЕТ МИЛЛИОНЫ НА ШАМПАНСКОЕ, СУПЕРКАРЫ И РУССКИЙ БАЛЕТ!»

Чуть ниже мелким шрифтом шла ехидная колонка главного сплетника города, рассуждавшего о том, что юный Брюси окончательно сломался под грузом родительской трагедии и теперь прожигает жизнь, превращаясь в главного шута светской хроники, пока совет директоров компании пытается спасти семейные активы от полного банкротства.

Уэйн затянулся терпким дымом, выпустил плотную сизую струю в сторону окна и криво, хищно усмехнулся:

— Отличная работа, писаки. Кушайте, не подавитесь. Считайте меня тупым мажором, транжирой и бабником.

Он стряхнул пепел прямо на заголовок со своим именем, поднялся на ноги и пошел в душ. Через час в поместье его ждал Люциус с отчетами о закупке первой партии промышленных охладителей, и появляться там с похмельной рожей было никак нельзя. Ширма была возведена идеально: мир видел перед собой глупого мотылька, летящего на свет софитов, даже не подозревая, что прямо под их ногами этот самый мотылек методично бетонирует вход в ледяной ад.

Глава 4

Дождь за гигантскими витражными окнами пентхауса Уэйн-Тауэр лил сплошной серой стеной, превращая шпили готэмских небоскребов в размытые контуры затонувших кораблей. В просторном кабинете пахло крепким ямайским табаком, свежей типографской краской сверок и тем специфическим озоновым холодком, который исходил от тяжелого кондиционера, вмонтированного в дубовые панели стены.

На низком журнальном столике из полированного базальта лежали две вещи: свежий номер таблоида «Готэм Пост», где красовалась размазанная фотография пьяного в стельку наследника империи в обнимку с балериной, и старое, зачитанное до трещин на кожаном корешке флорентийское издание трактата Никколо Макиавелли.

Люциус Фокс сидел в глубоком кресле напротив, неторопливо помешивая серебряной ложечкой остывающий эспрессо. Его пальцы, привыкшие перелистывать тысячи страниц бухгалтерских балансов, мерно постукивали по плотной папке из прессованного картона с грифом строгой конфиденциальности.

— Город гудит, Брюс, — Фокс скользнул насмешливым взглядом по газетной полосе, где заголовок вопил о ночных похождениях юного плейбоя. — В клубе «Метрополь» шепчутся, что ты спустил на шампанское и чаевые швейцарам полугодовой бюджет средней школы в Ист-Энде. Старик Брэдфорд на утреннем заседании попечительского совета аж лоснился от самодовольства. Он прямым текстом заявил коллегам, что мальчишка Уэйн сломался, превратившись в обычного прожигателя жизни, а значит, совет директоров может безбоязненно продлить доверительное управление еще на пять лет.

Уэйн, стоявший у панорамного стекла спиной к комнате, тихо усмехнулся. Черная шелковая сорочка с закатанными по локоть рукавами обтягивала широкие плечи, руки покоились в карманах строгих брюк. В отражении мокрого стекла его серые глаза казались совершенно трезвыми, холодными и пустыми, словно у хищника, выслеживающего стадо у водопоя.

— Пусть радуются, Люциус. Презрение противника — самый дешевый и самый надежный камуфляж на свете, — Брюс развернулся и неторопливо подошел к столу, задев носком начищенного ботинка край газеты. — Макиавелли писал, что государю куда полезнее казаться мягким и никчемным, пока за спиной куется тяжелый меч. Если бы я пришел на совет в шерстяном костюме-тройке и начал задавать правильные вопросы о движении наличности через офшоры, эти старые лисы мгновенно забились бы по норам и ощетинились судебными исками. А так они видят сопливого мажора, которому нужны только быстрые чеки на шлюх и спорткары. Они расслабились, открыли горло и ждут, когда я попрошу добавки.

Фокс покачал головой, отложил ложечку и открыл верхнюю папку:

— Твой флорентийский советник был тем еще циником, но в корпоративном праве штата Нью-Джерси образца девяносто первого года чертовы догмы Возрождения натыкаются на скучные параграфы федеральной комиссии по ценным бумагам. Ты хочешь абсолютной власти над холдингом, не потеряв при этом капитализацию. Это как пытаться сварить суп из живой щуки, не расплескав воду из кастрюли.

— Никакой спешки, дорогой мой финансовый гений, — Брюс опустился на диван, закинув ногу на колено, и придвинул к себе первый лист с организационной структурой совета. — Мы не станем устраивать шумную Варфоломеевскую ночь на бирже. Резкие движения пугают Уолл-стрит, вызывают проверки регуляторов и обваливают акции. Власть забирают медленно, методично, с вежливой улыбкой и чашечкой дорогого чая в руках. Давай начнем по списку. Кто сейчас держит реальные рычаги управления помимо нашего семейного траста?

Люциус поправил очки в тонкой роговой оправе, его деловой тон стал сухим и размеренным:

— Костяк оппозиции составляют трое. Первый — Артур Брэдфорд, семьдесят два года, председатель комитета по аудиту. Контролирует восемь процентов голосующих акций через подставные фонды пенсионеров транспортного профсоюза. Старая закалка, патологическая жадность, спит и видит, как бы продать сталелитейное подразделение конкурентам из Чикаго за жирный откат. Второй — Реджинальд Эллиот, старый друг твоего покойного деда. У него шесть процентов, бешеная гордыня и уверенность в том, что фамилия Уэйн обязана ему самим фактом своего существования. И третий — судья в отставке Харлан Кэмпбелл, прикрывающий юридический тыл этой шайки за скромные три процента опционов и место в совете попечителей университета.

Уэйн внимательно скользнул взглядом по финансовым выкладкам, постукивая пальцем по полированному дереву:

— Классический триумвират жадности, спеси и бюрократического прикрытия. Помнишь, что говорил Никколо о людях такого сорта? «Людей следует либо ласкать, либо уничтожать, ибо за малое зло они отомстят, а за большое не смогут». Если мы просто попытаемся выкупить их доли по рыночной цене, они взвинтят планку до небес и поднимут вой в прессе о рейдерском захвате компании юным самодуром. Значит, действовать будем дифференцированно.

— И каков рецепт на этот раз? — с легкой иронией прищурился Фокс. — Яды в бокал на благотворительном вечере или взрыв яхты в заливе?

— Оставь дешевые детективные сюжеты сценаристам второсортного кино, Люциус. Реальный мир куда прозаичнее, — Брюс придвинул пальцем карточку Брэдфорда. — Старик ворует из пенсионного фонда докеров уже лет пятнадцать, перебрасывая излишки через панамские трасты на счета своей пассии на Багамах. Твои аналитики уже проверили эти проводки?

— Цифры сходятся до цента, — кивнул Фокс, и в его глазах блеснул хищный огонек профессионального азарта. — Двойная бухгалтерия прикрыта фиктивными договорами страхования морских грузов. Если передать эти папки окружному прокурору, старик получит лет двадцать строгого режима в компании тех самых парней, чьи пенсионные накопления он так весело спускал в казино.

— Прокурор нам пока без надобности, — покачал головой Уэйн. — Скандал ударит по репутации всей компании, а нам нужны тишина и послушание. Ты встретишься с Брэдфордом лично в пятницу, в его загородном гольф-клубе. Без юристов, за бокалом сухого мартини. Положишь перед ним копии этих проводок и скажешь простые слова: мистер Уэйн ценит его многолетний вклад в развитие семейного бизнеса и предлагает почетную отставку по состоянию здоровья. Его пакет акций выкупается нашим закрытым каймановым фондом со скидкой в сорок процентов от текущего биржевого курса.

— Он подавится оливкой от такой наглости, — усмехнулся Люциус.

— Подавится, покашляет, покроется холодным потом и подпишет все бумаги дрожащей рукой. Потому что альтернатива — тюремная камера в «Блэкгейте», где докеры с удовольствием объяснят бывшему филантропу разницу между дебетом и кредитом с помощью заточки из суповой ложки. Главное — оставить ему его виллу во Флориде и крошечный процент от прибыли, чтобы у старика осталась иллюзия сытой старости. Человек, которому оставили кусок хлеба с маслом, редко решается на войну с тем, кто держит его за горло.

Фокс сделал пометку в блокноте тяжелой перьевой ручкой:

— С Брэдфордом понятно, удар будет коротким и бескровным. А что делать с Эллиотом? У него безупречная репутация, ни цента мимо кассы, и он искренне считает себя последним оплотом морали в этом Содоме. Компромата на него нет, я проверял трижды.

Брюс поднялся с дивана, подошел к бару и налил в стакан минеральной воды, бросив туда ломтик лимона:

— Тщеславие — куда более разрушительный порок, чем банальная жадность, Люциус. Эллиот спит и видит свое имя на фасаде какого-нибудь монументального строения. Мы польстим его гордыне так, как ему и не снилось. Мы выделим железнодорожные терминалы и убыточный сталелитейный комплекс в отдельную независимую структуру — назовем ее, скажем, «Эллиот Индастриз». Предложим ему стать полновластным президентом этой компании в обмен на его долю в материнском холдинге Wayne Enterprises.

Люциус замер, переваривая услышанное, затем медленно снял очки и тихо рассмеялся:

— Ты дьявол, Брюс. Чистый, патентованный дьявол. Ты сбрасываешь на него токсичные промышленные активы, которые через пару лет сожрут сами себя из-за падения спроса на прокат, да еще и заставляешь его благодарить тебя за царский подарок. Совет директоров лишится самого упрямого консерватора, а мы избавимся от балласта, который тянул капитализацию вниз.

— Именно. Благодеяния нужно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали лучше, — цинично процитировал Уэйн, сделав глоток воды. — Старик получит свой персональный трон, медные таблички со своим именем на проходных и полный карман долгов перед банками, с которыми он будет возиться до самой могилы, совершенно позабыв о материнской компании. А когда его заводики окончательно встанут, мы выкупим их обратно за один символический доллар под видом программы спасения рабочих мест.

— Остается судья Кэмпбелл, — напомнил Фокс, постукивая ручкой по третьей папке. — Этот флюгер держит нос по ветру. Без Брэдфорда и Эллиота он останется в абсолютном меньшинстве.

— С судьей поступим еще проще, — холодно отозвался молодой миллиардер. — Мы удвоим его жалование в совете попечителей фонда Уэйнов и намекнем, что его племянник получит теплое кресло в городском арбитраже, как только освободится вакансия. Судьи любят комфорт и стабильность. Он проголосует за любое решение, которое мы спустим сверху, лишь бы его не лишали привычного пайка.

Люциус аккуратно закрыл папки, сложив их ровной стопкой перед собой, и посмотрел на юношу долгим, проницательным взглядом:

— Все это займет от трех до четырех месяцев методичной, незаметной работы. Никакой паники на бирже, никаких заголовков в «Уолл-стрит джорнэл». К лету девяносто первого года ты получишь семьдесят восемь процентов голосующих акций холдинга, консолидированных в твоих руках и закрытых трастах. Полный, безраздельный диктат. Но теперь ответь мне на главный вопрос, Брюс. Куда мы перенаправим высвободившиеся финансовые потоки?

Уэйн подошел к столу, оперся на него обеими руками и наклонился к управляющему. В его баритоне зазвучали низкие, гипнотические ноты абсолютной убежденности:

— Мы уходим в тень, Люциус. Официально Wayne Enterprises останется респектабельным производителем электроники, медицинского оборудования и строительным гигантом. Но вся реальная прибыль, все свободные миллиарды потекут в закрытое подразделение перспективных исследований.

— Опять твоя «прикладная экология»? — хмыкнул Фокс.

— Назови это как угодно. Мне нужны мощности для тяжелого подземного строительства. Мы выкупаем законсервированные соляные шахты под заливом и старые карьеры в пригороде. Туда пойдут тонны свинцового проката, композитные сплавы и промышленное криогенное оборудование, которое сейчас разрабатывает Виктор Фрис. Никаких внешних подрядчиков: строительные бригады формируются из наемников по закрытым контрактам через офшорные структуры.

Фокс нахмурился, в его взгляде мелькнула тень искренней тревоги:

— Ты строишь бункер, Брюс. Не просто защищенный комплекс, а настоящую подземную цитадель масштабов ядерной войны. Чего ты ждешь? Советский Союз доживает последние дни, холодная война практически окончена. С кем ты собрался воевать под землей?

Брюс выпрямился, бросил взгляд в окно, где сквозь пелену дождя мерцали огни мегаполиса, и горько усмехнулся:

— Люди всегда готовятся к прошлой войне, Люциус. Генералы ждут танковых клиньев в Европе, сенаторы боятся ядерных ракет, а биржевики дрожат перед инфляцией. Они слепы, как новорожденные котята. Настоящая буря придет не из Москвы и не из Пекина. Она свалится прямо с неба, вылезет из тайных правительственных лабораторий и поднимется со дна океана. Существа, перед которыми вся наша армия с ее ракетами и авианосцами будет выглядеть как кучка муравьев под солдатским сапогом.

Парень замолчал на секунду, давая тяжелым словам осесть в воздухе кабинета, а затем добавил с леденящим спокойствием:

— Когда этот день настанет, у человечества не останется ничего, кроме горстки психопатов в масках, возомнивших себя богами. И в этом цирке уродов я намерен быть единственным зрителем с заряженным ружьем и ключами от эвакуационного выхода. Работай по Брэдфорду, Люциус. Время работает на нас, но только до тех пор, пока мы не даем ему обогнать наши расчеты.

Фокс медленно поднялся, поправил галстук и протянул Брюсу руку. Рукопожатие получилось коротким, сухим и тяжелым, словно скрепление тайного пакта двух заговорщиков перед штурмом королевского дворца:

— Бумаги по фондам будут готовы к вечеру пятницы. Отдыхай, мистер Уэйн. И постарайся сегодня ночью не разбить еще один «Феррари». Городской совет искренне переживает за состояние фонарных столбов на набережной.

— О столбах пусть беспокоится дорожная служба, — весело усмехнулся Брюс, мгновенно натягивая привычную маску беззаботного богача. — А у меня сегодня благотворительный аукцион современного искусства. Буду с умным видом покупать мазню местных авангардистов за сотни тысяч долларов и строить глазки французской кураторше. Публика должна получать свое зрелище, Люциус. Особенно когда за кулисами уже расставляют гильотину.

Аукционный дом «Бергманн и сыновья» в старом финансовом квартале Готэма выглядел так, словно его архитекторы искренне пытались совместить величие римского Пантеона с безопасностью форта Нокс. Под высокими сводами, украшенными позолоченной лепниной и росписями на мифологические сюжеты, мерно гудел цвет местной аристократии. Мужчины в строгих смокингах с шелковыми лацканами неторопливо цедили виски тридцатилетней выдержки, дамы шуршали подолами вечерних платьев, а воздух был густо напоен ароматом французских духов, парафина от сотен свечей и тонким душком непомерной, застарелой спеси.

Брюс появился за полчаса до начала главных торгов, когда публика уже успела порядком захмелеть от бесплатного шампанского. На нем был безупречный смокинг полуночно-синего оттенка, сшитый портными с Сэвил-роу, белоснежная манишка сидела без единой складки, а галстук-бабочка красовался ровно под тем легким, нарочито небрежным углом, который отличает истинного денди от лакея в ливрее.

Стоило наследнику империи Уэйнов переступить порог, как по залу пробежал сдавленный шепоток. Вчерашние сплетни из утренних таблоидов сделали свое дело: почтенные матроны демонстративно отворачивали веера, скрывая хищное любопытство, а молодые дебютантки прожигали юношу взглядами, полными скрытой надежды стать следующей спутницей его безумных ночных гонок.

Попаданец лишь мягко улыбался, принимая бокал ледяного «Кристалла» с серебряного подноса и отвешивая вежливые кивки знакомым лицам. Маска легкомысленного повесы сидела на нем уже как родная кожа, позволяя скользить сквозь толпу незамеченным наблюдателем.

Его внимание привлекла не центральная сцена, где на бархатном постаменте выставили сомнительную абстракцию европейского авангардиста, и не пузатые городские чиновники, спорившие о ставках земельного налога.

Возле боковой витрины с древностями эпохи Птолемеев стояла женщина.

Она держалась чуть в стороне от основного скопления гостей, словно тень, случайно забредшая на яркий карнавал. Платье из черного струящегося шелка облегало фигуру так плотно и естественно, что казалось второй кожей, обнажая безупречную линию смуглой спины вплоть до самого основания поясницы. Короткая стрижка подчеркивала точеную, почти скульптурную шею, а в пальцах с неброским темным маникюром она вертела бокал, к которому за последние пять минут так ни разу и не прикоснулась.

Но главное заключалось в ее взгляде.

Пока остальные гости лениво листали аукционные каталоги, эта девушка изучала выставленную за бронированным стеклом черную базальтовую кошку с золотыми инкрустациями в глазницах. Причем смотрела она не на бирку с провенансом и не на тонкую резьбу по камню. Ее цепкий, холодный взор блуждал по углам стеклянного куба, методично сканируя датчики инфракрасного объема и заклепки внутреннего электронного замка.

— Если планируете забрать ее домой прямо сейчас, советую прихватить с собой толковый стеклорез с алмазным напылением и хорошую заглушку для высокочастотных датчиков, — негромко, прямо над ее ухом произнес Брюс, остановившись в полушаге за ее правым плечом. — Хотя местная охрана среагирует секунд через сорок, так что времени на вежливое прощание с публикой у вас почти не останется.

Незнакомка даже не вздрогнула. Ее плечи лишь плавно расправились, словно у потревоженной пантеры, а на губах, тронутых помадой цвета спелой вишни, расцвела ленивая, насмешливая улыбка.

Она медленно обернулась, скользнув по юноше оценивающим, обжигающе-зеленым взглядом из-под пушистых ресниц:

— Какая вопиющая грубость, мистер Уэйн. Подкрадываться к одинокой даме со спины и обвинять ее в дурных намерениях по отношению к египетским древностям. Я всего лишь восхищалась пластикой древних мастеров. Разве в Готэме уже ввели налог на искреннюю любовь к изящным искусствам?

— Налог пока не ввели, но наши законодатели как раз работают над этой досадной оплошностью, — Брюс отвесил легкий, безупречно галантный поклон, не сводя глаз с ее лица. — А насчет грубости готов спорить до хрипоты. Подкрадываются воры в переулках, я же подошел с подветренной стороны, шурша шелком и источая аромат вполне благонадежного колокола. Меня зовут Брюс. Хотя вы, кажется, уже успели навести справки через утренние газеты.

— Сложно не узнать человека, чья физиономия украшает передовицы рядом с новостями о падении индекса Доу-Джонса, — девушка качнула бокалом, заставляя золотистые пузырьки подняться к тонкому краю стекла. — Селина. Селина Кайл. Консультант по частным коллекциям и скромная ценительница редких безделушек.

— Скромная ценительница, которая смотрит на охранную систему витрины так, будто мысленно уже разобрала ее на микросхемы и сложила в вечернюю сумочку, — парировал молодой миллиардер, сделав шаг ближе и оперевшись локтем о деревянную панель соседней стойки. Расстояние между ними сократилось до границы приличия, по воздуху пробежал тонкий электрический разряд взаимного интереса. — Знаете, Селина, редкие безделушки имеют скверную привычку царапаться, если пытаться снять их с пьедестала без чека из кассы.

— О, вы недооцениваете мягкость правильного подхода, Брюс, — ее голос понизился до бархатного, урчащего полушепота, в котором сквозило откровенное лукавство. — К некоторым вещам просто нужно найти правильный ключик. Немного терпения, чуточку ласки, пара уверенных движений в темноте — и самая неприступная красота сама падает вам в руки, даже не подумав поднять тревогу.

— Звучит как выдержка из руководства по взлому сейфов. Или по соблазнению наивных наследников промышленных гигантов, — хмыкнул парень, с откровенным, но вполне эстетическим восхищением скользя взглядом по открытым плечам девушки. — Впрочем, во втором случае вам даже не понадобились бы отмычки. Я исключительно податлив, когда дело касается содержательных бесед с красивыми женщинами на фоне сомнительного антиквариата.

Селина тихо рассмеялась, запрокинув голову. В ее смехе не было светской фальши, он звучал живо, хрипловато и по-настоящему дерзко:

— Надо же. А светские хроникеры утверждают, будто юный мистер Уэйн тратит свой словарный запас исключительно на заказ дорогих вин и тосты в компании русских танцовщиц. Неужели таблоиды нагло врут почтенной публике?

— Таблоиды выполняют важнейшую социальную функцию: они дают людям возможность спать спокойно, думая, что богатые бездельники глупее, чем есть на самом деле, — Брюс подался чуть вперед, заглядывая прямо в изумрудную глубину ее глаз. — Если бы они знали, что я умею не только подписывать чеки, но и замечать интересные детали, на аукционах стало бы слишком душно от наплыва репортеров. Например, я заметил, что на ваших пальцах нет ни одного кольца, хотя дамы вашего круга обычно надевают на подобные рауты половину фамильного ломбарда.

— Украшения отвлекают внимание от сути, — парировала девушка, грациозно поведя тонкой бровью. — К тому же металл холодит кожу и оставляет следы на полированных поверхностях. Зачем обременять себя лишней тяжестью, если можно просто наслаждаться моментом?

— Железная логика профессионала, — одобрительно кивнул Брюс. — И что же говорит ваш наметанный глаз об этом конкретном лоте? Неужели эта кошка действительно стоит тех трехсот тысяч, которые за нее просит жадный аукционист?

— Камень посредственный, поздняя династия, провинциальная мастерская в Верхнем Египте, — небрежно бросила Селина, бросив короткий взгляд на экспонат. — Но вот золото в глазах... чистейшая самородная жила из Нубии. Очень редкая проба. И очень податливый материал. Настоящее сокровище для того, кто понимает толк в чистых линиях, а не гонится за музейным шумом.

— Какая жалость, — вздохнул юноша с притворным сожалением. — Я как раз думал выкупить ее и поставить на приборную панель своего нового спорткара вместо дурацкой собачки с качающейся головой. Теперь придется отказаться от этой затеи, чтобы не ранить ваш тонкий художественный вкус.

— Если вы посмеете прилепить реликвию четвертого века до нашей эры на торпеду своего кричащего итальянского корыта, Уэйн, я лично приду к вам ночью и оцарапаю капот, — сощурилась Селина, и в ее тоне проскользнула такая натуральная, острая угроза, от которой у любого другого завсегдатая клубов перехватило бы дыхание.

— Это официальное обещание свидания или просто угроза хулиганства в адрес частной собственности? — не моргнув глазом парировал Брюс, и его улыбка стала почти мальчишеской, с легким налетом хулиганского азарта. — Предупреждаю сразу: поместье охраняют злые садовники, а во рву вокруг восточного крыла водятся исключительно простуженные карпы. Так что вам придется проявить чудеса акробатики, чтобы добраться до гаража.

— Считайте это открытым финалом нашей маленькой пьесы, — мурлыкнула девушка, делая наконец крошечный глоток шампанского и глядя на него поверх тонкого хрусталя. — Люблю сложные маршруты. На легких дорожках всегда слишком много случайных попутчиков.

В этот момент в центре зала раздался звонкий удар деревянного молотка о медную подставку. Распорядитель торгов, пожилой джентльмен с моноклем и напыщенным выражением лица, откашлялся в микрофон:

— Дамы и господа! Мы переходим к лоту номер четырнадцать. Уникальная бронзовая миниатюра работы неизвестного фламандского мастера шестнадцатого столетия: «Спящий леопард на охотничьем трофее». Начальная ставка — сорок тысяч долларов.

В зале зашелестели номерные таблички. Какой-то пожилой сенатор с лоснящимися щеками лениво поднял руку, следом за ним вступил антиквар из Бостона, набивая цену до шестидесяти тысяч.

Селина едва заметно вздохнула, скользнув взглядом по тонкой бронзовой фигурке зверя, выставленной на помосте. В этом мимолетном движении ресниц было столько искреннего, неподдельного восхищения хищной пластикой металла, что Брюс прочитал ее желание так же ясно, как строки в финансовом отчете.

Не отводя взгляда от лица мисс Кайл, юноша небрежно поднял два пальца свободной руки:

— Сто пятьдесят тысяч.

По залу прокатился глухой вздох. Сенатор поперхнулся шампанским, аукционист на мгновение потерял дар речи, близоруко вглядываясь в дальний угол у витрин, а затем просиял маслянистой улыбкой:

— Сто пятьдесят тысяч от мистера Брюса Уэйна! Прекрасный, смелый жест истинного ценителя! Кто-нибудь желает повысить ставку? Сто пятьдесят тысяч — раз... два... Продано мистеру Уэйну!

Молоток звонко опустился.

Селина медленно повернулась к молодому человеку, скрестив обнаженные руки на груди. В ее зеленых глазах читалась смесь искреннего изумления, насмешки и чего-то похожего на настороженное уважение:

— Сто пятьдесят тысяч за кусок темной бронзы размером с кофейную чашку? Вы всегда так швыряетесь деньгами, когда хотите произвести впечатление на малознакомых женщин, Брюс? Это выглядит пугающе непрактично.

— Производить впечатление деньгами — занятие для биржевых выскочек, у которых нет фантазии, — спокойно ответил Уэйн, сделав знак распорядителю оформить доставку лота на имя семейного фонда. — Я просто подумал, что этот зверь слишком хорош, чтобы пылиться в пыльном кабинете какого-нибудь заплывшего жиром чиновника. Ему нужно место, где умеют ценить грацию и острые когти.

Он шагнул вплотную к девушке, склонился к ее уху так, что кончики его волос едва заметно коснулись ее виска, и добавил тихим, бархатным шепотом:

— Бронза простоит в моем кабинете до конца недели, Селина. Окна второго этажа западного крыла выходят прямо на старую террасу с диким виноградом. Замки там старинные, английские, с секретом в три оборота, но для настоящей ценительницы прекрасного это ведь не станет непреодолимым препятствием, верно?

Кайл замерла на секунду, вдыхая терпкий аромат его одеколона, затем чуть отстранилась и окинула парня долгим, глубоким взглядом, в котором больше не было снисходительности к богатому мальчику. Перед ней стоял опасный, умный и чертовски привлекательный игрок, знающий цену каждому слову и каждому жесту.

— Вы играете с огнем, мистер Уэйн, — тихо произнесла она, и кончики ее губ тронула искренняя, озорная усмешка. — Кошки ведь не просто гуляют сами по себе. Иногда они уносят с собой то, с чем хозяева дома совершенно не планировали расставаться.

— В этом доме слишком много лишних вещей, Селина, — улыбнулся в ответ Брюс, слегка коснувшись губами тыльной стороны ее тонких пальцев в безупречном прощальном жесте. — Главное — не забирайте ковер в холле. Альфред потратил три дня, чтобы оттереть с него следы прошлой жизни, и он мне этого точно не простит.

Оставив девушку с бокалом у витрины, молодой миллиардер развернулся и легкой, пружинистой походкой направился к выходу из зала, спиной чувствуя ее пристальный, неотрывный взгляд. Игра только начиналась, но первые фигуры на этой шахматной доске уже вставали на нужные клетки.

Глава 5

Старый эллинг для гидропланов на песчаной косе мыса Кармин давно сгнил изнутри, превратившись в гулкую жестяную коробку, где пахло соленой ржавчиной, вымоченным в мазуте деревом и прелыми водорослями. За пробитыми листами гофрированного железа шумел прибой залива, швыряя холодную мартовскую пену на бетонные сходни, а сквозь щели в перекрытиях тянуло сырым туманом, превращавшим дыхание в плотный пар.

Человек, сидевший на перевернутом деревянном ящике из-под авиационных свечей, не зажигал огня. Он просто слился с густой тенью у дальней стены, положив на колени короткий карабин с матовым воронением, и терпеливо слушал, как мерно хрустит мокрая галька под тяжелыми колесами подъезжающей машины.

Уэйн заглушил двигатель за сотню ярдов до ангара и прошел остаток пути пешком, не прячась и не пытаясь изображать разведчика на вражеской территории. На нем была простая армейская куртка из плотного брезента без знаков различия, высокие шнурованные ботинки и темный свитер с высоким воротом. Никаких телохранителей, никаких машин прикрытия в подлеске — жест безумный для любого богатого сопляка из верхов, но безошибочно понятный тому, кто всю жизнь провел на войне.

Тяжелая створка ворот скрипнула, впуская серый утренний свет, и Брюс перешагнул порог, остановившись ровно на той границе, где заканчивался луч и начинался сумрак.

— Под левой ключицей у тебя керамическая пластина, парень, — глухой, прокуренный баритон раздался из темноты без малейшего шороха предварительного движения. — Двигаешься слишком ровно для того, кто пару часов назад сошел со страниц светской хроники с бутылкой шампанского в обнимку. На двадцать шагов я вижу баланс твоего тела: ты опираешься на подушечки стоп, словно ждешь удара ножом под ребра каждую секунду.

Слейд Уилсон медленно поднялся с ящика, выходя на тусклый свет.

Высокий, сухой, с седой щетиной на хищном лице и черной повязкой, наглухо закрывавшей правую глазницу. Левый глаз — холодный, цвета зимнего ружейного ствола — скользнул по фигуре вошедшего с профессиональной цепкостью мясника, оценивающего тушу перед разделкой. От ветерана пахло пороховым нагаром, дешевыми сигариллами и той специфической звериной уверенностью, которую невозможно сымитировать дорогими курсами рукопашного боя.

— Поправка, Слейд. Керамики на мне нет, в такую сырость она только холодит грудину, — спокойно отозвался Уэйн, даже не шелохнувшись навстречу направленному в грудь стволу. — А стою я так потому, что готэмская грязь под ногами скользкая, а чинить связки в двадцать лет — непозволительная трата времени.

Уилсон опустил карабин стволом вниз, щелкнул предохранителем и неторопливо убрал палец со спускового крючка. На его обветренных губах проступила тонкая, едва заметная усмешка:

— Наследник империи с повадками кадрового диверсанта. Вашингтонские бюрократы уверяли меня, что мальчик просто сошел с ума от родительских миллионов и хочет поиграть в солдатики, пока совет директоров делит сталелитейные цеха. Зачем ты вытащил меня из Алжира, Уэйн? Наемников твоего уровня нанимают через тройные счета в Цюрихе, а не вызывают на полусгнившие склады личной запиской.

— Потому что посредники мыслят категориями комиссионных, майор. Они продают часы работы, количество патронов и суточные для пехоты. Мне же нужен человек, который понимает саму природу ремесла.

Брюс подошел ближе, бросив между ними на пыльный верстак тяжелую брезентовую сумку. Молния разошлась с сухим треском, обнажив плотные брикеты немаркированных золотых слитков швейцарской плавки и спутниковый телефон новейшей закрытой модификации.

Слейд даже не взглянул на металл. Его единственный глаз буравил лицо юноши, выискивая малейшую фальшь:

— Красивые слова для мальчишки, который пороха не нюхал. Война для вас, кабинетных стратегов, это стрелочки на штабных картах да графики биржевых котировок на медь.

— Война — это единственный честный процесс во вселенной, где энтропия берет свое без оглядки на морализаторов и юристов, — тихо, с леденящей искренностью произнес Брюс, и в его голосе зазвучала та самая поэзия чистого насилия, от которой у обычных людей стынет кровь. — Мир за пределами этих стен возомнил, будто цивилизация держится на конституциях, договорах и благотворительных обедах. Они забыли, что культура — это всего лишь тонкая пленка жира на поверхности котла, под которым полыхает первобытный огонь. Стоит пламени чуть разгореться, и вся эта позолота сгорает за считанные секунды. Меч не спорит с тем, кто слабее. Он просто рассекает плоть, восстанавливая природный порядок вещей.

Уилсон замер, его уцелевший глаз чуть сузился, впитывая каждую интонацию. Ветеран достал из кармана мятую пачку, чиркнул деревянной спичкой о коробок и выпустил в сырой воздух струю горького сизого дыма:

— Отсекать сухостой, чтобы лес не задохнулся в собственной гнили. Старая восточная песня. Но клинок тупится, если рубить им помои, парень. Кого ты собрался жечь?

— Всех, кто возомнит себя вправе стоять над родом людским, — отрезал Уэйн, шагнув вплотную к столу. — Девяностые будут временем распада. Советский колосс валится на бок, оставляя после себя арсеналы на миллионы стволов и тысячи голодных специалистов, готовых продавать биологическое оружие за мешок риса. Но это лишь рябь на воде. Скоро из лабораторий, из космоса и из древних руин полезет дрянь, перед которой обычные армии побегут как стадо испуганных овец. И когда это начнется, мне понадобится не взвод перепуганных призывников, а стая волков, способных перекусить хребет чудовищу, даже не спросив его имени.

Слейд медленно затянулся, стряхнул пепел прямо на золотой слиток и тихо, одобрительно хмыкнул:

— Ты говоришь как человек, который уже видел пепелище, хотя тебе едва перевалило за двадцать. Любопытно. Но армия из воздуха не берется. Любое отребье можно научить нажимать на спуск за пару месяцев, но превратить наемников в инструмент абсолютной воли можно только одним способом: пропустить их через ад, где выживание станет единственным инстинктом.

— Именно за этим я здесь, Слейд. Мы создаем частную военную компанию «Авангард». Официально — охрана гуманитарных миссий, сопровождение грузов Wayne Enterprises в нестабильных регионах, борьба с морским пиратством. Неофициально — полигон для отбора тех, кто способен держать строй, когда небеса раскалываются надвое.

— Где начнем обкатку? — коротко спросил Уилсон, мгновенно переходя на деловой тон профессионала, для которого человеческие жизни давно превратились в расходный материал.

— Африка и Ближний Восток, — Брюс развернул на досках потрепанную топографическую карту двух континентов. — Никаких спутников наблюдения, никакой международной прессы, сплошная серая зона, где кровь дешевле питьевой воды. В Анголе и Сьерра-Леоне сейчас кипит кровавая каша вокруг алмазных приисков. Ты зайдешь туда под видом частных охранников концессий. Твоя задача — не держать оборону блокпостов, а вести маневренную охоту. Прогнать новобранцев через тропические лихорадки, засады в буше и ночные штурмы укрепленных лагерей местных полевых командиров. Огнем и мечом, без жалости и пленных. Те, кто дрогнет или начнет рассуждать о правах человека, остаются гнить в саванне.

— Жестко. Но джунгли учат только индивидуальному выживанию, — заметил Слейд, постукивая по карте загрубевшим пальцем. — Настоящая спайка подразделений рождается на открытом пространстве, где работает тяжелая техника и дальнобойная артиллерия.

— Для этого у нас есть Персидский залив и истощенные границы Леванта, — подхватил мысль Уэйн, и Уилсон лишь едва заметно кивнул, оценив безупречную логику замысла. — После недавней бури в пустыне там осталась масса бесхозного железа, бродячих батальонов республиканской гвардии и религиозных фанатиков всех сортов. Второй эшелон пойдет туда. Песчаные бури, работа малыми группами на броневиках, ночные корректировки огня и зачистка подземных бункеров. Мои лаборатории обеспечат вас экспериментальными средствами связи, индивидуальными системами фильтрации и новыми композитными бронежилетами. Ты испытаешь все эти игрушки в реальном бою на живом мясе.

— Мне понадобятся люди с особыми навыками, — прищурился наемник. — Не просто стрелки из морской пехоты. Психопаты, которых военные трибуналы с удовольствием вздернули бы на рее, умей они их поймать.

— Список уже готов, — Брюс достал из кармана запечатанный конверт. — Флойд Лоутон присоединится к твоей группе в Бейруте через две недели. Парень ищет хорошей смерти, но стреляет так, будто родился с оптикой вместо правого глаза. В Каире тебя встретит Рик Флэг, он займется координацией снабжения и дисциплиной на базах. А для тяжелых задач в прибрежных зонах мы сейчас готовим перевод одного... крайне экзотического экземпляра с Гавайев.

Слейд вскрыл конверт, пробежал глазами по первым строчкам и тихо присвистнул:

— Ты собираешь не охранное агентство, Уэйн. Ты собираешь личный легион мясников. Вашингтонские генералы удавятся от зависти, если узнают, какой зверинец ты ставишь под ружье.

— Вашингтонские генералы слишком заняты подсчетом пенсий и распилом бюджета на новые бомбардировщики, Слейд. Они ослепли от собственной сытости. Когда их карточный домик зашатается, они прибегут к нам на коленях, умоляя навести порядок.

Уилсон помолчал несколько секунд, глядя сквозь дыру в крыше на свинцовые тучи, ползущие над заливом, затем затушил окурок о край железного верстака и протянул Брюсу широкую, мозолистую ладонь, исполосованную старыми шрамами:

— Полная автономия в зоне боевых действий. Никаких наблюдателей с юридическими дипломами за моей спиной. Если мне понадобится сжечь деревню ради сохранения роты — я сожгу ее, не спрашивая твоего совета директоров.

— Единственный закон для тебя — выполнение боевой задачи и абсолютное молчание, — Брюс сжал чужую ладонь крепким, тяжелым хватом, ни на миллиметр не уступив в силе генетически улучшенному ветерану. — Мне не нужны оправдания, мне нужны выжившие псы, готовые рвать по первой команде.

— По рукам, мистер Уэйн, — на лице Слейда впервые мелькнуло подобие искреннего уважения к стоящему перед ним человеку. — Первый транспорт вылетает в Луанду в пятницу ночью. Через полгода я верну тебе не просто наемников. Это будут псы войны, знающие вкус человечины и понимающие только один язык — свинец и сталь.

— Счастливой охоты, майор, — Брюс развернулся и неторопливо пошел к выходу из эллинга, где холодный ветер уже разгонял остатки утреннего тумана. — Постарайся оставить в живых хотя бы половину. Настоящая работа для них начнется только тогда, когда этот мир окончательно сойдет с ума.

Тяжелый дизельный траулер «Орион», переоборудованный на верфях Сан-Диего в плавучую исследовательскую платформу, мерно переваливался на шестиметровых волнах в сорока милях к юго-западу от гавайского рифа Френч-Фригат.

Ночь стояла черная, беззвездная. Над палубой свистел шквалистый тихоокеанский ветер, швыряя в лицо ледяные соленые брызги вперемешку с мелкой моросью. Воздух вокруг судна был насквозь пропитан приторной, тяжелой вонью: в кормовой части прямо в кипящий пенный след непрерывно опорожнялись два промышленных измельчителя, перемалывая в кашу сотни туш свежего австралийского скота, бочки с тунцовой кровью и концентрированные феромонные стимуляторы, синтезированные в лабораториях Уэйна.

Кровавый след тянулся за кормой на мили, создавая в океанской толще непреодолимый для любого морского хищника зов первобытного голода.

Брюс стоял на открытом капитанском мостике, уцепившись ладонями в прорезиненных перчатках за стальной поручень. На молодом миллиардере был глухой штормовой комбинезон из черного неопрена с титановыми нитями и тяжелые палубные ботинки с противоскользящими шипами. Никаких смокингов и легкомысленных улыбок для светской хроники: лицо окаменело, серые глаза неотрывно буравили зеленый фосфорный круг гидроакустической станции.

Рядом тихо потрескивал армейский радиосканер, перехватывавший панические переговоры береговой охраны Перл-Харбора. Военные три дня назад потеряли свой секретный «объект» во время транспортировки на полигон атолла Мидуэй. Зверь просто перекусил швартовые цепи в трюме плавдока, проломил обшивку ниже ватерлинии и ушел на глубину, оставив после себя десяток разорванных на куски водолазов.

— Объект приближается на курсовом угле тридцать, — монотонно доложил оператор сонара, не отрывая взгляда от экрана. — Скорость — тридцать пять узлов. Глубина — восемьдесят метров. Он идет прямо по нашему шлейфу, сэр. И размеры... господи помилуй, эта туша весит не меньше полутора тонн.

— Приготовить гидравлические лебедки и подать питание на накопители, — спокойно скомандовал Уэйн, не повышая голоса. — И заглушите главный дизель. Переходим на маневровые электромоторы. Парень должен думать, что наткнулся на легкую добычу.

Судно резко сбавило ход, мерный рокот двигателей сменился тихим свистом генераторов.

Океан за бортом внезапно закипел.

Сначала из черной маслянистой воды в свете палубных прожекторов показался гигантский, уродливый спинной плавник, оставлявший за собой пенные буруны. Затем волна с грохотом раскололась, и на поверхность выметнулась чудовищная масса плоти. В лучах галогеновых ламп блеснула серо-синяя шагреневая кожа, покрытая застарелыми белесыми шрамами от гарпунов и корабельных винтов. Пасть, способная без труда перекусить пополам легковую машину, распахнулась, обнажив частокол загнутых назад треугольных зубов размером с ладонь взрослого мужчины.

Существо яростно впилось в подвешенную над кормовым слипом тушу быка, и стальной трос толщиной в палец натянулся со звоном лопнувшей струны.

— Огонь, — коротко бросил Брюс в наручный коммуникатор.

С бортовых турелей со свистом сорвались четыре тяжелых пневматических гарпуна. Закаленные титановые наконечники вонзились в толстую шкуру чудовища под плавниками и в основание массивного хвоста, не пробивая жизненно важных органов, но раскрывая внутри подкожной клетчатки широкие удерживающие якоря. Вслед за ними в воду ушли толстые медные жилы в бронированной изоляции.

Вода за кормой взорвалась фонтанами кровавой пены. Раненый полубог взревел — низким, инфразвуковым ревом, от которого завибрировали стекла ходовой рубки и заломило зубы у всей палубной команды. Чудовище рвануло вперед с чудовищной мощью дизельного локомотива, пытаясь утащить пятисоттонный траулер на дно, и нос корабля опасно задрался вверх.

— Держи натяжение! — крикнул старпом, хватаясь за переборку. — Лебедки горят!

— Подать первый импульс, сорок процентов, — приказал Брюс, уже спускаясь по трапу прямо на залитую пеной и кровью нижнюю палубу.

Рубильник на распределительном щите грохнул, замыкая цепь. В воду ушел разряд колоссальной мощности. Океан вокруг траулера озарился призрачным голубым сиянием, вода зашипела, превращаясь в пар. Нанауэ дернулся всем своим колоссальным телом, мышцы свело судорогой, пасть бессильно распахнулась, выпуская остатки растерзанной говядины.

Гидравлический кормовой кран взвыл турбинами, выбирая слабину тросов, и через две минуты полубессознательную, тяжело дышащую тушу выволокли по наклонному слипу прямо на усиленную бронеплитами рабочую площадку.

Зрелище вблизи внушало суеверный ужас.

Это была не просто акула. Торс, руки и плечи существа напоминали анатомию античного титана, переплавленного с глубоководным монстром. Грудные мышцы бугрились под толстой, непробиваемой для обычных пуль шкурой, пятипалые лапы заканчивались черными серповидными когтями, а из щелей жабр на массивной шее с хрипом вырывался горячий, пахнущий тухлой рыбой пар.

Стоило чудовищу коснуться сухой палубы, как первобытная ярость снова взяла верх. Нанауэ оскалился, взмахнул мощным хвостом, сминая стальной леерный столбик в лепешку, и попытался встать на четвереньки, оглашая ночное небо бешеным хриплым рыком.

— Стой на месте, рыбка, — холодно произнес Брюс, подходя вплотную к бьющемуся исполину.

В руках юноши были две длинные штанги с изолированными рукоятями, увенчанные полусферическими медными электродами. Не дожидаясь, пока зверь наберет инерцию для броска, Уэйн резким, выверенным движением вогнал контакты прямо в височные впадины существа — туда, где под кожей располагались ампулы Лоренцини, сложнейшая электросенсорная система, отвечающая за ориентацию в пространстве.

— Разряд. Короткая серия по три герца.

Голубая дуга вспыхнула с сухим треском.

Нанауэ взвыл, зажмурив черные, круглые, лишенные зрачков глаза. Его гигантское тело забилось в конвульсиях, но это не была слепая агония: импульсы определенной частоты не сжигали нервную систему, а гасили в мозгу животный приступ сенсорной перегрузки, искусственно возвращая нейроны к состоянию покоя.

Спустя десять секунд ток отключили.

Монстр тяжело рухнул брюхом на рифленую сталь палубы. Жабры судорожно вздымались, из уголка пасти текла густая слюна, но взгляд черных бусин внезапно изменился. Бешеная муть океанского хищника ушла, уступив место тяжелой, тягучей осмысленности.

Брюс отбросил штанги в сторону, жестом приказал матросам опустить карабины и сел прямо на перевернутый деревянный ящик для снастей в трех шагах от раскрытой челюсти чудовища. Достав из кармана комбинезона складной нож и крупное зеленое яблоко, он спокойно срезал кожуру, закинул дольку в рот и начал неторопливо жевать, глядя прямо в глаза пленнику.

Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь плеском волн за бортом.

— Больно... внутри головы, — внезапно проскрежетал монстр.

Голос Нанауэ напоминал звук перемалываемых жерновами базальтовых булыжников. Это был глубокий, рокочущий бас, с трудом ворочавший человеческие согласные, но в нем не было и следа звериной бессмысленности.

Матросы на мостике испуганно переглянулись, кто-то судорожно передернул затвор, но Уэйн даже бровью не повел.

— Зато мыслить стало легче, верно? — ровно отозвался Брюс, срезая еще одну дольку фрукта. — Когда ампулы забиты шумом винтов и сонаров, трудно оставаться рассудительным. А военные на базе вряд ли утруждали себя тонкой настройкой твоих мозгов. Они просто лупили тебя шокерами по ребрам, когда ты отказывался прыгать через кольцо.

Акулоголовый медленно, с металлическим скрежетом когтей по бронеплитам, приподнял массивную голову. В черных омутах его глаз блеснуло искреннее, детское удивление пополам с лютой обидой:

— Они... плохие. Давали тухлое мясо. Били железными палками. Говорили: «Тупая рыба, оружие номер четыре». Я не оружие. Я Нанауэ. Отец — Царь всех вод, Великая Акула. А они... карлики в белом. Я сломал их клетку. Перекусил пополам толстого в очках. Он смешно пищал.

Брюс тихо усмехнулся, проглотив яблоко:

— Толстый в очках заслужил, спорить не стану. Кормить сына бога протухшей рыбой — это верх неуважения к морской знати. Но давай начистоту, парень. Ты ведь не тупая рыба, хотя очень старательно ее изображаешь, когда тебе лень напрягать извилины.

Нанауэ насупился. Эта мимика на широкой морде хищника выглядела почти комично: чудовище надуло мясистые губы точь-в-точь как двенадцатилетний пацан, которого взрослые поймали на краже яблок в чужом саду:

— Ты тоже хочешь посадить Нанауэ на цепь? Привязать веревки, сказать: «Плыви туда, взорви ту лодку»? Я тебя съем, маленький человек. У тебя мягкие кости. И пальто не спасет.

— Съесть ты меня, конечно, можешь, — согласился Уэйн, лениво поигрывая лезвием ножа. — Правда, в твоем теле сейчас сидят четыре гарпуна. В каждом из них — по заряду термита с дистанционным детонатором. Мой человек на мостике держит палец на кнопке. Ты успеешь сделать два шага, после чего твои внутренности прожарятся до состояния хорошего стейка. Глупая смерть для будущего владыки океана, не находишь?

Монстр недовольно заворчал, покосившись на торчащие из шкуры металлические стержни. Зубы со скрежетом сомкнулись, выбив искру:

— Чего ты хочешь? Говори быстрее. На воздухе сушит жабры. Воняет гарью.

— Я хочу предложить тебе работу, Нанауэ. Настоящую, мужскую работу, а не собачью службу у перепуганных генералов.

— Какую работу? — в голосе великана прорезалось настороженное любопытство.

— Военную, — Брюс поднялся с ящика, подошел на шаг ближе, полностью игнорируя смертоносную близость челюстей, и заговорил с той веской, уважительной интонацией, с которой взрослые говорят с гордыми, ершистыми подростками: — Ты сильный. Ты быстрее любого эсминца в воде и крепче танковой брони на суше. Но один ты пропадешь. Военные не отстанут. Они поднимут авиацию, забросают твои рифы глубинными бомбами, отравят заливы химикатами. Тебя загонят в угол и все равно убьют. Не потому, что ты злой, а потому, что они тебя боятся.

Нанауэ опустил морду, его когти тяжело проскребли по мокрому металлу:

— Люди всегда боятся. Кричат, когда видят зубы. Отец говорил: люди слабые, но их много, как муравьев на мертвом ките.

— Твой отец был чертовски прав, — кивнул Брюс. — Но со мной все будет иначе. Ты получишь собственный охраняемый сектор в закрытом глубоководном доке. Никаких клеток и железных палок. Каждый день — тонна свежайшей говяжьей вырезки, парного тунца и баранины. Столько еды, сколько сможет вместить твое брюхо.

— И... никакой тухлятины? — недоверчиво хмыкнул полубог, жадно облизнувшись широким сизым языком.

— Только высший сорт, лично прослежу. Но взамен, когда я скажу «фас» — ты пойдешь за мной. Ты будешь ломать корабли тех, на кого я укажу. Ты будешь вытаскивать со дна контейнеры, которые мне нужны, и отрывать головы ублюдкам, которые думают, что могут прятаться от меня на закрытых островах. Ты станешь не подопытной крысой, Нанауэ. Ты станешь моим главным морским козырем. Ударным кулаком, перед которым содрогнутся целые флоты.

Чудовище замерло. В его примитивном, но гордом разуме шла яростная борьба.

Образ жизни наемника с неограниченным пайком и признанием его божественного статуса ложился на подростковую психологию сына Акулы идеально. Здесь не было унизительной муштры, здесь предлагали охоту, сытость и силу.

— А стрелять... током больше не будешь? — жалобно, почти по-человечески спросил великан, скосив глаз на брошенные электроды.

— Если будешь слушать команды и держать мозги в холоде — и пальцем не трону, — твердо ответил Брюс, спрятал нож в карман и протянул вперед открытую правую ладонь. — Мы договорились, сын Акулы?

Гигантская туша зашевелилась. Нанауэ с кряхтением приподнялся, опираясь на массивные лапы. Его огромная пятипалая конечность, покрытая шершавой чешуей, медленно поднялась и легла поверх руки человека. Разница в размерах была чудовищной — лапа монстра могла раздавить запястье миллиардера в кашу одним легким сжатием.

Но хватка оказалась осторожной, почти бережной.

— Договорились, маленький босс, — пророкотал Нанауэ, и в углах его пасти промелькнуло нечто, подозрительно напоминающее самодовольную ухмылку. — Но если мясо будет с душком... я съем повара.

— Договорились. Если повар облажается — я сам выдам тебе гарнир, — рассмеялся Брюс.

Развернувшись к застывшей в оцепенении команде, молодой хозяин империи отдал четкую команду:

— Снять гарпуны, обработать раны антибиотиком широкого спектра и запустить систему орошения морской водой. Мы возвращаемся на материк. Наш новый оперативник проголодался, а в холодильниках базы как раз простаивает партия отборного ангуса.

Океан за бортом продолжал реветь, но на палубе «Ориона» уже царил новый порядок: древний полубог нашел своего хозяина, даже не поняв, что поводок из сочного мяса и лести держит куда крепче любых титановых цепей.

Глава 6

Панорамные окна двухуровневого пентхауса в Даймонд-Дистрикт выходили прямо на шпили Готэм-Сити, тонувшие в привычной для этой весны свинцовой хмари. Внутри царил тот сорт дорогого и ленивого беспорядка, который могут позволить себе только люди с неприлично большими фамильными трастами. По полированному паркету змеился тяжелый кабель от японского проигрывателя «Накамичи», из колонок тягуче лился виниловый соул, а на низком столике из белого каррарского мрамора громоздились пустые бутылки из-под «Вдовы Клико», хрустальные ведерки с подтаявшим льдом и забытые серебряные пепельницы, источавшие тонкий ментоловый дымок.

На широком диване, обитом пудровым бархатом, полулежала Вероника Вриланд — главная надежда бродвейских подмостков этого сезона и наследница одного из старейших семейств города, чьи предки делили здешние болота еще с голландскими колонистами. На ней было полупрозрачное шелковое платье жемчужного оттенка, небрежно спадавшее с одного плеча, а длинный мундштук из слоновой кости она держала с той ленивой театральной грацией, которой обычно учат на закрытых курсах драматического искусства в Бостоне.

Чуть поодаль, прямо на пушистом ковре, сидела Татьяна Воронцова, грациозно поджав под себя длинные тренированные ноги. Балерина уже скинула туфли, заменив их на шелковые домашние туфли с пушком, и с откровенным удовольствием намазывала черную зернистую икру прямо на теплый круассан, демонстративно игнорируя диетические предписания своего строгого балетмейстера.

— Брюси, душа моя, если ты сейчас же не оторвешься от своего бара и не нальешь мне еще бокал, я начну декламировать монолог леди Макбет прямо на этот роскошный персидский ковер, — протянула Вероника, закинув ногу на ногу и выпуская тонкую струю дыма в сторону массивной хрустальной люстры. — И поверь, мой репетитор уверяет, что в приступе безумия я бываю совершенно невыносима.

Уэйн, стоявший у хромированной барной стойки в расстегнутой на три пуговицы шелковой рубашке, усмехнулся и неторопливо подцепил серебряными щипцами крупный кусок льда:

— Угрожать шекспировской трагедией человеку, который вчера провел три часа на закрытом заседании попечительского совета городской оперы — чистой воды садизм, дорогая. Старик Кэмпбелл чихал там с таким надрывом, что заглушал весь второй акт «Аиды». Держи свое шампанское, только не вздумай уснуть до того, как мы решим, на чьей яхте плывем завтра к мысу Мэй.

— В России за такие разговоры о высоком искусстве ссылали в Сибирь, — весело вставила Татьяна, откусывая круассан и щурясь от удовольствия. — Сидят два буржуя, один богаче другого, и жалуются на оперу. Брюс, налей лучше водки. Твое французское шипучее зелье годится только для того, чтобы полоскать горло перед репетицией.

— Терпение, Танечка, до водки мы доберемся ближе к полуночи, когда этот город окончательно погрузится в первобытный хаос, — отозвался Брюс, вручая Веронике бокал и попутно мазнув пальцами по ее обнаженной ключице.

Актриса замурлыкала, прижимаясь щекой к его теплой ладони, а серые глаза молодого миллиардера тем временем уже зацепились за циферблат тяжелого хронометра «Патек Филипп» на собственном левом запястье.

Внешне часы выглядели как безупречный образчик швейцарской классики в платиновом корпусе, но секундная стрелка внезапно замерла, дернулась трижды против часовой стрелки, а под сапфировым стеклом едва заметно вспыхнула крошечная точка светодиода. Прибор едва ощутимо завибрировал, посылая в кость предплечья серию закодированных импульсов.

Инженерный отдел Фокса вышел на защищенный канал.

— Дамы, прошу меня простить ровно на пять минут, — состряпав виноватую мину избалованного мальчишки, произнес Брюс, поднимаясь с дивана. — Семейный брокер из Лондона проснулся и требует подтверждения опциона на поставку малайзийского каучука. Если я не наговорю ему на автоответчик пару грозных фраз, дядя Люциус завтра на завтраке снимет с меня стружку без наркоза.

— Опять эти скучные цифры, — капризно надула губы Вероника, лениво потянувшись за бокалом. — Лети, мой золотой мальчик. Только если ты задержишься, мы с Таней выпьем весь твой запас белужьей икры и устроим здесь филиал революционного матросского клуба.

— Я оставлю вам охрану у дверей, чтобы матросы вели себя прилично, — подмигнул Уэйн и легкой походкой направился в глубину апартаментов, скрывшись за тяжелыми дубовыми дверями малого кабинета.

Щелкнул внутренний шпингалет, отсекая звуки музыки и пьяного женского смеха.

Маска веселого повесы слетела в ту же секунду. Лицо Брюса стало жестким и собранным. Он подошел к массивному книжному шкафу, нажал на скрытую кнопку в декоративной панели и извлек миниатюрную костяную гарнитуру связи, плотно севшую в ушную раковину. Большой палец привычно коснулся рифленой головки заводного механизма часов, переключая реле коммутатора на прямую шифрованную линию с закрытым доком в заливе Бладхейвен.

В ухе зазвучал сухой, скрипучий голос ведущего материаловеда секретного сектора:

— Мистер Уэйн, данные по полимерному композиту для проекта «Титан» сформированы. Мы завершили третий цикл баллистических тестов. Сплав бора, титана и сверхвысокомолекулярного полиэтилена показал ошеломляющие результаты. Вес нагрудного сегмента удалось снизить до сорока пяти килограммов при сохранении полной плавучести в соленой воде. Бронеплита держит прямое попадание бронебойной пули пятидесятого калибра с пятидесяти ярдов без остаточной деформации подложки.

— Что с подвижностью грудных плавников и жаберных щелей? — негромко спросил Брюс, глядя в темное окно на далекие огни порта. — Наш подопечный не танк на гусеницах, ему нужна маневренность. Если броня станет натирать шарниры или глушить сенсорику, он просто сорвет ее когтями в первом же погружении.

— Мы использовали подвижные чешуйчатые секции с гидродинамическим профилем, сэр. В воде сопротивление снижается на двенадцать процентов по сравнению с голой кожей. Пластины скользят по кевларовым направляющим. Но есть сложность: объект выражает крайнее недовольство примеркой. Полчаса назад он откусил манипулятор гидравлического подъемника и швырнул станину в смотровое окно шлюза.

— Переключите меня на его блок, — распорядился Уэйн, присаживаясь на край кожаного кресла. — И оставьте канал открытым.

Щелкнуло реле, в динамике раздался тяжелый, утробный гул нагнетателей морской воды, прерываемый недовольным, клокочущим хрипом, больше похожим на рычание камнедробилки.

— Нанауэ, — спокойно произнес Брюс, понизив голос до мягкого, но непререкаемого тембра. — Мне докладывают, что ты снова портишь казенное железо. Тебе мало сырого мяса, или ты решил проверить, насколько хорошо электрические штанги пробивают толстую шкуру на затылке?

В трубке на пару секунд воцарилась тишина, после чего акулий полубог шумно выдохнул, заставив воду в резервуаре забурлить:

— Железо липкое, маленький босс. Холодное. Жмет под лапами. Зачем Нанауэ панцирь? Нанауэ — акула. У акулы нет панциря, панцирь есть у глупой медленной черепахи, которую легко расколоть зубами. Люди в белых халатах тычут в меня линейками. Я хотел их съесть, но ты сказал: людей в белом есть нельзя, они невкусные.

Брюс тихо хмыкнул, доставая из кармана брюк дорогую зажигалку и щелкая полированной крышкой:

— Они действительно невкусные, друг мой, от них несет хлоркой и канцелярским клеем. А панцирь тебе нужен не для защиты от местных селедок. Скажи мне, великий воин, ты читал книгу, которую я оставил тебе на водонепроницаемом планшете на прошлой неделе?

Монстр глухо заворчал, перебирая лапами по кафельному дну бассейна:

— Читал. Буквы мелкие. Джек Лондон. «Морской волк». Глупая книга.

— Вот как? И почему же она глупая?

— Этот Волк Ларсен... он сильный. Ломает людям кости, командует кораблем, забирает все, что хочет, — в басе Нанауэ прорезались нотки неподдельного подросткового азарта, спорящего со взрослым наставником. — Он правильный вожак! Но потом начинает говорить длинные слова, пускает слюни, у него болит голова, и он дохнет как слепой тюлень на камнях! Зачем быть таким умным, если тебя потом выбрасывают за борт свои же матросы? Сила — это когда ты кусаешь первым!

Уэйн улыбнулся уголком рта, слушая этот наивный, первобытный анализ. Рыба начинала думать. Пока криво, грубо, упираясь в животные инстинкты, но синапсы в этой гигантской башке уже выстраивали первые сложные логические цепочки.

— А ты не подумал, Нанауэ, почему Ларсен вообще сумел собрать команду и заставить сотню головорезов подчиняться себе без единого выстрела? — Брюс медленно заговорил, чеканя каждое слово с расчетом опытного дрессировщика. — Обычная акула способна разорвать одного человека. Двух. Ну, десяток, если повезет. А потом приплывает китобойное судно, бросает в воду гарпун с пороховым зарядом — и от великого хищника остаются только ошметки на волнах. Ларсен проиграл не потому, что был слишком умен. Он проиграл потому, что считал себя единственным хищником в океане и не позаботился о броне для своего разума.

В динамике послышалось тяжелое сопение. Полубог переваривал мысль, ворочая тяжелыми челюстями:

— Броня для разума?..

— Именно. Если ты хочешь быть просто цирковой зверюгой, которую военные пристрелят при первой же возможности — срывай пластины, жри крабов и жди, когда тебе в жабры прилетит торпеда. Но если ты действительно сын Великого Царя Вод, ты должен быть неуязвим. И твоя шкура, и твой мозг. Броня защитит тебя от крупнокалиберных пушек тех кораблей, которые мы скоро пойдем топить. А книги научат тебя видеть ловушки до того, как захлопнется капкан. Ты понял меня, парень?

Нанауэ замолчал на добрую минуту. Было слышно, как огромная туша медленно разворачивается в толще воды, поднимая тяжелые буруны.

— Черепахи... живут дольше акул, — наконец неохотно буркнул гигант. — Но я не черепаха. Я буду акулой в черном железе. Пусть люди в белом подходят. Только если они опять станут смеяться над моими пальцами — я оторву кран.

— Смеяться они не посмеют, я лично предупредил начальника смены, — мягко резюмировал Брюс. — На завтра я заказал тебе три туши молочных телят и второй том похождений капитана Блада. Попробуй разобрать, почему пираты делили добычу по долям, а не отбирали все у слабых. Обсудим в четверг.

— Ладно, — отозвался Нанауэ уже заметно спокойнее. — Мясо пусть нарежут крупными кусками. И скажи технику, чтобы вернул радио. Там пела женщина. Голосистая, как раненая чайка. Мне понравилось.

— Будет тебе радио, мыслитель, — усмехнулся юноша и отключил связь, щелкнув головкой хронометра.

Светодиод погас. В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь дождем за окном. Инструмент ковался медленно, но верно: через год этот двухметровый зверь научится не просто рвать броню вражеских фрегатов, но и просчитывать тактические маневры, превращаясь из слепого тарана в идеального глубоководного диверсанта.

Поправив манжеты сорочки и взъерошив пятерней темные волосы, чтобы вернуть себе вид слегка захмелевшего повесы, Брюс распахнул дубовые двери и шагнул обратно в залитую теплым светом гостиную.

— Ну наконец-то! — воскликнула Вероника, победоносно потрясая бокалом, в котором вместо шампанского уже плескалась прозрачная ледяная жидкость. — Наш финансовый гений соизволил спуститься к простым смертным. Мы с Татьяной как раз спорили, сможешь ли ты с ходу назвать столицу Малайзии, или твои познания в географии ограничиваются картой винных погребов Бордо.

— Куала-Лумпур, радость моя, — легко парировал Брюс, падая на диван между двумя красавицами и по-хозяйски приобнимая обеих за тонкие талии. — И поверь мне, местный каучук интересует меня исключительно как материал для новых непромокаемых плащей, в которых так удобно катать капризных актрис по ночному заливу. Ну что, барышни, кто готов проверить, правда ли русская водка согревает лучше, чем объятия наследника Уэйнов?

Татьяна заливисто рассмеялась, чокаясь своей рюмкой с его бокалом, а Вероника уже тянулась алыми губами к его шее, шепча что-то дерзкое и дразнящее прямо в мочку уха.

Музыка гремела, за окнами шумел ночной Готэм, уверенный в том, что юный Брюси окончательно прожигает остатки родительского состояния в бессмысленном угаре. Мир спал спокойно, даже не догадываясь, что его будущий палач прямо сейчас пьет на брудершафт с балеринами, пока на закрытых верфях отливают титановые латы для чудовища, способного переломить этот город пополам.

Дождливый вечер загнал респектабельную публику в закрытый сигарный клуб «Цинциннат» на верхних ярусах старого банковского квартала. Дубовые панели темнели вековым лаком, в массивном чугунном камине с треском прогорали яблоневые поленья, а воздух был густо пропитан ароматом кубинского табака, старого коньяка и той особой, почти священной тишины, за которую отцы города ежегодно выкладывали пятизначные суммы членских взносов.

Здесь не принято было повышать голос или сорить именами, однако появление женщины средних лет в мешковатом темно-синем костюме правительственного кроя мгновенно взломало привычный сонный ритм.

Она не вписывалась в эти интерьеры ни тяжелой, приземистой фигурой, ни грубыми чертами широкого лица, ни дешевой кожзаменителевой папкой под мышкой. Официант у дверей попытался было вежливо перегородить ей путь, начав дежурную фразу о клубных правилах, но гостья лишь бросила на него один-единственный взгляд исподлобья — и парень с подносом мгновенно онемел, предпочтя раствориться в полумраке коридора.

Аманда Уоллер знала, как давить людей одним своим присутствием. На ее веку ломались сенаторы, кадровые полковники и начальники тюрем, поэтому к столику в дальней нише библиотеки она шла с уверенностью бульдозера, готового снести любую декоративную ограду.

За столиком у книжного шкафа сидел Брюс. Молодой хозяин империи не пил бренди и не курил, вопреки своей дурной репутации из светской хроники. Перед ним стояла простая чашка крепкого турецкого кофе, сваренного на песке по спецзаказу, и лежал тяжелый фолиант в сафьяновом переплете с арабской вязью на корешке. Свет настольной лампы под зеленым стеклянным абажуром выхватывал острые черты его лица, безупречную линию плеч в графитовом пиджаке и холодные, насмешливые серые глаза, скользнувшие по подошедшей даме без тени удивления.

Уоллер без приглашения отодвинула массивное дубовое кресло, с глухим стуком опустила свою тушу на кожаное сиденье и положила пухлую папку прямо поверх распечаток биржевых котировок:

— Мистер Уэйн. Надеюсь, вы не станете устраивать детскую истерику по поводу нарушенного личного пространства. У нас с вами есть разговор, который категорически не терпит телефонных проводов.

Парень медленно закрыл старинную книгу, положил ладонь на тисненую обложку и сделал крошечный глоток кофе:

— В этом заведении обычно не терпят людей, которые покупают костюмы в универмагах для госслужащих округа Колумбия, мисс Уоллер. Но раз уж вы потратили столько казенного бензина, чтобы добраться до моего столика, я готов послушать, какую именно сказку ваши вашингтонские кураторы решили пересказать мне на ночь.

Аманда оперлась локтями о стол, сцепив короткие пухлые пальцы в замок. В ее взгляде не было и грамма почтения к миллиардам клана Уэйнов:

— Сказки рассказывают в детском саду, сынок. А у меня на руках лежат оперативные сводки, от которых у половины объединенного комитета начальников штабов волосы встают дыбом. Давайте отбросим маскарад с плейбоем, спорткарами и балеринами. Это дерьмо отлично работает на репортеров таблоидов, но не на людей, которые следят за оружейным трафиком.

Она ткнула толстым пальцем в картонную обложку своего досье:

— Четыре недели назад зарегистрированная в Либерии фирма-однодневка выкупает законсервированную базу снабжения в Анголе. Через три дня туда прибывает чартерный борт из Лиссабона, набитый ветеранами родезийской войны и французского Иностранного легиона под командованием Слейда Уилсона. Того самого Уилсона, который официально числится погибшим в Сайгоне, но почему-то обналичивает чеки вашего семейного траста в Женеве. Следом за этим на Гавайях исчезает секретный биологический объект номер четыре, а береговая охрана обнаруживает следы глубоководного траления исследовательским судном, принадлежащим дочерней структуре Wayne Enterprises.

Уоллер подалась вперед, в ее низком, хрипловатом голосе зазвенела неприкрытая угроза:

— Какого черта ты творишь, мальчишка? Ты собираешь под своим крылом самых опасных психопатов планеты, вооружаешь их экспериментальной броней и выкупаешь армейские арсеналы. Ты решил, что если твой папаша построил половину этого города, то тебе позволено завести собственную карманную войну в нейтральных водах? Ты хоть понимаешь, под какую статью федерального законодательства о государственной измене подпадают эти фокусы?

Брюс слушал эту тираду с абсолютно непроницаемым лицом. Он не дернулся, не побледнел и даже не попытался отвести взгляд. Напротив, в глубине его зрачков зажегся странный, злой и обжигающий огонек, от которого старой аппаратчице на мгновение стало неуютно в собственном кресле.

— Знаете, Аманда, — негромко, размеренно заговорил юноша, и его глубокий баритон зазвучал неожиданно веско, заглушая потрескивание камина, — в пятнадцатом веке при дворе султана Мурада служил великий визирь Чандарлы Халил-паша. Человек редкого ума и колоссального терпения, державший за горло всю Османскую империю, пока юный Мехмед только грезил о взятии Константинополя. Паша часто повторял одну простую истину: «Безумец видит в волчьей стае лишь угрозу для своего стада и кричит на весь базар, созывая охотников. Мудрец же знает, что если не кормить волков мясом из своих рук, завтра они придут жрать тех, кто сидит на троне».

Уоллер презрительно скривила толстые губы:

— Оставь свои восточные байки для университетских курилок, Уэйн. Ты говоришь не с турецким султаном, а с директором специального отдела Министерства обороны.

— Вы говорите с человеком, чьи деньги оплачивают электричество в вашем убогом кабинете без окон в подвалах Пентагона, — резко, словно щелкнув кнутом, перебил ее Брюс, и в его тоне прорезалась такая ледяная властность, что Аманда невольно осеклась. — Вы пришли сюда с гонором дворовой собаки, почуявшей чужую кость, но забыли поднять глаза и посмотреть, кто держит поводок. Тот же Чандарлы-паша учил: «Прежде чем обнажить меч перед покоями падишаха, убедись, что твоя стража не куплена его визирем еще до захода солнца».

Парень медленно отодвинул ее папку кончиками пальцев, словно брезговал прикасаться к дешевой бумаге:

— Вы думаете, что поймали меня за руку? Серьезно? Вы сидите на своем стуле исключительно потому, что проект «Оперативная группа Икс» пока кажется генералам забавной авантюрой, которую можно списать на баланс непредвиденных расходов. Вы ходите по кабинетам, выбивая жалкие крохи финансирования, пока ваши же коллеги из военной разведки и АНБ копают под вас траншею глубиной в тридцать футов.

Глаза Уоллер сузились, превратившись в две черные бусины:

— Ты блефуешь. Мой проект утвержден на высшем уровне...

— Ваш проект дышит на ладан, Аманда, — Брюс тихо, издевательски усмехнулся, глядя ей прямо в переносицу. — Генерал Эйлинг спит и видит, как бы прикрыть вашу лавочку и перенаправить бюджетные транши на разработку своей программы мета-пехоты. Полковник Флаг-старший в гробу перевернулся бы, узнай он, как вы пытаетесь подставить его сына под ваши дутые правительственные отчеты. Знаете, сколько времени мне понадобится, чтобы стереть вас в пыль?

Юноша наклонился вперед через стол, сокращая дистанцию так, что Уоллер ощутила тонкий цитрусовый аромат его одеколона, смешанный с запахом горького кофе:

— Завтра к полудню на счета благотворительного фонда сенатора Крэйга лягут три миллиона долларов. Еще два миллиона уйдут на исследовательские гранты лабораторий Эйлинга через подставные фонды в Делавэре. И ровно в два часа дня на закрытом слушании бюджетного подкомитета конгрессмен от штата Огайо случайно задаст вопрос: на каком основании мелкая чиновница из отдела снабжения превышает полномочия, сует свой нос в дела частных охранных структур и ведет слежку за крупнейшим налогоплательщиком Восточного побережья без санкции федерального судьи?

Аманда сидела неподвижно, но желваки на ее челюсти напряглись так, что кожа на скулах побелела. Она была опытным игроком в аппаратные шахматы и слишком хорошо понимала, как быстро в Вашингтоне съедают тех, кто переходит дорогу старым деньгам.

— Вас не просто уволят, мисс Уоллер, — продолжал Брюс с ласковой, ядовитой улыбкой. — Вас показательно выпорят. Лишат допуска, отберут пенсионные накопления и повесят всех собак за пропажу гавайского экспоната на вашу служебную халатность. Ваши вчерашние подчиненные первыми выстроятся в очередь, чтобы дать показания перед комиссией по этике. Они сожрут вас с потрохами, не подавятся и попросят добавки, потому что в ваших коридорах слабых не жалеют, а вы сейчас слабы как никогда.

В библиотеке повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь дрова в камине осыпались снопом искр, оставляя после себя тлеющие угли. Уоллер тяжело дышала, ее пальцы медленно сжались в кулаки, проминая обшивку кресла. Впервые за долгие годы она столкнулась не с заносчивым политиком или перепуганным уголовником, а с абсолютным хищником, который просчитал ее ходы задолго до того, как она вошла в этот зал.

— И что ты предлагаешь, Уэйн? — глухо, сквозь зубы выдавила она, не пытаясь больше давить авторитетом спецслужб. — Сделать вид, что я ослепла?

— Я предлагаю вам вспомнить еще одну мудрость великого визиря: «Держись в тени башни, пока не придет время занять ее вершину», — Брюс откинулся на спинку дивана, снова превращаясь в невозмутимого аристократа. — Моя частная компания продолжит делать то, для чего создана. Мы будем чистить грязь там, куда ваше трусливое правительство боится сунуть даже кончик ботинка. Мы возьмем на себя риски, кровь и серое железо. А вы... вы будете получать аккуратно оформленные папки с результатами наших операций, которые сможете класть на стол своему министру, выдавая их за блестящую работу ваших аналитиков.

Парень сделал паузу, давая смыслу предложенной сделки окончательно укорениться в ее прагматичном мозгу:

— Вы получите свои звездочки, Аманда. Вы вырастете в ту фигуру, которой так отчаянно мечтаете стать. Я даже подкину вам пару сотен тысяч на закрытые счета через панамские консультационные агентства, чтобы ваши полевые агенты не побирались по помойкам. Но вы навсегда забудете дорогу в мой город, перестанете совать свой нос в мои логистические цепочки и будете отвечать на мои звонки с первой секунды.

Уоллер медленно поднялась на ноги. Она взяла свою папку со стола, но на этот раз не стала хлопать ею по дереву. Женщина посмотрела на молодого миллиардера долгим, тяжелым взглядом, в котором ярость причудливо переплеталась с глубоким, профессиональным уважением:

— Чандарлы Халил-паша плохо кончил, Брюс. Молодой султан все-таки взял свой город, а потом приказал отрубить старику голову прямо у Золотых ворот.

— Мехмед был романтиком с манией величия, ослепленным блеском куполов Святой Софии, — спокойно ответил Уэйн, беря со столика свою чашку кофе и глядя на гостью поверх фарфорового края. — А романтики в реальной жизни долго не живут. Особенно когда наступают настоящие заморозки. Доброй ночи, мисс Уоллер. И передайте в приемной, чтобы вам вызвали приличное такси за счет заведения. Мокрый снег на улице совершенно не красит людей вашей комплекции.

Аманда круто развернулась и тяжелой поступью направилась к выходу, даже не оглянувшись. Брюс проводил ее взглядом, сделал последний глоток остывающего терпкого напитка и снова открыл старинный фолиант. Доска была расчищена еще от одной мелкой помехи, а впереди маячили куда более крупные и опасные фигуры.

Глава 7

В подвальном клубе «Вавилон», упрятанном за глухой железной дверью в переулках Даймонд-Дистрикт, царил тот сорт тяжелого полумрака, в котором приличные люди теряют остатки совести уже ко второму коктейлю. Низкие своды из темного кирпича дрожали от гулких, вязких басов зарождающегося эйсид-хауса, неоновые трубки под потолком полосовали клубы сигаретного дыма ядовитым ультрамарином, а в воздухе стояла душная смесь пота, дорогого бурбона и сладковатых духов девиц, искавших спонсоров на грядущий уикенд.

Брюс сидел в полукруглой кожаной ложе, откинув голову на мягкую спинку дивана и лениво катая в пальцах стакан с неразбавленным джином. Рукава сорочки были закатаны по локоть, обнажая крепкие предплечья с тонкими белесыми шрамами, а верхние пуговицы расстегнуты настолько, чтобы случайный взгляд мог без труда оценить рельеф широкой груди. Наследник огромной империи выглядел ровно так, как требовал его публичный образ: расслабленный, сытый и наглый хищник, которому наскучили любые запреты.

Она вынырнула из толпы у барной стойки не случайно — профессиональную охотничью походку Брюс выкупил еще за тридцать ярдов.

Вики Вэйл в этом сезоне гремела по всему Готэму. Ее острые, язвительные репортажи в «Газетт» вскрывали мафиозные схемы в порту и доводили городских чиновников до тихой истерики, а внешность фотомодели с копной медно-рыжих волос и хищным разлетом скул превращала эту акулу пера в самое опасное явление на светских вечеринках. Сегодня на репортерше было облегающее темно-вишневое платье с узкими бретельками и вырезом на бедре, открывавшим при каждом шаге длинную, загорелую ногу на тонкой шпильке.

Она подошла к столику, грациозно скользнула бедром по кожаному краю дивана и села прямо напротив, даже не спросив разрешения. В больших зеленых глазах плясали наглые, насмешливые искры.

— Опять прячешься по злачным норам, Брюси? — ее голос легко перекрывал монотонный грохот колонок, вибрируя грудным, бархатным смешком. — Редактор уверял меня, что ты сегодня должен был блистать на благотворительном вечере в пользу приюта святого Иуды. Старушки из попечительского совета рыдали в платочки, пока твой стул на сцене сиротливо пустовал.

— Старушкам полезно поплакать, Вики, слезы выводят токсины и очищают цвет лица, — Уэйн даже не шелохнулся, скользя по ней тяжелым, маслянистым взглядом, от которого у менее опытной дамы пересохло бы в горле. — А приют получит чек на полмиллиона уже завтра утром, так что детишки не останутся без своих рождественских индеек. Ты пришла читать мне мораль или решила проверить, правда ли то, что пишут в утренних таблоидах про мою выносливость?

Вики закинула ногу на ногу, коснувшись носком туфли его щиколотки, и наклонилась вперед через стеклянный столик. Тонкая ткань платья опасно натянулась на высокой груди, дразня глаз глубокой ложбинкой.

— Таблоиды врут, милый. Они называют тебя безмозглым мажором с тягой к самоубийству на спортивных тачках. Но я подняла таможенные накладные за прошлый месяц. Кто-то очень ловко перенаправил семьдесят тонн легированной стали и промышленную электронику на законсервированные склады у залива. И подписи на доверенностях ведут прямиком в твой кабинет. Хочешь шепнуть мне на ушко пару ласковых для первой полосы, пока я не пустила этот материал в печать?

— О, ты хочешь шепота на ушко? — Брюс медленно подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до считанных дюймов, так что их дыхание смешалось. От нее пахло горьким миндалем, хорошим табаком и той специфической женской дерзостью, которая жаждет нарваться на грубую силу. — Жаль тебя разочаровывать, детка, но для первой полосы это слишком скучно. Свинец, арматура, перекрытия... Читатели уснут на втором абзаце. Им подавай жареное. Например, о том, как лучшая журналистка штата прижимается коленкой к штанам парня, который моложе ее на пару лет, и пытается торговать сенсацией в обмен на мое внимание.

— Твое внимание стоит слишком дешево, Уэйн, — огрызнулась Вики, но зрачки ее расширились, а кончик языка на мгновение мазнул по нижней губе. — Ты просто избалованный щенок, которому достались ключи от папиного сейфа. Думаешь, если прикрутил к лицу наглую ухмылку, любая баба в этом зале должна упасть перед тобой на спину и раздвинуть колени?

— Не любая, — тихо, почти с угрозой усмехнулся Брюс, и его рука внезапно легла ей на затылок, пальцы жестко запутались в медных волосах, слегка оттягивая пряди назад и заставляя репортершу запрокинуть голову. — Только те, у кого хватает мозгов понять, с кем они связались. Ты ведь не за интервью сюда притащилась, Вики. Ты крутишься вокруг меня третью неделю не потому, что тебе интересны мои склады. У тебя зудит в одном месте от мысли, что за этим фасадом прячется не сопливый мальчик, а кто-то, способный согнуть тебя пополам и выбить всю эту спесь прямо здесь, под этими чертовыми стробоскопами.

Вэйл шумно втянула воздух сквозь зубы. Боль от натянутых волос отозвалась в ее теле предательской, обжигающей волной, ударившей в самый низ живота. Она попыталась вырваться, но хватка на затылке была железной, неодолимой, словно капкан.

— Ты охренел, Брюс... — прошипела она, глядя прямо в его серые, ледяные глаза, в которых не осталось ни капли светской мягкости. — Думаешь, я испугаюсь?

— Ты уже мокрая от страха, прелесть моя, — прошептал он ей прямо в приоткрытые губы, обжигая дыханием. — И тебе это безумно нравится. Хочешь сенсацию? Пойдем, я покажу тебе, как закрываются настоящие эксклюзивы.

Уэйн резко поднялся, увлекая ее за собой за руку. Пальцы сжали ее тонкое запястье так, что браслет из белого золота больно впился в кожу, но Вики даже не подумала позвать охрану или поднять шум. Напротив, в ее движениях появилась жадная, лихорадочная податливость загнанной в угол кошки, готовой вцепиться когтями в своего ловца.

Они миновали грохочущий зал, протискиваясь сквозь танцующую толпу, и свернули в служебный коридор, где тяжелый бас музыки стал глухим, утробным ударом в грудину. В самом конце тускло освещенного прохода Брюс толкнул массивную дверь с матовым стеклом — отдельную туалетную комнату для VIP-гостей.

Дверь захлопнулась, щелкнула тяжелая латунная задвижка, отсекая суету внешнего мира.

В просторной комнате, отделанной черным гранитом и хромом, пахло дорогим жидким мылом и холодной водой. Огромное зеркало во всю стену отражало две замершие фигуры: тяжело дышащую женщину со сбившимся набок платьем и молодого мужчину, чей взгляд не сулил ни малейшей пощады.

Не успела Вики вымолвить ни слова, как Брюс рванул ее на себя, впечатывая спиной в широкую гранитную столешницу у раковин. Фарфоровый дозатор для мыла со звоном полетел на плиточный пол, мыльная пена растеклась белым пятном, но никто из них даже не обратил на это внимания.

Его губы накрыли ее рот яростно, голодно, без прелюдий и нежностей. Вики глухо застонала, попыталась укусить его за нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус собственной крови, но сильные руки уже сгребли подол ее вишневого платья, задирая шелк вверх, прямо к бедрам.

— Ты ведь знала, чем это закончится, когда надевала эти чертовы тряпки, — прохрипел Брюс ей в шею, оставляя на бледной коже у ключицы багровый след от зубов.

— Заткнись... просто заткнись и возьми меня, ублюдок, — выдохнула Вэйл, царапая ногтями его плечи сквозь ткань рубашки и сама приподнимая бедра навстречу его рукам.

Тонкая полоска черного кружева затрещала, не выдержав резкого рывка, и полетела на мокрый пол под ноги. Брюс расстегнул ремень с сухим металлическим лязгом, ткань брюк подалась вниз, и его горячие, напряженные пальцы грубо вошли между ее раздвинутых ног, заставив репортершу вскрикнуть от неожиданной, острой влажности собственного возбуждения.

Она была готова до предела. Мышцы сокращались вокруг его ладони в нетерпеливой дрожи, грудь вздымалась так, что бретелька платья соскользнула, обнажив округлую грудь с твердым, потемневшим соском.

Брюс не стал тянуть. Развернув женщину лицом к огромному зеркалу, он прижал ее торс к холодному камню раковины, заставив Вики упереться ладонями в полированную поверхность. В отражении она видела собственное лицо — раскрасневшееся, с растрепанными волосами и расширенными до предела зрачками — и темный силуэт Уэйна, нависший над ней сзади.

Он вошел в нее одним мощным, слитным движением, заполнив до отказа.

Крик Вики утонул в шуме воды, которую Брюс свободной рукой пустил из смесителя на полную мощность, заглушая звуки их безумия. Боль смешалась с диким, животным наслаждением: тело молодого парня двигалось с беспощадной, выверенной силой тяжелого механизма. Каждый толчок отзывался глухим глухим шлепком плоти о плоть, сотрясая гранитную плиту и выбивая из горла женщины прерывистые, хриплые всхлипы.

— Смотри на себя, Вики, — рычал Брюс прямо ей в мокрое от пота ухо, перехватив обе ее тонкие кисти одной рукой и заломив их за спину. Вторая его ладонь жестко легла ей на горло, слегка сдавливая трахею и лишая кислорода, что взвинчивало пульс до опасного предела. — Смотри в стекло. Вот она, твоя сенсация. Лучшее перо города, раком на раковине в общественном сортире. Напишешь об этом передовицу? Расскажешь читателям, как ты стонешь под малолетним миллиардером?

— Да... боже... еще... — бессвязно шептала она, прикусив губу до крови и отчаянно двигая бедрами назад, ловя каждый его выпад с ненасытной яростью. — Глубже, черт тебя дери... не останавливайся!

Темп нарастал. Зеркало покрывалось белесой испариной от их тяжелого дыхания и горячего пара из крана. Шпильки Вики скользили по мокрой плитке, ноги подкашивались, но железная хватка на шее и запястьях не давала ей упасть, удерживая в идеальном для проникновения положении. Брюс вбивал ее в край столешницы с той первобытной яростью, которую он не мог выплеснуть ни в светских беседах, ни в планировании тайных баз. Здесь не было полутонов, не было расчетливой макиавеллиевской холодности — только чистая похоть, треск рвущегося шелка и запах разгоряченных тел.

Развязка накрыла их одновременно, жестко и безжалостно.

Вики забилась в судорогах, ее внутренности сжались вокруг него с такой силой, что у Брюса потемнело в глазах. Сдавленный стон вырвался из ее сжатого горла, тело выгнулось дугой, а следом за ней сорвался и сам Уэйн, сделав три последних сокрушительных толчка и изливаясь глубоко внутрь с хриплым, звериным рыком.

Они замерли на несколько долгих секунд, тяжело хватая ртами воздух. Смеситель продолжал шуметь, унося в слив мыльную воду, а за дверью все так же монотонно бухали басы танцпола.

Брюс медленно отпустил ее руки, выпрямился и поправил одежду, не глядя на то, как обмякшая женщина медленно сползает по полированному камню, пытаясь вернуть непослушным ногам устойчивость. Его дыхание выровнялось пугающе быстро, лицо снова обрело черты непроницаемой фарфоровой маски.

Подойдя к раковине, он ополоснул руки холодной водой, вытер их бумажным полотенцем и бросил комок в урну. Затем достал из кармана пиджака серебряный портсигар, щелкнул крышкой и протянул тонкую сигарету прислонившейся к стене журналистке.

Вики взяла ее дрожащими пальцами, жадно затянулась от поднесенной зажигалки и посмотрела на него снизу вверх. Помада на ее губах была размазана, тушь поплыла под нижними веками, разорванное платье едва прикрывало бедра, но в глубине зеленых глаз тлел совершенно безумный, сытый триумф.

— Ты чудовище, Уэйн, — выдохнула она вместе с сизым дымом, криво усмехнувшись. — Абсолютное, законченное чудовище.

— Зато эксклюзивный материал получился отменный, не находишь? — Брюс поправил воротник рубашки, застегнул ремень и подошел к двери, отодвигая латунную защелку. Уже на пороге он обернулся, окинув ее насмешливым взглядом с головы до ног: — Приведи себя в порядок, репортер. И если на следующей неделе в твоей колонке появится хоть строчка о поставках стали в доки — в следующий раз мы проделаем то же самое прямо на капоте твоего служебного седана перед входом в мэрию.

Дверь тихо закрылась за его спиной, оставив Вики Вэйл одну в клубах сигаретного дыма и пара, посреди разбитых иллюзий и самого лучшего безумия в ее жизни.

В глубинной секции дока под мысом Кармин пахло совсем не сыростью и не дезинфекцией, а хорошей жизнью: березовым дымом, жареным говяжьим жиром, свежим тимьяном и чесночной гарью. Здесь не было лабораторного кафеля и решеток, лишь серые гранитные плиты пола, открытый бассейн с морской водой у дальней стены и здоровенная кирпичная коптильня, сложенная прямо под вытяжной шахтой.

За низким базальтовым столом, способным выдержать вес армейского бронетранспортера, сидел Нанауэ.

Акулий полубог за последние месяцы ощутимо округлился, его чешуя приобрела ровный стальной лоск, а широкая морда потеряла выражение вечно голодного психопата. Великан с невероятной, почти ювелирной аккуратностью придерживал двумя когтями бронзового чугунного слона, примеряясь к мраморной доске размером метр на метр. Напротив, закинув ногу на ногу и прихлебывая из тяжелой глиняной кружки холодный квас, сидел Брюс.

— Ну и куда ты его суешь? — поинтересовался Уэйн, лениво следя за тенью чудовищной лапы над доской. — На поле d5 твоего офицера сожрет пешка, а ты останешься с голой диагональю. Ты же сам вчера пересказывал мне походы Ганнибала. Забыл, чем кончилась битва при Заме, когда слоны побежали назад и перетоптали собственную пехоту?

Нанауэ фыркнул, издав звук, похожий на сброс пара в железнодорожном депо, и с глухим стуком опустил тяжелую фигуру на клетку с4.

— Ганнибал был психом, помешанным на мести, — басовито, с легким рокотом протянул великан, облизывая широким языком острые треугольные зубы. — Он поперся через Альпы с африканскими зверями просто ради того, чтобы доказать сенаторам в тогах свою крутизну. Слон на с4 связывает твоего коня с ладьей, Брюси. Никакой паники, чистый расчет по Клаузевицу. Твой центр сейчас треснет, как сухая баранья лопатка под топором.

Брюс не сдержал усмешки. Смотреть на то, как двухметровая двухсоткилограммовая машина для убийства цитирует прусских генералов, было отдельным сортом удовольствия. Еще три месяца назад этот парень умел только рычать, рвать водолазные костюмы зубами и орать про голод, если кормежка задерживалась на десять минут.

— Клаузевиц в твоем исполнении звучит пугающе, — заметил парень, переставляя черного ферзя на две клетки вбок. — Но раз уж мы заговорили про бараньи лопатки, признавайся, что ты сделал с той партией ягнятины, которую привезли в четверг? Повар в столовой клялся, что ты выгнал его взашей и заперся на кухне с тесаком.

— Твой повар — кретин и шарлатан, — немедленно взъелся Нанауэ, и в круглых темных глазах вспыхнул искренний, яростный огонь кулинарного фанатизма. — Знаешь, что это чучело с дипломом кулинарной школы собиралось сделать с полугодовалым барашком? Сварить! Он хотел бросить нежнейшую плоть в кипящую воду с лавровым листом и морковью, чтобы сделать, видите ли, английское стью! Стью, Брюс! Это же чистое надругательство над тушей!

— Мягче на поворотах, гигант, у парня семья и трое детей в Квинсе, — хохотнул Брюс. — Мог бы просто объяснить человеку технологию.

— Я и объяснил! За шиворот выставил в коридор и показал, как надо. Я взял заднюю ногу, срезал лишнюю пленку, натер крупной солью, толченым кориандром, сухой мятой и чесночной кашицей, а потом обмазал ее пастой из вяленых томатов. И не на огонь бросил, а уложил на решетку над тлеющей вишневой щепой. Восемьдесят градусов, не больше! Восемь часов ровного жара. Мясо должно томиться, соки внутри обязаны циркулировать, расщепляя жилы в мягкий желатин. Ты пробовал то, что я тебе оставил в судочке?

— Пробовал, — кивнул Уэйн, двигая вперед ладью. — Если отбросить тот факт, что ты высыпал туда недельный запас черного перца всей нашей базы, получилось вполне съедобно. Даже Альфред бы поморщился, но доел до конца.

— Альфред твой — накрахмаленный сноб, — буркнул полубог, сбив кончиком когтя белую пешку и отправив ее в коробку. — Британцы вообще не понимают толк в жареном мясе, они умеют только портить хорошие продукты овсянкой и жидким пудингом. Вот испанцы времен Реконкисты... Вот те знали, как обращаться со свининой. Помнишь, в той книге про осаду Гранады? Целого поросенка зашивали внутрь молодого бычка, набивали брюхо луком и дикими яблоками и закапывали в горячую яму с углями на двое суток. Вся деревня потом неделю ходила пьяная от одного только запаха.

— В Гранаде, между прочим, осада шла десять лет, — напомнил Брюс, прищурившись на доску. — И победили они не потому, что поросят вкусно запекали, а потому, что у эмира кончились деньги на наемников, а зернохранилища сожгли под корень. Политика, Нанауэ. Пока одни рассуждают о вкусе корочки, другие просто перекрывают дороги и берут крепость за горло измором.

Акулий царь наклонил массивную голову набок, разглядывая позиции. На его челюстях заходили бугры мощных мышц. Он почесал когтем затылок, где под серой кожей едва заметно белел старый шрам от электрошокера, и тихо хмыкнул:

— Ты все время сводишь разговор к осадам и ловушкам. Тебе не надоело сидеть в подземелье и двигать железки, Брюси? В новостях по радио передавали, что совет директоров твоей конторы опять пытается вякать насчет закрытых счетов в Панаме. Старый Брэдфорд, кажется, громче всех шумит?

— Брэдфорд уже отшумел, — спокойно бросил юноша, делая рокировку. — Вчера утром к нему на виллу заглянули вежливые ребята от Люциуса с папкой налоговых деклараций за восемьдесят пятый год. Старик внезапно осознал, что гольф во Флориде куда полезнее для его больного сердца, чем сидение в комитетах. Так что акции уже переоформляют на наш траст.

Нанауэ одобрительно осклабился, показав двойной частокол кинжально острых зубов:

— Чистая работа. Прямо как у кардинала Ришелье с его тайными гугенотскими списками. Зачем ломать человеку хребет, если можно просто показать ему бумажку с его же подписью под казнокрадством? Ты учишься быстрее, чем я ожидал. Но в шахматах ты сейчас зевнешь слона, если не уберешь короля с вертикали.

Брюс бросил быстрый взгляд на фланг и тихо выругался про себя. Монстр был прав: за всей этой трепотней про барбекю и испанских королей полубог умудрился выстроить изящную диагональную засаду, прикрытую невзрачной ладьей. Скорость, с которой акула впитывала тактические схемы, уже начинала слегка тревожить. Это был больше не тупой мускулистый таран, а расчетливый, хитрый противник, способный притворяться увальнем ровно до того момента, пока не захлопнутся челюсти капкана.

— Ладно, один-один, — Брюс отвел короля в угол. — Твой ход, стратег.

Нанауэ с наслаждением пододвинул чугунную ладью вперед, затем вытянул из подвешенного над столом плетеного крюка здоровенный шмат вяленой говядины, оторвал зубами добрую половину и принялся смачно жевать, щурясь от удовольствия:

— Знаешь, чего я не понимаю в твоих книжках? Вот читал я на днях этого твоего Макиавелли. Мужик вроде толковый, про силу и лисьи повадки пишет складно. Но почему он так боится открытого боя? Если у тебя есть сотня верных парней и крепкие зубы, зачем тратить месяцы на то, чтобы подсыпать мышьяк в кубки с вином? Вышел в поле, снес чужую фалангу, забрал обозы, зажарил быков — и все, вопрос закрыт.

— Потому что после открытого боя от твоей сотни останется три десятка калек, — терпеливо, словно непутевому младшему брату, принялся растолковывать Брюс. — А противник соберет новое войско через год. Война на истощение всегда жрет того, кто нападает в лоб. Мышьяк в кубке стоит три медных гроша, а решает проблему династии на полвека вперед. Мы здесь не в гладиаторов играем, Нанауэ. Мы готовимся к вещам, против которых твои зубы будут бесполезны.

Акула перестала жевать. Черные глаза-бусины уставились прямо в лицо молодого миллиардера с пугающей, тяжелой серьезностью:

— Ты про того летающего мужика в синем трико, про которого Слейд присылал снимки из Канзаса?

— Про него. И про тех, кто придет следом за ним.

— Он действительно такой крепкий? — в басе великана прорезался неподдельный интерес хищника, почуявшего равного соперника. — Танковый снаряд его не берет, так? А если его прижать на глубине в три сотни метров, где давление плющит субмарины? Там он тоже будет летать и палить лучами из глаз?

— Там он просто оторвет тебе плавники и выкинет на берег сушиться, — жестко, без прикрас осадил его Брюс. — Не строй иллюзий. Это не человек и даже не морской бог вроде твоего бати. Это природная катастрофа, упавшая из космоса. Если ты полезешь на него с голыми когтями, от тебя останется только мокрое место на рифах.

Нанауэ недовольно заворчал, перебирая пальцами по кромке базальтового стола:

— Тогда зачем мы здесь торчим? Если он такой всемогущий, почему ты не бежишь покупать билеты на другой конец шарика?

— Потому что у каждого титана есть свой изъян, — Брюс поднялся с кресла, подошел к краю бассейна и посмотрел на темную, мерно колышущуюся воду. — Железо ржавеет, огонь гаснет без кислорода, а сильнейшие существа этой галактики засыпают, когда температура вокруг падает до абсолютного нуля. Мы не станем драться с ним на кулаках. Мы выманим его, свяжем по рукам и ногам правильной химией и уложим в капсулу до тех пор, пока на этой планете не наступит порядок. Без криков, без разрушенных городов и без сопливых подвигов.

Великан замер, переваривая услышанное, затем медленно перевел взгляд на доску:

— Значит, как с мясом. Не жарить на костре, а загнать в ледник, чтобы не испортилось.

— Именно. Глубокая заморозка сохраняет структуру волокон лучше любого рассола, — хмыкнул юноша, возвращаясь к столу. — Ты сам это прекрасно знаешь.

Нанауэ довольно осклабился, подцепил когтем чугунного короля Брюса и с громким стуком опрокинул его на мраморные клетки:

— Мат тебе, маленький босс. Твой ферзь остался не у дел, а пехоту я сожрал еще пять ходов назад. Так что сегодня посуду моешь ты. Или отправляй своего накрахмаленного дворецкого, пусть разомнет поясницу.

— Размечтался, — Брюс со смехом щелкнул пальцами по носу чудовища, ни на секунду не испугавшись опасной близости пасти. — Дворецкий тебе за такие шутки в следующий раз вместо ангуса насыплет сушеного собачьего корма, и будешь хрустеть им до утра. Расставляй заново. Сыграем еще одну, а потом пойдем проверим, как там твой ягненок под вишневым дымом. Если корочка пересохла — я лично скормлю твой хвост местным крабам.

— Не пересохнет, — уверенно пророкотал Нанауэ, сгребая фигуры обратно в стартовую позицию широкой мозолистой лапой. — Настоящий мастер знает меру огня. Ходи белыми, Уэйн. Посмотрим, чему тебя научили твои книжные визири.

Глава 8

В полузаброшенном тире стрелкового клуба на старых соляных пустошах за Бладхейвеном стоял тяжелый, въедливый запах сгоревшего бездымного пороха, машинного масла и оружейного растворителя. Бетонные стены здесь давно покрылись паутиной трещин и бурыми подтеками сырости, а вдоль мишенной галереи на добрую сотню ярдов тянулась сплошная темнота, рассекаемая лишь узким лучом пыльной лампы над рабочим верстаком.

Флойд Лоутон сидел на высоком шатком табурете, не спеша протирая промасленной ветошью затворную группу снайперской винтовки «Вальтер» редкой компоновки булл-пап.

В полумраке его худое, чисто выбритое лицо с тонкими губами и щегольскими усиками казалось вырезанным из сухой древесины. Никаких лишних движений, никакой спешки. Пальцы стрелка перебирали пружины и шептало с той машинальной чуткостью, с какой карточный шулер тасует меченую колоду. Лишь тонкая сигарета, прилипшая к нижней губе, мерно тлела в такт его неглубокому, размеренному дыханию.

Шаги за спиной прозвучали нарочито четко. Не крадучись, не шурша гравием — гость просто шел по бетонному полу, давая хозяину времени ровно столько, чтобы тот успел принять решение.

Лоутон даже не обернулся. Его правая рука плавно, без единого рывка скользнула под столешницу, где на магнитном держателе висел крупнокалиберный револьвер с утяжеленным стволом.

— Если ты из конторы Марони, парень, то зря стоптал ботинки, — сухо, с ленивой хрипотцой бросил Флойд, вставляя ударник на место с мягким металлическим щелчком. — Твой босс задолжал мне сорок штук за того судью из округа. Сначала деньги на стол, потом разговоры о новых заказах. А если дернешься к карману — дыра в твоем лбу будет размером с серебряный доллар, и похороны придется устраивать в закрытом ящике.

— Марони сейчас слишком занят попытками объяснить налоговой полиции, откуда на его тайных счетах в Нью-Джерси взялись неучтенные миллионы, — раздался спокойный баритон, в котором не было ни капли страха перед заряженным стволом. — Ему сейчас явно не до тебя, Флойд.

Лоутон замер, затем медленно развернул табурет и вскинул револьвер, наведя тяжелое черное дуло точно в переносицу незваного гостя.

Перед ним стоял молодой парень лет двадцати в темно-серой куртке из плотной армейской саржи и простых джинсах. Руки незнакомца были пусты и небрежно засунуты в карманы, широкие плечи расслаблены, а серые глаза смотрели на направленное в лицо оружие с тем ленивым любопытством, с каким завсегдатаи дорогих ресторанов изучают винную карту.

— Брюс Уэйн, — уголок губ киллера дернулся в насмешливой гримасе, пепел с сигареты упал на брезентовый фартук. — Наследник престола, гроза светских хроник и любитель русских балерин. Какого черта ты забыл в этой помойке, мальчик? Заблудился по дороге в яхт-клуб?

— Искал лучшего стрелка на Восточном побережье, — Брюс сделал пару шагов вперед, пододвинул ногой пустой деревянный ящик из-под патронов и сел прямо напротив стрелка, уперев локти в колени. Дистанция между ними сократилась до двух ярдов — расстояние, на котором промахнуться не смог бы даже слепой. — И, судя по балансу твоего «Вальтера», я пришел по адресу.

Флойд не опустил ствол. Палец на спусковом крючке слегка побелел, выбирая свободный ход:

— Богатые щенки обычно нанимают парней вроде меня через трех посредников, чтобы потом делать вид, будто их чистые ручки не пахнут чужой кровью. Ты притащился сам. Без охраны, без пуленепробиваемого жилета под курткой. Ты либо конченый псих, у которого напрочь отбило инстинкт самосохранения, либо думаешь, что твоя фамилия остановит пулю сорок четвертого калибра.

— Пулю фамилия не остановит, это медицинский факт, — усмехнулся Уэйн, доставая из кармана куртки серебряную зажигалку и крутя ее в пальцах. — Но ты не нажмешь на спуск, Флойд. Не потому, что боишься последствий — тебе на них глубоко плевать, ты ведь спишь и видишь, как бы красиво и эффектно сдохнуть в хорошей перестрелке. Ты не выстрелишь, потому что тебе до смерти любопытно. Ты сидишь в этом подвале, чистишь железо за копейки от мафиозных шестерок и ждешь чего-то настоящего.

Лоутон тихо, зло рассмеялся, но палец со спуска все же снял, опустив револьвер стволом в пол:

— Психолог хренов. Начитался книжек в своих европейских колледжах? Мне не нужно ничего «настоящего», Уэйн. Мне нужны деньги на патроны, хорошая выпивка и мишени, которые не успевают завизжать до того, как свинец разнесет им затылок. Кого ты хочешь убрать? Дядюшку, который мешает вступить в права наследства? Конкурента по поставкам стали? Назови имя и сумму, и если чек покроет мои расходы на адвокатов — я сделаю работу.

— Мне не нужны мертвые дядюшки, — Брюс посерьезнел, и в его взгляде исчезла вся напускная легкость. — Убивать обычных людей за деньги — унылая рутина, недостойная твоего таланта. Я строю армию, Флойд. Маленькую, злую и абсолютно автономную частную военную компанию. И мне нужен человек, способный положить пулю точно в глазную щель существу, которое двигается быстрее звука и сминает танковую броню голыми руками.

Киллер прищурился, выплюнул окурок на бетон и растер его подошвой ботинка:

— Ты перебрал дешевой фантастики, мальчик. В этом городе нет никаких летающих уродов. Здесь есть только грязные копы, итальянские бандиты и пара десятков психопатов с ножами в подворотнях.

— Пока нет, — отрезал Брюс. — Но они уже на подходе. Скоро этот мир накроет волна такого безумия, перед которым все твои снайперские дуэли покажутся возней в песочнице. Мне нужны те, кто не станет молиться или пачкать штаны, когда на них попрет тварь весом в тонну. Слейд Уилсон уже в деле. Теперь очередь за тобой.

При имени Слейда брови стрелка едва заметно дрогнули. Лоутон слишком хорошо знал цену одноглазому майору, чтобы считать этот разговор бредом пьяного мажора.

— Уилсон — старый мясник, он продастся любому, кто пообещает ему хорошую резню, — хмыкнул Флойд, убирая револьвер обратно под верстак. — Но у меня другие расценки. Моя лояльность не продается оптом. Я работаю в одиночку, сам выбираю позицию и сам решаю, когда сваливать с точки. И если ты думаешь, что можешь купить меня своими миллионами, то глубоко заблуждаешься. Мне плевать на твои трастовые фонды.

— Я знаю, — спокойно отозвался Уэйн.

Он полез во внутренний карман куртки. Лоутон мгновенно подобрался, плечи наемника напряглись, готовые к броску, но Брюс вытащил всего лишь тонкую кожаную папку на молнии и небрежно бросил ее на верстак рядом с разобранным затвором.

— Что это? — насторожился киллер. — Досье на очередного смертника?

— Открой и посмотри.

Флойд помедлил секунду, затем расстегнул молнию и вытянул первый документ.

Цвет лица стрелка изменился мгновенно. Вся его циничная, язвительная броня осыпалась прахом за долю секунды, обнажив дикое, звериное бешенство. Рука метнулась к винтовке, костяшки пальцев побелели:

— Ты тронул ее?.. Клянусь всеми чертями, Уэйн, если ты хоть пальцем коснулся моей дочери, я спущу с тебя кожу живьем, миллионер ты сраный! Я закопаю тебя в этих солончаках так глубоко, что твои кости найдут только археологи в следующем тысячелетии!

— Успокойся и дочитай до конца, идиот, — жестко, без тени испуга прикрикнул на него Брюс. — Если бы я хотел взять твою Зои в заложники, сюда приехали бы люди в масках с мешком наготове, а не я лично с открытым лицом.

Лоутон тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой курткой, но глаза лихорадочно забегали по строчкам официальных бланков.

Там лежали вовсе не фотографии слежки.

В папке были подлинники судебных решений о полном аннулировании опеки со стороны ее полоумной матери-наркоманки. Свидетельство о праве собственности на небольшой закрытый коттедж в тихом предгорье Вермонта, оформленный на подставной фонд с тройным уровнем анонимности. Медицинская страховка высшей категории в частном педиатрическом госпитале Бостона, оплаченная на десять лет вперед. И трастовый накопительный счет на имя девочки в швейцарском банке с суммой, которой хватило бы на безбедную жизнь трем поколениям.

Но последняя бумага заставила киллера окончательно опустить руки.

Это был полицейский отчет из архива шерифа округа Кларк, помеченный грифом «Закрыто в связи со смертью подозреваемых». Трое отморозков из местной банды, которые две недели назад выследили убежище девочки и планировали похитить ее, чтобы шантажировать Лоутона, внезапно погибли в результате взрыва бытового газа в собственном трейлере.

— Твои бывшие дружки из банды Фальконе оказались слишком болтливыми, Флойд, — негромко произнес Брюс, глядя, как дрожат пальцы первоклассного стрелка. — Они знали про твою слабость. Знали, где ты прячешь девочку, и собирались посадить тебя на короткий поводок. Через пару дней они бы постучали в ее дверь. Мои ребята решили эту проблему позавчера ночью. Тихо, чисто и без лишнего шума.

Лоутон молчал. Он смотрел на гербовые печати, на аккуратные подписи судей, и в его душе разворачивалась настоящая буря.

Этот человек, привыкший продавать смерть и ждать пули в спину от каждого встречного, внезапно оказался совершенно безоружен перед чужой предусмотрительностью.

— Ты... ты сделал это, чтобы привязать меня к себе? — хрипло, со свистом выдавил Флойд, поднимая воспаленные глаза на молодого миллиардера. — Думаешь, если держишь ключи от ее дома, я стану твоей ручной собачонкой? Буду стрелять по первому свистку, боясь, что ты отберешь у нее эту сказку?

Брюс медленно поднялся с ящика, подошел к верстаку и оперся о него ладонями, оказавшись лицом к лицу с наемником.

И в этот момент попаданец сам для себя перешагнул черту запланированного макиавеллиевского сценария.

Он ведь шел сюда с холодным расчетом — купить матерого киллера через шантаж его единственной привязанностью, зажать яйца стрелка в юридические и финансовые тиски, как учил старый флорентийский секретарь. Цинично, надежно, практично. Но глядя в эти пустые, выжженные изнутри глаза человека, который сознательно искал собственной гибели, чтобы заглушить вину перед брошенным ребенком, Брюс внезапно почувствовал странное, колющее чувство солидарности.

Они оба были заперты в телах чудовищ. Только один пытался сбежать из этого дурдома в могилу, а второй отчаянно строил вокруг него ледяную крепость.

— Ошибаешься, Флойд, — тихо, но с пугающей вескостью произнес Уэйн. — Документы на фонд оформлены так, что даже я не смогу отозвать ни цента. Единственный распорядитель траста — независимый совет попечителей из Швейцарии, который подчиняется только заверенным инструкциям на случай твоей гибели. Твоя дочь в безопасности. Она сыта, здорова и больше никогда в жизни не услышит выстрелов за окном. Ты свободен. Можешь забрать эту папку, пустить мне пулю в лоб прямо сейчас, сесть в машину и уехать в свой Вермонт стричь газоны. Я пальцем не пошевелю, чтобы тебя остановить.

Лоутон замер, ошеломленно глядя на парня.

В мире заказных убийств так дела не велись. Любая оказанная услуга превращалась в удавку на шее, любой подарок был крючком с наживкой. Но стоящий перед ним сопляк с лицом Брюса Уэйна только что отдал ему все козыри, не потребовав взамен ни единой расписки кровью.

— Зачем? — глухо спросил снайпер. — Зачем ты это сделал, если не ради шантажа?

— Потому что мне не нужен раб, мечтающий сдохнуть при первой удобной осечке, — Брюс криво усмехнулся, глядя прямо в расширенные зрачки собеседника. — Стрелок, который ищет смерти — плохой инструмент. Он рискует там, где надо выждать. Он подставляется под огонь, чтобы облегчить свою чертову совесть. А мне нужен человек, который зубами будет цепляться за эту жизнь, потому что знает: если он облажается на задании, его дочь останется в этом безумном мире совсем одна. Я даю тебе повод выжить, Лоутон. А взамен прошу лишь об одном.

— О чем? — голос Флойда стал непривычно тихим, лишенным прежней язвительности.

— Стреляй только тогда, когда я прикажу. И в тех, на кого я укажу. Мы будем убивать не ради денег мафии и не ради разборок за наркотрафик. Мы будем выбивать зубы тварям, которые возомнили себя богами, пока они не превратили этот чертов шарик в пепелище. Ты получишь лучшую оптику, экспериментальные патроны с вольфрамовыми сердечниками и полную свободу маневра. Но когда придет приказ — ты должен нажать на спуск без тени сомнения.

В тире повисла густая, звенящая тишина. Слышно было только, как где-то в вентиляционной шахте мерно капает конденсат, отсчитывая секунды нового времени.

Флойд медленно опустил взгляд на свои руки, затем аккуратно сложил бумаги обратно в кожаную папку и бережно застегнул молнию. Движения его больше не были дергаными. Из позы стрелка ушла та обреченная, нервная готовность умереть прямо сейчас, сменившись холодной, пружинистой сосредоточенностью кадрового хищника, нашедшего свою стаю.

Он поднял голову, посмотрел на Уэйна долгим, тяжелым взглядом и впервые за весь вечер искренне, коротко усмехнулся:

— Ты сумасшедший ублюдок, Брюс. Абсолютно больной на всю голову сукин сын.

Лоутон протянул через верстак сухую, мозолистую ладонь:

— Но стрелять по богам звучит куда интереснее, чем выбивать долги для толстых итальянцев в порту. Я в деле, босс. Когда выступаем?

Брюс крепко сжал чужую руку, почувствовав железную хватку человека, чей палец на спуске больше никогда не дрогнет от лишних мыслей.

Они оба вышли из этой сделки не теми, кем входили: циничный попаданец внезапно для себя самого проявил жест искреннего благородства, а наемный убийца с тягой к самоубийству обрел причину жить дальше.

— Собирай железо, Флойд, — ответил Уэйн, направляясь к выходу из полутемного зала. — Завтра ночью борт до Бейрута. Слейд уже заждался хорошего наводчика, а на южных границах как раз назревает славная охота.

В зале заседаний на семьдесят пятом этаже Уэйн-Тауэр висел сизый, тяжелый смог от отборных гаванских сигар, сквозь который с трудом пробивался холодный свет пасмурного мартовского утра. За массивным столом из бразильского палисандра, рассчитанным на добрых два десятка персон, сидели хозяева города — или те, кто искренне считал себя таковыми последние десять лет.

Артур Брэдфорд, вальяжно развалившись в центральном кожаном кресле с высокой спинкой, выпускал кольца дыма в сторону хрустальной люстры и лениво стряхивал пепел прямо на полированное дерево, даже не утруждая себя поиском серебряной пепельницы.

— Говорю вам, джентльмены, мальчишка сегодня не явится, — хриплый, прокуренный бас Брэдфорда раскатывался под лепным потолком с сытой, хозяйской уверенностью. — Мне звонили из «Готэм-Палас». Наш золотой наследник до четырех утра отпаивал французским шампанским каких-то второсортных певичек из Бродвея, а потом пытался на спор заехать на своем алом кабриолете прямо в вестибюль отеля. Парень не просто сошел с рельсов, он летит под откос на полной скорости. Так что продлеваем доверительное управление еще на пять лет, подписываем протокол и расходимся по клубам. Харлан, бумага готова?

Бывший окружной судья Кэмпбелл, сидевший по правую руку от него, брезгливо поправил золотые очки в тонкой оправе и сухо кивнул на пухлую папку с гербовыми печатями:

— Все пункты согласованы с комитетом по ценным бумагам, Артур. Мы действуем строго в рамках защиты интересов акционеров от безответственного поведения малолетнего собственника. Закон на нашей стороне, пресса — тем более. Ни один вменяемый судья в этом штате не передаст контроль над крупнейшим оборонным холдингом сопляку, чья фамилия каждый вторник мелькает в криминальных сводках рядом с помятыми пожарными гидрантами.

Реджинальд Эллиот, надутый и чопорный, словно индюк перед Днем благодарения, лишь снисходительно хмыкнул, разглаживая узловатыми пальцами безупречные лацканы своего твидового пиджака:

— Томас перевернулся бы в гробу, доживи он до этого позора. Я помню Брюса десятилетним щенком: вечно хныкал по углам и прятался от темноты за спину дворецкого. А теперь возомнил себя хозяином жизни. Ничего, Артур, подпишем бумаги, выделим ему миллион в год на карманные расходы и пусть дальше катает актрис по набережной. Хоть городу спокойнее будет.

Двойные дубовые двери распахнулись без стука, глухо ударившись о латунные ограничители в полу.

В зал вошел Брюс. Никаких помятых рубашек, красных глаз или дрожащих с похмелья пальцев. Молодой Уэйн выглядел так, словно только что сошел с рекламного плаката швейцарских хронометров: темно-синий костюм безупречного кроя от лучших миланских мастеров сидел на широких плечах как влитой, белоснежная сорочка слепила свежестью, а лицо было гладко выбрито и дышало звериным, пугающим здоровьем. Следом за ним, держа под мышкой тонкий кожаный портфель на серебряных замках, бесшумно скользнул Люциус Фокс, чей взгляд за стеклами очков не сулил собравшимся старикам ничего хорошего.

В комнате мгновенно повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь мерным шорохом кондиционера. Брэдфорд даже сигару изо рта не вынул, лишь насмешливо прищурился на вошедшего юношу:

— Ба, поглядите на него! Блудный сын все-таки соизволил почтить нас визитом. А мы уж думали отправлять за тобой санитарную карету, Брюс. Проходи, садись в угол. Мы как раз заканчиваем оформление формальностей, чтобы освободить твою юную голову от лишних забот о сталелитейных балансах.

Уэйн не сел в угол. Он медленно, не торопясь, обошел длинный стол, подошел к креслу председателя, в котором развалился Брэдфорд, и положил тяжелую ладонь на его высокую спинку прямо над седой макушкой старика. Сверху вниз на вице-председателя смотрели холодные, насмешливые серые глаза, в которых не было ни капли мальчишеской робости.

— Вы сидите на моем месте, Артур, — негромко, но с такой отчетливой, звенящей сухостью произнес Брюс, что дым изо рта Брэдфорда перестал подниматься ровным столбом, колыхнувшись от тяжелого выдоха.

Старик опешил, на его пухлых щеках проступили багровые пятна:

— Что ты сказал, щенок? Я занимаю это кресло по праву доверительного управляющего с того самого дня, как твоих родителей опустили в землю! И пока совет директоров не решит иначе...

— Совет директоров уже ничего не решает, — спокойно перебил его Уэйн, слегка наклонив голову к Люциусу. — Фокс, будь добр, открой форточку. Здесь воняет дешевым табаком и старческим маразмом.

Люциус молча подошел к торцу стола, положил портфель на лакированную поверхность, щелкнул замками и достал тонкую картонную папку ядовито-красного цвета.

— Мистер Брэдфорд, — голос управляющего звучал сухо, профессионально и абсолютно безжалостно, словно чтение приговора перед эшафотом. — Начнем с вас, чтобы не затягивать регламент. В этой папке лежат заверенные выписки из национального банка Панамы и проводки через подставную брокерскую контору в Нассау. За последние шесть лет со счетов пенсионного фонда докеров нашего транспортного подразделения испарилось без малого одиннадцать миллионов долларов.

Брэдфорд поперхнулся сигарным дымом, закашлялся, судорожно хватаясь за край стола, но попытался оскалиться:

— Какая чушь! Это клевета! Обычные инвестиционные риски, согласованные с комитетом...

— С комитетом по покупке недвижимости на Багамах для вашей третьей любовницы, Артур? — ласково поинтересовался Брюс, наклоняясь к самому его уху. — Копии этих платежек уже лежат в сейфе на случай непредвиденных обстоятельств. Если через две минуты ваша подпись не появится на договоре о продаже вашего восьмипроцентного пакета акций семейному фонду Уэйнов со скидкой в сорок процентов от номинала, эти бумаги окажутся на столе у федерального прокурора.

— Ты... ты не посмеешь, мальчишка! — просипел старик, но в его глазах уже плескался дикий, животный ужас. — Это обрушит котировки компании!

— Компания переживет твой позор, Артур. А вот ты в свои семьдесят два вряд ли переживешь первый же месяц в тюрьме Блэкгейт, — Брюс выпрямился и брезгливо стряхнул невидимую пылинку с манжеты. — Докеры народ простой, они не любят, когда у них крадут пенсионные накопления. Особенно они не любят толстых стариков с сигарами. Так что бери ручку. Прямо сейчас. Или вызывай адвокатов, но учти: ордер на твой арест уже подписан открытой датой.

Рука Брэдфорда мелко затряслась. Сигара выпала из пальцев, покатившись по дорогому дереву и оставляя за собой черную подпалину. Люциус невозмутимо пододвинул к нему лист гербовой бумаги и придвинул золотую перьевую ручку. Старик обвел взглядом замерших коллег, ища поддержки, но те сидели ни живы ни мертвы, вжав головы в плечи.

Скрип пера по бумаге прозвучал в гробовой тишине как скрежет ножа по стеклу.

— Прекрасно, — Брюс небрежно подцепил подписанный документ двумя пальцами и передал его Фоксу. — А теперь освободи кресло, Артур. Твое такси в аэропорт уже ждет внизу. Флорида, гольф, солнечные ванны. И молись всем богам, чтобы у Люциуса никогда не появилось повода открыть вторую половину твоего досье.

Брэдфорд тяжело, со свистом дыша, поднялся на ватных ногах, неловко задел край стола животом и, не глядя ни на кого, засеменил к выходу, волоча ноги как дряхлый старик. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.

Уэйн плавно опустился в освободившееся кресло во главе стола, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок. На его губах играла легкая, хищная усмешка.

— Ну что, господа присяжные заседатели, продолжим наш маленький аукцион невиданной щедрости? Реджинальд, дорогой друг моего покойного дедушки, ваша очередь.

Эллиот нервно дернул подбородком, пытаясь сохранить остатки спеси, но голос его предательски дрогнул:

— Ты не сможешь шантажировать меня, щенок! Мои руки чисты, я не взял у компании ни единого цента за сорок лет службы! Я голосовал за каждый проект твоего отца!

— Чистейшая правда, Реджинальд, — искренне, с теплой улыбкой согласился Брюс. — Вы кристально честный человек. Занудный, бездарный, абсолютно слепой к реалиям современного рынка, но безупречно честный. Именно поэтому вас никто не собирается сажать в тюрьму. Напротив, я приготовил для вас триумф.

Люциус извлек из портфеля вторую папку — толстую, перевязанную синей шелковой лентой, и положил ее перед опешившим стариком:

— Мы реструктурируем металлургический дивизион, мистер Эллиот. Все сталелитейные заводы в пригороде, железнодорожные депо и сырьевые склады выделяются в отдельное независимое юридическое лицо: корпорацию «Эллиот Индастриз». Никакого контроля со стороны материнского холдинга. Вы получаете пост пожизненного президента и председателя совета директоров собственной промышленной империи. Ваше имя будет красоваться на проходных цехов, а ваши портреты повесят в холле городского инженерного союза.

Глаза старого сноба расширились, в них вспыхнул жадный, голодный огонь тщеславия, заглушивший остатки осторожности:

— Собственная... корпорация? Без оглядки на холдинг?

— Единоличная власть, Реджинальд, — вкрадчиво, словно змей-искуситель, пропел Брюс, подавшись вперед. — Все, о чем вы мечтали, пока стояли за спиной моего отца. Но взамен вы передаете свои шесть процентов голосующих акций Wayne Enterprises обратно в семейный траст. Вам ведь больше не нужны эти скучные бумаги, верно? У вас будет собственный трон, собственные рабочие и собственная история.

Эллиот судорожно сглотнул, пробегая глазами по первым строчкам устава новой компании. Он не видел — или не хотел видеть — приложений с долговыми обязательствами заводов перед банками на сорок миллионов долларов, которые через год должны были утянуть его новую «империю» на дно финансового ада. Гордыня затмила разум.

— Это... это справедливо, — пробормотал старик, хватая ручку с лихорадочной поспешностью. — В конце концов, фамилия Эллиот заслуживает собственного места под солнцем не меньше, чем клан Уэйнов!

Подпись легла на бланк размашисто и жирно.

— Поздравляю с повышением, господин президент, — сухо уронил Люциус, забирая подписанный отказ от акций. — Ваш новый кабинет уже готов на заводе номер четыре. Там как раз завершили ремонт крыши после прошлогоднего пожара. Можете приступать к исполнению обязанностей прямо сейчас.

Эллиот гордо вскинул подбородок, поднялся из-за стола и прошествовал к выходу с видом римского полководца, получившего триумф, даже не понимая, что только что добровольно надел на шею петлю из банковских кредитов.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Оставалось еще семеро мелких акционеров, и во главе этого перепуганного стада сидел судья Кэмпбелл. Старый крючкотвор снял очки, медленно протер стекла платком и посмотрел на Брюса долгим, тяжелым взглядом человека, который понял, что партия проиграна всухую:

— Ты консолидировал семьдесят восемь процентов, Брюс. Контрольный пакет теперь полностью у тебя и твоих подставных трастов. Ты можешь продавить любое решение простым поднятием руки. Зачем весь этот спектакль?

— Спектакль нужен для того, чтобы зрители выучили свои роли, Харлан, — Уэйн оперся локтями о стол и посмотрел судье прямо в переносицу. — Пункт третий сегодняшней повестки дня: полный роспуск совета директоров Wayne Enterprises. Ликвидация надзорного комитета. Переход холдинга на единоличное управление генерального директора в лице Брюса Уэйна и исполнительного вице-президента Люциуса Фокса.

Один из мелких директоров, бледный человечек с жидкими усиками, робко пискнул:

— Но это противоречит уставу города! Муниципальные контракты требуют коллегиального одобрения...

— Заткнись, Моррис, — устало оборвал его Кэмпбелл, даже не поворачивая головы. Судья повернулся к Брюсу: — Каковы условия для остальных?

— Выкуп долей по рыночной стоимости закрытия вчерашних торгов, — четко, словно выстрелил, объявил Уэйн. — Никаких скидок, но и ни цента сверху. Вы забираете свои деньги и убираетесь из этого здания навсегда. Для вас, Харлан, бонус: место председателя городского арбитража для вашего племянника освободится в следующий понедельник, если вы сейчас подпишете протокол голосования без лишней демагогии.

Кэмпбелл криво усмехнулся, покачал головой и придвинул к себе лист голосования:

— Твой отец был святым человеком, Брюс. Но из святых получаются паршивые правители. Ты превращаешь компанию в личную феодальную вотчину. Знаешь, как это называется в учебниках истории?

— Тирания, Харлан, — весело, с озорным блеском в серых глазах отозвался юноша. — Но тирания с безупречным балансом на счетах и гарантированными выплатами дивидендов. Голосуйте, джентльмены. У меня на два часа дня назначен ланч с балеринами, и я очень не люблю, когда икра на столе успевает нагреться.

Ручки заскрипели по бумаге одновременно. Мелкие шакалы почуяли запах крови вожаков и спешили урвать свои законные чеки, пока молодой хищник не передумал и не пустил в ход вторую половину компромата из портфеля Фокса.

Спустя пять минут последний лист лег в кожаную папку Люциуса.

Старики молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза, поднялись со своих мест и потянулись к выходу, оставляя за собой лишь клубы остывающего сигарного дыма.

Дверь закрылась за последним из них. В огромном, пустом зале на семьдесят пятом этаже остались только двое.

Люциус Фокс подошел к бару, достал две хрустальные рюмки и бутылку старого ячменного виски, плеснув на два пальца в каждую. Вернувшись к столу, он молча протянул один бокал новому единоличному хозяину империи:

— Семьдесят восемь процентов прямого контроля. Совет директоров распущен. Устав изменен и заверен нотариусом. Мы провернули это за пятнадцать минут без единой утечки в прессу.

Брюс принял бокал, подошел к панорамному окну и посмотрел вниз, где сквозь пелену дождя копошился огромный, серый, обреченный город. Отражение двадцатилетнего парня в стекле больше не выглядело молодым: в глубине зрачков застыл холод вечной мерзлоты, готовой поглотить этот мир.

— Это была самая легкая часть, Люциус, — негромко произнес Уэйн, пригубив обжигающий напиток. — Разогнать кучку надутых стариков не требует особого ума. Настоящая работа начинается завтра.

— Начинаем переброску средств на проект «Ковчег»? — уточнил Фокс, встав рядом с ним у стекла.

— Все до последнего цента, — Брюс допил виски одним глотком и с легким звоном поставил пустой хрусталь на подоконник. — Переводи строительные подразделения на круглосуточный режим. Заказывай третью партию свинцовых плит и свяжись со Слейдом: пусть его парни готовят транспортные коридоры. Мы забрали у этого города деньги. Теперь пришло время забрать у него будущее.

Глава 9

Прибрежный мотель «Серая чайка» на окраине Сан-Диего выглядел местом, куда люди приезжают либо прятаться от кредиторов, либо пускать себе пулю в висок под аккомпанемент ржавого потолочного вентилятора. В комнате стоял тяжелый дух лежалого табака, дешевого кукурузного бурбона и застарелой сукровицы от плохо промытых бинтов.

Рик Флэг сидел на продавленной койке прямо в армейских штанах и расстегнутой на груди грязной майке. Под левой ключицей у него багровел свежий неровный шрам от пули сорок пятого калибра, стянутый грубыми рыболовными нитками без всякого намека на стерильность. На прикроватной тумбочке среди пустых банок из-под пива лежал армейский кольт с взведенным курком, а сам кадровый офицер пустым, остекленевшим взглядом сверлил выключенный экран старого телевизора «Зенит».

Дверной замок щелкнул без стука. Дверь мягко подалась вперед, впуская в душный номер влажный океанский сквозняк.

Флэг среагировал мгновенно: рука сбила пистолет с тумбочки, взвела оружие на линию огня еще до того, как тело оторвалось от матраса. Но палец на спуске замер.

На пороге стоял широкоплечий молодой парень в темной кожаной куртке-пилоте, с зачесанными назад смоляными волосами и бутылкой тридцатилетнего скотча в левой руке. В правой руке гостя покачивался бумажный пакет, от которого одуряюще пахло горячим жареным мясом с розмарином.

— Опусти пушку, Рик. Было бы глупо выжить после пули в сердце от собственного напарника, чтобы потом схлопотать рикошет от гипсокартонной стены в этой клоаке, — спокойно произнес Брюс, прикрывая ногой дверь за собой.

Флэг тяжело, со свистом перевел дыхание. Его скулы налились желваками, щетина на впалых щеках казалась серой от въевшейся копоти:

— Ты еще кто такой, черт тебя дери? Очередной мальчик на побегушках у Уоллер? Передай этой жирной суке, что если она сунется сюда, я вышибу ей мозги прямо на коврик у порога.

— Аманда сейчас сидит в своем Вашингтоне и судорожно подтирает следы проваленной операции в джунглях, — Уэйн подошел к колченогому столу, смахнул рукавом пустые жестянки и поставил бутылку на липкую клеенку. — Она списала тебя в графу боевых потерь, капитан. Официально ты сгорел в вертолете над границей. Никаких медалей, никакого военного салюта. Твоя драгоценная родина даже не станет оплачивать цинковый ящик.

Рик скривился, словно от зубной боли, медленно опустил пистолет на колени и глухо, надрывно рассмеялся:

— Родина... Господи, какой же я был идиот. Пятнадцать лет службы. Верил в каждую строчку чертовой присяги. Думал, мы защищаем порядок, демократию, весь этот гребаный флаг над Капитолием. А в итоге нас послали прикрывать задницы пары вашингтонских сенаторов, которые продавали оружие повстанцам. А когда я отказался сжечь архив с их именами — Крис просто зашел мне за спину и нажал на спуск. Сказал, что делает это «ради мира».

— Кристофер Смит — конченый психопат с кастрюлей вместо головы, — Брюс достал два граненых стакана, наполнил их янтарным торфяным виски и пододвинул один Флэгу. — Но винить его в предательстве — все равно что обижаться на бешеную собаку за то, что она кусает руку хозяина. Проблема не в Миротворце, Рик. Проблема в том, что ты всю жизнь воевал не на той войне.

Офицер недоверчиво посмотрел на стакан, затем поднял тяжелый взгляд на стоящего перед ним юношу. Лицо Уэйна показалось ему смутно знакомым, но в этих серых, ледяных глазах не было ничего от изнеженного мальчишки, каким его рисовали газеты:

— Ты Брюс Уэйн. Миллиардер из Готэма. Что ты вообще забыл на этом дне? Пришел почитать мне нотации о ценности человеческой жизни?

— На ценность человеческой жизни мне плевать с колокольни, Рик, если эта жизнь стоит на пути выживания вида, — Уэйн опрокинул в себя полстакана скотча, даже не поморщившись, и сел на скрипнувший стул напротив. — Ты разочаровался в системе? Прекрасно. Система заслужила сдохнуть. Она слаба, коррумпирована и держится на иллюзиях сытых стариков. Но пока ты сидишь здесь и жалеешь себя над бутылкой пойла, над этим миром собирается настоящая буря. Скоро из всех щелей полезут существа, способные стирать города с лица земли хлопком ладоней. Мутанты, космические твари, психи со сверхсилами. И твоя ненаглядная армия побежит от них как стадо баранов.

Флэг замер со стаканом у рта. Слова парня падали тяжело, словно свинцовые болванки:

— И что ты предлагаешь? Начать молиться?

— Я предлагаю взять в руки скальпель. Мы зачистим этот цирк до того, как они устроят представление. Никаких полумер, никаких судов и правительственных комитетов. Все, кто опасен для человечества, отправятся либо в безымянную яму, либо на вечный покой в глубокую заморозку. Я дам тебе настоящую философию, Флэг. Войну за право обычных людей просыпаться по утрам, не боясь, что небо упадет им на головы. Твои навыки, твои люди, твой стержень. Но на этот раз за твоей спиной буду стоять я, а не трусливые чиновники.

Рик молча допил виски до капли. В его груди, где последние недели тлела лишь мертвая пустота предательства, внезапно заворочалась старая, злая солдатская ярость. Перед ним стоял безумец, но в его безумии сквозила такая монолитная, кристальная логика, перед которой меркли все уставы Пентагона.

— А со Смитом что? — тихо, с хрипом спросил офицер, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Этот ублюдок сейчас греет задницу в Санта-Монике. Неделю назад застрелил своего полоумного папашу-нациста, сжег его мастерскую и теперь глушит пиво на пляже, празднуя свое «освобождение».

Уэйн хищно осклабился, поднимаясь со стула:

— А со Смитом мы поступим по справедливости. Он ведь так отчаянно боролся за мир? Пора обеспечить парню вечное спокойствие. Собирайся, Рик. Машина ждет, а один наш общий знакомый уже проголодался и требует свежей дичи.

Полуденное солнце Южной Калифорнии заливало пляжи Санта-Моники слепящим зноем, но в узком тупике у заброшенного лодочного кооператива царила сырая, прохладная тень. Старый ржавый трейлер «Аирстрим» стоял прямо на песчаной дюне в паре десятков ярдов от полосы прибоя.

Кристофер Смит, облаченный в свои нелепые обтягивающие красно-синие штаны и армейские берцы, сидел на складном брезентовом стуле у входа. Его знаменитый хромированный шлем, формой напоминающий полированный унитазный бачок, лежал на пластиковом столе рядом с открытой коробкой холодной пиццы и батареей пустых банок из-под пива «Миллер». На коленях Миротворца покоился чудовищных размеров крупнокалиберный пистолет «Дезерт Игл» с длинным цилиндрическим глушителем, который он методично чистил замасленной тряпкой под звуки гремящего из магнитофона глэм-рока.

— Мир... чистый, прекрасный мир, — бормотал Смит себе под нос, блаженно щурясь на океанские волны. — Никакого бати с его вонючими белыми балахонами. Никаких генералов. Только я, ствол и покой.

Волна у кромки берега внезапно вздыбилась неестественно высоко.

Песок под ногами дрогнул. Из набегающего пенного вала, словно доисторический левиафан, бесшумно поднялась исполинская серая фигура. На Нанауэ был подогнанный композитный нагрудник из черных пластин, гасивший любые блики, а на массивных предплечьях тускло поблескивали широкие титановые щитки. Король Акул ступил на сухой берег, стряхивая с чешуи потоки морской воды, и с легким свистом выпустил струю пара из жаберных щелей.

Смит среагировал мгновенно, доказав, что его солдатские рефлексы не пропил даже недельный запой. Рука метнулась к шлему, натягивая зеркальную броню на голову, вторая вскинула тяжелый ствол:

— Какого хрена?! Морское чудовище?! Ты что, из цирка сбежал, кусок дерьма?!

Грохнул первый выстрел. Тяжелая экспансивная пуля пятидесятого калибра ударила Нанауэ точно в центр грудной пластины. Раздался сухой металлический звон, композит выдержал удар, распределив кинетическую энергию по ребрам. Великан лишь покачнулся на шаг назад, недовольно сморщил морду и пророкотал басом, перекрывшим грохот прибоя:

— Опять еда стреляет. Брюси предупреждал, что у этого человека напрочь отсутствует культура вежливого диалога.

Не успел Миротворец выстрелить второй раз, как с крыши соседнего ангара прозвучал глухой, хлесткий хлопок.

Специальная титановая сеть с утяжелителями на концах рухнула на Смита сверху, сбивая его со стула и намертво опутывая руки и торс. Пистолет отлетел в песок. Кристофер яростно забился, пытаясь дотянуться до засапожного ножа, но тяжелый армейский ботинок с размаху опустился прямо на его правое запястье, заставив взвыть от хруста сломанных костей.

Над поверженным стрелком навис Рик Флэг. В руках офицера был короткий карабин, направленный прямо в прорезь зеркального шлема, а в глазах полыхала ледяная, трезвая ненависть:

— Привет, Крис. Давно не виделись. Как здоровье твоего папаши? Говорят, ты устроил ему досрочные похороны?

Смит замер в сетке, глядя на воскресшего командира через щели забрала, и на его изуродованном шрамами лице проступила смесь суеверного ужаса и слепого фанатизма:

— Флэг?.. Ты же сдох! Я же пустил пулю тебе прямо под ребра! Я сделал это ради мира, Рик! Ты не понимаешь, тот архив... он бы разрушил баланс! Мир требует жертв! Я готов убивать женщин, детей, друзей, кого угодно, лишь бы над этой страной было чистое небо!

— Твой мир воняет падалью, Смит, — раздался холодный голос, и из-за угла трейлера неторопливо вышел Брюс.

В руках Уэйна был тяжелый пневматический инжектор, подключенный гибким шлангом к переносному баллону с маркировкой криогенной лаборатории Фриса.

Миротворец дернулся, захрипел, пытаясь лягнуть юношу ногой, но Нанауэ просто шагнул вперед, наступил исполинской лапой на ноги стрелка, пригвоздив его к песку как букашку, и с любопытством склонил морду набок:

— У него забавный колпак на голове. Похож на кастрюлю для варки супа из моллюсков. Брюс, мы будем его варить?

— Нет, Нанауэ, варить мы его не станем, — Брюс присел на корточки перед бьющимся в сетке психопатом, сорвал с его головы хромированный шлем и отбросил его в прибой. — Мы просто отправим мистера Смита на заслуженный отдых. Туда, где никто не мешает наслаждаться покоем.

— Вы не имеете права! — прохрипел Крис, отплевываясь кровавой слюной. — Я герой этой страны! Правительство знает...

— Правительство даже не вспомнит твой серийный номер, — отрезал Флэг, опуская ствол карабина и отступая на шаг, уступая место Уэйну. — Ты просто расходный материал, Крис. Как и я. Разница лишь в том, что я нашел тех, кто строит настоящее будущее, а ты так и остался цепным псом на ржавой цепи.

Брюс без колебаний прижал сопло инжектора к шее Миротворца.

Раздался шипящий свист. Концентрированный коктейль из жидкого азота, мощнейших миорелаксантов и раствора Фриса ударил под кожу, мгновенно замораживая периферические нервные узлы. Взгляд Смита остекленел за считанные секунды, мышцы свело холодной судорогой, крик застрял в горле, а кожа покрылась тонким слоем белесого инея. Тело наемника обмякло, погружаясь в состояние глубокого анабиоза.

— Чистая работа, — констатировал Брюс, поднимаясь на ноги и убирая инжектор в кобуру. — Нанауэ, грузи тушу в контейнер на катере. И проследи, чтобы датчики давления не сбились при погрузке.

— Мясо холодное, — проворчал великан, легко подхватывая стокилограммового стрелка одной лапой за шиворот, словно мешок с картошкой. — Но ты обещал после охоты заехать в прибрежный ресторан за тунцом. Целым тунцом, Уэйн. И свежим!

— Получишь своего тунца, гигант, — усмехнулся парень, поворачиваясь к Флэгу.

Рик стоял у кромки прибоя, глядя, как тихоокеанские волны смывают в песок следы недавней потасовки. Офицер глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым в соленый ветер и посмотрел на молодого миллиардера долгим, очистившимся от сомнений взглядом:

— Куда мы везем этот груз, босс?

— В «Ковчег», Рик, — Брюс похлопал его по здоровому плечу, направляясь к причалу. — В наш новый дом. Первый экспонат на полку уже готов. А впереди у нас еще целая планета, которую нужно спасти от ее собственных защитников.

Грузовой гидроподъемник с глухим рокотом опускался все глубже в гранитное нутро готэмского плато, отсчитывая сотни футов разделявших сырой промозглый вечер на поверхности и стерильное гулкое чрево «Ковчега». Лампы в решетчатых плафонах медленно плыли мимо влажных скальных срезов, заливая платформу теплым оранжевым светом.

Нанауэ стоял посреди клети, широко расставив массивные лапы, и брезгливо придерживал одним когтем брезентовый армейский мешок, в котором глухо возилось и хрипело спеленутое тело калифорнийского стрелка.

— Брюси, ты обещал тихоокеанского тунца, — пророкотал великан, дернув жаберными щелями так, что по платформе прошелся сквозняк. — Большого, синеперого, с плотным темно-красным брюшком, где жир тает от одного тепла ладони. А вместо этого я тащу по лестницам этого крикливого идиота. От него воняет оружейной смазкой, дешевым дезодорантом и песком. Знаешь, сколько песка забилось мне под щитки на предплечьях? Я чешусь уже два часа.

Уэйн, прислонившись к перилам клети и лениво листая на ходу карманный блокнот с расчетами систем вентиляции, даже головы не поднял:

— Тунец дожидается тебя в рефрижераторе третьего уровня, прекрати устраивать трагедию на пустом месте. Два центнера отборной рыбы из порта Сан-Франциско, лично проверил накладные перед отлетом. Потерпи еще пять минут, пока мы сдадим наш стратегический полуфабрикат в надежные руки.

— Полуфабрикат чересчур жилистый, — Нанауэ ткнул мешок когтем, заставив пленника внутри забиться и издать сдавленный мат через кляп. — Если такого варить, бульон выйдет мутным и кислым от злости. Мой дед всегда говорил, что перед разделкой добычу нужно успокоить, иначе кровь свернется с дурным привкусом. Давай я просто оторву ему ноги, чтобы он перестал дергаться? Все равно в железном ящике ноги ему без надобности.

— Ноги оставь на месте, кулинар-самоучка, — усмехнулся Брюс, захлопывая блокнот и пряча его во внутренний карман кожаной куртки. — Человек нам нужен в полной базовой комплектации. Ты ведь не выбрасываешь ветчину целиком только потому, что тебе лень отрезать шкурку? Вот и здесь так же. Полежит в холоде, подумает над своим поведением, а там, глядишь, через пару-тройку лет технологии дойдут до того уровня, когда в его черепную коробку можно будет загрузить что-нибудь полезнее отцовских бредней про расовую чистоту и мир во всем мире через массовые расстрелы.

Лифт с мягким шипением пневматических тормозов замер на отметке минус семьдесят метров.

Тяжелые бронированные створки гермоворот плавно разошлись в стороны, выпуская наружу облачко прохладного сухого воздуха. Перед ними открылся центральный исследовательский блок, залитый ровным белым сиянием галогеновых ламп. Никакой сырости, никаких ржавых капель с потолка или заляпанных мазутом верстаков, как на старых складах у залива: пол из полированного эпоксидного полимера блестел как зеркало, вдоль стен ровными рядами тянулись серверные стойки первых мейнфреймов, а в центре зала высилась дугообразная галерея автономных криогенных саркофагов из матового титана.

Навстречу вошедшим неторопливой, пружинистой походкой шагал доктор Виктор Фрис.

Ученого было попросту не узнать. От того затравленного, дрожащего полубезумца в засаленном халате, размахивавшего ржавым скальпелем в подвале «ГотКорп», не осталось и следа. Фрис был гладко выбрит, подстрижен по последней европейской моде, в безупречно чистом синем халате с шелковой окантовкой и стильных очках в тонкой серебряной оправе. В руке он держал фарфоровую чашку с ароматным двойным эспрессо, а на бледном лице играла спокойная, сытая улыбка человека, у которого внезапно сошлись все балансы во вселенной.

— Добрый вечер, джентльмены, — мягким, размеренным голосом поприветствовал гостей доктор, аккуратно сделав глоток кофе. — Надеюсь, дорога из Калифорнии обошлась без турбулентности? Нанауэ, друг мой, вы сегодня выглядите исключительно монументально. Новая броня не натирает хрящевые дуги?

Великан при виде ученого моментально расплылся в довольной осклабистой ухмылке, обнажив двойной ряд зубов:

— Док! Броня сидит как родная чешуя. Вода обтекает плечи словно масло на сковородке. Только скажи своим ребятам, чтобы полимер на налокотниках сделали чуть шершавее, а то опираться о скалы неудобно, лапы скользят. И кофе у тебя пахнет лучше, чем в том придорожном клоповнике, где Брюси отпаивал Флэга.

— Я лично выписал зерна из Эфиопии через наш новый отдел снабжения, — с видимым удовольствием отозвался Фрис, переведя ясный взгляд на молодого миллиардера. — Брюс, параметры Норы стабильны. Вчера вечером швейцарская бригада закончила установку микронасосов в контур жизнеобеспечения. Деградация легочной ткани полностью блокирована, клеточный обмен замедлен до одной десятитысячной от нормы. Она спит, не чувствуя ни малейшей боли. Мой долг перед вами неоплатим.

— Бросьте, Виктор, мы в расчете, — легко отмахнулся Уэйн, подходя к металлическому столу в центре операционной зоны. — Вы дали мне технологии, я дал вам условия и безопасность. Но сейчас у нас на повестке дня первое серьезное испытание вашей стационарной системы консервации. Знакомьтесь: Кристофер Смит, любитель стрелять из крупного калибра и главный защитник планеты от здравого смысла. Нанауэ, вытряхивай клиента на разделочный стол.

Акулий полубог с явным облегчением перевернул брезентовый тюк. Тело Миротворца с глухим стуком шлепнулось на рифленую поверхность операционного ложа.

Смит был бледен, покрыт испариной от действия временного паралитика, но глаза наемника уже лихорадочно вращались в глазницах. Когда кляп сорвали с его лица, Кристофер хрипло, со свистом втянул воздух и попытался дернуться, но магнитные зажимы стола с металлическим лязгом намертво зафиксировали его запястья и лодыжки:

— Чертовы ублюдки... Уэйн, ты гребаный психопат! Ты хоть понимаешь, кто я такой?! Мой отец... правительство сотрет вас в порошок! Вы нарушаете мои конституционные права, мать вашу! Где мой адвокат?!

Брюс подошел вплотную, навис над привязанным стрелком и весело, с неподдельным интересом заглянул ему прямо в зрачки:

— Адвокат застрял в пробке на Пятой авеню, Крис. А насчет конституционных прав... видишь ли, на глубине семидесяти метров под землей Конституция Соединенных Штатов имеет чисто историческую ценность. Знаешь, на что ты сейчас больше всего похож? На дешевую полуфабрикатную пиццу из круглосуточного супермаркета на углу сорок второй улицы. Знаешь такую? С замороженным пепперони, резиновым сыром и бледным тестом.

Миротворец захлебнулся яростью, забившись в титановых тисках:

— Какая к черту пицца?! Пусти меня, сопляк! Я голыми руками сломаю твою аристократическую шею! Рик! Флэг, ты же здесь, я слышу твое дыхание, трус! Ты позволил этому мажору командовать собой?!

— Рик сейчас оформляет документы на полигоне в Техасе и вряд ли испытывает к тебе теплые чувства после пули в легкое, — холодно констатировал Уэйн, повернувшись к доктору. — Виктор, какова процедура?

Фрис отставил чашку на передвижной столик, натянул тонкие резиновые перчатки и включил сенсорную панель управления основным саркофагом. Мониторы вспыхнули ровными изумрудными кривыми, компрессоры под полом отозвались мягким, шелестящим гулом:

— Все предельно просто и безопасно для биологического субстрата. Сначала вводим кардиоплегический раствор на основе солей магния и калия, чтобы остановить сердцебиение без некроза миокарда. Одновременно через сонную артерию запускаем витрификационный коктейль с поливиниловым спиртом, вытесняя свободную воду из тканей мозга. Никаких кристалликов льда, рвущих мембраны. Полный переход жидких сред в стекловидное состояние.

Доктор поправил очки и деловито сверился с показателями термодатчиков:

— Снижение температуры до минус ста девяноста шести займет ровно двенадцать минут. Мозг сохранит абсолютно все воспоминания, синаптические связи и личностные структуры. Проще говоря, мистер Смит заснет, не успев договорить свое следующее оскорбление, и проснется точно в таком же состоянии через день, через год или через двадцать лет, как только мы подадим обратный тепловой импульс.

— Прямо как лазанья в морозилке, — довольно резюмировал Нанауэ, облокотившись тяжелыми предплечьями на край смотровой панели и с детским восторгом разглядывая ряды светящихся трубок с жидким азотом. — Запихнул в целлофан, сунул на дальнюю полку до востребования и забыл. А когда гости пришли или жрать нечего — вытащил, погрел на углях и готово. Слушай, Брюси, а мы можем написать на его ящике фломастером «Не открывать до конца света»?

— Напишем что-нибудь более содержательное, — усмехнулся парень, жестом приказывая Фрису начинать процесс. — Например: «Субъект ноль-ноль-один. Бракованный материал для будущей переработки».

Смит в панике задергался, поняв, что эти люди не шутят и не собираются торговаться. Под кожей на шее наемника вздулись вены, когда автоматический манипулятор опустил на его ключицу две тонкие инъекционные иглы:

— Стойте! Погодите! У меня есть деньги... тайники бати в Неваде, там чертежи прототипов шлемов с звуковыми пушками! Уэйн, давай договоримся, я могу работать на тебя! Я убью кого угодно ради...

— Ради мира? — перебил его Брюс, и в серых глазах юноши на мгновение мелькнуло ледяное пренебрежение человека, смотрящего на мелкую муху под стеклом. — Ты уже обеспечил мир, Крис. Свой собственный, персональный, вечный мир. Без стрельбы, без чужой крови и без твоей дурацкой кастрюли на башке. Спи спокойно. На полке тебе самое место.

Иглы вошли в плоть с тихим металлическим щелчком.

Смит захрипел, глаза наемника широко распахнулись, в них на долю секунды отразилось белое полотно операционных ламп, а затем зрачки начали медленно затягиваться мутной молочной пеленой. Тело вытянулось в струну, мышцы обмякли, дыхание оборвалось без единого стона.

Манипуляторы бережно подхватили ложе со стрелком и плавно задвинули его внутрь горизонтального цилиндрического саркофага.

Тяжелая бронированная крышка из армированного акрила опустилась на место с глухим пневматическим шипением, резиновые уплотнители сжались под давлением замков. Внутрь капсулы хлынули густые клубы ледяного пара. Жидкий азот вперемешку с охлажденным полимерным газом скрыл лицо Миротворца за плотной белой завесой, оседая на стенках тонким слоем хрустального инея.

На цифровом табло над камерой побежали зеленые цифры:

Температура: -40°C... -90°C... -145°C... -196°C. Стазис завершен. Биологическая деградация: 0.00%.

Виктор снял перчатки, бросил их в контейнер для утилизации и с профессиональным удовлетворением оглядел результаты работы:

— Идеально. Стабильность витрификации стопроцентная. Капсулу можно переводить в накопительный сектор «Б». Резервное питание продублировано через геотермальные генераторы, так что он может спокойно лежать здесь хоть до следующего ледникового периода.

— Отличная работа, Виктор, — искренне похвалил его Брюс, хлопнув ученого по плечу. — Перевезите его в третью секцию, рядом со стеллажами под будущие образцы. Пусть открывает нашу скромную коллекцию.

— Ну все? Дело сделано? — нетерпеливо пробасил Нанауэ, переминаясь с ноги на ногу и заставляя гудеть стальной настил пола. — Морозилку закрыли, пиццу упаковали. Уэйн, клянусь океаном, если мы сейчас же не пойдем к холодильнику с тунцом, я начну грызть вот эту титановую балку. И поверь мне, твоим инженерам это очень не понравится.

Брюс весело рассмеялся, отступая от замерзшего саркофага и махнув великану рукой в сторону выхода:

— Пошли, ненасытная ты утроба. Доктор Фрис, вы с нами? Наш глубоководный стратег клялся, что умеет разделывать рыбу по древним полинезийским рецептам, так что сегодня у нас на ужин сашими размером с автомобильные покрышки.

— С превеликим удовольствием, мистер Уэйн, — улыбнулся Виктор, аккуратно вешая белый халат на плечики. — После хорошей заморозки ничто так не приводит мысли в порядок, как качественная трапеза в приятной компании.

Они вышли из зала, оставив за собой гулкую тишину огромного подземного склепа.

В глубине полутемного ангара, окутанный голубоватым неоновым светом резервных диодов, мерно гудел первый титановый цилиндр. Кристофер Смит спал глубоким, недвижимым сном, превратившись в обычный законсервированный экспонат на бесконечных полках нового хозяина этого мира, пока за толщей гранита и бетона весенний дождь смывал остатки прошлой жизни со старых улиц Готэма.

Глава 10

Двухкассетный магнитофон «Панасоник» с выдвинутой телескопической антенной стоял на инструментальном ящике, похрипывая динамиками на средней волне. Из поролоновых сеток лился вкрадчивый голос Дейва Гаана — прошлогодний альбом «Violator» группы Depeche Mode крутили по всем радиостанциям восточного побережья уже который месяц кряду, перемежая синтезаторный бит короткими выпусками экстренных новостей.

— ...И к новостям бизнеса, — бодро затараторил диктор после затихающего припева «Personal Jesus». — Индекс Доу-Джонса сегодня прибавил рекордные сорок пунктов на фоне завершения операции в Персидском заливе и оптимистичных отчетов энергетического сектора. Настоящей сенсацией утренних торгов на Нью-Йоркской бирже стали ценные бумаги холдинга Wayne Enterprises. После вчерашней экстренной отставки Артура Брэдфорда и Реджинальда Эллиота акции взлетели на семь с половиной процентов. Аналитики с Уолл-стрит называют переход единоличного контроля в руки двадцатилетнего Брюса Уэйна рискованной авантюрой, однако инвесторы, похоже, верят в молодого наследника куда охотнее, чем в престарелый совет директоров...

— Слышал, Брюси? — Нанауэ даже ухом не повел на новости биржи, шумно втянув ноздрями воздух над столом. — Тебя обозвали авантюрой. Хотя если бы эти бумажные черви попробовали разделать тихоокеанского тунца тупым кухонным ножиком, они бы поняли, что такое настоящий риск.

Акулий полубог возвышался над трехметровым разделочным столом из пищевой нержавейки, где на подушке из колотого льда покоилась туша тунца весом под двести пятьдесят килограммов. Плотная, лоснящаяся темно-синяя спина рыбины плавно переходила в серебристое, отливающее перламутром брюхо. Нанауэ бережно, с грацией заправского суши-мастера из токийского квартала Гиндза, держал в правой лапе полуметровый нож с широким скошенным лезвием, выкованный специально под его анатомию из цельного куска легированной дамасской стали.

Рядом, засучив рукава тонкого льняного свитера, стоял доктор Виктор Фрис. Ученый держал в руках длинный стеклянный дозатор с тонкой шкалой делений и с аптекарской точностью отмерял в фарфоровую чашу темный маринад из соевого соуса, тертого корня имбиря, сока юдзу и капли кунжутного масла.

— Погрешность в две десятых миллилитра испортит весь баланс кислотности, — не отрываясь от мензурки, пробормотал Виктор, поправив указательным пальцем очки в тонкой серебряной оправе. — Брюс, у вас в погребах потрясающее рисовое вино сорок восьмого года, но если мы перегреем имбирь, эфирные масла убьют деликатный жировой слой в брюшной части.

— Не учи хищника анатомии, Вик, — добродушно пророкотал Нанауэ.

Острие клинка легко, словно теплое масло, рассекло толстую чешую рыбы вдоль хребта. Великан повел кистью плавно, без единого рывка, срезая филе с кости с таким филигранным мастерством, какому позавидовал бы любой дипломированный шеф.

— Смотри сюда, доктор. Вот это — аками. Плотное темное мясо со спины, железистое, пахнет чистой океанской солью и глубиной. Его надо просто резать поперек волокон толщиной в два пальца и макать в сою без всяких твоих сложных экспериментов. А вот под ребрами... о-о-о, вот здесь прячется о-торо. Чистый жир, белые мраморные прожилки. Если кусок положить на язык, он тает раньше, чем успеешь сжать челюсти.

Брюс сидел на высоком табурете у края стола, неспешно нарезая тонкими кружками свежие зеленые лаймы, и с нескрываемым удовольствием наблюдал за этой картиной.

В полумраке подземного дока, под мягкий перестук капель в дренажном канале и звуки радиоприемника, царило редкое, почти домашнее спокойствие. Двадцатилетнее тело Уэйна гудело от переполнявшей его энергии, но голова оставалась ясной и холодной. В обществе полубога с акульей пастью и гениального криобиологом попаданец чувствовал себя куда уютнее, чем на душных светских раутах среди продажных сенаторов и фальшивых бродвейских примадонн. Здесь никто не лицемерил: сталь была острой, рыба — свежей, а мотивы каждого предельно понятными.

— Ты лучше скажи, стратег, — Брюс бросил дольку лайма в свой стакан с минеральной водой, — как тебе Герман Мелвилл? Я заметил, что вчера вечером ты захлопнул книжку на середине и чуть не запустил ею в вентилятор.

Нанауэ замер с ножом в лапе, его черные круглые глаза-бусины сузились от неподдельного возмущения:

— Этот твой капитан Ахав — законченный придурок с деревяшкой вместо ноги и манией величия размером с материк! Я читал три дня подряд и чуть челюсти себе не свернул от злости. Представь себе: мужик поперся через два океана ради того, чтобы отомстить кашалоту! Белому кашалоту, Брюси!

Великан со стуком опустил нож на доску, отрезал массивный кусок сырого филе, закинул его в бездонную пасть и принялся смачно жевать, шумно выдыхая пар через жаберные щели:

— Кашалот — это тридцать тонн чистой кости, ворвани и первобытной мощи. Он живет на глубине в километр, жрет гигантских кальмаров в полной темноте и никого не трогает, пока в него не начинают тыкать ржавыми железными пиками с лодки! Ахав сам приплыл на чужую территорию, сам закинул веревку с крюком, получил по зубам, потерял ногу, а потом стал орать на весь свет, что кит — это воплощение вселенского зла. Какое зло, черт тебя дери?! Животное просто защищало свой хвост!

Фрис не удержался и тихо рассмеялся, аккуратно поливая маринадом подготовленные ломтики тунца:

— Должен заметить, Нанауэ, с точки зрения биологии ваша критика Мелвилла абсолютно безупречна. Автор девятнадцатого века допустил массу вопиющих ошибок в классификации китообразных. Называть кашалота «чудовищной рыбой» в эпоху, когда сравнительная анатомия уже доказала наличие у них четырехкамерного сердца и теплокровности — форменное невежество.

— Да плевать мне на его классификацию, Вик, он просто дурак! — отмахнулся великан, снова берясь за клинок и с ювелирной точностью разделяя брюшную вырезку на порционные бруски. — Если бы этот китобойный вельбот заплыл в воды моего отца у рифов Самоа, старик перекусил бы их посудину пополам вместе с мачтой еще на первом акте, и книга закончилась бы на сороковой странице. И вообще, почему люди всегда так удивляются, когда природа дает им сдачи?

— Потому что люди привыкли считать себя центром мироздания, — негромко заметил Брюс, передавая Фрису тарелку с нарезанными цитрусами. — Особенно те, кто сидит в теплых кабинетах на Манхэттене или в Вашингтоне. Они думают, что если прикрутили к стенам кондиционеры и научились передавать котировки по телетайпу, то законы джунглей перестали работать. Но мы-то знаем, что это иллюзия. Стоит выключить рубильник на пару дней, и весь их сияющий порядок осыплется быстрее, чем сухая шелуха с луковицы.

По радио тем временем заиграла «Thunderstruck» австралийцев AC/DC. Тяжелый, раскатистый гитарный рифф разрезал тишину лаборатории, барабаны застучали четко и зло, задавая бодрый, почти маршевый ритм.

Нанауэ мгновенно оживился. Он принялся покачивать исполинской головой в такт музыке, сбивая загнутым когтем легкую дробь по стальной поверхности стола:

— Вот это я понимаю! Вот это музыка для хорошей охоты! Никаких соплей про разбитые сердца. Гром, железо, кто-то орет дурным голосом, словно ему наступили на хвост в узком проливе. Брюси, это те же парни, что пели про шоссе в пекло?

— Они самые, — улыбнулся Уэйн, протягивая руку к блюду и подцепляя пальцами кусок свежайшего сашими. Мясо действительно мгновенно растаяло во рту, оставив после себя чистый, маслянистый привкус с легким ароматом морского прибоя. — Классический хард-рок восьмидесятых. Хотя через пару лет этот звук выйдет из моды. Молодежь в Сиэтле сейчас начинает играть совсем другое: грязные гитары, фланелевые рубашки, песни про то, как тошно жить на этом свете.

— Нытики, — категорично резюмировал великан, ловко поддевая ножом целую горку тонко нарезанного мяса и отправляя ее на чугунный противень. — Если тебе тошно жить, иди поймай марлина голыми руками или расколи пару рифов. Сразу хандру как рукой снимет.

Фрис тем временем достал из-под стойки небольшой лабораторный баллон с жидким азотом, подключенный к ручной форсунке:

— Брюс, если мы быстро опустим внешнюю температуру этого филе до минус сорока на пару секунд, волокна снаружи запечатаются тончайшей ледяной корочкой, а внутри сохранят сок и естественную теплоту. Японцы называют это татаки, но обычно используют газовую горелку. Мой метод термического шока сохранит гораздо больше органических кислот.

— Действуй, док, только не заморозь пальцы нашему кулинару, — хмыкнул Уэйн.

Виктор нажал на клапан. Клубы белого морозного пара с шипением окутали противень, иней мгновенно покрыл металл, а по помещению разнесся резкий, свежий запах концентрированного холода.

Нанауэ завороженно наблюдал за струей газа, его ноздри раздувались:

— Красиво, черт побери. Холод — великая штука, Вик. В нем нет гнили. Он останавливает все споры. Вот тот парень с кастрюлей на башке, которого мы заперли утром... он ведь даже не понял, что с ним случилось?

— Абсолютно, — спокойно подтвердил Фрис, перекрывая вентиль баллона и сдувая остатки пара с безупречно схватившихся кусочков рыбы. — Его сознание отключилось быстрее, чем сигнал от сетчатки дошел до зрительной коры. Для него время остановилось. Если мы откроем капсулу через век, он просто продолжит ту фразу, на которой захлебнулся.

— И пусть спит, — Брюс взял деревянные палочки, подцепил кусок охлажденного тунца и обмакнул его в острый соус. — Одним психопатом на улицах меньше. Но почивать на лаврах рано. Виктор, что по строительству сектора «Гамма»?

Доктор посерьезнел, аккуратно снял защитные перчатки и взял со стола салфетку:

— Проходческие щиты вышли на глубину ста двадцати метров под уровнем морского дна. Скальная порода там монолитная, гранитно-базальтовая. Свинцовые экраны толщиной в три дюйма уже завозятся через законсервированные железнодорожные ветки доков. По моим расчетам, даже если над Готэмом взорвут боеголовку в пять мегатонн, комплекс не зафиксирует ни радиационного фона, ни температурных колебаний.

— А снабжение? — уточнил Брюс, жуя рыбу.

— Люциус работает как швейцарский хронометр. Все закупки оборудования для криогенных компрессоров идут под грифом модернизации городской системы охлаждения овощехранилищ и федеральной программы хранения биоматериалов. Никаких вопросов у налоговиков. Однако есть одна деталь, которая меня беспокоит.

Фрис достал из кармана сложенную вчетверо газетную вырезку из утренней «Дейли Плэнет» и положил ее на чистый край стола перед Уэйном.

— Вчера в Метрополисе «ЛексКорп» закрыла сделку по покупке контрольного пакета акций обсерватории на Гавайях и геологоразведочной компании в Канзасе. Лютор начал масштабные буровые работы в районе смолвильского кратера. Официально ищут редкие редкоземельные металлы для космической программы «Аполлон-Некст».

Брюс прищурился, глядя на зернистую фотографию молодого лысого магната, пожимавшего руку сенатору:

— Лютор почуял след. Он умен, чертовски умен и не связан моральными догмами старых денег. Он ищет обломки метеорита. Знает, что упавший десять лет назад болид принес в почву то, чего нет ни в одной периодической таблице элементов.

— Мы можем просто пустить на дно его транспортный корабль, когда он пойдет через Панамский канал, — невозмутимо предложил Нанауэ, с аппетитом уплетая огромную порцию сашими прямо из деревянной кадки. — Я нырну на тридцать метров, сломаю рулевой винт, пробью днище в машинном отделении — и все эти редкие камушки лягут на дно Марианской впадины. Пусть потом попробует достать их своими водолазами.

— Заманчиво, но грубо, — покачал головой Уэйн, отпивая минералки. — Лекс — не тот человек, которого можно остановить банальной диверсией. Он просто застрахует груз, наймет новую эскадру и станет втрое осторожнее. Нет, мы позволим ему потратить миллиарды на поиски и первичную очистку сырья. А вот когда криптонит будет извлечен, упакован в свинцовые контейнеры и подготовлен к транспортировке на секретную базу в Делавэре... вот тогда на сцену выйдет частная военная компания «Авангард» под командованием Слейда и Флэга. Зачем копать руду в грязи, если за тебя это может сделать лучший ум Америки?

Нанауэ тихо зарычал от удовольствия, одобрительно хлопнув лапой по краю базальтовой плиты так, что посуда мелко подпрыгнула:

— Вот это по-нашему! Украсть добычу у другого хищника, пока тот зализывает раны после охоты. Старый добрый принцип волчьей стаи. Люблю твои планы, Брюси. В них всегда есть место для хорошей драки и жирного куска мяса в финале.

— Главное, чтобы в финале этот город остался цел, — резюмировал Брюс, поднимая свой стакан. — Ну что, джентльмены. За науку, хороший аппетит и тишину, которую мы так упорно строим под этими серыми камнями.

— За тишину, — поддержал тост Виктор, слегка пригубив рисовое вино из фарфоровой чашечки.

— И за свежую рыбу! — рявкнул Нанауэ, опрокидывая в пасть целый графин с ледяной водой и с хрустом зажевывая край стеклянного горлышка, которое Уэйн едва успел выбить у него из лапы под общий дружный хохот.

Музыка по радио сменилась медленной, тягучей балладой, за толщей гранитных перекрытий шумел холодный океанский прибой, а в подземном покое трех заговорщиков царило то странное, смертоносное взаимопонимание, из которого рождаются новые, невидимые миру империи.

Стеклянный купол Зимнего сада на крыше отеля «Готэм-Аркадия» походил на гигантскую светящуюся теплицу, подвешенную прямо над сырой бездной ночного города. Внутри царила душная, влажная нега тропиков: пахло цветущим ночным жасмином, влажным мхом, дорогой пудрой и охлажденным брютом, а меж раскидистых листьев столетних древовидных папоротников лениво переливались огоньки приглушенных фонарей.

Благотворительный вечер в пользу сохранения редких видов флоры Амазонки собрал ту же публику, что и всегда, с той лишь разницей, что вместо привычных разговоров о котировках металлов дамы наперебой хвалили гигантские кувшинки в искусственном пруду. Джазовый квартет на небольшой эстраде из светлого клена играл тягучую, медленную вещь в духе раннего Майлза Дэвиса, приглушенная труба с сурдиной стелилась по залу мягким золотым шелком.

Уэйн лавировал между рассыпанными по мраморному залу группками гостей с бокалом ледяной газировки, небрежно кивая знакомым сенаторам и вовремя уклоняясь от назойливых бесед с матронами попечительского совета. На молодом хозяине империи сидел смокинг из тончайшей шерсти цвета мокрого асфальта, расстегнутый верхний ворот сорочки подчеркивал рельеф ключиц, а в походке сквозила та самая сытая, породистая уверенность хищника, которой так не хватало чопорным местным аристократам.

Внимание привлекла не редкая орхидея с голубыми лепестками, вокруг которой толпились зеваки, а двое у высокой стеклянной арки, выходившей на открытую ветреную террасу.

Селина Кайл сегодня превзошла саму себя. На девушке было струящееся темно-лиловое платье из шелкового крепа с разрезом от бедра, державшееся на одном тонком бретеле вокруг точеной шеи. Вся ее фигура излучала кошачью, упругую грацию, а в коротко стриженных темных прядях ловились отблески далеких городских огней.

Рядом с ней стояла женщина, которую Брюс узнал мгновенно, хотя лично они еще ни разу не сталкивались.

Огненно-рыжая грива тяжелых кудрей рассыпалась по плечам Памелы Айсли, словно пожар в сухом осеннем лесу. Молодой ботаник и перспективный биохимик университета Готэма выглядела среди этого раута чужеродным, ядовитым цветком: глухое изумрудное бархатное платье подчеркивало мертвенную бледность тонкой кожи, а зеленые, слегка раскосые глаза смотрели на расфуфыренных гостей с неприкрытым академическим презрением. Памела нервно крутила в тонких пальцах узкий фужер, с раздражением рассматривая бутоны в напольной кашпо.

— ...И эти невежды искренне убеждены, что если поливать гибридную бегонию шампанским за триста долларов, она начнет цвести быстрее, — долетел до слуха Брюса резковатый, обманчиво бархатный голос рыжеволосой. — Варвары. Перекормили несчастное растение солями меди ради неестественного оттенка лепестков. Если бы у этих цветов были зубы, они бы перегрызли глотки всему совету директоров еще до первого тоста.

— Зубы у цветов — идея заманчивая, дорогая, но пока они умеют только тихо вянуть, приходится терпеть общество тех, кто оплачивает твои оранжереи, — лениво протянула Селина, сделав крошечный глоток вина. — К тому же смотри, какой экземпляр только что оторвался от стаи местных акул и целенаправленно гребет к нашему берегу.

— Если эта бегония подавится медью, я лично добавлю в почву немного стрихнина для стимуляции корневой системы, — невозмутимо вставил Уэйн, бесшумно выныривая из-за широких листьев фикуса и останавливаясь в двух шагах от дам с самой обезоруживающей улыбкой в арсенале. — Добрый вечер, барышни. Надеюсь, я не помешал заговору по свержению городской флористической мафии?

Памела медленно обернулась, смерив молодого миллиардера ледяным, препарирующим взглядом, словно перед ней стоял не самый завидный жених побережья, а любопытная разновидность оранжерейного вредителя.

— Мистер Брюс Уэйн, если не ошибаюсь? — Айсли насмешливо приподняла бровь. — Главный спонсор светских сплетен и любитель бить чужие спорткары о городские декорации. Надо же, я думала, ваш кругозор в ботанике ограничивается оливками на дне бокала с мартини. Откуда такие познания в токсикологии солей тяжелых металлов?

— Детская травма, доктор Айсли, — легко парировал Брюс, слегка склонив голову в вежливом поклоне. — Старый садовник в поместье однажды перепутал калийные удобрения с ядом для кротов, и газон на восточном склоне напоминал лунный пейзаж добрых полгода. С тех пор я питаю глубочайшее уважение к химии и к женщинам, которые умеют отличать полезный алкалоид от банального сорняка.

Селина негромко хмыкнула, пряча улыбку в бокале, и окинула парня долгим, маслянистым взглядом с головы до пят:

— Надо отдать тебе должное, Брюс, ты умеешь производить впечатление на людей науки. Пэм собиралась проклясть каждого, кто приблизится к ней ближе чем на метр, а ты отделался всего лишь легкой иронией. Хотя насчет бронзового леопарда ты так и не сдержал слово: я проверяла окна твоей террасы в прошлый вторник, замки там сменили на современные титановые задвижки. Это было крайне невежливо по отношению к ночным гостям.

— Старинные английские механизмы заедали от сырости, Селина, — юноша шагнул чуть ближе, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы уловить тонкий шлейф ее духов — терпкую смесь мускуса и дикой смородины. — Пришлось поставить электромагнитные ригели с кодовой панелью. Но если у хорошей кошки есть искреннее желание взглянуть на статуэтку вблизи, я всегда готов шепнуть правильную комбинацию на ушко. В приватной обстановке, разумеется.

— Спасибо за заботу, щедрый мальчик, но ворованные игрушки теряют всякую прелесть, если хозяин сам оставляет дверь приоткрытой, — мурлыкнула Кайл, задорно блеснув зелеными глазами. — Вся соль в сопротивлении материала. Без риска это просто утомительный шопинг для бедных духом.

Памела перевела насмешливый взгляд с одного на другого, покачала рыжей копной и демонстративно поставила свой бокал на край столика с закусками:

— Так, голубки. Если вы сейчас начнете царапаться и метить территорию прямо на глазах у епископа, предупредите заранее, я отойду подальше к кактусам. Селина, я пойду проверю, не залили ли эти идиоты орхидеи в восточной галерее хлорированной водой. А ты... постарайся не сильно покалечить мальчика. У него, говорят, еще не закрыты крупные чеки на университетские гранты.

Рыжая бестия круто развернулась и зашагала прочь, разрезая толпу гостей изумрудным бархатом с грацией хищного папоротника, ищущего новую жертву для опыления.

Они остались вдвоем под мерный, вкрадчивый ритм джазовой баллады. Саксофон вступил мягко, с легкой хрипотцой, заполняя пространство между пальмовыми ветвями густой, чувственной истомой.

— Кажется, твоя подруга считает меня легкой добычей, — Брюс протянул руку ладонью вверх, глядя прямо в насмешливое лицо воровки. — Докажешь ей обратное на паркете, или предпочтешь дальше делать вид, что пришла сюда ради спасения амазонских кувшинок?

Селина на мгновение замерла. В ее взгляде мелькнул острый, колючий азарт игрока, которому бросили вызов на его же поле. Она медленно положила тонкие пальцы в его широкую ладонь, ощутив сухое, уверенное тепло кожи:

— Один танец, Уэйн. И только потому, что туфли слишком хороши, чтобы простаивать без дела под этим дурацким стеклом.

Они вышли в центр мраморного круга.

Брюс положил правую руку ей на талию, уверенно притянув к себе чуть ближе, чем требовал светский политес, и почувствовал, как под тонким шелком платья перекатываются сухие, стальные мышцы прирожденной акробатки. Она вела себя податливо, но в этой мягкости таилась пружинистая готовность вывернуться из захвата в любую долю секунды.

Они заскользили по полированному камню легко и слаженно, словно репетировали этот номер неделями.

— Ты слишком хорошо двигаешься для парня, который, если верить газетам, вчера до рассвета дегустировал текилу в обществе бродвейских хористок, — шепнула Селина, запрокинув голову и глядя на него снизу вверх сквозь опущенные ресницы. Ее ладонь на его плече чуть сжалась, ногти едва заметно оцарапали ткань смокинга. — Откуда такая резкость в коленях? Ни капли лишнего веса, баланс идеальный. Ты тренируешься по ночам, Брюси? Или просто убегаешь от разъяренных мужей своих пассий?

— Бегать от мужей — удел клерков, у которых не хватает наличности на отступные, — усмехнулся парень, крутанув ее в плавном полуповороте и поймав обратно у самой груди так, что их дыхание смешалось. — А форму нужно держать всегда. Вдруг в мою спальню все-таки заберется ловкая воровка, а я окажусь не в состоянии поддержать светскую беседу на ковре? Это было бы непростительным ударом по фамильной гордости.

— Самонадеянный щенок, — мурлыкнула девушка, ее бедро скользнуло вдоль его ноги в такт синкопе ударных, дразня и взвинчивая темп. — Ты так привык, что весь этот город падает перед тобой на колени, стоит только помахать чековой книжкой. Купил совет директоров, купил заводы, нанял армию охранников... Думаешь, можно вот так просто подойти, улыбнуться улыбкой плохого мальчика и забрать все, на что упал глаз?

— А разве ты берешь вещи иначе? — Брюс наклонился к ее уху, его баритон стал низким, бархатным, с тем едва уловимым опасным нажимом, от которого по спине бегут мурашки. — Ты видишь блеск, оцениваешь охрану, взламываешь замок и забираешь трофей себе. Мы с тобой сделаны из одного теста, Селина. Только ты прячешься по карнизам, а я строю саму улицу, по которой ты ходишь. Перестань ломать комедию. Тебе ведь чертовски нравится этот танец. И то, что я не пытаюсь изображать из себя благородного рыцаря в сияющих доспехах — нравится еще больше.

Кайл на секунду прикрыла глаза, прижимаясь к нему всем телом. Ее рука скользнула с плеча на его затылок, тонкие пальцы мягко запутались в темных волосах у самой шеи, заставив пульс молодого тела глухо ударить в виски. Воздух между ними накалился до предела, казалось, еще секунда — и этот мраморный круг превратится в продолжение ночной охоты без правил.

Она приподнялась на цыпочки, ее губы почти коснулись его челюсти у самого уха, обжигая дыханием:

— Ты прав, Брюси... Ты чертовски хорош собой. Сильный, наглый, опасный. Настоящий дикий кот, который возомнил себя хозяином джунглей. От тебя пахнет порохом и большими деньгами, а девочки из высшего общества наверняка сходят с ума от одного твоего взгляда.

Уэйн чуть сильнее сжал ладонь на ее пояснице, готовясь к решающему выпаду, но в этот самый момент музыка стихла, труба взяла последнюю щемящую ноту, и Селина плавно, виртуозно выскользнула из его рук, словно струйка густого тумана.

Она отступила на два шага назад, не потеряв ни грамма равновесия, грациозно поправила бретельку платья и окинула юношу убийственно-холодной, снисходительной улыбкой истинной королевы крыш:

— Но видишь ли, в чем беда, мальчик мой... Кошки не гуляют со стаями. И уж тем более они не прыгают на задних лапках за кусочек сахара, даже если этот сахар завернут в платиновую обертку с вензелем Уэйнов. Ты привык покупать то, что плохо лежит. А я беру только то, что нельзя купить в принципе. Так что тренируйся дальше, плейбой. Может, лет через десять ты научишься расставлять капканы так, чтобы на них не было видно ценника из магазина.

Памела Айсли, стоявшая в дверях террасы с цветком белой гардении в руках, тихо и ядовито усмехнулась, отсалютовав подруге стеблем.

Селина послала Брюсу воздушный поцелуй кончиками пальцев, развернулась на высоких каблуках и легкой, неслышной походкой направилась к выходу, покачивая бедрами в такт угасающему ритму вечернего раута.

Попаданец остался стоять посреди зала один, провожая взглядом ее удаляющийся силуэт. В груди шумно гуляла разгоряченная кровь, в пальцах все еще покалывало от недавнего прикосновения к ее коже, но на лице молодого миллиардера не было ни капли обиды или уязвленного самолюбия.

Напротив, уголки его губ медленно поползли вверх, превращаясь в хищную, искреннюю усмешку игрока, нашедшего достойного соперника.

— Отбрила, зараза, — негромко пробормотал он себе под нос, доставая из кармана серебряный портсигар и щелкая полированной крышкой. — Красиво, чисто и с гарантией. Ничего, кошечка. Чем выше дерево, тем интереснее рубить под ним ветки. Мы еще станцуем. Только в следующий раз паркет будет куда холоднее.

Глава 11

Глухая полночь давно накрыла готэмские холмы тяжелым саваном из липкого тумана и мелкой мороси. Огромный особняк Уэйнов спал темным, неподвижным монолитом, в котором изредка поскрипывали столетние стропила под напором сырого ветра с залива. Альфреда предусмотрительно сморил травяной сбор с легкой добавкой седативных капель, подмешанных в вечерний чай, так что старый дворецкий мирно почивал в дальнем крыле дома, не рискуя потревожить ночных визитеров.

На широком карнизе второго этажа западного крыла бесшумно шевельнулась тень.

Селина Кайл двигалась с той тягучей, почти жидкой пластикой, которой невозможно научиться по книгам или в дорогих спортивных залах. Облегающий комбинезон из матовой темно-серой лайкры сидел на ее гибком теле как вторая кожа, не давая ни малейшего блика в лунном свете, а мягкие кожаные чешки ступали по скользкому мокрому песчанику без единого шороха. На лице темнела узкая полумаска, подчеркивавшая разрез миндалевидных глаз, в которых сейчас плясал азартный огонек чистейшего воровского куража.

Стеклянная балконная дверь малого кабинета встретила девушку новенькой панелью цифрового замка. Кошка насмешливо фыркнула, доставая из набедренного кармана плоский портативный дешифратор с мерцающим жидкокристаллическим экраном.

— Хваленые титановые задвижки, говоришь? — шепнула воровка в пустоту ночи, прижимая медные контакты к разъему питания. — Посмотрим, мальчик, сколько секунд продержится твоя неприступная крепость.

Прибор тихо пискнул, подбирая импульсы. Через сорок секунд реле щелкнуло, тяжелая створка плавно подалась внутрь на хорошо смазанных петлях, впустив в комнату струю сырого прохладного воздуха.

В кабинете пахло старой кожей, пчелиным воском и едва уловимым ароматом хорошего табака. Селина грациозно перешагнула порог, мягко прикрыла за собой дверь и скользнула к массивному дубовому бюро в центре зала.

Бронзовый леопард работы неизвестного фламандца стоял прямо на полированной столешнице, тускло поблескивая темными боками в полумраке. Рядом сиротливо лежала хрустальная пепельница и недопитая чашка остывшего чая.

— Слишком просто, Брюси, — мурлыкнула девушка, протягивая руку в тонкой перчатке к статуэтке. — Даже скучно. Ты хотя бы растяжку из лески привязал ради приличия, а то прямо оскорбление для моего скромного таланта...

— Если бы я хотел растяжек, Селина, ты бы сейчас висела вниз головой под потолком в брезентовом мешке и громко звала на помощь.

Голос прозвучал не из угла и не из-за спины, а прямо из глубокого кожаного кресла у незажженного камина, стоявшего в пяти шагах от стола.

Кайл мгновенно крутанулась на носках, уходя в низкую боевую стойку. Пальцы левой руки машинально потянулись к голенищу, где прятался короткий метательный стилет, но бросать оружие не имело смысла.

Уэйн сидел, закинув ногу на подлокотник и лениво покачивая стаканом с минеральной водой. На нем были простые свободные темные брюки и расстегнутая на груди черная сорочка с закатанными рукавами. Лицо молодого хозяина дома оставалось спокойным, насмешливым и пугающе расслабленным: парень даже не попытался вскочить или включить верхний свет.

— Ты не спал, — процедила Селина, не меняя позы, но в ее голосе прорезалось искреннее раздражение попавшейся на удочку хищницы.

— Ждал тебя, радость моя, — Брюс сделал маленький глоток из бокала и поставил его на каминную полку. — Ты опоздала на двадцать минут. Я уж грешным делом подумал, что ты застряла в водосточной трубе или испугалась тех самых простуженных карпов во рву, про которых я тебе рассказывал на аукционе.

— Самодовольный наглец, — кошка выпрямилась, демонстративно уперев руки в бока и чуть склонив голову к плечу. Взгляд зеленых глаз стал колючим, но страха в нем не было и в помине. — Думаешь, поймал меня? Забыл, что я зашла через балкон? Два шага назад — и я растворюсь в парке быстрее, чем твои сонные садовники успеют натянуть штаны.

— Сделай эти два шага, — негромко предложил Брюс, поднимаясь с кресла.

Он двигался без показной спешки, однако Селина с профессиональной цепкостью уловила в его поступи нечто такое, от чего по спине пробежал холодок. Юноша не просто встал на ноги: его центр тяжести сместился мгновенно, плечи расправились, а дистанция между ними стала таять с угрожающей плавностью. Двадцатилетний организм, помноженный на чужой расчетливый ум, превращал этого богатого наследника в крайне опасного зверя.

Кайл поняла, что момент упущен, и решила сыграть на опережение.

Резкий выпад вперед, обманное движение корпусом влево, чтобы заставить хозяина качнуться в сторону, и гибкий акробатический кувырок через крышку стола прямо к открытой балконной двери. Классический трюк, на котором ломали носы десятки тяжеловесных охранников.

Вот только Уэйн даже не подумал дергаться на ложный замах.

В тот самый миг, когда ладони воровки коснулись полированного дуба столешницы для переворота, сильная рука Брюса перехватила ее за правое запястье железным, неодолимым кольцом. Девушка попыталась вывернуться, закручивая предплечье и метя каблуком ему под колено, но парень лишь коротко шагнул вперед, сбив траекторию ее удара собственным бедром, и резко дернул добычу на себя.

Селина потеряла равновесие, сдавленно ойкнула и спиной впечаталась в широкую грудь молодого миллиардера.

Вторая его рука мгновенно легла ей на талию, плотно зафиксировав гибкое тело, словно в тисках. Горячее дыхание Брюса обожгло мочку ее уха, а запах его кожи — терпкая смесь цитрусового одеколона и чистого, породистого мускуса — ударил в ноздри, заставив сердце воровки предательски сбиться с ритма.

— Пусти, скотина! — зашипела она, отчаянно пытаясь достать его локтем под дых, но Уэйн лишь прижал ее крепче, с легкостью гася любые попытки сопротивления.

— Я же предупреждал тебя, Селина: чужие вещи царапаются, когда их берут без спроса, — тихо, прямо в губы произнес Брюс, разворачивая ее в кольце своих рук лицом к себе.

Она оказалась прижата спиной к массивному краю дубового стола. Грудь девушки тяжело вздымалась под тонкой тканью комбинезона, короткие прядки волос растрепались, выбившись из-под маски, а в расширенных зрачках смешались ярость, уязвленная гордость и внезапная, накатившая горячей волной растерянность.

— Думаешь, победил, плейбой? — выдохнула она сквозь зубы, глядя прямо в его насмешливые серые глаза. — Ну давай, зови полицию. Устрой показательный процесс. Напиши в газетах, как юный герой поймал опасную воровку...

— К черту полицию, — оборвал ее Брюс.

В его голосе больше не осталось и следа светской вальяжности. Взгляд юноши потемнел, превратившись в два куска грозового неба, рука на ее талии сжалась так властно и требовательно, что у Селины перехватило воздух в легких, а пальцы второй руки жестко легли ей на затылок, слегка приподнимая подбородок девушки вверх.

Она хотела съязвить, открыть рот для очередной колкой отповеди, но не успела издать ни звука.

Уэйн накрыл ее губы своими — яростно, голодно, без малейшего намека на галантные расшаркивания.

Это был не светский поцелуй и не робкая ласка неопытного мальчишки. Брюс целовал ее с той первобытной, ненасытной жадностью, с которой хищник впивается в долгожданную добычу. Его губы требовательно сминали ее мягкий рот, язык властно проник сквозь разомкнувшиеся от изумления зубы, взламывая последнюю оборону и заставляя кровь в ее жилах вскипеть мгновенным, обжигающим пожаром.

Селина судорожно втянула носом воздух, попыталась упереться кулаками в его твердые плечи, чтобы оттолкнуть, но пальцы сами собой разжались, запутавшись в складках его шелковой рубашки.

Тело девушки предательски отозвалось на эту грубую, сокрушительную страсть. Волны жара прокатились от затылка до самых кончиков пальцев на ногах, во рту встал сладковато-пряный вкус его дыхания, а ноги внезапно отяжелели, отказываясь держать равновесие. Селина глухо, прерывисто застонала в самый поцелуй, забыв про маску, про бронзового леопарда и про то, что находится в логове врага. На несколько секунд мир сузился до железной хватки на ее талии, жестких губ мужчины и безумного стука двух сердец, колотившихся в унисон.

Она ответила. Ответила с той же дикой, острой яростью, прикусив его нижнюю губу почти до крови, впиваясь ногтями в сильные плечи и прижимаясь к его бедрам так тесно, словно между ними не было слоев одежды.

Когда воздух в легких окончательно иссяк, Брюс медленно, нехотя разорвал поцелуй, чуть ослабив хватку на ее шее.

Между их приоткрытыми губами протянулась тонкая серебристая ниточка слюны. Грудь Уэйна ходила ходуном, на скулах проступил темный румянец охотничьего азарта, а серые глаза горели темным пламенем сытого триумфа.

Селина судорожно глотала ртом прохладный воздух, ее губы горели и припухли, щеки пылали алым, а в зеленых глазах плескалась совершеннейшая, восхитительная буря из шока и дикого возбуждения.

— Ты... псих, — хрипло, со свистом выдавила она, с трудом находя слова.

— Зато леопарда ты так и не забрала, — криво усмехнулся парень, большим пальцем проведя по ее влажной нижней губе.

Этот жест окончательно вывел воровку из минутного оцепенения. Гордость взметнулась внутри с удвоенной силой, прогоняя дурман.

— Подавись своим леопардом, Уэйн!

Кайл резко запрокинула корпус назад, перекатилась через край стола, сбив хрустальную пепельницу, которая с грохотом разлетелась на сотни осколков по наборному паркету, и пружинисто оттолкнулась ногами от пола.

Одним слитным, невероятно точным движением она взлетела на перила балкона, словно гигантская черная кошка, балансируя над сырой пустотой готэмской ночи.

Она обернулась всего на долю секунды. Ветер трепал ее короткие темные волосы, помада на припухших губах была размазана, но в глазах снова горел прежний озорной, насмешливый огонь, приправленный легкой тенью неподдельного женского потрясения.

— Еще увидимся, плохой мальчик, — выдохнула Селина в темноту. — Только в следующий раз я приду не одна, и зубы у меня будут острее!

Она легко шагнула спиной вперед, растворившись в клубах густого тумана за балюстрадой. Спустя пару мгновений внизу мягко шелестнули ветви старого дуба, а затем особняк снова погрузился в мертвую ночную тишину.

Брюс не стал бросаться к перилам или поднимать тревогу.

Юноша остался стоять у края стола, неторопливо поправил воротник расстегнутой сорочки и провел кончиком языка по нижней губе, где осталась крошечная капелька крови от ее укуса.

Во рту стоял сладковатый, пьянящий привкус вишневой помады, а в воздухе кабинета еще долго висел тонкий, дразнящий шлейф ее духов — аромат ночного жасмина, горького мускуса и свежего дождя.

Попаданец тихо рассмеялся в полумрак комнаты, скрестив руки на груди. Первый настоящий бой на этой территории закончился ничьей, но вкус этой ничьей был чертовски хорош.

В центральной студии телеканала GBS на сорок четвертом этаже башни Уэйна стояла привычная перед прямым эфиром предгрозовая суматоха. Толстые черные кабели толщиной в руку змеились по натертому до блеска линолеуму, слепящие галогеновые софиты заливали съемочную площадку жарким белым светом, заставляя воздух пахнуть нагретым железом и озоном, а три массивные студийные камеры на гидравлических штативах тихо поскрипывали, наводя тяжелые объективы на деревянный подиум.

На крошечных мониторах режиссерского пульта уже моргали контрольные титры экстренного включения. Ради этой трансляции юристы Уэйна за сумасшедшие отступные выкупили полчаса эфира не только на городском телевидении, но и на двух ведущих радиостанциях восточного побережья, прервав дневное ток-шоу и регулярный музыкальный блок.

В темном углу за декорациями помощница режиссера с пухлой папкой сценария в руках в панике заламывала пальцы:

— Мистер Фокс, ради бога, до прямого эфира ровно две минуты! Мы уходим в эфир на пять штатов сразу! Где его чертова светлость? Он обещал надеть костюм от Армани и прочитать приветствие совету попечителей, а гример до сих пор не запудрила ему лоб! Если он выйдет в кадр с красными глазами после вчерашней пьянки, нас разорвут на тряпки рекламодатели!

Люциус Фокс, стоявший у края кулис в безупречной темно-синей тройке, даже бровью не повел. Он лишь неторопливо поправил очки в тонкой оправе и взглянул на часы:

— Успокойтесь, мисс Грин. Мистер Уэйн абсолютно трезв, полон сил и не станет читать ваш сценарий, потому что этот текст писали для престарелых конгрессменов с больным пищеварением. Считайте секунды на пульте.

Дверь гримерки распахнулась от легкого пинка, и в павильон шагнул Брюс.

Никакого смокинга, никаких шелковых бабочек и накрахмаленных воротников. На молодом миллиардере были свободные темно-серые брюки из мягкой фланели, начищенные оксфорды и простой черный джемпер из тонкого кашемира с закатанными по локоть рукавами. Смоляные волосы были небрежно зачесаны назад, щеки гладко выбриты, а в серых глазах горел тот самый злой, пружинистый азарт, с которым карточные шулеры выкладывают на сукно козырного туза.

В правой руке парень держал невзрачный брусок из матового темно-серого пластика размером чуть больше пачки сигарет — предмет, ради которого на секретных производственных линиях цеха номер семь последние два месяца в три смены плавили редкие полимеры.

— Брюс, ты уверен, что хочешь устроить это шоу в прямом эфире? — негромко спросил Фокс, когда юноша поравнялся с ним у выхода на площадку. — Уолл-стрит ждет отчета о дивидендах. Если штука откажет в кадре, завтра наши акции будут стоить дешевле оберточной бумаги для рыбы.

— Люциус, люди на Уолл-стрит мыслят прошлым десятилетием, — усмехнулся Уэйн, подбросив брусок на ладони и поймав его пальцами. — Они до сих пор считают, что связь — это тяжелая медная трубка с витым проводом, прибитая к стене в прихожей. Сегодня мы сломаем им хребет прямо в прайм-тайм. Подавай сигнал.

Помощник режиссера взмахнул рукой, над центральной камерой вспыхнула ядовито-красная лампа с надписью «ON AIR», и звукорежиссер за стеклом опустил фейдеры фонограммы, оставив в студии звенящую, абсолютную тишину.

Брюс вышел в круг света легко, пружинистой походкой хищника, вышедшего на залитую солнцем поляну. Он не стал подходить к тяжелой трибуне с микрофонами, проигнорировал приготовленные папки с графиками и остановился прямо перед центральной камерой, слегка наклонив голову набок.

— Добрый вечер, Готэм, — баритон Уэйна прозвучал спокойно, глубоко и удивительно интимно, заполнив динамики тысяч телевизоров и радиоприемников по всему мегаполису. — Последние пару месяцев газетчики с завидным упорством доказывают вам со своих передовиц, что я — безответственный сопляк, который только и умеет, что сжигать родительское наследство на спорткары и французское шампанское. Спорить не стану: шампанское действительно было великолепным, а итальянские моторы звучат куда приятнее, чем речи сенаторов на открытии нового моста.

В зале для прессы, где сидело добрых три десятка журналистов, раздались первые робкие смешки.

— Но пока почтенные джентльмены из совета директоров пытались поделить мои карманные деньги, в недрах лабораторий Wayne Enterprises мы задали себе один очень простой вопрос, — парень засунул левую руку в карман брюк, подавшись чуть ближе к объективу. — Почему в начале девяносто первого года, когда человечество запускает шаттлы на орбиту и готовится к новому тысячелетию, связь до сих пор выглядит как средневековое орудие пыток?

Брюс сделал знак рукой в сторону кулис. Люциус Фокс с непроницаемым лицом вынес на середину сцены металлический столик на колесиках.

На столе красовался типичный образец тогдашней мобильной роскоши — чудовищный полуторакилограммовый чемоданчик с тяжелой телефонной трубкой на шнуре, рядом с которым сиротливо стоял длинный пластиковый кирпич портативной трубки с толстой антенной.

— Вот она, мечта биржевого маклера за четыре тысячи долларов, — Брюс с брезгливой улыбкой постучал костяшками пальцев по серому корпусу аппарата. — Весит как чугунный утюг твоей бабушки. Аккумулятора хватает ровно на сорок минут разговора, если на улице нет заморозков. Чтобы носить его с собой, вам нужен отдельный телохранитель или абонемент в тренажерный зал. А если вы случайно уроните эту прелесть на асфальт у входа в банк — поздравляю, вы только что выбросили месячную зарплату клерка прямо в сточную канаву.

Журналисты зашевелились, в задних рядах щелкнули затворы фотоаппаратов. Вики Вэйл, сидевшая в первом ряду в темных очках и строгом костюме, прищурилась, неотрывно глядя на молодого миллиардера и явно предвкушая подвох.

— Мы решили закрыть этот цирк, — Брюс поднял правую руку, раскрыв ладонь.

Матовый темно-серый корпус нового аппарата казался на удивление компактным и хищным. Никаких торчащих штырей антенн, никаких нелепых выступов: идеальная эргономика скругленных углов, закрытая клавиатура под тонкой откидной крышкой-флипом и узкое изумрудное окошко жидкокристаллического дисплея.

— Это «Уэйнком Авангард», — произнес Брюс, и в его голосе лязгнула сталь. — Первый в мире персональный коммуникатор нового поколения. Вес — двести сорок граммов. Полностью помещается во внутреннем кармане любого пиджака.

По залу прокатился гул удивления. Репортеры подались вперед, оператор ближней камеры судорожно подкрутил кольцо трансфокатора, давая крупный план устройства на весь экран.

— Чушь собачья! — раздался громкий, язвительный голос из сектора репортеров технической прессы. Пожилой очкарик с бейджем журнала «Популярная механика» вскочил со своего места: — Мистер Уэйн, физику не обманешь! Никель-кадмиевый элемент питания такого размера сдохнет через двадцать минут после поиска сети!

Люциус Фокс медленно подошел к микрофону, поправив очки:

— Если использовать стандартные электролиты — безусловно, сэр. Но в нашем аппарате применен запатентованный литий-полимерный накопитель с твердым гелевым наполнителем, разработанный в закрытом исследовательском секторе Wayne Aerospace. Он не боится перепадов температур от минус тридцати до плюс шестидесяти градусов. Семь суток работы в режиме ожидания. Восемнадцать часов непрерывного разговора на одном заряде.

Зал ахнул. Семь суток без розетки в девяносто первом году звучало как чистая, неприкрытая магия или наглая ложь космических масштабов.

— Звучит красиво для рекламного буклета, Фокс! — выкрикнул другой репортер. — Но эти микросхемы хрупкие как хрусталь! Одно падение — и дорогая игрушка превратится в горсть горелого кремния!

Брюс коротко, весело осклабился:

— Хрупкие, говорите? Давайте проверим.

Не успел режиссер в аппаратной схватиться за сердце, как Уэйн с размаху, вложив в бросок вес тренированного плеча, швырнул телефон об пол студии.

Тяжелый глухой удар сотряс подиум. Аппарат отскочил от твердого линолеума, с сухим треском пролетел добрых десять ярдов, срикошетил от стальной стойки осветительного прибора и с грохотом врезался в кирпичную стену декораций, упав на бетонную стяжку у ног остолбеневших журналистов.

В эфире повисла мертвая тишина. Операторы замерли, звукорежиссер судорожно прижал наушники к голове. Репортеры в первом ряду вжали головы в плечи, ожидая увидеть разлетевшиеся во все стороны осколки пластика и куски разорванного аккумулятора.

Брюс неторопливо подошел к лежащему на полу бруску, поднял его носком ботинка, подбросил в воздух и поймал правой рукой.

Корпус из армированного бором композита — того самого сплава, из которого в подземельях Бладхейвена отливали латы для Нанауэ — даже не треснул. Лишь на матовом полимере осталась крошечная белесая царапина от кирпичной крошки.

Юноша с легким щелчком откинул крышку флипа. Изумрудный экранчик ровно, без единого мерцания светился зеленым, показывая полную шкалу приема сигнала.

— Корпус из авиационного углеволокна, — невозмутимо пояснил Брюс в притихший зал. — Внутри — амортизационная полимерная подушка, герметичные силиконовые прокладки от влаги и грязи. Вы можете уронить его в лужу, переехать колесом своего седана или отбиться им от грабителя в темном переулке Ист-Энда — аппарату будет плевать.

Парень быстро набрал короткий номер на резиновых кнопках и прижал трубку к уху.

Через две секунды в динамиках режиссерского пульта и на контрольных мониторах радиостанции GBS раздался громкий, чистый телефонный зуммер, после которого в студии зазвучал удивленный голос ведущего утреннего радиоэфира на волне 102.5 FM:

— Алло? Студия на проводе, мы в прямом эфире...

— Добрый день, Марк, это Брюс Уэйн, — с легкой усмешкой произнес миллиардер прямо в микрофон аппарата. Звук пошел по всей сети вещания кристально чисто, без привычного треска помех и шипения аналоговых ретрансляторов. — Извини, что отвлекаю от прогноза погоды. Просто хотел убедиться, что сигнал с сорок четвертого этажа пробивает готэмский смог без задержек.

— Мистер Уэйн?! — опешил радиоведущий, и миллионы слушателей услышали его искренний, ошарашенный вздох. — Вы звоните с того самого карманного чуда, о котором сейчас трубят по всем телевизорам?! Звук такой, будто вы стоите рядом со мной у микрофона!

— Именно так и должна работать настоящая связь, Марк, — Брюс нажал кнопку сброса, захлопнул крышку флипа с приятным сухим щелчком и повернулся к залу, где журналисты уже повскакивали со своих кресел, наперебой выкрикивая вопросы.

— Мистер Уэйн! Какова розничная цена?!

— Когда начнутся поставки в розничные сети?!

— Это военная разработка?! Министерство обороны знает об этом контракте?!

Люциус Фокс снова шагнул к микрофону, подняв ладонь и властным, спокойным жестом заставив гудящий зал притихнуть:

— Продажи стартуют в следующий понедельник во всех фирменных салонах Wayne Enterprises в Готэме, Нью-Йорке и Чикаго. Цена базовой версии — девятьсот девяносто девять долларов. В стоимость включен первый год обслуживания в нашей собственной транкинговой сети с закрытым шифрованием сигнала. Первые пять тысяч аппаратов уже сошли с конвейера завода в Бладхейвене.

Зал взорвался аплодисментами и щелканьем вспышек. Репортеры рванули к выходу из павильона, чтобы первыми передать в свои редакции сенсационный материал. Двадцатилетний наследник только что в прямом эфире похоронил монополию громоздких аппаратов конкурентов, совершив технологическую революцию на глазах у всей страны.

Красная лампа «ON AIR» погасла.

Режиссер за стеклом шумно выдохнул и припал к бутылке с минералкой, операторы расслабленно опустили плечи, а Брюс, спрятав аппарат в карман джемпера, подошел к краю сцены, где его ждал Фокс с чашкой горячего черного кофе.

— Ну что, старик, — негромко бросил юноша, принимая чашку и делая глоток. — Как думаешь, сколько предварительных заказов мы соберем к полуночи?

— Не меньше двадцати миллионов долларов чистой предоплатой, — сухо отозвался Люциус, и в уголках его глаз блеснула редкая, искренняя улыбка абсолютного триумфа. — Акции взлетят еще пунктов на пятнадцать к открытию биржи. «Моторола» и «Белл» завтра объявят чрезвычайное положение и бросят все силы на то, чтобы разобрать наш корпус на молекулы.

— Пусть разбирают, — Брюс тихо, хищно усмехнулся, глядя на экран телевизора, где диктор уже взахлеб пересказывал детали презентации. — Композит они не повторят без наших патентов на полимеризацию, а схема литиевого накопителя зашифрована так, что при попытке вскрытия элемент просто превращается в кусок бесполезного огарка.

— Меня больше восхищает другое, — Фокс понизил голос почти до шепота, встав вплотную к Брюсу, чтобы их не услышали техники, сматывавшие кабели. — Мы только что легализовали производство сотен тонн броневого композита и сверхмощных элементов питания под видом гражданской электроники. Ни один аудит, ни один правительственный агент больше не сможет придраться к закупкам лития, бора и титанового проката для «Ковчега». Для всего мира мы просто строим самые надежные телефоны на планете.

— И самое главное, Люциус, — Брюс достал телефон из кармана, повертел его в пальцах и криво усмехнулся: — В каждый коммутационный узел нашей новой городской сети зашит маленький секретный протокол с прямым выходом на серверы в моем кабинете. Через пару месяцев половина мэрии, полиции и криминальных боссов Готэма будет носить эти трубки в своих карманах, искренне веря в неприступность нашего шифрования.

Парень похлопал управляющего по плечу и направился к выходу из павильона:

— А мы будем слышать каждое их слово, каждый шорох и каждую сделку. Закажи партию из сотни аппаратов в черном матовом исполнении для людей Слейда и Флэга. Пусть привыкают к хорошей связи. А я поеду переоденусь: вечером у меня ужин с акционерами городского банка, нужно отпраздновать наш маленький коммерческий успех бокалом хорошего бурбона.

— Постарайся сегодня не разбивать спорткары, Брюс, — бросил ему вслед Люциус с насмешливой улыбкой. — Ты теперь солидный промышленник, тебе не к лицу чинить помятые бамперы на глазах у зевак.

— Брось, Люциус, — донесся веселый голос юноши из полумрака коридора. — Солидным промышленникам прощают любые причуды, пока их телефоны выдерживают падение на асфальт.

Глава 12

Сухой канзасский ветер гнал по дну заброшенного известнякового карьера под Солт-Форком хлопья серой пыли вперемешку с прошлогодней перекати-полем. За ржавыми каркасами отработанных дробилок и циклопическими экскаваторами шестидесятых годов начиналась мертвая зона: сюда не долетал шум межштатной автострады, а редкие фермеры объезжали каньон за десяток миль из-за дурной славы грунтовых провалов.

В трех милях от карьера, на вершине лесистого холма, стоял неприметный фургон мобильной радиолокационной лаборатории на шасси тяжелого армейского «Ошкоша».

Внутри кунга мерно стрекотали ленточные самописцы, а четыре кинескопа высокого разрешения заливали тесный салон изумрудным и янтарным фосфорным свечением. На экраны выводилась картинка с гиростабилизированных оптических турелей, установленных на краю обрыва, и бесконечные колонки телеметрии: частота сердечных сокращений, давление хладагента в замкнутом контуре брони, датчики остаточной деформации полимерных плит и спектральный анализ теплового излучения.

Брюс Уэйн сидел в кожаном вращающемся кресле оператора, небрежно закинув ногу на угол металлической стойки. В правой руке двадцатилетний хозяин корпорации держал дымящуюся фарфоровую кружку с черным кофе, а пальцами левой лениво крутил верньер радиостанции дециметрового диапазона. На нем были простая фланелевая рубашка в клетку с засученными рукавами и потертые рабочие джинсы — идеальный наряд для случайного геолога, решившего проверить радиоактивность старых пластов.

Рядом, прильнув к экрану тепловизора, стоял Виктор Фрис, чьи тонкие пальцы непрерывно порхали по клавиатуре полевого терминала, вводя поправочные коэффициенты.

— Сигнал со спутника зафиксирован, — сухо, без малейшей дрожи в голосе доложил доктор. — Скорость объекта при входе в сектор составляла порядка восьмисот миль в час. Замечено резкое торможение над северной границей карьера. Наш маленький спектакль с сошедшим с рельсов составом химреактивов сработал безупречно: парень клюнул на приманку быстрее, чем окружной шериф успел допить свой утренний кофе.

— Еще бы он не клюнул, — усмехнулся Брюс, делая глоток горького напитка. — В мальчике из Смолвиля пока бурлит крестьянский идеализм чистейшей пробы. Увидел цистерну с надписью «Токсично» — и летит спасать сусликов.

Уэйн нажал педаль связи под ногой, переключаясь на зашифрованный канал в шлемофоне Нанауэ:

— Подъем, Ваше Плавниковое Величество. Гость на пороге. И помни наш договор: мы не пытаемся оторвать ему голову, мы всего лишь снимаем показания с твоих новых титановых щитков. Если сломаешь датчик пьезоэлемента на левом наплечнике — следующую неделю будешь жрать постную соевую кашу вместо ангуса.

В наушнике Брюса раздался тяжелый, утробный хрип, заглушаемый низкочастотным рокотом:

— Соя воняет картоном, босс. Скажи лучше своему немцу, чтобы подкрутил клапан сброса пара на пояснице. Заднице жарко, словно меня посадили в духовку вместе с фаршированным карпом.

— Терпи, гурман, на войне прохладно бывает только покойникам, — хмыкнул юноша, вглядываясь в центральный монитор.

На дне известняковой чаши воздух внезапно дрогнул.

С глухим хлопком, похожим на разрыв плотной ткани, над карьером завис силуэт.

Кларк Кент в начале девяносто первого года еще не был той недосягаемой божественной иконой, чей плащ трепетал на передовицах мировых газет. Это был крепкий широкоплечий парень в темно-синем трико грубой вязки и простом красном плаще, заколотом у горла грубой латунной фибулой. На молодом открытом лице читалась смесь искренней тревоги и юношеской уверенности в собственной неуязвимости. Он медленно опустился на сухую потрескавшуюся землю в десятке шагов от перевернутого вагона-цистерны, из вентиля которого валил густой бурый дым — безобидная театральная шашка, подожженная по таймеру.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь? — звонкий, чистый голос фермерского парня эхом раскатился по каменному мешку. — Я видел дым! Вам нужна помощь?

Ответом ему стал металлический лязг, от которого с ближней осыпи посыпались мелкие камни.

Из темного проема заброшенной штольни, пригибая массивную голову, неторопливо шагнула исполинская тень.

Кларк замер, его голубые глаза расширились от искреннего, наивного изумления. Перед ним стояло существо, словно сошедшее со страниц иллюстрированных бестиариев тихоокеанских дикарей, но одетое в глухую матовую броню космической эпохи. Тяжелые сегментированные пластины из черного борированного композита закрывали широченную грудь и спину, титановые наручи тускло отблескивали в лучах полуденного солнца, а из прорезей челюстного щитка с шипением вырывались струи отработанного фреона.

В правой лапе великан держал чудовищный полутораметровый тесак из затемненной инструментальной стали с зубьями на обухе, больше похожий на рельс от узкоколейки.

— Святые угодники... — опешил криптонец, сделав шаг назад и рефлекторно выставив вперед открытые ладони. — Ты... ты разумный? Слушай, здоровяк, я не знаю, из какой лаборатории ты сбежал, но тебе не нужно прятаться. Если тебе больно или нужна медицинская помощь...

— Брюси, — пророкотал Нанауэ в скрытую гарнитуру так громко, что мембрана затрещала, — этот синий клоун только что назвал меня сбежавшей зверушкой и предлагает померить температуру. Можно я откушу ему ухо? Одно маленькое ухо. Оно все равно хрящевое, пользы от него мало.

— Рано, — лениво отозвался Уэйн из динамика, наблюдая за показателями пульса криптонца. — Посмотри на его стойку, Нанауэ. Центр тяжести завален назад, ноги прямые, руки опущены. Он уверен, что сделан из гранита, а ты для него — просто неуклюжая речная выдра. Покажи мальчику, как здороваются в приличном обществе.

Король Акул осклабился под решеткой забрала.

Земля под трехпалыми когтистыми лапами полубога взорвалась фонтанами щебня. С чудовищной, невозможной для полуторатонной туши резкостью монстр сократил дистанцию в тридцать ярдов за долю секунды.

Кларк даже не успел поднять руки в блок: тяжелый композитный наплечник Нанауэ с грохотом врезался ему точно в солнечное сплетение.

Ударная волна разметала сухую траву в радиусе двадцати футов. Кент, словно тряпичная кукла, выбитая из артиллерийского орудия, спиной проломил сорокасантиметровую кирпичную стену подстанции, снес две чугунные опоры конвейера и пропал в облаке серой цементной пыли.

— Первый контакт, — меланхолично зафиксировал Брюс, прихлебывая кофе. — Датчики на грудине зафиксировали пиковую нагрузку в двенадцать тонн на квадратный дюйм. Композит поглотил импульс без трещин. Виктор, как температурный контур?

— В норме, — отозвался Фрис, не отрывая взгляда от зеленых полос осциллографа. — Напряжение в гидроприводах на коленях подскочило на четыре процента, но автоматика скомпенсировала отдачу. Великолепный сплав. Но поглядите на карьер. Мальчик поднимается.

Из руин подстанции медленно, с металлическим скрежетом арматуры, вылетел кусок двутавровой балки.

Кларк вышел из пыли, тяжело дыша. На его темно-синей рубахе чернело рваное пятно от копоти, на скуле наливался легкий синяк — первый синяк в сознательной жизни деревенского парня, — а в глазах вместо добродушной растерянности вспыхнул искренний, ошарашенный гнев:

— Что ты такое?.. Камни не должны бить так больно!

— Камни не умеют готовить мясо на углях, недоумок! — радостно взревел Нанауэ, перехватывая тесак обеими лапами.

Великан крутанул тяжелое лезвие с басовитым гулом рассекаемого воздуха и ринулся в новую атаку.

На этот раз криптонец попытался уклониться. Скорость Кента возросла, он смазанной синей полосой ушел вправо, метя кулаком в висок чудовища.

Но Брюс не зря тратил недели на прокачку тактического мышления акулы шахматными партиями: Нанауэ не стал разворачивать неповоротливый корпус, а просто резко выбросил назад массивный чешуйчатый хвост, снабженный тяжелым свинцовым утяжелителем.

Кованый набалдашник перехватил Супермена прямо в воздухе, впечатав его в скальную породу обрыва. Следом обрушился тесак. Стальное лезвие толщиной в ладонь с визгом циркулярной пилы полоснуло криптонца по груди, пропоров ткань трико и выбив сноп золотистых искр из непробиваемой кожи. Ранить пришельца клинок не смог, но чудовищная кинетическая энергия удара вогнала Кларка в монолитный гранит на добрых пять футов вглубь.

— Вот так его! В щебенку! — зарычал великан, нанося серию сокрушительных ударов кулаками прямо по застрявшему в камне противнику. — Брюси, я забью его в породу как ржавый гвоздь! Из него выйдет отличная подставка для зонтиков в твоем холле!

— Не увлекайся, рыба, — спокойно охладил его пыл Уэйн в наушнике, глядя на экран, где тепловой след криптонца внезапно начал стремительно менять спектр с желтого на слепяще-белый. — Ты сейчас получишь сдачу. Подними щитки на локтях и готовься к прожарке.

Кларк зарычал.

Звук этого рыка больше не напоминал голос растерянного мальчика из Канзаса — это был гул просыпающегося вулкана.

Глаза Кента вспыхнули рубиновым адским огнем. Два луча концентрированной плазмы ударили из его зрачков прямо в упор, полоснув по броне Нанауэ.

Раздался яростный свист. Воздух в карьере мгновенно раскалился до температуры доменной печи. Защитное покрытие из нитрида бора зашипело, вспучиваясь черными пузырями, но выдержало прямое попадание: жидкий азот из резервуаров Фриса под колоссальным давлением хлынул по внутренним капиллярам бронежилета, мгновенно остужая металл.

Однако сила лучей оторвала исполина от скалы и швырнула через всю площадку. Нанауэ кубарем пролетел полсотни ярдов, ломая заброшенные вагонетки, и тяжело врезался в остов экскаватора.

Кларк вырвался из каменного плена. Его фигура оторвалась от земли на три фута, плащ хищно развевался на поднявшемся горячем ветру, а лицо окаменело, превратившись в маску сурового судьи. Пришелец осознал, что перед ним не обычный мутант, а нечто, способное пережить его силу, и шутки кончились.

Воздух взорвался раскатом грома: на сверхзвуке Кент метнулся к поверженному монстру, намереваясь закончить бой одним сокрушительным ударом молота с небес.

— Вставай, чучело океанское, — вкрадчиво, с ядовитой усмешкой бросил Брюс в микрофон, видя, как телеметрия брони замигала аварийным желтым. — Или ты хочешь, чтобы этот фермерский паренек потом хвастался в местной газете, как он разделал легендарного Короля Акул на дешевые рыбные консервы?

— Кто... консерва?! — взревел Нанауэ.

Ярость древнего полинезийского божества захлестнула разум полубога.

Титановая пластина на левом плече была наполовину оплавлена, обнажая толстую серую шкуру, обожженную до мяса. Но прямо на глазах изумленного Кларка, едва занесшего кулак для финального удара, обугленная плоть монстра задымилась, лопнула свежими розовыми волокнами и затянулась новой прочной чешуей за считанные три секунды. Фантастическая регенерация акулы переварила ожог быстрее, чем перегретый радиатор успел остыть.

Нанауэ вскочил, наплевав на тесак, и встретил падающего Супермена прямым ударом в челюсть.

Кулак полубога в титановой перчатке врезался в подбородок криптонца с силой столкновения двух товарных поездов. Голова Кента мотнулась назад, ноги оторвались от опоры, и парень кубарем покатился по известняковой крошке, вспахивая борозду глубиной в метр.

— Молодец, — сухо резюмировал Брюс, фиксируя показатели на экране. — Регенерация — четыреста процентов от базовой человеческой нормы. Прочность клеточных мембран стабильна. А теперь — отбой, Нанауэ. Он собирается драться всерьез. Второй раунд тебе не пережить.

Кларк на другом конце карьера уже поднимался на ноги.

Взгляд пришельца стал кристально трезвым, холодным и пугающе сосредоточенным. Он плавно расправил плечи, поднялся в воздух на десять футов, и земля вокруг него задрожала от колоссального электромагнитного поля, которое генерировало его тело перед рывком на полной скорости. Он больше не собирался сдерживаться.

— Босс, дай мне еще две минуты! — взмолился Нанауэ, шумно сплевывая на песок вязкую черную кровь. — Я же чувствую, как его ребра прогибаются! Я сломаю этого петуха!

— Я сказал: назад, рыба, — в голосе Уэйна лязгнула та самая непререкаемая командная сталь, которая не терпела возражений даже от полубогов. — Ты свою работу сделал, броню мы протестировали. А теперь оставь мальчику прощальный подарок. Сектор четыре, аварийный сброс.

Нанауэ недовольно заворчал, но дисциплина взяла верх над слепой яростью.

Супермен сорвался с места, превратившись в размытый синий вихрь, рассекающий звуковой барьер с оглушительным треском.

Но за долю секунды до того, как кулак криптонца должен был разнести голову монстра в кашу, акулий царь нажал кнопку на левом запястье.

С легким щелчком из набедренных контейнеров брони во все стороны выметнулись четыре широких картуша.

В сухой воздух карьера с ревом турбин вырвалось плотное, непроглядное облако тончайшей мелкодисперсной взвеси. Это не был обычный дым: смесь свинцовой пыли, порошкообразного графита и аэрозольного экстракта белены мгновенно заполнила все пространство каньона, создавая абсолютный экран от рентгеновского и оптического зрения.

Кларк влетел в эту тучу на полной скорости, мгновенно ослепнув. Радары его чувств захлебнулись: свинец намертво глушил сквозной взгляд, микроскопические частицы забивали дыхательные пути, а мелкая металлическая крошка создавала в воздухе миллионы статических микроразрядов, заглушая суперслух невыносимым белым шумом.

— Что за... черт?! — закашлялся в темноте Кент, беспомощно крутясь на одном месте и пытаясь разогнать маслянистую взвесь взмахами плаща.

В этот самый момент из динамика брошенного на камни радиомаяка, прямо под ногами дезориентированного героя, раздался щелчок.

По каньону прокатился спокойный, насмешливый и удивительно чистый юношеский баритон, транслируемый через мощный ретранслятор:

— Неплохо для деревенского самоучки в бабушкином свитере, мистер Кент. Рефлексы неплохие, челюсть крепкая, хотя над техникой хука слева вам определенно стоит поработать в свободное от уборки навоза время.

Кларк замер, его зрачки судорожно пытались сфокусироваться на источнике звука сквозь серую мглу:

— Кто ты?! Покажись!

— Зачем? — донесся насмешливый ответ из динамика. — Чтобы ты мог впечатать меня в стену и снова почувствовать себя большим и сильным защитником слабых? Брось, фермер. Ты ведь только что понял самое главное: ты не бог. Ты всего лишь крупная, тяжелая мишень, которую при правильном расчете можно вогнать в гранит обычным куском железа.

Сверху раздался глухой рокот.

Акулий полубог, воспользовавшись слепотой противника, уже скользнул в узкий дренажный коллектор на дне карьера, ведущий к подземной реке. Но перед уходом Нанауэ не удержался: исполинская лапа выдернула из кармана комбинезона жирный, сочащийся маслом бумажный сверток и с силой запустила его прямо в лицо парящему в дыму Супермену.

Шматок холодной жареной рыбы с толстым слоем чесночного соуса смачно шлепнулся точно в центр идеальной эмблемы на груди Кларка, оставив на ткани жирное, безобразное пятно и сползя к ногам ошарашенного криптонца.

— Приятного аппетита, летун! — донесся из глубин тоннеля удаляющийся раскатистый хохот великана. — В следующий раз добавлю перца, чтобы твои глаза горели ярче!

Через секунду тоннель за спиной акулы обрушился: заложенные заранее заряды пластита сдетонировали, намертво запечатав проход сотнями тонн скальной породы.

Голос из динамика на прощание тихо, с легкой иронией бросил:

— Постирай плащ, мальчик. От него за версту несет дешевым рыбным рынком. И постарайся не попадаться нам на глаза, пока не научишься летать ровно.

Маяк с тихим писком самоликвидировался, сгорев в крошечной термитной вспышке.

Дым начал медленно оседать под порывами степного ветра.

Кларк Кент остался висеть посреди разгромленного известнякового карьера в абсолютном, звенящем одиночестве. На груди героя расплывалось вонючее чесночное пятно, кулаки были сжаты с такой силой, что кости белели сквозь кожу, а в ушах все еще звенело от унизительного, расчетливого и абсолютно безнаказанного урока.

Впервые в жизни непобедимый пришелец из Смолвиля почувствовал себя не спасителем мира, а наивным дураком, которого грязно и красиво выставили на посмешище.

В фургоне на вершине холма Брюс Уэйн спокойно допил остывший кофе, поставил чашку на панель приборов и щелкнул тумблером отключения питания мониторов. Экраны погасли один за другим, погружая кунг в мягкий полумрак.

— Данные сохранены, — доложил Виктор, защелкивая замки на сменных магнитных накопителях. — Броня потеряла около пятнадцати процентов защитного слоя на левом плече, но термальный барьер сработал безупречно. Мы знаем предел его теплового луча на текущем этапе развития метаболизма.

— Превосходно, — Брюс потянулся, с наслаждением разминая плечи, и открыл дверь кабины, впуская внутрь свежий запах степных трав. — Парень сырой. Силы много, ума мало, тактики никакой. Когда придет время укладывать его в криокапсулу «Ковчега», нам даже не придется сильно потеть.

Юноша легко спрыгнул на сухую траву, окинул насмешливым взглядом далекий столб дыма над карьером и криво улыбнулся:

— Заводи мотор, Виктор. Нанауэ уже ждет нас на точке рандеву у реки, и если мы опоздаем с его обещанным стейком, он с горя начнет глушить местных бобров. А нам еще нужно успеть на вечерний рейс в Готэм: у меня завтра встреча с мэром по поводу новых инвестиций в городскую канализацию. Пора наводить порядок дома.

Низкий, вибрирующий рокот двенадцатицилиндрового мотора Lamborghini Diablo цвета полированного оружейного обсидиана заставил задребезжать старинные витражи в стрельчатых окнах биологического корпуса Готэмского университета. Хищный клиновидный кузов суперкара на широченных катках Pirelli замер прямо на мокрой брусчатке университетского сквера, нагло перегородив пешеходную дорожку под вековыми дубами.

Студенты в вязаных свитерах и с потертыми кожаными портфелями застыли как вкопанные. Из раскрытой вверх двери-гильотины, легко оттолкнувшись от низкого порога, выскользнул Брюс. На молодом миллиардере было темно-серое пальто из мягкого кашемира поверх угольно-черной водолазки, подчеркивавшей тяжелый разворот плеч, а в левой руке небрежно покачивался бумажный стаканчик с двойным эспрессо.

Не обращая внимания на шепотки за спиной, парень сбежал по каменным ступеням в цокольный этаж западного флигеля, где располагались закрытые оранжереи кафедры токсикологии и экспериментальной ботаники.

Здесь царил совершенно иной мир. Влажный, душный воздух был пропитан запахом прелой земли, терпкого сока срезанных стеблей, хлорофилла и едва уловимым горьким ароматом формалина. Вдоль длинных стеллажей высились стеклянные колпаки с хищными насекомоядными папоротниками, в титраторах мерно булькали зеленоватые суспензии, а старые люминесцентные лампы под сводчатым потолком отбрасывали на кафельный пол резкие геометрические тени.

Памела Айсли стояла у центрального лабораторного стола спиной к двери. Ее огненные кудри были небрежно заколоты деревянной шпилькой на затылке, поверх простого трикотажного платья цвета хвои накинут белый халат с закатанными рукавами, а тонкие пальцы в латексных перчатках с филигранной аккуратностью выдавливали из микропипетки крошечные капли прозрачного экстракта в чашку Петри с проростками амазонского плюща.

— Если вы из административно-хозяйственной части по поводу протечки дренажа, то оставьте квитанцию на подоконнике и убирайтесь вон, — не оборачиваясь, бросила девушка. Ее бархатный голос звучал сухо и раздраженно. — А если это снова лаборант Смит забыл принести питательный агар, клянусь, я заставлю его выпить эту вытяжку белены залпом.

— Белена — прошлый век, доктор Айсли. Слишком много судорог и мало эстетики, — раздался спокойный баритон прямо за ее правым плечом.

Памела вздрогнула, пипетка в пальцах замерла в доле миллиметра от листа. Она медленно повернула голову, смерив незваного гостя тяжелым взглядом изумрудных глаз поверх круглых защитных очков:

— Уэйн? Какого черта вы забыли в моем подвале? Насколько мне известно, светские паразиты обычно не спускаются ниже первого этажа собственного гаража, если только там не припрятан ящик шампанского.

— Искал самое опасное растение в этом городе, — Брюс оперся бедром о свободный край цинкового стола, совершенно не боясь запачкать дорогое пальто, и с откровенным любопытством заглянул в чашку Петри. — Тетрагидроизохинолиновый ряд? Пытаетесь стабилизировать алкалоиды стрихноса без разрушения клеточной стенки? Смело. Большинство ваших коллег на кафедре до сих пор верят, что предел местной фармакологии — аспирин и порошки от мозолей.

Брови девушки поползли вверх, защитные очки сползли на кончик точеного носа:

— Откуда у избалованного плейбоя знания по органическому синтезу четвертичных солей? Селина говорила, что вы читаете исключительно биржевые сводки и счета за разбитые фонарные столбы.

— Селина видит только то, что блестит на витринах, — усмехнулся парень, доставая из кармана пальто тонкую шелковую салфетку и аккуратно стирая пятнышко влажного субстрата с ее бледной щеки.

Памела дернулась от неожиданного прикосновения, но не отстранилась: пальцы Уэйна были сухими, теплыми и на удивление уверенными.

— Я здесь по делу, Памела. Снимайте перчатки, бросайте свои колбы. Мы едем обедать.

— Вы бредите? У меня через сорок минут начнется цикл термостатирования редчайшего образца курареподобного симбионта! Если температура поднимется на полградуса...

— Если образец погибнет, я куплю вам целую плантацию в бассейне Ориноко вместе с исследовательской экспедицией и взводом охраны, — перебил ее Брюс, мягко, но настойчиво перехватив ее запястье и стянув с руки резиновую перчатку. — Городской совет урезал финансирование вашей лаборатории на шестьдесят процентов еще в прошлый вторник. Декан подписал приказ о консервации половины оранжерей. Вы работаете на чистом энтузиазме в сыром подвале, где даже вытяжка шумит как умирающий трактор. Разве вы не заслужили хотя бы нормального ланча в обмен на десять минут вашего драгоценного внимания?

Айсли замерла, сжав губы. Злость на университетскую бюрократию боролась в ней с женским любопытством и легким, дразнящим азартом, который этот наглый юноша источал с пугающей естественностью.

— Вы чудовищно несносны, Уэйн, — вздохнула она, срывая халат и швыряя его на спинку стула. — И если это окажется очередной дурацкой попыткой затащить меня в постель под разговоры о погоде, я лично подсыплю вам в кофе концентрированный экстракт молочая. У вас будет сыпь на самых интересных местах.

— Договорились, — весело осклабился Брюс. — Люблю женщин с богатым арсеналом.

Спустя три минуты черная молния «Ламборгини» со свистом сорвалась с университетской площади, впечатав Памелу в анатомическое кожаное кресло так, что у девушки перехватило дыхание. Она судорожно вцепилась в ручку двери, пока машина выписывала безумные траектории на узких набережных Готэма, обгоняя грузовики на миллиметровых зазорах, но на ее бледных скулах уже горел яркий румянец неподдельного адреналинового восторга.

Лифт новейшего небоскреба «Элизиум-Тауэр» поднял их на восемьдесят второй этаж за считанные секунды без малейшей вибрации.

Ресторан «Апекс» был закрыт для посторонней публики: в зале играл тихий, вкрадчивый кул-джаз, официанты скользили тенями между столиками, но главной изюминкой заведения был пол. Центральная часть зала представляла собой гигантскую плиту из многослойного бронированного стекла, под которым в полукилометровой бездне раскинулся мокрый, пульсирующий огнями мегаполис. Крошечные желтые пятна такси, черные нити улиц и шпили готических соборов казались игрушечными декорациями под подошвами туфель.

Памела шагнула на стекло, на мгновение замешкалась, глядя в головокружительную пропасть под ногами, но тут же расправила плечи с царственной грацией:

— Впечатляет. Хотя строить такую помпезную клетку посреди умирающего от смога города — форменное безумие. Вы смотрите на этот бетон сверху вниз и чувствуете себя богами?

— Мы смотрим сверху вниз, чтобы вовремя заметить, где трескается фундамент, — отозвался Брюс, галантно отодвигая для нее стул у панорамного окна.

На столе уже стояло охлажденное белое шабли Гран Крю и легкие закуски: карпаччо из артишоков с трюфельным маслом и спаржа на пару. Уэйн наполнил ее бокал, не спуская глаз с лица собеседницы. В мягком свете свечей огненно-рыжие волосы девушки казались расплавленной медью, а в глубине зрачков мерцал холодный, фанатичный огонь истинного гения.

— Вы ведь не просто выделяете яды, Памела, — негромко начал Брюс, пригубив минеральной воды. — Меня не интересуют банальные токсины, которыми криминальные шестерки травят друг друга в переулках. Я читал вашу неопубликованную диссертацию по межклеточной передаче сигналов в растительных тканях. Вы пытались создать феромонный модулятор, способный воздействовать на лимбическую систему млекопитающих через обонятельные рецепторы.

Айсли замерла с бокалом у губ. Вся ее напускная ирония осыпалась за секунду:

— Откуда у вас черновики? Они лежали в закрытом архиве кафедры под грифом неперспективных исследований!

— У меня очень проницательные юристы и безграничный доступ к городским архивам, — мягко улыбнулся юноша, наклоняясь чуть вперед через стол. — Декан счел это опасным бредом, потому что побоялся скандала с комитетом по этике. Но идея гениальна. Контроль поведения через химические маркеры растений. Возможность заставить живое существо подчиняться, заблокировать агрессию или, наоборот, погрузить в состояние абсолютного ступора без применения грубого физического насилия.

Девушка сделала большой глоток вина, ее пальцы нервно сжали тонкую ножку фужера:

— Растения совершенны, Брюс. Они живут на этой планете сотни миллионов лет. Они научились защищаться, приманивать, убивать и исцелять задолго до того, как первая волосатая обезьяна взяла в лапу палку. Человечество рубит леса, заливает землю мазутом и отходами, считая себя венцом творения. Но достаточно одной капли правильного алкалоида, чтобы сломать всю эту хваленую человеческую гордыню.

— Полностью согласен, — спокойно, без тени спора кивнул Уэйн.

Памела удивленно вскинула брови:

— Вы согласны? Вы, главный промышленник этого чадящего гадюшника?

— Я реалист, Памела. Я вижу, что современный мир слаб и уязвим. И те, кто управляет заводами сейчас — просто слепые кроты, роющие себе могилу. Но бороться с системой из сырого подвала на гроши от нищего деканата — пустая трата вашего таланта. Через пару месяцев вам перекроют вентиль с реактивами, опечатают образцы, а вас выставят на улицу с волчьим билетом за опасные эксперименты.

Брюс достал из внутреннего кармана пальто плотный конверт из плотной тисненой бумаги с сургучной печатью трастового фонда Уэйнов и положил его на скатерть прямо перед ней:

— Независимый исследовательский грант. Пять миллионов долларов на первый год. Без права вмешательства университетского совета.

Айсли медленно опустила взгляд на конверт, затем снова посмотрела на молодого миллиардера. В ее глазах смешались недоверие, жадность и затаенный страх:

— Пять миллионов?.. И чего же мистер Уэйн хочет взамен? Эксклюзивных прав на патенты новых пестицидов для своих агрохолдингов?

— К черту пестициды, — жестко, с холодным металлом в голосе произнес Брюс. — Мне не нужны химикаты для сорняков. Мне нужны вы. Ваша голова, ваши формулы и ваше понимание растительной биохимии. На закрытом полигоне в двадцати милях от города строится полностью автономный ботанический комплекс. Две тысячи квадратных метров оранжерей под глубоким скальным куполом. Искусственное солнце любого спектра, автоматический климат-контроль, замкнутый гидропонный цикл и любое редчайшее сырье из лесов Амазонки, Африки или Борнео, доставленное чартерными рейсами за сорок восемь часов.

Девушка шумно втянула воздух сквозь зубы. Это было описание рая, о котором любой ученый ее профиля мог только грезить в самых смелых снах:

— Лаборатория мечты... в золотой клетке под вашим надзором?

— В суверенной крепости, где вы будете абсолютной хозяйкой, — поправил ее Уэйн, и в его серых глазах зажегся тот самый гипнотический огонь, перед которым не устоял даже матерый наемник Слейд. — Никаких отчетов чиновникам. Никаких проверок комиссии по этике. Вы будете синтезировать свои феромоны, выводить новые виды хищных лоз, изучать паралитические соки. Все, что вы создадите, пойдет в дело. Но заказчиком буду выступать только я.

Брюс накрыл ее тонкую, прохладную ладонь своей рукой, мягко сжав длинные пальцы:

— Мы создадим оружие, Памела. Не порох и не свинец — это инструмент варваров. Мы создадим химию, способную усыплять титанов и усмирять чудовищ до того, как они успеют разрушить этот хрупкий зеленый мир. Вы ведь хотите защитить природу? Дайте мне средство, чтобы остановить тех, кто способен сжечь эту планету дотла в один клик.

Айсли смотрела на их сцепленные руки, чувствуя, как тепло его ладони странным, тревожным током отдается где-то под ключицами. Перед ней сидел не избалованный мальчик из газетных колонок. Это был хищник совершенно иного порядка — опасный, умный, умеющий бить точно в самое уязвимое место человеческой гордости.

Она медленно высвободила пальцы, поправила выбившуюся огненную прядь и одарила юношу тонкой, ядовито-сладкой улыбкой:

— Вы чертовски искусительны, мистер Уэйн. Селина была права: под шкурой этого холеного денди прячется волк с волчьими же аппетитами. Но не думайте, что меня можно купить простым чеком с шестью нулями.

— Я не покупаю вас, Памела, — Брюс откинулся на спинку кресла, поднимая свой бокал. — Я предлагаю вам союз. Вы получаете весь зеленый мир в свое единоличное распоряжение, а я получаю ключи от вашей химической лаборатории. Подумайте. Бумаги будут ждать вас в кабинете до конца недели.

Девушка взяла свой бокал, легонько коснувшись его стекла своим, и посмотрела сквозь прозрачный напиток на раскинувшийся под ногами стеклянный обрыв:

— Я подумаю, Брюс. Но учтите: если вы попытаетесь использовать мои растения как банальный дуст против своих конкурентов, вы узнаете на собственной шкуре, насколько быстро сок диффенбахии парализует голосовые связки.

— Ловлю на слове, прекрасный ядовитый плющ, — рассмеялся Уэйн, салютуя ей хрусталем.

Ночь над Готэмом расцветала миллионами огней, и еще одна смертоносная фигура на этой глобальной шахматной доске медленно, но неотвратимо делала шаг навстречу титановым сводам его «Ковчега».

Глава 13

Окна верхнего яруса заброшенного элеватора в доках Ист-Энда выходили прямо на дымящуюся панораму ночного Готэма. Отсюда город казался огромным чугунным котлом, в котором варились угольная копоть, неоновый чад дешевых мотелей и вечная серая сырость залива. Внутри кирпичной башни гулял сквозняк, пахло прелым ячменем, влажной побелкой и машинным маслом, а на полу лежал широкий брезент, где под светом подвешенной к стропилам аккумуляторной лампы расположился переносной штаб.

Слейд Уилсон сидел на ящике из-под патронов, не торопясь проводя алмазным бруском по скошенному лезвию широкого армейского ножа. Металл отзывался тонким, шелестящим звуком, ритмично разрезавшим шум дождя за жестяной крышей. Ветеран сменил тропический камуфляж на плотную черную ветровку и штурмовые штаны, но загар пустынь еще не сошел с его иссеченного шрамами лица, а в единственном глазу застыл тот же волчий голод, что и при их первой встрече.

Брюс подошел к самодельному столу из двух поставленных на попа бочек и брошенного поверх листа фанеры. На нем лежала детальная топографическая карта Готэма, исчерченная красными и синими маркерами: портовые склады, перевалочные базы в Нарроузе, перекрестки Ист-Энда, подпольные цеха и узловые пересадочные станции старой подземки.

— Ну и помойка, — процедил Слейд, не отрывая взгляда от лезвия. — Я три дня бродил по этим улицам без опознавательных знаков. Твои копы берут взятки прямо на ступенях участков, а в пяти кварталах от здания муниципалитета шестерки Марони средь бела дня сдирают шкуру с мелких должников. В Бейруте и то было больше порядка: там хотя бы знали, из какого минарета прилетит снаряд. А здесь люди просто привыкли жить по колено в помоях и делать вид, что это нормальный порядок вещей.

— Потому что здесь сорок лет никто не наводил порядок каленым железом, — отозвался Брюс, прикуривая тонкую сигариллу от бензиновой зажигалки. Огонек на секунду выхватил резкие тени на его молодом лице. — Местная власть привыкла договариваться. Семья Фальконе платит судьям, Марони держит в кулаке портовых грузчиков и докеров, а банда Напьера подкармливает патрульных на фабричных окраинах. Они выстроили свою уютную экосистему и думают, что это продлится вечно.

Уилсон провел подушечкой большого пальца по кромке стали, удовлетворенно хмыкнул и вогнал нож в ножны на бедре с мягким щелчком:

— И ты решил устроить им день открытых дверей? Мои парни уже в городе. Две штурмовые роты из Лиссабона и Луанды. Паспорта фальшивые, лица неприметные, дисциплина железная. Они месяц полоскали сапоги в африканской грязи и жрали консервы в буше. Если я спущу их с поводка, здесь останется только пепел и битый кирпич.

— Пепел мне без надобности, Слейд. Мне нужна тишина, — Уэйн оперся кулаками о фанеру, наклонившись над картой. — Мы не станем играть в благородных спасателей. Никаких предупреждений, никаких громких заявлений в прессе и уж тем более никаких дурацких костюмов. Город должен увидеть не героя, а стихийное бедствие. Военную зачистку высшей пробы.

Слейд поднялся на ноги, подошел к столу и ткнул мозолистым пальцем в жирную красную отметку на южной оконечности острова:

— Если бить, то начинать надо с портовых складов Фальконе на шестом пирсе. Там у них арсенал и центральный перевалочный пункт контрабанды. Охрана — около сорока рыл с дробовиками и автоматами Томпсона. Деревенщина, привыкшая пугать безоружных торговцев. Моя первая группа зайдет с воды на резиновых лодках с бесшумными моторами, отрежет электричество и забросает ангар светошумовыми и термитом. Минута на подавление, три минуты на зачистку. Все, кто держит в руках оружие — в расход на месте. Без допросов.

— А на улице Нарроуз тем временем начнется вторая фаза, — подхватил Брюс, и его глаза блеснули холодным азартом гроссмейстера. — Там сидят наркокухни клана Марони. Десяток мелких лабораторий в подвалах доходных домов. В полицию звонить бесполезно, участковые там на окладе. Вторая группа берет огнеметы и тяжелые штурмовые щиты. Вентиляционные шахты заливаем быстродействующим хлорпикрином, выходы блокируем зарядами направленного взрыва. Те, кто попытается высунуться на улицу, попадают под перекрестный огонь с крыш. Лоутон уже оборудовал четыре снайперские позиции на водонапорных башнях. Он перещелкает их главарей раньше, чем они поймут, откуда свистят пули.

Слейд прищурил свой единственный глаз, внимательно изучая парня:

— Жестко даже для моих наемников, парень. Ты понимаешь, какой вой поднимется наутро? Сенаторы, газетчики, мэр... Все решат, что в городе началась полномасштабная война картелей.

— Пусть так и думают, — криво усмехнулся Брюс, стряхивая пепел прямо на заливные доки на карте. — Газеты напишут про разборки между итальянцами и латиноамериканцами. Полицейские комиссары будут чесать затылки и радоваться, что ублюдки перестреляли друг друга без их участия. А для особо въедливых репортеров вроде Вики Вэйл у нас уже заготовлена правильная версия о вторжении колумбийского синдиката. Народ с перепугу запрется по домам и будет благодарить небо за то, что на улицы больше не выползает эта пьяная шваль.

— А что с Джеком Напьером и его бригадой? — наемник склонился ближе, постукивая по сектору вокруг химического завода «Эйс Кемикалс». — Парень дерзкий, психованный, подмял под себя всех уличных отморозков фабричного района. У него на складах лежит пара сотен армейских винтовок, украденных с военных баз. Если его прижать, он начнет палить во все стороны без разбора.

— Напьер не доживет до штурма, — отрезал Брюс, и в его тоне прозвучала такая ледяная уверенность, что даже бывалый ветеран невольно задержал дыхание. — Его машина взлетит на воздух завтра в восемь вечера на выезде из подпольного казино. Рик Флэг уже подготовил шесть фунтов пластита с радиодетонатором на днище его кадиллака. Никаких шансов на спасение, никаких чудесных преображений в чанах с ядовитыми отходами. Обычное заказное убийство в стиле Чикаго тридцатых годов. Коротко, грязно и точка в биографии.

Слейд несколько секунд молчал, затем глухо, раскатисто рассмеялся, покачав головой:

— Дьявол меня дери, Уэйн. Ты самое расчетливое чудовище из всех, кого я встречал за тридцать лет службы. Люди смотрят на тебя и видят избалованного щенка с чековой книжкой, а ты расписываешь расстрельные списки целого мегаполиса с таким спокойствием, будто заказываешь стейк в ресторане.

— Город — это живой организм, Слейд, — Уэйн затушил окурок о край железной бочки. — Если у тебя начинается гангрена на пальцах ноги, ты не мажешь ее детским кремом и не читаешь ей проповеди о милосердии. Ты берешь медицинскую пилу, отсекаешь гнилую плоть и прижигаешь культю раскаленным железом. Больно? Безусловно. Зато сердце продолжает биться.

Парень выпрямился, расправив широкие плечи, и посмотрел на старого наемника тяжелым, властным взглядом:

— Мы начинаем операцию в полночь четверга. У твоих бойцов ровно семьдесят два часа на то, чтобы переломить хребет преступности Готэма. Никаких пленных среди главарей. Рядовую шелуху вышвырнуть за черту штата, предупредив, что за повторное появление в городе они отправятся на дно залива с цементными блоками на ногах. Оружие забрать, склады сжечь, деньги из мафиозных касс перевести на подставные счета нашей компании через Люциуса.

— А если кто-то из городских шишек попытается сунуть нос и перекрыть нам кислород? — деловито уточнил Уилсон, пряча руки в карманы куртки.

— Для городских шишек у меня есть Аманда Уоллер со своими правительственными корочками и папки с компроматом, которые заставят любого сенатора заткнуться до конца его дней. Вся федеральная вертикаль проглотит эту пилюлю и даже не поморщится. Действуй, майор. Покажи этим уличным шакалам, как воюет настоящая армия.

Слейд хищно осклабился, кивнул и натянул на лицо черную штурмовую балаклаву:

— Сделаем в лучшем виде, босс. К утру пятницы воздух в этом городе станет значительно чище.

Наемник развернулся и бесшумно растворился в темноте лестничного пролета, оставив Уэйна одного на вершине продуваемой ветром башни.

Брюс подошел к разбитому окну, глядя на бескрайние огни внизу. Дождь хлестал по стеклу, сирены полицейских машин вдалеке надрывно выли в сырую мглу.

Дождь хлестал по мутным стеклам заброшенной диспетчерской вышки шестого пирса, пытаясь смыть город в темные воды залива. На столике тихо шипела армейская рация, настроенная на закрытую частоту, а портативный сканер показывал чистоту эфира в портовой зоне: ни один патрульный пока не совался на набережную.

Флойд Лоутон лежал на мокром брезенте прямо на стреле портального крана. Порывы ветра трепали капюшон его штурмовой куртки, в зубах тлела сигарета, а правый глаз вжимался в наглазник винтовки «Вальтер» с тепловизионным прицелом.

— Босс, оптика из твоей лаборатории работает на славу, — негромко сказал Флойд в гарнитуру, стряхивая пепел в темноту. — Вижу всё четче, чем по кабельному в мотеле. На пандусе четверо парней Марони грузят ящики. Тот, что с пузом, держит обрез, а второй нервно щелкает зажигалкой «Зиппо». Снять их прямо сейчас или подождем Слейда?

В наушнике снайпера раздался спокойный голос Брюса, сидевшего в штабном броневике тремя кварталами западнее:

— Жди команды, Флойд. Сначала обесточим подстанцию. Когда погаснут фонари, убирай часовых на вышках и тех двоих у ворот. Работай с глушителем. Город должен понять, что за ним пришли, только когда захлопнутся крышки гробов.

— Принял, шеф. Никакого шума, чистая работа, — Лоутон погладил спусковой крючок. — Хотя эти пижоны в шляпах заслужили пару очередей прямо по их кадиллакам.

Ровно в полночь портовые доки погрузились в темноту.

Трансформаторная будка на углу улицы ослепла: бойцы группы прикрытия перекусили кабели гидравлическими ножницами, оставив причал наедине с шумом дождя.

Винтовка Лоутона глухо кашлянула.

Пуля вошла в висок часовому на водонапорной башне, сбросив тело на железный настил. Флойд плавно перевел прицел и нажал на спуск еще трижды. Трое охранников у ворот рухнули в грязь, пробитые свинцом сквозь брезент курток, даже не поняв направления удара.

— Вход свободен, майор, — бросил снайпер в эфир. — Можете заносить привет от профсоюза.

Створки центрального ангара вылетели внутрь от направленного заряда.

Слейд Уилсон ворвался в задымленный проем первым, держа у пояса карабин «Кольт Командо». Следом за ним, наступая клином, вкатились штурмовики ЧВК «Авангард». Матерые наемники двигались слаженно: черная экипировка, тяжелые каски, бронежилеты четвертого класса и тишина вместо ругани.

Внутри склада поднялся шум.

Около трех десятков боевиков клана Фальконе, застигнутых посреди фасовки товара, похватали оружие. Загремели выстрелы из помповых ружей, затрещали старые автоматы Томпсона, наполняя воздух пороховым дымом. Пули рикошетили от бетонных колонн, высекая искры, но наемники даже не замедлили шаг.

— Первая пара, держите левый фланг! — скомандовал Уилсон, целясь поверх лазерного луча. — Подавить конвейер! Гранаты под ноги!

Светошумовые заряды улетели за штабеля деревянных ящиков, озарив ангар белыми вспышками. Бандиты закричали, роняя стволы и зажимая уши, но штурмовики методично вели огонь двойками, срезая людей короткими очередями.

Один из мафиозных бригадиров в полосатом пиджаке попытался укрыться за погрузчиком, судорожно взводя курок хромированного «Магнума». Слейд настиг его в два шага.

Тяжелый армейский ботинок ветерана с хрустом вошел бандиту в колено. Мужчина взвыл от боли, а наемник перехватил карабин за ствольную коробку и впечатал приклад в челюсть противника, выбив зубы:

— Где сейф с гроссбухами дона? Отвечай быстро, если хочешь дожить до утра.

— В конторе... за деревянной панелью... — просипел бандит, сплевывая кровь на бетон.

Слейд спокойно нажал на спуск, оставив пулю в затылке мафиози, и переключил тумблер рации:

— Брюс, первый склад зачищен. Около тридцати трупов, у нас трое легкораненых. Нашли три миллиона наличными и всю бухгалтерию по поставкам. Забираем папки и сжигаем тут всё к чертям.

На внешнем периметре события развивались не менее гладко.

Три полицейских седана тридцать четвертого участка пытались прорваться к месту стрельбы, привлеченные грохотом взрывов. Машины летели по набережной с воющими сиренами, взрезая глубокие лужи. Но стоило им выскочить на перешеек у разводного моста, как из темноты поперечной улицы выкатились два бронированных фургона, наглухо перекрыв дорогу.

Из головной машины вышел Рик Флэг. На капитане была полевая форма без шевронов, на поясе висела армейская «Беретта». За спиной офицера выстроились восемь бойцов со штурмовыми щитами и дробовиками, направленными в лобовые стекла патрульных экипажей.

Сержант полиции выскочил под дождь, выхватывая табельный револьвер:

— Всем стоять! Оружие на землю! Это полиция Готэма, вы...

Флэг даже не моргнул. Он шагнул вперед, достал из кармана ламинированное удостоверение Министерства обороны с золотой печатью и сунул его под нос опешившему копу:

— Придержи язык, сержант, и убери пушку в кобуру. В этом квадрате идет операция по линии военного ведомства. Любое вмешательство городских служб пойдет по статье о государственной измене.

Полицейский побледнел, разглядывая гербовые бланки и жесткое лицо офицера:

— Но там пальба! В доках настоящая война! Диспетчер передал...

— Диспетчер ошибся, — отрезал Рик, положив ладонь на рукоять пистолета. — В доках утилизируют опасные отходы. Разворачивай машины, сержант. Езжай в круглосуточную закусочную, возьми пончиков, налей кофе и забудь этот адрес до рассвета. Если хоть одно колесо пересечет эту линию в ближайшие часы, вы пойдете под трибунал. Устав понятен?

Коп сглотнул, покосился на темные стволы за спиной Флэга, кивнул и попятился к служебному седану. Через полминуты патрульные машины уже разворачивались, спешно покидая район.

Самая дикая бойня развернулась на старом хладокомбинате Марони в глубине Нарроуза.

Это мрачное кирпичное здание служило центральным перевалочным пунктом для мелких банд. Здесь забаррикадировались около полусотни вооруженных людей под началом Тони Зукко. Бандиты заблокировали двери стальными балками, выставили пулеметы у окон второго этажа и приготовились держать оборону, решив, что их атакуют конкуренты.

Они не знали, кого именно на них спустили.

Чугунная крышка канализационного люка посреди цеха взлетела под потолок, пробив вентиляционный короб, и со звоном рухнула на кафель.

Из черного провала колодца поднялся Нанауэ.

Акулий полубог выглядел внушительно. Черный бронежилет плотно облегал массивный торс, на запястьях тускло поблескивали наручи. Великан шумно втянул носом воздух, в котором витал запах табака, дешевой пиццы и пота.

— Мясо... — довольно пробасил гигант, щелкнув зубами. — Брюси твердил про диету, но здесь пахнет копченой колбасой и жареными ребрышками.

Один из караульных с помповым дробовиком застыл на месте, выронив окурок:

— Матерь божья... Что это за дрянь?! Стреляйте!

Загремела беспорядочная пальба. Картечь и пистолетные пули застучали по чешуе и композитным плитам Нанауэ, выбивая искры и рикошетя в стены. Монстр лишь поморщился, сделал широкий шаг вперед и сгреб стрелка огромной лапой за воротник.

— Слишком много шума, парень, — прогудел полубог.

Хрустнули кости. Нанауэ распахнул пасть и одним движением оторвал бандиту плечо, шумно захрустев хрящами. Брызнула темная кровь, заливая настенные крюки для разделки туш.

В цеху началась паника. Люди бросились к выходам, но двери оказались заварены термитным составом группы Флэга.

Нанауэ пошел напролом. Массивная туша сносила перегородки, разделочные столы сминались от ударов хвоста, а когтистые лапы хватали беглецов с легкостью опытного рыбака. Король Акул наслаждался процессом, начисто забыв советы Брюса о пользе легкой термической обработки.

Одного автоматчика гигант перекусил прямо на бегу, выплюнув дымящийся ствол автомата в угол. Пухлого казначея банды, прятавшегося под верстаком, вытащил за ноги и проглотил целиком, зажмурившись:

— Чесночный соус! Этот парень перед смертью явно ел телятину! Настоящая средиземноморская кухня, босс оценил бы!

В гарнитуре на затылке чудовища раздался треск и спокойный голос Уэйна:

— Нанауэ, датчики в твоем желудке показывают перегрузку. Ты за пять минут сожрал сотню килограммов сырого мяса. Избыток холестерина снизит реакцию. Хватит хватать подряд все, что бегает, займись сейфом.

Акула виновато икнула, вытирая пасть тыльной стороной лапы:

— Но босс, они хрустящие, прямо как соленые сухарики к пиву! Ладно, больше не буду... только вон того рыжего доем, он смешно пищит за ящиком.

— Оставь рыжего для допроса, — осадил его Брюс. — Выбивай дверь в бухгалтерию и открывай вентиль магистрального газа. Мы спалим эту дыру до основания.

Через сорок минут над Нарроузом взметнулся столб оранжевого пламени.

Хладокомбинат взлетел на воздух, обрушив вековые кирпичные стены и похоронив под завалами остатки городской группировки. Огонь уничтожал запасы сырья, поддельные документы и тех, кто считал себя хозяевами улиц.

К четырем часам утра над Готэмом занялся серый рассвет. Дождь почти стих, оставив на асфальте глубокие лужи с радужной пленкой бензина.

Штабной броневик Уэйна стоял на смотровой площадке старого виадука над дымящимися доками.

Слейд Уилсон, сняв маску и утирая пот полотенцем, набивал патронами магазин карабина. Рядом Рик Флэг сверял по рации списки ликвидированных авторитетов, а Флойд Лоутон пил горячий кофе из термоса, прислонившись к теплому капоту.

Чуть в стороне на бетонном парапете сидел Нанауэ. Великан держал кусок арматуры и задумчиво ковырял им в зубах, вытаскивая остатки одежды гангстеров:

— Хорошая прогулка, Брюси. Мясо, правда, жестковато: слишком много курили и мало двигались. Но для разминки сойдет.

Уэйн вышел из салона, поправляя воротник пальто. Лицо молодого человека выражало спокойную уверенность. Операция заняла меньше четырех часов. Ни одной потери среди наемников, восемьдесят уничтоженных боевиков, сожженные склады и разгром мафиозной сети города.

— Отличная работа, джентльмены, — произнес Брюс, протягивая пачку сигарилл Слейду. — Завтра репортеры поднимут вой о войне колумбийских картелей и бессилии полиции. Фальконе и Марони к полудню сбегут из штата, потому что поймут: против них вышли не судьи с ордерами, а палачи.

— Кто следующий на очереди, шеф? — спросил Лоутон, пуская дым в сырой воздух.

Брюс повернулся к востоку, где из-за серых туч пробивалось весеннее солнце:

— Следующая цель — Метрополис. Лекс Лютор заканчивает очистку партии зеленого минерала из Канзаса. Пора навестить бизнесмена и забрать то, ради чего мы начали эту партию. Готовьте снаряжение. Настоящая охота только начинается.

Глава 14

Кабинет на семьдесят пятом этаже Уэйн-Тауэр тонул в синем вечернем полумраке. За гигантской стеклянной стеной шумел дождь, размазывая огни Готэма в мутные желтые полосы. В просторном помещении пахло полированным палисандром, холодным кондиционированным воздухом и дорогим табаком.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась без стука.

Вики Вэйл вошла стремительно, не снимая мокрого бежевого тренча. Воротник плаща был поднят, медные волосы слегка растрепались от сырого ветра, а в зеленых глазах горел тот самый злой, охотничий блеск, который появлялся у нее перед крупной газетной сенсацией. Под мышкой журналистка держала толстую кожаную папку, набитую свежими фотоснимками.

Брюс сидел за монументальным столом, закинув ноги на край полированной столешницы. На молодом хозяине кабинета была лишь тонкая шелковая сорочка с расстегнутым воротом и темные брюки. Он даже не шелохнулся при ее появлении, лениво крутя в пальцах серебряную зажигалку «Зиппо».

— Секретарша в приемной пыталась меня задержать, — резко бросила Вики, подходя к столу и с глухим стуком бросая папку прямо перед его начищенными туфлями. — Я сказала ей, что если она встанет на пути, я распишу в утреннем выпуске фасон ее кружевного белья. Брюс, какого черта произошло в порту?

— Добрый вечер, Вики, — спокойно отозвался Уэйн, щелкнув крышкой зажигалки. Желтый огонек отразился в его серых глазах. — Твой напор делает тебе честь, но в приличном обществе принято начинать с комплимента моему новому галстуку.

— Плевать я хотела на твой галстук, — репортерша уперлась ладонями в край стола, наклоняясь к нему. От нее пахло сырым дождем, сигаретным дымом и горьким миндалем. — Восемьдесят трупов на шестом пирсе. Сгоревший дотла хладокомбинат в Нарроузе. Сальваторе Марони сегодня днем поднялся на борт частного самолета до Чикаго, бросив весь свой бизнес. Фальконе заперся на своей вилле с охраной из сотни боевиков и боится высунуть нос на улицу.

Она выдернула из папки несколько черно-белых снимков и швырнула их ему на колени. На зернистой бумаге виднелись остовы сожженных грузовиков, дымящиеся кирпичные завалы и следы тяжелой армейской обуви на мокром бетоне:

— Полиция молчит. Мэр заперся в резиденции. Но мои источники на флоте утверждают, что в доках работали профессионалы с армейским снаряжением. Никаких криминальных разборок. Это была зачистка. Военная операция прямо в центре города. И странное совпадение: на прошлой неделе ты выкупаешь землю вокруг порта, а твоя служба безопасности оформляет крупные партии бронежилетов.

Брюс медленно снял ноги со стола. Он поднялся во весь рост, нависая над девушкой. Разница в габаритах бросалась в глаза: крепкие плечи парня заслонили свет настольной лампы, заставив Вики невольно сделать полшага назад, но упрямый подбородок журналистки остался вздернутым вверх.

— Ты пришла сюда за подтверждением для своей передовицы, детка? — тихо, с опасной усмешкой спросил он.

— Я пришла сказать, что знаю, кто дергает за нитки, — выдохнула Вэйл, глядя прямо в его холодное лицо. — Ты играешь с огнем, Брюси. Если я опубликую связь твоих фондов с этими наемниками...

— Ты ничего не опубликуешь, — перебил ее Уэйн, сокращая дистанцию до минимума.

Его рука метнулась вперед, пальцы властно сомкнулись на ее подбородке, приподнимая лицо женщины вверх. Вики попыталась вывернуться, но хватка оказалась железной. В глазах репортерши вспыхнула ярость, смешанная с темной, знакомой дрожью внизу живота, которую она безуспешно пыталась подавить с той самой ночи в подвале клуба.

— Думаешь, можешь затыкать мне рот, как своим продажным клеркам? — прошипела она, обжигая его губы дыханием.

— Тебе нравится, когда я затыкаю тебе рот, — усмехнулся Брюс.

Одним широким движением свободной руки он смахнул с массивного стола папки с бумагами, хрустальную пепельницу и телефонный аппарат. Вещи с грохотом полетели на ковер.

Не давая журналистке опомниться, парень сгреб ее за талию, оторвал от пола и усадил прямо на полированное дерево. Вики вскрикнула от неожиданности, попыталась упереться кулаком в его грудь, но Брюс перехватил ее запястье, прижав к столешнице, а второй рукой резко распахнул мокрый тренч.

— Уэйн, ты спятил... это офис! — прерывисто выдохнула она, но пальцы ее свободной руки уже сами вцепились в ткань его сорочки, притягивая мужчину ближе.

— Зато вид отличный, — глухо бросил он ей в губы.

Тонкая шелковая блузка затрещала, пуговицы брызнули по лакированному столу. Брюс впился в ее рот жадным, тяжелым поцелуем, выбивая из легких женщины весь воздух. Вики глухо застонала, отвечая с яростью загнанной кошки. Ее ногти оцарапали его шею, юбка задралась к бедрам, а сильные ладони Уэйна уже грубо сжали ее податливую плоть, лишая всякой воли к сопротивлению.

Колготки разорвались с сухим звуком. Брюс раздвинул ее ноги коленом, расстегнул ремень и вошел в нее одним мощным, неотвратимым движением, заставив женщину судорожно выгнуться на холодном дереве.

Вики вскрикнула, запрокинув голову назад. За панорамным окном расстилалась бездна ночного Готэма, залитая холодным дождем, но внутри кабинета стоял плотный, душный жар. Стол мелко вздрагивал от каждого толчка. Брюс двигался с жесткой, размеренной силой, вбивая ее в край столешницы и не давая перевести дух. Его пальцы впивались в ее бедра, оставляя багровые следы, а дыхание обжигало ключицы репортерши.

— Ну что, напишешь об этом материал? — прохрипел он ей на ухо, ускоряя темп. — Расскажешь городу правду?

— Заткнись... боже... заткнись и не останавливайся! — сдавленно простонала Вики, вцепляясь в его широкие плечи и подаваясь навстречу каждому удару с ненасытной жаждой.

Комната закружилась перед ее глазами в смазанном хороводе теней и городских огней. Напряжение нарастало быстро, накатывая сокрушительной волной, пока не взорвалось горячей, острой судорогой, заставившей журналистку прикусить плечо Брюса почти до крови. Следом за ней выдохнул и сам Уэйн, закончив схватку резким, глубоким движением и застыв над ней с тяжелым, прерывистым дыханием.

Несколько минут в кабинете слышался лишь шум ливня за стеклом да их хриплые вдохи.

Брюс медленно отстранился, застегнул брюки и сорвал с себя пропотевшую сорочку, бросив ее на кресло.

Оставшись без рубашки, юноша подошел к гигантскому окну во всю стену, достал из кармана мятую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Сизый дым поплыл к стеклу, растворяясь в полумраке.

Вики осталась сидеть на краю стола, медленно приводя дыхание в порядок. Ее блузка была разорвана на груди, юбка сбилась набок, а помада размазалась по губам. Она опустила босые ступни на ковер, потянулась к пачке на столе, достала сигарету и прикурила от оставленной зажигалки.

Взгляд журналистки скользнул по спине молодого человека, застывшего у окна, и дыхание ее снова перехватило.

В неверном свете ночного города торс Уэйна выглядел жутко.

Парню было всего двадцать лет, но его тело напоминало анатомическую карту полевого госпиталя. Широкие лопатки пересекал длинный белесый след от ножевого ранения, уходивший под левое ребро. Чуть выше поясницы темнела неровная оспина от пистолетного рикошета, а на правом плече бугрился грубый след старого ожога. Мышцы спины двигались под кожей тугими жгутами, подчеркивая каждый старый рубец.

— Откуда это у тебя? — тихо спросила Вики, выпуская струю дыма. В ее голосе больше не было насмешки, осталась лишь трезвая, настороженная серьезность. — В газетных архивах написано, что ты болтался по частным пансионам Швейцарии и пил вино на Лазурном берегу. Такие шрамы не получают на теннисных кортах, Брюс.

Уэйн не обернулся, глядя на мокрые крыши внизу:

— В закрытых пансионах учат манерам, дорогая. А в реальном мире учат выживать. Если хочешь, чтобы сталь не пробила тебе сердце, приходится привыкать к тому, что шкура обрастает рубцами.

Вики спрыгнула со стола, подошла к нему босиком по мягкому ковру и остановилась за правым плечом. Ее тонкие пальцы осторожно, почти бережно коснулись застарелого шрама на его лопатке. Кожа парня была горячей и твердой, как дерево.

— Ты чужой в этом городе, — негромко произнесла она. — Томас Уэйн строил бесплатные больницы и верил в закон. Ты... ты строишь что-то другое. Той ночью в доках работали твои люди, верно?

Брюс медленно повернул голову, затягиваясь сигаретой:

— Допустим. И что с того?

— Ты устроил бойню.

— Я вычистил мусор, — спокойно, без тени оправдания отрезал парень. — За последние сорок восемь часов уличная преступность в Готэме упала на сорок процентов. Впервые за двадцать лет торговцы в Ист-Энде открыли лавки, не платя дань боевикам Марони. Наркокухни в Нарроузе сгорели вместе с сырьем. Люди боятся выходить по ночам, но этот страх держит их в безопасности. Закон твоего отца и судейских крючкотворов не работал, Вики. Он просто позволял бандам жиреть.

Журналистка затянулась, глядя сквозь стекло на темные силуэты небоскребов:

— Ты подменил один страх другим. Теперь все шепчутся о призраках в черной форме. Люди думают, что в город зашел колумбийский картель.

— Пусть думают, — Брюс стряхнул пепел в ладонь. — Пока они боятся призраков, на улицах будет тихо. А для тебя, моя дорогая, у меня есть эксклюзив. Завтра утром ты выдашь материал о тайной правительственной операции по ликвидации наркотрафика. С сочными деталями, с фотографиями трупов и с цитатами анонимных источников в Вашингтоне. Твой редактор выделит тебе первую полосу. Ты получишь Пулитцеровскую премию, а город получит объяснение, которое всех устроит.

Вики посмотрела на него снизу вверх. В ее зеленых глазах боролись профессиональная гордость репортера и холодный расчет зрелой женщины, понимающей, с какой силой она связала свою судьбу:

— Ты покупаешь мое молчание сенсацией?

— Я даю тебе имя, влияние и защиту, — Брюс повернулся к ней лицом, его пальцы коснулись ее обнаженного плеча. — А взамен мне нужно твое перо. Оружие стреляет громко, Вики. Но правильные слова в утренних газетах убивают надежнее любого свинца. Ты ведь хочешь быть королевой этой помойки?

Вэйл горько усмехнулась, затушила окурок о бронзовую статуэтку на подоконнике и прижалась щекой к его широкой груди, слушая мерный, пугающе спокойный стук сердца:

— Ты дьявол, Уэйн. Настоящий, законченный дьявол.

— Зато в моем аду тепло и не стреляют по окнам, — ответил парень, обнимая ее за плечи и глядя в темную даль, где над мокрым Готэмом медленно занимался рассвет.

Стеклянный бокал медленно покачивался в руке, заставляя густую янтарную жидкость оставлять на прозрачных стенках ровные маслянистые потеки.

Коньяк был из старых запасов Томаса Уэйна — «Мартель» середины сороковых годов, разлитый задолго до того, как этот мир вообще узнал о существовании людей с приставкой «супер». Вкус отдавал сушеным инжиром, горьким дубом и грецким орехом, приятно обжигая нёбо и оставляя после себя долгое тепло в груди.

В кабинете на верхнем этаже башни горела лишь настольная лампа под зеленым стеклом да тускло мерцал кинескоп массивного японского телевизора «Сони», установленного на дубовой тумбе у книжного шкафа. За огромным окном хлестал привычный готэмский ливень. С высоты сотен футов город казался причудливой платой с микросхемами, где вместо электронов по сырым дорогам неторопливо ползли цепочки желтых такси.

Брюс сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги и расстегнув манжеты свежей рубашки. Парень крутил бокал, глядя на экран, и лениво размышлял о природе власти.

Большинство людей представляют силу как нечто громкое: грохот пушек, рев танковых дизелей или сияние лазерных лучей, способных плавить каменные скалы. Канон этой вселенной всегда держался на шумных дураках, которые натягивали пестрые костюмы и шли ломать челюсти грабителям в подворотнях, искренне веря, будто спасают человечество. Какая наивная, детская чушь.

Настоящая власть никогда не кричит. Она не носит плащей и не ждет аплодисментов от перепуганной толпы на ступенях ратуши. Власть — это право определять саму ткань реальности для миллионов обывателей, которые приходят вечером домой с завода, варят макароны на тесной кухне и включают вечерние новости, чтобы узнать, в каком мире они проснутся завтра утром.

И реальность для этого города сейчас создавала одна конкретная женщина на экране.

— ...Мы продолжаем экстренный выпуск новостей с набережной шестого пирса, — раздался из динамиков чистый, уверенный голос Вики Вэйл.

Картинка на цветном мониторе сменилась прямым включением.

Камера взяла крупный план. Вики стояла под мокрым зонтом на фоне оцепленных ангаров, за спиной журналистки мигали синие проблесковые маячки редких полицейских машин и виднелись темные силуэты агентов в глухих плащах. На репортерше был строгий серый жакет, медно-рыжие волосы аккуратно уложены, а лицо выглядело безупречно свежим, строгим и в меру драматичным. Ни один человек в этом штате, глядя в телевизор, не смог бы заподозрить, что всего несколько часов назад эта холеная звезда экрана стонала на заваленном бумагами столе в ста ярдах над землей, впиваясь ногтями в спину хозяина корпорации.

Она держала микрофон с логотипом телеканала так крепко, будто это была рукоять наградного кортика.

— За моей спиной завершается беспрецедентная совместная операция федерального бюро и специального отдела по борьбе с организованной преступностью, — чеканила Вики, глядя прямо в объектив с той пронзительной искренностью, за которую зрители безоговорочно отдавали ей свои симпатии. — То, что многие жители города прошлой ночью приняли за криминальные разборки картелей, оказалось спланированным ударом по верхушке синдиката Марони. По нашим данным, в порт вошли боевые группы федерального подчинения.

Оператор плавно повел объектив в сторону сгоревших складов, показывая обугленные остовы грузовиков и работу экспертов-криминалистов, а голос Вэйл за кадром продолжал вбивать нужные тезисы в сознание обывателей:

— Никакой пощады наркоторговцам. Шестой пирс годами служил перевалочной базой для контрабанды тяжелых опиатов из Южной Америки. Сегодня эта империя перестала существовать. По официальным сводкам, Сальваторе Марони спешно покинул юрисдикцию штата, а оставшиеся ячейки мафиозного клана обезглавлены. Власти пока воздерживаются от прямых комментариев, однако наш источник в Вашингтоне подтверждает: Готэм больше не будет тихой гаванью для организованной преступности. С вами была Вики Вэйл, специально для вечернего выпуска GBS.

Экран мигнул, переключившись на улыбчивого диктора в студии, который принялся с воодушевлением рассказывать о росте индекса потребительского доверия.

Брюс тихо, с искренним наслаждением усмехнулся, поднеся бокал к губам и сделав крошечный глоток.

Хорошая девочка. Отработала каждую секунду. Ни единой лишней детали, ни намека на наемников Слейда, никаких упоминаний о разорванных телах на хладокомбинате или странных следах зубов на брошенных автоматах. Всё упаковано в красивую, патриотичную обертку правительственного рейда. Завтра утром газетные станки отпечатают сотни тысяч экземпляров «Готэм Газетт» с ее статьей на первой полосе, горожане вздохнут с облегчением, а мелкие уличные бандиты начнут судорожно прятать ворованные стволы по помойкам, боясь мифических федералов.

Уэйн поднялся из кресла, подошел к окну и прислонился плечом к прохладному стеклу.

Страх — забавный инструмент. Если ты бьешь людей кулаками по ночам, они начинают ненавидеть тебя или объявляют психом в маске. Но если ты забираешь у них бандитов руками закона, пусть даже этот закон придуман тобой от первой до последней строчки, они добровольно вручают тебе ключи от своего спокойствия.

Город затихал. Первый нарыв был вскрыт и выжжен без лишней грязи. Старые семьи больше не диктовали правила, совет директоров разогнан, а в подземных бункерах под тихим гулом генераторов ждал своего часа первый обитатель стазис-капсулы.

Юноша посмотрел на свое отражение в темном стекле: молодое лицо, гладкая кожа, спокойный взгляд человека, который точно знает, сколько ходов осталось до мата.

Впереди маячил Метрополис с его сияющими небоскребами, Лекс Лютор с контейнерами смолвильского камня и летающий парень, которому еще только предстоит узнать, насколько коротким бывает полет, если оборвать крылья правильным расчетом.

Брюс допил остатки коньяка, бросил пустой бокал на кожаное сиденье кресла и щелкнул пультом, выключая телевизор.

Комната погрузилась в тишину. Дождь за окном продолжал смывать с улиц старую кровь, освобождая место для нового порядка.

Глава 15

Подземный тир четвертого горизонта «Ковчега» напоминал тоннель метро, вырубленный прямо в гранитном щите и укрепленный чугунными тюбингами. В воздухе стояла густая смесь запахов сгоревшего пороха, оружейного растворителя и сухого ледяного тумана, который тонкими струями выползал из вентиляционных решеток под потолком.

На стрелковом рубеже стоял Флойд Лоутон. Снайпер прижимал к плечу карабин CAR-15 с установленным под стволом сорокамиллиметровым гранатометом M203. Флойд не надевал стрелковых наушников — вместо них в ухе торчала пластиковая заглушка внутренней связи. В тридцати ярдах от него у бетонной плиты были закреплены три мишени: манекены из плотного баллистического геля, затянутые в кевларовые бронежилеты армейского образца, поверх которых висели пластины из прокатной танковой стали толщиной в полдюйма.

Сзади, за бронированным смотровым стеклом операторской, стоял Брюс. Рядом с ним Виктор Фрис регулировал верньеры осциллографа на стойке с датчиками, а Слейд Уилсон, скрестив руки на груди, молча наблюдал за стрелком сквозь единственную глазницу.

— Калибр пять пятьдесят шесть, модифицированный, — негромко доложил Фрис, не отрывая взгляда от зеленых полос на экране. — Оболочка из мягкого нейзильбера. Внутри сердечника — микрокапсула со стабилизированным эндотермическим составом на жидком азоте с добавлением этиленгликоля. Пьезоэлектрический донный взрыватель.

— Лоутон, работай, — бросил Брюс в микрофон.

Флойд плавно выдохнул и нажал на спуск.

Короткая очередь из трех выстрелов разорвала тишину сухого подземелья. Звук выстрела показался тише обычного — вместо резкого треска раздался глухой хлопок, словно лопнул толстый резиновый шланг высокого давления.

Пули ударили точно в центр стальной плиты на среднем манекене. Металл не пробило, но в точке попадания не выбило снопа желтых искр. Вместо них с шипением брызнуло белесое облако газа. Стальная пластина мгновенно покрылась толстым слоем хрустального инея, который расползся кругом диаметром в двадцать дюймов. Раздался громкий звон: закаленный металл, потеряв температуру до минус ста пятидесяти градусов за доли секунды, затрещал от резкого термального шока.

Лоутон, не опуская оружия, переключил флажок переводчика огня на одиночные и загнал четвертую пулю — обычную бронебойную, со стальным закаленным сердечником — ровно в ледяной круг.

Грохнул выстрел.

Прокатная сталь, превратившаяся от глубокого холода в хрупкое стекло, разлетелась веером осколков с острыми краями. Пуля пробила плиту насквозь, вырвала ком баллистического геля из груди манекена и застряла в бетонном уловителе позади.

Флойд опустил карабин, повернул голову в сторону стекла и усмехнулся:

— Док, твои пилюли творят чудеса. Тяжелее стандартных на двадцать гранов, пулю на двухстах ярдах слегка тянет вниз, но как только она касается железа — броня рассыпается, словно сухой бисквит. Теперь вместо аккуратных дырок я смогу делать из плохих парней кубики для коктейлей.

— Это лишь кинетический вариант, — сухо заметил Виктор из динамика. — Главное преимущество состава — воздействие на биологические ткани с высоким метаболизмом. Если пуля попадает в живую плоть, зона кристаллизации межклеточной жидкости блокирует нервные импульсы за сотые доли секунды. Регенерация захлебывается, клетки просто разрывает льдом изнутри.

Дверь тира с шипением разошлась в стороны, и на площадку шагнул Нанауэ.

Акулий полубог был экипирован в новый бронежилет: черные композитные щитки закрывали бока и основание массивного хвоста, а на широких плечах лежали титановые накладки с матовым покрытием. В лапах великан держал здоровенную палку сырокопченой колбасы, от которой смачно откусывал добрые полфута за раз, шумно двигая челюстями.

— Чем вы тут стреляете? — пробасил гигант, обводя круглыми темными глазами разбитую стальную пластину. — Пахнет старым холодильником, в котором забыли тухлую треску. Брюси, я думал, мы идем на склад пробовать те круглые железки, которые влезают в подствольник.

— Сейчас попробуем, Нанауэ, — ответил Уэйн, выходя из операторской следом за Слейдом и Риком Флэгом. — Положи свой паек на верстак и отойди за защитный экран. Если осколок прилетит тебе в нос, придется снова тратить бинты.

— Мой нос крепче твоих манекенов, — фыркнул великан, но колбасу послушно отложил на ящик с патронами.

Флэг подошел к Лоутону, забрал карабин и достал из брезентовой сумки толстый короткий патрон калибра сорок миллиметров. Корпус снаряда был выточен из темного анодированного алюминия с широкой синей полосой на головной части. Рик загнал боеприпас в трубу подствольника M203 и защелкнул ствол с сухим металлическим щелчком:

— Дистанция — пятьдесят ярдов. Цель — списанный дизельный генератор за бронеплитой.

— Стреляй, капитан, — кивнул Слейд, прищурив здоровый глаз.

Флэг вскинул карабин, поймал мушкой угловатый силуэт тяжелого чугунного мотора и нажал на спусковой крючок гранатомета.

Раздался глухой хлопок вышибного заряда.

Снаряд по крутой дуге пролетел дистанцию и ударил точно в блок цилиндров. В ту же секунду раздался сухой треск детонации.

Это не был огненный взрыв. Никакой вспышки пламени и черного дыма: наружу вырвался плотный белый вихрь концентрированного аэрозоля. Газовое облако мгновенно накрыло пространство радиусом в пятнадцать футов. Воздух вокруг генератора замерцал ледяной взвесью, толстый слой инея покрыл станину, а пол под установкой побелел от замороженной влаги.

Температура в зоне поражения упала так резко, что чугунный картер двигателя издал протяжный металлический стон.

Слейд неторопливо подошел к цели, держа в руках тяжелую кувалду с длинной рукоятью. Ветеран встал напротив промороженного мотора, перехватил инструмент поудобнее и с размаху опустил двенадцатифунтовый боек прямо на верхнюю крышку блока.

Раздался звон разбитого хрусталя.

Массивный чугунный блок, рассчитанный на танковые нагрузки, раскололся надвое, осыпавшись на пол десятками осколков размером с кулак. Металл внутри сколов был серым, тусклым и совершенно хрупким.

— Вот это я понимаю, армейский инструмент, — протянул Уилсон, проведя пальцем в перчатке по ледяному срезу. — Если накрыть такой штукой группу металюдей в замкнутом коридоре, они не успеют даже пискнуть. Их связки лопнут при первой же попытке сделать шаг.

— Не только связки, — подал голос Фрис, спускаясь по металлическим ступеням к стрелкам. — Легочная ткань млекопитающих при вдохе этого аэрозоля витрифицируется мгновенно. Один вдох — и альвеолы превращаются в песок. Остановка дыхания за три секунды.

Нанауэ подошел ближе, с любопытством потыкал когтем расколотый блок и сунул в пасть мелкий осколок ледяного металла. Зубы монстра с хрустом перетерли крошку:

— Холодно. Язык щиплет, прямо как от лимонного льда, который продавали на пирсе в Гонолулу. Слушай, Брюси, а если запустить такую банку в того синего мужика в плаще? Он тоже треснет, как этот мотор?

— Чтобы он треснул, Нанауэ, нам понадобится не один подствольник, а полсотни таких зарядов одновременно, — спокойно отозвался Уэйн, осматривая зону поражения. — Но связать его суставы холодом на пару драгоценных секунд мы сможем. А пока он будет пытаться отогреть колени, Лоутон всадит ему в глазницу пару тяжелых пуль.

Брюс повернулся к Флэгу:

— Рик, сколько таких выстрелов мы можем снарядить до конца месяца?

— Линия в Бладхейвене выдает по двести сорокамиллиметровых гранат в сутки, — четко ответил офицер. — Патронов для стрелкового оружия — около пяти тысяч. Ограничивающий фактор — очищенный криогенный концентрат доктора Фриса. Реактивов из Швейцарии пока не хватает для круглосуточного синтеза.

— Деньги не проблема, — отрезал Уэйн. — Фокс переведет лаборатории еще два миллиона через фармацевтический фонд. Закупайте компоненты под видом хладагента для промышленных рефрижераторов. Каждое отделение наемников Слейда должно иметь в боекомплекте не меньше трети криогенных боеприпасов.

— Принято, — кивнул Слейд. — В городских условиях эта штука работает куда чище фугасов. Никаких разрушенных фасадов, никакого сопутствующего ущерба. Только аккуратные замороженные тела, которые потом можно грузить в грузовики совковой лопатой.

Нанауэ вздохнул, вытирая ладонью иней со своего композитного нагрудника:

— Жаль, что мясо после такой заморозки невкусное. Зубы ломит, и жир не тает. Придется размораживать феном перед тем, как отправить в коптильню.

— Ты обещал сидеть на говяжьей диете, чучело, — усмехнулся Брюс, хлопнув акулу по бронированному плечу. — Хватит с тебя человечины. Завтра утром прибудет фура со свежими тушами из Небраски, вот на них и потренируешь свои челюсти. А сейчас — сворачиваем тесты.

Парень окинул взглядом тихий зал, где на белом полу таяли осколки чугуна, и посмотрел на своих людей:

— Оружие готово. Завтра начинаем подготовку операции в Метрополисе. Мы заберем у Лютора все его запасы зеленого камня, и если его охрана решит проявить характер — проверим наши новые гранаты прямо на их броневиках.

Северо-западный участок федеральной трассы номер семьдесят, разрезавший глухие сосновые массивы на границе Пенсильвании, ночью тонул в белесой пелене мокрого снега. По асфальту хлестала ледяная каша, глуша звуки моторов и превращая видимость в мутный тридцатиярдовый коридор.

Конвой «ЛексКорп» двигался плотным клином на скорости сорок миль в час. Впереди шел тяжелый четырехосный броневик сопровождения с закрытыми амбразурами и вынесенными на крышу инфракрасными прожекторами. В центре колонны мерно урчал дизелем шестиосный контейнеровоз на спецшасси, обшитый свинцовыми экранами толщиной в палец и оснащенный автономной системой пожаротушения. Замыкал строй второй штурмовой бронеавтомобиль, на турели которого дежурил пулеметчик за пуленепробиваемым щитком.

Вся эта кавалькада казалась неприступной крепостью на колесах. Шестнадцать кадровых оперативников частной службы безопасности Лютора в черных композитных шлемах и бронежилетах с кевларовым воротником непрерывно сканировали радиоэфир на закрытых частотах с плавающим кодом.

Они не знали, что ровно в полночь над их головами замерла невидимая петля.

На старом бетонном виадуке, нависшем над трассой в узкой скальной расщелине, лежал Флойд Лоутон. Снайпер прижимал к плечу модифицированную крупнокалиберную винтовку «Макмиллан» пятидесятого калибра, чей ствол покоился на мешке с мокрым песком. В оптическом прицеле с электронным преобразователем тепловые силуэты машин светились ровным оранжевым контуром.

В ухе снайпера раздался сухой щелчок шифрованного канала:

— Флойд, канал связи перехвачен, — голос Рика Флэга из командного фургона звучал ровно, как метроном. — Люциус запустил вирус в их спутниковый ретранслятор. Сигнал тревоги на базу в Метрополисе будет идти с задержкой в сорок минут. У вас чистый сектор.

— Принял, Рик, — Лоутон плавно выдохнул, задерживая воздух в легких. — Веду головную машину. Дистанция — четыреста ярдов. Заряжаю подарок от Виктора.

Снайпер мягко потянул затвор, загоняя в патронник тяжелый вольфрамовый патрон с синей маркировкой на пояске.

Палец плавно выбрал свободный ход спуска.

Винтовка рявкнула сухим, хлестким хлопком.

Тяжелая пуля пробила капот ведущего броневика «ЛексКорп» точно в месте расположения радиаторной решетки. Металл блока цилиндров встретил донный взрыватель, высвободив капсулу с жидким эндотермическим составом. Снаружи не сверкнуло огнем: под решеткой радиатора раздался визгливый скрежет, во все стороны вырвалось облако густого белого пара, и двенадцатицилиндровый дизель мгновенно остыл до температуры жидкого азота.

Замерзший чугунный блок разорвало внутренним термическим ударом. Шатуны со звоном лопнули, превратившись в осколки, колеса головного броневика встали колом, и многотонную машину с визгом занесло поперек скользкой трассы, намертво заблокировав проезд.

— Голова на земле! — скомандовал в рацию Слейд Уилсон, сидевший за рулем тяжелого армейского грузовика без номеров на обочине. — Выкатываемся!

Грузовик наемников с ревом сорвался с места, перекрывая трассу позади колонны и отрезая замыкающий броневик.

Из кузова на заснеженный асфальт посыпались штурмовики ЧВК «Авангард». Восемь бойцов в матовых шлемах без опознавательных знаков действовали с механической выверенностью.

Два бойца с карабинами CAR-15 вскинули подствольные гранатометы M203.

Глухо хлопнули вышибные заряды.

Две сорокамиллиметровые криогенные гранаты ударили точно под днище замыкающего броневика Лютора. Воздух вокруг колес взорвался белым вихрем. Температура на дорожном полотне рухнула на сотню градусов за полсекунды: армированная резина шин моментально потеряла эластичность, затрещала и осыпалась на мокрый асфальт стеклянным крошевом. Задний мост машины с грохотом рухнул на дорогу, высекая снопы искр.

— Нас атакуют! Сектор двенадцать! — заорал пулеметчик на турели кормовой машины, пытаясь развернуть тяжелый «Браунинг» в сторону нападавших.

Он успел нажать на гашетку и выпустить короткую очередь в три патрона, вспоровшую снежную мглу, но вторая пуля Лоутона с виадука вошла стрелку точно в центр бронепластины шлема. Закаленная сталь каски, промороженная до хрупкости ледяным аэрозолем, разлетелась осколками, и тело охранника безвольно повисло на станке.

Двери броневиков распахнулись. Охрана Лютора, выученная по лучшим методикам армейского спецназа, попыталась занять круговую оборону вокруг контейнеровоза. Они выкатывались на асфальт, открывая беглый огонь из автоматических винтовок «Хеклер и Кох», но пули их оружия бессильно щелкали по композитным щитам наемников Слейда.

Бойцы Уилсона стреляли модифицированными боеприпасами.

Каждое попадание оставляло на черных бронежилетах люторовской охраны круги морозного инея. Стоило пуле коснуться кевларового пакета, как замороженные волокна ткани теряли прочность, превращаясь в сухие щепки, и следующий стандартный бронебойный патрон напарника пробивал бойца навылет. Линия обороны «ЛексКорп» таяла с каждой секундой.

— Держать периметр у главного тягача! — надрывался капитан охраны, укрывшись за колесной аркой контейнеровоза. — Внутри спецгруз высшей категории! Активировать систему самоуничтожения при попытке вскрытия!..

Договорить офицер не успел.

С виадука, с высоты добрых тридцати футов, прямо на крышу шестиосного контейнеровоза с глухим гулом обрушилась колоссальная туша.

Амортизационные стойки грузовика застонали, просев до упора, рама со скрежетом прогнулась.

Нанауэ стоял во весь гигантский рост на крыше бронированного фургона. Черный композитный нагрудник блестел от налипшего мокрого снега, на мощных лапах матово отсвечивали титановые наручи, а из щелей дыхательного клапана с шипением вырывался густой пар. В правой руке полубог сжимал тяжелый промышленный гидравлический резак, подключенный гибким шлангом к ранцевому накопителю на спине.

Оставшиеся четверо охранников Лютора вскинули стволы вверх, открыв бешеный огонь в упор по чудовищу.

Свинцовый град забарабанил по шкуре и нагруднику акулы. Нанауэ поморщился, склонил широкую морду набок и довольно осклабился тройным рядом зубов:

— Щекотно, парни. Брюси обещал мне хорошую разминку перед обедом.

Великан спрыгнул с крыши прямо в середину стрелковой цепи.

Удар полуторатонного тела о дорожное полотно разметал двоих оперативников по обочине, словно кегли. Нанауэ не стал доставать нож: тяжелая лапа в титановой перчатке схватила третьего стрелка за бронежилет, подняла над землей и с размаху впечатала головой в стальной борт фургона, проломив металл.

Капитан охраны попытался отползти назад, лихорадочно вставляя свежий магазин в пистолет дрожащими руками:

— Что ты... какое ты подразделение?..

Нанауэ наклонился к офицеру, выдернул из его рук оружие, смял затворную раму пальцами в бесформенный комок железа и небрежно бросил обломок в снег:

— Мы подразделение любителей свежего мяса, командир. Но босс велел не портить аппетит дешевой требухой, так что просто поспи.

Тяжелый щелчок когтя по каске отправил капитана в глубокий нокаут.

— Сектор чист, — доложил подошедший Слейд, опуская карабин стволом вниз. Единственный глаз наемника скользнул по телам на асфальте. — Чистая работа. Две минуты сорок секунд с момента первого выстрела. Никаких утечек в радиоэфир.

— Режь петли, Нанауэ, — скомандовал Флэг, подбегая к кормовой части контейнеровоза с портативным сканером радиационного фона. — У нас ровно семь минут до того, как аварийные службы перехватят помехи на магистрали.

Король Акул подошел к бронированным створкам сейфа. Замки здесь были рассчитаны на взрыв противотанковой мины: четыре ригеля из легированной стали удерживали плиту толщиной в три дюйма.

Великан воткнул губки гидравлического резака прямо в стык между створками и нажал пусковую клавишу на рукояти.

Электронасос взвыл на высоких оборотах. Давление в десять тысяч фунтов на квадратный дюйм выдавило металл наружу с оглушительным скрежетом. Закаленные болты срезало, словно сухие макароны, створка подалась вперед, и Нанауэ просто ухватился за край плиты обеими лапами, вырвав тяжелую дверь целиком вместе с петлями и швырнув ее на обочину.

Внутри фургона, в мягком неоновом свете контрольных ламп, стояла цилиндрическая капсула из толстого свинца, установленная на гироскопической подвеске. По внешнему контуру шли трубки охлаждения, по которым циркулировал жидкий гелий, а на лицевой панели мерцал цифровой датчик плотности излучения.

Сквозь узкое смотровое окно из кварцевого стекла лилось ровное, гипнотическое изумрудное сияние.

Камень внутри был размером с человеческую голову. Неправильной формы, с острыми кристаллическими гранями, он мерцал изнутри злым, холодным светом, от которого стрелка дозиметра в руках Флэга мгновенно забилась в красном секторе шкалы.

— Вот он, смолвильский подарок, — тихо произнес Рик, натягивая защитные свинцовые перчатки. — Чистый образец. Плотность кристаллической решетки вдвое выше земных минералов. Лютор потратил на эту глыбу сорок миллионов долларов и три месяца буровых работ.

— А мы забрали ее бесплатно за три минуты, — усмехнулся Слейд, доставая из разгрузки портативный контейнер с толстыми свинцовыми стенками и герметичным замком. — Грузите цилиндр в наш фургон. И проверьте бортовой компьютер тягача: там должны быть накопители с полевыми журналами геологов. Брюс просил забрать всё до последнего байта.

Бойцы быстро перегрузили тяжелый капсюль с минералом на тележку и покатили к армейскому грузовику.

Лоутон тем временем спустился с виадука, закинув винтовку за спину, и подошел к кабине контейнеровоза, вытащив из приборной панели металлический чемоданчик с оптическими накопителями:

— Данные у меня, майор. Спектральный анализ, карта залегания пластов в Канзасе и схемы обогащения породы. Наш лысый гений из Метрополиса проделал отличную исследовательскую работу. Нам остается только собрать урожай.

— Сворачиваемся, — приказал Слейд, глядя на часы. — Заложить термит на двигатели машин Лютора. Сжечь бортовые номера и оптику. Через десять минут здесь не должно остаться ничего, кроме битого железа.

Нанауэ стоял у раскрытого кузова грузовика, завороженно разглядывая зеленый отсвет сквозь толстое стекло свинцового саркофага:

— Странный булыжник. От него в воздухе пахнет озоном и старыми медными монетами. Брюси говорил, что эта штука может свалить того летающего парня в трико за пару минут?

— Не просто свалить, Нанауэ, — отозвался Флэг, защелкивая тяжелые бронированные створки кузова. — Эта штука заставит его ползать на коленях и молить о пощаде. А теперь полезай в кузов, пока мокрый снег не забил твои новенькие жаберные решетки.

Колонна наемников растворилась в снежной метели так же бесшумно, как и появилась.

На пустой ночной трассе остались лишь три разбитых остова броневиков «ЛексКорп», от которых поднимались густые струи белого пара. Капли термита с шипением прожигали стальные капоты, превращая электронику Лютора в оплавленный шлак, а мокрый мартовский снег методично засыпал гигантские следы трехпалых когтистых лап на обочине.

Добыча была взята чисто. Первый ключ к падению бога теперь лежал в руках смертных.

Глава 16

В подвале заброшенного карантинного госпиталя на скалистом мысу в Нью-Джерси пахло серной известью, сыростью и формалином. За заколоченными окнами выл океанский ветер, швыряя пригоршни соленого гравия в прогнившие рамы, а единственным источником света служила тусклая лампа на аккумуляторе, освещавшая грубый операционный стол и ряды лабораторных штативов.

Профессор Хьюго Стрендж замер со скальпелем в руке над анатомическим препаратом бродячей собаки. Круглые очки в тонкой золотой оправе блеснули, отразив желтый свет, а короткая бородка клинышком дернулась: за дверью скрипнула ступенька.

Это не мог быть патруль береговой охраны: растяжки из тонкой стальной струны на лестнице молчали. Это не были и федералы: агенты ЦРУ или Интерпола ворвались бы с грохотом светошумовых гранат. Шорох был спокойным, неторопливым, словно кто-то пришел в гости к старому знакомому.

Стрендж бесшумно отложил инструмент, сунул руку под столешницу и вытащил короткоствольный револьвер тридцать второго калибра.

Тяжелая железная дверь со ржавым засовом даже не скрипнула — она просто мягко распахнулась, впуская струю холодного сквозняка.

На пороге стоял молодой человек в темно-сером шерстяном пальто с поднятым воротником. Ни маски, ни оружия в руках. Брюс окинул взглядом ряды банок с мутным спиртом, висящие на крюках части туш и самого профессора, после чего спокойно перешагнул через порог.

— Револьвер можете спрятать, доктор, — произнес Уэйн, отряхивая мокрые капли с плеча. — Если бы я хотел выдать вас Интерполу, сюда прилетели бы штурмовики на трех вертолетах. А если бы хотел убить на месте — пуля Флойда Лоутона пробила бы вам затылок еще на пирсе, когда вы выгружали ящики с реактивами.

Стрендж не опустил ствол, его цепкие глаза под толстыми стеклами внимательно ощупывали гостя:

— Брюс Уэйн. Наследник промышленной династии, любимец таблоидов и завсегдатай ресторанов. Какая занятная галлюцинация. Десять разведок мира сбились с ног, разыскивая мои лаборатории от Женевы до Каира, а ко мне в подвал заявляется двадцатилетний мальчик с рекламных плакатов.

— Ваши бывшие работодатели мыслят протоколами, профессор, — Брюс подошел к свободному стулу у стены, смахнул с сиденья старую марлю и сел, вытянув ноги. — Они проверяют вокзалы, аэропорты и частные клиники в Южной Америке. Никому из вашингтонских бюрократов не пришло в голову, что беглый генетик решит оборудовать убежище в двадцати милях от города, где его когда-то лишили профессорского звания за незаконные опыты над душевнобольными.

Стрендж медленно опустил револьвер на край прозекторского стола, но пальцы держал близко к рукояти. На худом лице ученого проступила язвительная усмешка:

— Вы пришли поговорить о морали, мистер Уэйн? Хотите прочитать мне нотацию о священном праве человека на неприкосновенность разума? Ваш покойный отец любил подобные проповеди, пока строил клиники для нищих на деньги своих заводов.

— Мой отец был романтиком, профессор. А я реалист, — отрезал Брюс, и в голосе юноши прозвучала такая сухая жесткость, что Стрендж невольно нахмурился. — Мораль — это выдумка слабых, чтобы сильные не переломали им хребты в первый же голодный год. Меня не волнуют бродяги, которых вы резали в подвалах Аркхема. Меня интересуют ваши работы по управляемой мутации и адаптации тканей к сверхнагрузкам.

Хьюго снял очки, не спеша протер стекла подолом засаленного халата и снова водрузил их на нос, вглядываясь в собеседника с откровенным клиническим интересом:

— Любопытно. В вашем взгляде нет ни грамма юношеской наивности. Никакой травмы сироты, жаждущего возмездия. Чистый, холодный расчет зрелого социопата. Вы потратили уйму денег, чтобы найти меня. Зачем?

— Вы много лет твердите научному сообществу об эволюционном тупике, — Брюс подался вперед, уперев локти в колени. — Вы утверждаете, что человек слаб, несовершенен и должен уступить место новой породе, выращенной искусственно. Правом сильнейшего вы оправдываете любые эксперименты над биоматериалом.

— Это непреложный закон биологии, — высокомерно вскинул подбородок профессор. — Природа безжалостна. Если вид перестает развиваться, он вымирает, освобождая место хищнику совершенного порядка. Человечество застряло в своей хрупкой биологической оболочке, и только сталь, химия и селекция способны спасти нас от деградации.

— Красивая сказка для оправдания собственных комплексов, доктор, — холодно усмехнулся Уэйн. — Ваша теория хромает на обе ноги, потому что вы строите расчеты внутри замкнутой земной системы. Вы мечтаете вывести уродливых гигантов с гипертрофированными мышцами, искренне веря, будто создаете венец творения. Но что сделает ваш «новый человек», когда с неба упадет существо, чьи клетки питаются прямым солнечным излучением, а кожа выдерживает удар артиллерийского снаряда?

Стрендж замер, его пальцы судорожно сжались:

— Вы говорите о мифических аномалиях...

— Я говорю о фактах, — перебил его Брюс. — В Канзасе подрастает особь, способная развивать сверхзвуковую скорость и сжигать танки взглядом. Это не следующая ступень эволюции, Стрендж. Это инвазивный паразит из глубокого космоса, биологическая катастрофа, которая обесценивает миллионы лет естественного отбора. Рядом с ним все ваши монстры — просто куски дрожащего мяса.

Ученый жадно втянул воздух через нос, в его круглых глазах вспыхнул фанатичный, лихорадочный блеск исследователя:

— Вы... вы видели его? У вас есть образцы тканей?

— У меня есть нечто лучшее, — Брюс достал из кармана пальто тяжелый свинцовый футляр размером с сигаретную пачку и с глухим стуком опустил его на металлический стол.

Пальцы юноши щелкнули латунным замком, и крышка чуть приподнялась.

Сквозь узкую щель в полумрак подвала вырвалось злое, фосфоресцирующее зеленое сияние. Воздух вокруг стола словно загустел, запахло озоном и жженым кремнием. Дозиметр на дальней полке лаборатории жалобно пискнул, уловив неизвестный спектр излучения.

Стрендж отшатнулся, затем, словно завороженный, шагнул ближе, глядя на изумрудный отблеск с открытым ртом:

— Невероятно... Изотоп внеземного происхождения? Кристаллическая решетка нестабильна, излучение в жестком ультрафиолетовом диапазоне... Откуда это у вас?

— Вчера мои люди перехватили конвой Лекса Лютора в Пенсильвании. Сорок фунтов очищенного минерала прямо из кратера падения. Лютор пока сам не понимает, чем владеет, но я знаю: это вещество разрушает клеточную структуру космического бога за считанные минуты. Оно лишает его силы, вызывает некроз тканей и превращает титана в беспомощного калеку.

Брюс захлопнул крышку футляра, и подвал снова погрузился в тусклый желтый свет лампы.

— Я предлагаю вам сделку, Хьюго, — произнес Уэйн, поднимаясь со стула. — Государства мира охотятся за вами как за бешеной собакой. Здесь вы сгниете через полгода, питаясь крысами и режа дворовых псов на ржавом столе. Я даю вам новую жизнь. Подземный комплекс «Ковчег», глубина сто двадцать метров. Абсолютная экранировка, оборудование высшего класса, неограниченный бюджет и любые реактивы со всего света.

Стрендж тяжело дышал, разглядывая молодого хищника:

— И какова моя задача? Синтезировать яд на основе этого минерала?

— Вы разберете этот камень до последнего атома, — четко отчеканил Брюс. — Создадите стабильные растворы для инъекций, аэрозольные взвеси и радиационные излучатели направленного действия. Вы подготовите научную базу для нейтрализации существа.

Уэйн подошел к ученому вплотную, глядя ему прямо в глаза с леденящим спокойствием:

— И если ваша работа будет безупречна... Когда мы загоним пришельца в ловушку и опустим его температуру до абсолютного нуля в стазис-капсуле — вы станете первым и единственным человеком на этой планете, кто получит живого бога на свой операционный стол. Вы сможете препарировать его мозг, расшифровать его ДНК и понять, как устроено высшее существо во вселенной.

В подвале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Слышно было только, как за стенами стонет океанский прибой. Хьюго Стрендж стоял неподвижно, но в его голове уже рушились старые научные догмы, уступая место грандиозному, безумному замыслу. Перед ним стоял не миллионер и не заказчик. Это был архитектор нового мира, предлагавший ученому то, о чем тот не смел даже мечтать в своих самых смелых трактатах.

— Вы безумны, Уэйн, — хрипло, со свистом выдохнул профессор, и на его губах впервые появилась кривая, восхищенная улыбка. — Абсолютно, безумны. Никакое правительство не решилось бы на подобный шаг.

— Правительства состоят из трусов, профессор, — Брюс протянул ему руку в кожаной перчатке. — А историю пишут те, кто не боится пачкать руки. Вы с нами?

Стрендж медленно снял перчатку, посмотрел на свои худые, испачканные формалином пальцы и крепко сжал ладонь молодого хозяина империи:

— Соберите мои архивы в том сундуке, мистер Уэйн. И распорядитесь, чтобы в вашей лаборатории подготовили центрифуги со свинцовой защитой. Нам предстоит много работы.

Лифт плавно затормозил, и тяжелая герметичная дверь с шипением ушла в паз скальной стены, открывая сектор «Омега».

Хьюго Стрендж шагнул на блестящий полимерный настил, жадно втягивая носом сухой, пахнущий свежим озоном воздух. Перед беглым профессором раскинулся настоящий храм запретной науки. Вдоль гранитных стен тянулись мощные центрифуги со свинцовой защитой, хромированные боксы глубокой биологической очистки и ряды оптических микроскопов последнего поколения. В центре зала мерно гудел спектрометр замкнутого цикла, подключенный к отдельной криогенной магистрали.

— Оборудование швейцарское, сборка закрытого оборонного предприятия в Цюрихе, — небрежно бросил Брюс, идя на шаг впереди со стаканом минеральной воды в руке. — Вся проводка экранирована от электромагнитных импульсов, а резервный генератор питается от термального контура. Здесь вы можете расщеплять материю хоть на кварки, профессор. Ни один спутник на орбите не зафиксирует даже скачка напряжения.

Стрендж провел худой ладонью по полированной стальной станине спектрометра, его глаза за круглыми стеклами очков лихорадочно блеснули:

— Невероятно. Тридцатитонный свинцовый саркофаг с принудительным охлаждением жидким гелием... Вы не просто создали лабораторию, Уэйн. Вы построили идеальную прозекторскую для бога.

— Для бога лаборатория в соседнем отсеке, — усмехнулся парень, сворачивая в широкий переход, ведущий к тренировочной зоне и открытому бассейну с морской водой. — А здесь мы пока готовим для него правильный соус.

Из глубины смежного зала донесся глухой треск ломаемой кости, за которым последовало сытое, утробное чавканье.

Стрендж вышел вслед за Брюсом к каменному помосту и замер, ошарашенно приоткрыв рот.

На массивной базальтовой плите, свесив мускулистые ноги в бурлящую воду, сидел исполин. Король Акул лениво держал в когтистой лапе целую запеченную баранью ногу, сдирая с нее мясо широкими зубами. Рядом с великаном на табурете лежал увесистый том «Государя» Макиавелли в кожаном переплете, страницы которого полубог аккуратно переворачивал кончиком длинного когтя.

Заметив гостей, Нанауэ медленно повернул треугольную морду, шумно втянул ноздрями воздух и уставился черными бусинами глаз прямо на профессора.

— Брюси, — прогудел монстр, оглашая своды пещеры низким басом, — а это еще что за закуска с бритой головой? Ты привел мне десерт или этого сморчка надо сначала пару дней вымочить в винном уксусе, чтобы отбить запах формалина? Кости у него тощие, даже на зубах хрустеть нечему.

Хьюго оправился от минутного шока с поразительной быстротой. Профессор расправил узкие плечи, поправил пальцем дужку золотых очков и сделал уверенный шаг вперед, сокращая дистанцию до сидящего чудовища. На худом лице ученого не отразилось ни тени страха — только ледяное превосходство психиатра, привыкшего препарировать чужие комплексы:

— Типичная орально-агрессивная фиксация на почве глубокой детской травмы, — звучный, скрипучий голос Стренджа зазвенел под сводами зала, начисто перекрывая плеск воды. — Перед нами классический регресс биологического фенотипа. Вы прикрываете животным хамством и разговорами о пище свой панический ужас перед интеллектуальной неполноценностью, особь.

Стрендж скрестил руки на груди, буравя взглядом хищную пасть с дистанции в три шага:

— Ваша гипертрофированная мышечная масса — лишь защитный панцирь, за которым прячется брошенный, напуганный детеныш, ищущий одобрения отсутствующего божественного отца. Вы пожираете плоть центнерами не от голода, а чтобы заполнить зияющую экзистенциальную пустоту в вашей примитивной лобной доле. Вы не полубог, милейший. Вы просто неудачный каприз генетики с задержкой психоэмоционального развития, которого мой юный наниматель держит на поводке из сырого мяса. Для меня вы — не более чем крупный препарат, застрявший между фауной палеозоя и цирковым балаганом.

Наступила звенящая тишина. Даже вода в бассейне словно перестала бурлить.

Брюс замер у перил, с интересом ожидая, когда великан сорвется с места и оторвет наглому доктору голову одним щелчком челюстей.

Но Нанауэ даже не шелохнулся. Он медленно прожевал кусок ягнятины, с аппетитом обсосал кость и бросил ее в металлический чан для отходов. Затем полубог склонил голову набок, смерил профессора долгим, насмешливым взглядом и хмыкнул, выпустив из жаберных щелей струю пара:

— Слышь, лысый фрейдист, ты свои венские методички брось обратно в чемодан, пока моль не доела твой единственный приличный пиджак.

Великан подцепил когтем закладку в книге, захлопнул фолиант и положил тяжелую лапу на обложку:

— Ты пришел сюда, надул цыплячью грудь и сыплешь терминами, пытаясь доказать себе, что твой скальпель длиннее моих зубов. Классическая гиперкомпенсация неполноценности по Адлеру. Тебя в детстве мальчишки во дворе били по шее за то, что ты крыс в сарае мучил? Били, по глазам вижу. Вот ты и вырос в плешивого маньяка, который думает, что если нацепить очки и обозвать живую силу регрессом, то законы природы перестанут работать.

Нанауэ поднялся во весь свой трехметровый рост, нависая над съежившимся профессором как гранитная скала:

— Макиавелли в шестой главе четко написал: «Все вооруженные пророки побеждали, а безоружные гибли». Ты можешь рассуждать о моей лобной доле сколько угодно, очкарик. Но если я сейчас просто наступлю на твою сухую тушку, от всего твоего великого ума останется только мокрое пятно на кафеле, которое дежурный техник смоет из шланга за полторы минуты. И никакая твоя латынь не помешает моим желудочным сокам растворить твои дипломы вместе с твоими бородавками. Так что закрой рот, встань за верстак и начни варить зеленую отраву для летающего мужика, пока Брюси добрый и не отдал команду на утилизацию.

Стрендж остолбенел. Челюсть доктора мелко дрогнула, а очки чуть не соскользнули с носа. Великий психиатр, подчинявший своей воле опаснейших психопатов континента, стоял посреди бункера с абсолютно пустым взглядом, не в силах вымолвить ни слова в ответ на критику итальянского трактата шестнадцатого века из пасти глубоководного людоеда.

В тишине зала раздался громкий, раскатистый хохот.

Брюс от души хлопнул себя ладонью по колену, едва не расплескав минералку из стакана. Парень хохотал так искренне и открыто, что эхо его смеха заметалось под сводами потолка, окончательно разбивая академическую важность момента.

— Господи, Хьюго, видели бы вы сейчас свое лицо! — сквозь смех выдавил Уэйн, утирая выступившие слезы. — Лучший психоаналитик десяти стран только что получил разгромную рецензию на свой диагноз от двухтонной акулы! Нанауэ, черт тебя дери, я за этот спич выпишу тебе в четверг двойную порцию мраморной говядины прямо с чикагских скотобоен!

— Ловлю на слове, босс, — самодовольно осклабился гигант, снова плюхаясь на базальтовую плиту и подтягивая к себе книгу. — И пусть повара не жалеют чеснока. А то от местных докторов слишком веет скукой и прокисшим спиртом.

Стрендж медленно повернулся к Уэйну, его лицо пошло багровыми пятнами от уязвленного самолюбия, но в глубине зрачков застыло неподдельное, профессиональное потрясение:

— Вы... вы научили этого монстра читать трактаты эпохи Возрождения?

— Я просто дал ему правильную литературу и показал, как устроен мир, — отсмеявшись, ответил Брюс, и его взгляд снова стал холодным и собранным. — Здесь нет тупых зверей, профессор. Здесь каждый инструмент заточен до идеальной остроты. Добро пожаловать в команду. А теперь идите в свой блок: контейнер со смолвильским камнем уже ждет на стенде номер один. Пора отрабатывать аванс.

В закрытой гостиной отеля «Хэй-Адамс» через дорогу от Белого дома пахло полированным красным деревом, колониальным чаем и сигарным листом. Сквозь тяжелые портьеры пробивался серый свет дождливого вашингтонского полдня. На столике у окна стояла чашка остывшего кофе, рядом лежала свежая папка с тисненым грифом Комитета начальников штабов.

Аманда Уоллер сидела в глубоком кожаном кресле с прямой, каменной спиной.

Женщину было трудно узнать. Мешковатый серый костюм из дешевого универмага и казенные туфли на низком каблуке остались в прошлом. На Аманде был строгий брючный ансамбль цвета спелой вишни от Донны Каран, идеально скроенный по фигуре и скрывавший лишний вес, шелковая блузка с жемчужной булавкой и аккуратная модельная стрижка. На запястье тускло поблескивали золотые часы «Картье» — подарок с закрытых счетов подставных фондов Wayne Enterprises. Но выражение ее темного лица оставалось прежним: тяжелый, буравящий взгляд исподлобья сулил собеседнику как минимум пожизненный срок в федеральной тюрьме.

Дверь номера неслышно отворилась.

Брюс вошел без стука, небрежно бросив бежевый плащ на спинку дивана у входа. На молодом миллиардере был темный шерстяной пиджак свободного кроя без галстука, в глазах плясали насмешливые искры, а походка выдавала человека, который чувствует себя хозяином любого кабинета в этой стране.

— Ты опоздал на двадцать минут, щенок, — процедила Уоллер низким, грудным голосом, даже не шелохнувшись. — И если ты думаешь, что можешь мариновать меня в этом буржуазном клоповнике, пока в Пентагоне горит синий огонь, ты сильно ошибаешься.

Вместо оправданий Уэйн остановился в паре шагов от ее столика, скрестил руки на груди и окинул женщину долгим, откровенным взглядом с головы до пят:

— А ведь Люциус был прав. Хорошие портные творят чудеса. Деньги тебе чертовски к лицу, Аманда. Сбросила фунтов пятнадцать, плечи расправила, пиджак сидит как влитой. Настоящая королева теневой политики, а не замученная секретарша из пыльного архива на Капитолии. Тебе идет эта власть.

Уоллер на долю секунды сбилась с ритма. Ее полные губы дрогнули, смуглая кожа на скулах едва заметно потемнела от неожиданного смущения, а рука рефлекторно поправила лацкан пиджака. Ни один вашингтонский чиновник не смел разговаривать с ней в подобном тоне, тем более отвешивая комплименты ее внешности.

Но уже через миг маска холодной ярости вернулась на место. Женщина с силой хлопнула ладонью по кожаной папке:

— Хватит зубы скалить, Уэйн! Твои шуточки кончились прошлой ночью на семьдесят девятой трассе в Пенсильвании!

Она подалась вперед, впиваясь в него тяжелым взглядом:

— Ты совсем берега потерял со своими наемниками? Сначала твои головорезы разносят доки Готэма, заливая кровью причалы и размахивая перед носом городской полиции липовыми ордерами министерства обороны с моей подписью! Я двое суток отмазывала твой частный балаган перед директором ФБР! А теперь — нападение на спецконвой «ЛексКорп»!

Аманда понизила голос до шипения:

— Лютор сегодня утром лично ворвался в кабинет советника по национальной безопасности! Он орет про терроризм, требует ввести в штат национальную гвардию и грозит перекрыть финансирование президентской кампании! Сгорело три броневика, охрана в коме, а из грузовика пропал контейнер с секретными геологическими образцами! Ты хоть понимаешь, что устроил, корпоративный выскочка?! У тебя комплекс бога зачесался?!

Брюс не шелохнулся. Парень подошел к бару, достал хрустальный графин с водой, наполнил стакан и сделал неспешный глоток. Его лицо оставалось безмятежным, словно за окном шел обычный майский дождь, а не рушились карьеры высших чиновников.

— Ты слишком много шумишь, Аманда, — мягко произнес юноша, поворачиваясь к ней. — Великий визирь Чандарлы Халил-паша любил повторять юному султану Мехмеду перед осадой Царьграда: «Тот, кто кричит громче всех о законе, обычно просто боится шума собственных падающих стен».

Уэйн сел в кресло напротив, поставил стакан на столик и посмотрел на женщину спокойным, пронзительным взглядом:

— Султан видел золотые купола византийцев и бредил славой завоевателя. А мудрый визирь считал, сколько мешков зерна сгниет во время осады и сколько серебра придется всыпать в карманы янычарам, чтобы они не вздернули падишаха на первом же суку. Ты сейчас ведешь себя как слепой султан, Аманда. Ты видишь истерику Лютора, протоколы ФБР и строчки в газетах. А я смотрю в корень проблемы.

— Корень проблемы в том, что ты воруешь правительственные тайны и ведешь войну на американской земле! — отрезала Уоллер, скрестив руки на груди.

— Американская земля через пять лет превратится в братскую могилу, если мы продолжим играть по твоим правилам, — голос Брюса стал жестким, в нем зазвучал металл. — На дворе девяносто первый год. Вашингтон празднует победу в Персидском заливе. Президент рассуждает по телевизору о новом мировом порядке. Советский Союз доживает последние месяцы, и ваши генералы уверены, что наступил конец истории. Какая слепая, провинциальная глупость.

Парень наклонился вперед, сокращая дистанцию:

— Пока твои сенаторы делят военные бюджеты, а Лютор ковыряет кратеры в поисках наживы, за пределами этой уютной атмосферы шевелятся силы, рядом с которыми вся армия Соединенных Штатов — стадо испуганных баранов. С неба уже падают существа, способные разорвать танковую дивизию голыми руками. А следом за ними придут боги, для которых наша цивилизация — просто колония муравьев на куске сырого камня.

Аманда нахмурилась. В ее цепких глазах мелькнула тень настороженности:

— Ты бредишь комиксами, Уэйн. Миром правят бюджеты, ракеты и компромат.

— Твои ракеты даже не поцарапают их обшивку, дорогая, — усмехнулся Брюс. — Когда небеса расколются и гости из космоса явятся за долгами, твои генералы побегут в бункеры менять мокрые штаны. Президенты полезут под столы в Овальном кабинете, а Лютор начнет торговать планетой оптом, лишь бы спасти свою лысую голову. Вашингтон сгорит за считанные часы. И весь твой карточный домик из секретных допусков и директив развеется пеплом.

Уоллер молчала, не отводя тяжелого взгляда от молодого миллиардера. В словах парня сквозила такая монолитная, пугающая убежденность, перед которой пасовали стандартные методы психологического давления.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, разглаживая ткань на коленях. — Сдаться заранее? Закопаться в нору?

— Я предлагаю холодный расчет, — отчеканил Уэйн. — Чандарлы-паша говорил: «Если не можешь победить бурю в открытом поле, стань тем, кто запирает ворота крепости изнутри». Я не собираюсь ждать, пока боги начнут делить этот мир. Я собираю арсенал, чтобы переломать им хребты до того, как они сделают первый шаг. Зеленый камень Лютора уже лежит в моих центрифугах. Мои люди синтезируют оружие, способное поставить на колени любого пришельца.

Брюс поднялся на ноги, подошел к окну и бросил взгляд на мокрый парк Лафайет:

— Когда старый мир начнет рушиться под ударами из космоса, власть перейдет не к тем, у кого больше звезд на погонах. Она достанется тем, кто сможет защитить человечество от вымирания. И в этом новом мире мне понадобятся люди со стальными нервами. Не трусливые чиновники, а те, кто умеет держать в кулаке остатки выживших и отдавать жестокие приказы без дрожи в пальцах.

Юноша повернулся к ней, и его глаза блеснули ледяным спокойствием:

— Я предлагаю тебе место рядом со мной, Аманда. Не в роли шестерки на побегушках и не в качестве запуганного агента. Когда все эти сенаторы превратятся в радиоактивную пыль, ты возглавишь гражданскую администрацию нового порядка. Ты получишь власть, о которой твои начальники не смели мечтать. Но взамен прямо сейчас ты закроешь пасть Лютору, спишешь нападение в Пенсильвании на левых радикалов и обеспечишь моим заводам абсолютную неприкосновенность.

В номере повисла тяжелая, плотная тишина.

Было слышно лишь, как капли дождя монотонно стучат по оконному карнизу. Аманда Уоллер сидела неподвижно, глядя на двадцатилетнего наследника империи, и впервые в своей долгой, циничной карьере чувствовала себя в абсолютном тупике. У нее были рычаги давления на сенаторов, генералов и криминальных авторитетов. Но против этого парня, рассуждавшего о падении цивилизации и гибели богов с улыбкой патриция, у нее не нашлось ни единого готового протокола.

Женщина медленно потянулась к чашке, сделала глоток холодного кофе и тяжело выдохнула:

— Ты не просто сумасшедший, Уэйн. Ты самое опасное чудовище из всех, кого заносило в этот чертов город.

— Возможно, — спокойно улыбнулся Брюс, надевая плащ. — Но именно чудовища выживают, когда гаснет свет. Подумай об этом на досуге, Аманда. И подбери Лютору хорошую сказку. Он ведь так любит красивые истории о защите национальных интересов.

Парень развернулся и вышел из номера, оставив хозяйку теневого Вашингтона наедине с ее остывшим кофе и пугающей тишиной нового десятилетия.

Глава 17

Колонный зал отеля «Готэм-Палас» сиял тысячами огней хрустальных люстр, отражавшихся в зеркальном мраморе наборного паркета. С галереи второго яруса струился живой джаз: саксофонист в бархатном смокинге выводил мягкую, тягучую мелодию в духе записей Шаде, которую с легким шипением подхватывали акустические колонки вдоль стен. По залу сновали официанты в белоснежных манишках с тяжелыми серебряными подносами, ловко лавируя между шумными стайками гостей.

Публика сегодня собралась пестрая, непривычная для чопорных светских раутов. Старые готэмские богачи в строгих фраках и дамы в фамильных бриллиантах вынужденно делили пространство с виновниками торжества — двумя десятками смущенных старшеклассников и студентов из бедных кварталов, выигравших первые образовательные гранты фонда Уэйнов. Ребята жались к фуршетным столам в недорогих отглаженных костюмах, с опаской поглядывая на тарталетки с красной икрой, пока их родители украдкой утирали слезы гордости.

Брюс стоял на невысоком подиуме у микрофона, небрежно сунув левую руку в карман классических черных брюк. Молодой хозяин вечера отказался от пышной бабочки, оставив верхнюю пуговицу сорочки расстегнутой, что придавало его облику ту самую легкую, породистую небрежность, которая так раздражала газетных критиков.

— ...И последнее, о чем я хочу напомнить нашим дорогим меценатам, — голос двадцатилетнего миллиардера звучал спокойно, без пафоса и заученных интонаций партийных ораторов. — Наш город привык закапывать деньги в бетонные стены и новые решетки на окнах. Мы тратим миллионы на то, чтобы отгородиться от проблем, а потом искренне удивляемся, почему молодежь на окраинах выбирает улицу, а не университет. Фонд моей семьи не занимается пустой жалостью. Мы инвестируем в мозги. Каждый из этих ребят доказал, что умеет думать быстрее и смелее, чем половина совета директоров на Уолл-стрит. Пейте шампанское, господа, открывайте свои чековые книжки и помните: если мы не дадим этим детям лаборатории и микроскопы сегодня, завтра нам придется нанимать охрану, чтобы защитить свои сейфы от их изобретений.

Зал взорвался вежливыми, но дружными аплодисментами. Студенты в первом ряду облегченно заулыбались, поняв, что занудных нотаций больше не будет, а вспышки фотокамер репортеров наперебой защелкали, фиксируя улыбку молодого филантропа для первых полос утренней прессы.

Спустившись со сцены, парень сразу подошел к кружку стипендиатов. Высокий нескладный паренек в очках с проволочной дужкой, прижимавший к груди чертежную папку по прикладной гидравлике, едва не выронил бокал с лимонадом, когда миллиардер остановился прямо перед ним.

— Не дергайся, парень, я не кусаюсь, — с теплой усмешкой произнес Брюс, слегка коснувшись плеча юноши. — Твой проект по фильтрации промышленных стоков в доках — отличная работа. Люциус уже передал бумаги в инженерный сектор. Со следующего понедельника за тобой закрепят рабочее место в нашем исследовательском филиале. Держи спину ровно и не позволяй профессорам воровать твои расчеты.

Студент судорожно кивнул, покраснев до корней волос:

— С-спасибо, мистер Уэйн... Я не подведу, клянусь!

— Знаю, что не подведешь, — подмигнул юноша и, сделав знак официанту подлить ребятам сока, плавно заскользил в сторону открытой террасы, где воздух был свежее.

Однако выйти на балкон ему не дали.

Возле высокой мраморной колонны, увитой темно-зеленым плющом, стояли две женщины, при появлении которых светские сплетницы мгновенно затихали, обмениваясь завистливыми взглядами.

Селина Кайл выбрала для вечера узкое шелковое платье угольного оттенка с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине. На ее шее тускло поблескивала платиновая цепочка, короткая стрижка подчеркивала идеальный овал лица, а в зеленых глазах плясали насмешливые чертики. Воровка держала тонкий фужер с шампанским, лениво наблюдая за суетой в зале с грацией кошки, выбравшей самую удобную ветку над птичьим двором.

Рядом с ней стояла Памела Айсли, и ее вид заставил Уэйна внутренне отметить, насколько разительно переменилась девушка со дня их свидания в высотном ресторане.

Никаких застиранных лабораторных халатов и растрепанных волос. Огненные кудри были уложены мягкими волнами, спадая на плечи, а открытое изумрудное платье из тяжелого атласа выгодно подчеркивало тонкую талию и бледную кожу. На губах играла спокойная, уверенная улыбка женщины, которая получила в свои руки безграничную власть и наслаждалась каждым мгновением этой новой свободы.

— Погляди на него, Пэм, — мурлыкнула Селина, слегка качнув бокалом в сторону подошедшего хозяина дома. — Главный грешник побережья натянул овечью шкуру и раздает конфеты сиротам. Я почти пустила слезу умиления, пока слушала эту проповедь. Ты случайно не захватил с собой нимб, Брюси? Боюсь, он бы сползал на твои породистые уши.

— Нимб слишком тяжелый, драгоценная моя, шея устает, — парировал Брюс, останавливаясь между ними и с легким поклоном принимая протянутую руку Памелы. Вместо формального рукопожатия юноша плавно поднес ее тонкие пальцы к губам, коснувшись теплой кожи чуть дольше, чем требовали строгие рамки этикета. — Добрый вечер, дамы. Селина, я смотрю, охрана на входе совсем расслабилась, раз пропускает на благотворительные рауты профессиональных любительниц чужих карманов.

— Я пришла по пригласительному билету моей спутницы, язвительный мальчик, — парировала воровка, окинув его наглым, изучающим взглядом, в котором на долю секунды мелькнуло воспоминание об их ночной схватке на столе в кабинете. — К тому же я питаю слабость к бесплатному осетру и молодым людям, которые так забавно краснеют, когда пытаются казаться святыми.

Памела не стала отнимать ладонь, лишь насмешливо приподняла бровь, глядя на Брюса снизу вверх сквозь густые ресницы:

— Оставь его, Селина. Мистер Уэйн сегодня действительно совершил почти невозможное: заставил этих замшелых консерваторов раскошелиться на полезное дело. Хотя признаюсь, Брюс, я ожидала увидеть вас у бара с бокалом бурбона в компании бродвейских танцовщиц, а не у микрофона с речью о будущем науки.

— Ради вас, Памела, я готов переквалифицироваться хоть в школьного учителя, — мягко улыбнулся парень, открыто встречая ее взгляд и ничуть не скрывая искреннего восхищения. — Зеленый цвет вам дьявольски идет. Атлас словно повторяет оттенки амазонского плюща в ваших оранжереях. Должен сказать, новая лаборатория явно пошла вам на пользу: вы выглядите так, словно готовы цвести вопреки всем готэмским туманам.

Айсли тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, в котором зазвучали бархатные нотки искреннего удовольствия. Девушка сделала крошечный шаг вперед, сокращая разделявшую их дистанцию, и ее пальцы легко, с дразнящей небрежностью скользнули по лацкану его пиджака, поправляя невидимую пылинку:

— Приятно слышать, что вы замечаете детали, мистер Уэйн. Лаборатория превзошла все мои ожидания. Гидропонные системы работают безупречно, а партия тропических папоротников, которую ваши пилоты доставили во вторник, оказалась в идеальном состоянии. Я как раз выделила редкий фермент, способный стимулировать клеточный рост без мутаций. Так что ваши пять миллионов работают день и ночь.

— Я никогда не сомневался в вашей продуктивности, милый доктор, — Брюс накрыл ее ладонь на своем плече своей широкой рукой, ощущая тонкий, дурманящий аромат диких орхидей и жасмина, исходивший от ее кожи. — Но сегодня суббота. Наука может подождать до понедельника. Скажите честно, вы пришли сюда только ради отчета по гранту, или в вашем плотном графике найдется место для одного танца с щедрым спонсором?

Памела чуть склонила голову набок, ее изумрудные глаза весело блеснули, перехватив ревнивый, острый взгляд подруги:

— Смотря какой танец вы предлагаете, Брюс. Если это будет скучный академический вальс под надзором местных епископов, я предпочту вернуться к своим колбам. Но если вы обещаете не наступать мне на подол и покажете ту самую крышу с панорамным видом после полуночи... Я, пожалуй, соглашусь.

Селина демонстративно закатила глаза и сделала большой глоток шампанского:

— Какая дешевая мелодрама. Пэм, ты продала свою неприступность за пару гидропонных насосов и чашку эспрессо. А еще вчера уверяла меня, что мужчины пригодны только в качестве органического компоста для твоих клумб.

— Мужчины бывают разными, дорогая, — не оборачиваясь, парировала ботаник, продолжая улыбаться Брюсу с дразнящей, открытой чувственностью. — Большинство из них действительно годятся разве что на удобрения. Но мистер Уэйн умеет слушать и, что куда важнее, понимает истинную ценность правильных сортов. К тому же разве можно винить девушку за то, что ей приятно общество умного хищника?

— Хищника? — фыркнула Селина, шагнув вплотную к Брюсу с другого бока и обдав его шею ароматом ночного мускуса. Воровка вызывающе прищурилась, ее палец дерзко коснулся нижней губы юноши, где совсем недавно зажил след от ее зубов. — Не преувеличивай, подруга. Этот кот только учится выпускать когти. Он громко мурлычет, пока гладишь по шерсти, но стоит слегка прижать его к стенке — и весь его светский лоск осыпается, оставляя лишь злого, голодного мальчишку.

Брюс даже бровью не повел на этот выпад. Напротив, парень перехватил тонкое запястье воровки прямо у своих губ, заставив ее замереть, и не спеша повернулся к обеим красавицам с той самой невыносимо уверенной улыбкой, от которой у городских светских львиц перехватывало дыхание:

— Не ссорьтесь, девочки. В моем саду хватит места и для диких кошек, которые любят прыгать по карнизам, и для редких ядовитых цветов, от аромата которых кружится голова. Главное — помнить, кто держит ключ от этой оранжереи.

Памела оценила ответ звонким, озорным смешком, слегка подавшись вперед и коснувшись его локтя грудью:

— Наглец. Но чертовски убедительный наглец. Идемте танцевать, мистер Уэйн, пока ваша репутация примерного благотворителя окончательно не пострадала от нашего сомнительного общества.

— С превеликим удовольствием, доктор Айсли, — отозвался Брюс, увлекая рыжеволосую красавицу в круг танцующих пар под завистливые шепотки светской толпы.

Селина осталась стоять у колонны в одиночестве. Девушка проводила их взглядом, задумчиво пригубила игристое вино и медленно провела кончиком языка по верхней губе. В ее глазах горел сложный, пьянящий коктейль из легкой досады, острого азарта и неодолимого желания в следующий раз перевернуть эту доску по собственным правилам.

Игра только набирала обороты, и правила в ней диктовал тот, кто умел одинаково легко раздавать миллионы сиротам и приручать самых опасных хищниц ночного Готэма.

Ночной туман с залива вползал в приоткрытые створки галереи малой библиотеки, принося с собой запах сырого камня и прелых листьев старого парка. Напольные часы в углу отсчитывали третий час ночи глухими, мерными ударами маятника, когда на широком подоконнике бесшумно возник тонкий темный силуэт.

Селина двигалась плавно, словно капля ртути, не потревожив ни единой складки тяжелых бархатных портьер. В этот раз воровка сменила привычный серый латекс на тонкую замшевую куртку и узкие темные джинсы, идеально подчеркивавшие каждый изгиб ее натренированного тела. Раздражение после благотворительного вечера, где Уэйн так нагло и упоительно увивался вокруг рыжей Памелы, жгло ее изнутри куда сильнее профессионального азарта. Желание щелкнуть наглого сопляка по носу перевешивало здравый смысл.

Цель красовалась прямо посреди комнаты: на широком полированном столе из массива палисандра стояла заветная бронзовая фигурка леопарда, насмешливо поблескивая полированными боками в лунном свете.

Селина сделала три мягких шага по персидскому ковру, протянула руку в перчатке к холодному металлу и тихо фыркнула:

— Похоже, ты так и не научился прятать свои драгоценности, щедрый спонсор...

— А зачем прятать то, ради чего ко мне приходят такие гости?

Голос раздался прямо из тени массивного шкафа.

Кайл попыталась среагировать мгновенно: резко крутанулась на пятке, занося ногу для хлесткого удара в колено, но Брюс не стал играть в джентльменские расшаркивания. Юноша сократил дистанцию одним смазанным рывком, проигнорировал ложный замах и жестко поймал ее за ворот куртки, увлекая на себя.

Селина глухо охнула, потеряв равновесие, попыталась полоснуть его по шее кошачьими коготками на перчатках, но крепкие пальцы парня перехватили ее запястья железным захватом. В следующую секунду парень развернул девушку спиной к себе и с глухим стуком впечатал животом в гладкую поверхность палисандрового стола.

Бронзовый леопард жалобно звякнул, отлетев в сторону, а сверху на воровку навалилась тяжелая масса тренированного мужского тела. Брюс был босиком, в одних расстегнутых домашних брюках, и жар его голой груди мгновенно прожег тонкую замшу ее куртки.

— Опять попалась, воровка, — прошептал Уэйн прямо в ее покрасневшее ухо, прижимая девушку к столешнице так, что у нее перехватило дыхание. — Скажи мне, Селина, ты действительно такая жадная до антиквариата, или просто не смогла уснуть, вспоминая, как Памела гладила мои лацканы?

— Пошел ты к черту, Уэйн! — прошипела девушка, отчаянно извиваясь под ним и пытаясь достать его каблуком по голени. — Думаешь, я пришла ревновать к твоей лабораторной мышке? Да я сниму этот металлолом и уйду отсюда через крышу раньше, чем ты успеешь моргнуть!

— Не уйдешь, — в голосе юноши прозвучала низкая, обжигающая уверенность.

Брюс отпустил ее руки, но прежде чем Кайл успела соскользнуть со стола, его ладони властно сомкнулись на ее бедрах, дернув на себя.

Замшевая куртка затрещала по швам, когда парень резко сорвал ее с плеч воровки и отбросил на пол вместе с перчатками. Пальцы Уэйна рывком расстегнули пуговицу на ее джинсах, стягивая ткань вниз без малейших церемоний. Селина попыталась лягнуть его ногой, зашипела, извернулась, полоснув ногтями по широкому плечу парня и оставив четыре багровые полосы, но боль лишь разожгла в юноше ответный азарт.

Он вошел в нее грубо, резко и до самого конца, заставив девушку вскрикнуть в полумрак библиотеки.

Крик сорвался на хриплый, протяжный стон, потонувший в шелесте ночного ветра. Столешница была ледяной, но тело мужчины сзади обжигало, словно раскаленная печь. Брюс впился пальцами в ее округлые бедра, задавая тяжелый, сокрушительный ритм, от которого массивная мебель жалобно заскрипела ножками по паркету.

Вся спесь и показная независимость воровки осыпались в прах за считанные мгновения. Селина прогнулась в пояснице, уперлась влажными ладонями в полированное дерево и запрокинула голову назад, ловя губами его плечо. Она кусала его ключицу, царапала сильные предплечья, но двигалась навстречу каждому удару с такой отчаянной, ненасытной жаждой, будто этот стол был единственным местом на земле, где ей разрешили дышать в полную силу.

— Наглая... наглая сволочь... — прерывисто всхлипывала она сквозь зубы, пока Уэйн вбивал ее в дерево, не давая ни секунды на передышку.

— Сама напросилась, кошечка, — глухо рычал парень ей в затылок, путаясь пальцами в ее коротких шелковистых волосах и сжимая талию девушки с силой стального пресса.

Когда стол сотрясся от их первого одновременного финала, безумие вовсе не пошло на спад. Брюс рывком перевернул ее на спину, разметав бумаги и тяжелые книги на полу, и подмял под себя, жадно сминая податливые губы в удушающем поцелуе. Вкус ее помады, смешанный со слезами удовольствия и соленым потом, сносил крышу напрочь.

Ночь превратилась в нескончаемый штурм без правил и пощады. Со стола они перекатились на персидский ковер у камина, с ковра — на широкий кожаный диван, обивка которого хранила следы их ногтей и тяжелого дыхания. Селина не уступала парню ни на йоту: избитая гордость требовала реванша, и она оседлала его прямо на ковре, впиваясь ногтями в его грудь и заставляя молодого миллиардера рычать от исступления до тех пор, пока за окнами не начал заниматься тусклый, серый рассвет.

Они лежали вповалку на груде растерзанных подушек посреди разгромленной библиотеки, тяжело дыша и едва находя силы пошевелить пальцами. Кожа Селины блестела от пота, на бедрах алели следы его хватки, а на широкой спине Брюса красовалась дюжина свежих царапин вперемешку со старыми армейскими шрамами.

Ровно в восемь утра тишину комнаты нарушил сухой, деликатный стук в дубовую дверь.

Кайл вздрогнула, попытавшись судорожно натянуть на себя валявшийся рядом плед, но Брюс лишь лениво перехватил ее за талию, не давая пошевелиться:

— Лежи. Это свои.

Дверь отворилась с легким скрипом, и на пороге появился Альфред Пенниуорт.

Старый дворецкий нес в руках массивный серебряный поднос, уставленный фарфоровой посудой. Лицо англичанина напоминало гранитную плиту: взгляд скользнул по опрокинутым креслам, разбитой хрустальной пепельнице, валявшейся на полу замшевой куртке и двум обнаженным телам на диване без малейшей тени удивления или смущения. Казалось, дворецкий ежедневно сервировал завтраки на руинах локальных катастроф.

— Доброе утро, мастер Брюс, — невозмутимо произнес старик, плавно обходя кучу разорванных бумаг и опуская поднос на уцелевший край стола. — Ваш утренний эспрессо без сахара. Для мадемуазель я распорядился приготовить капучино с корицей, а также тосты с апельсиновым джемом и свежие круассаны.

Альфред на секунду задержал взгляд на бронзовом леопарде, сиротливо лежавшем под стулом, поднял его салфеткой и аккуратно водрузил на полку:

— Надеюсь, ночная инвентаризация фамильных ценностей прошла успешно. Если вам потребуется свежее белье или услуги плотника для ремонта мебели, колокольчик у камина исправен. Приятного аппетита.

Дворецкий отвесил безупречный полупоклон, повернулся на каблуках и с тем же невозмутимым достоинством покинул комнату, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь.

В комнате повисла звенящая пауза.

Селина смотрела на закрытую дверь круглыми, ошарашенными глазами, прижимая край пледа к подбородку, а затем медленно перевела взгляд на насмешливую физиономию Уэйна и тихо прыснула в ладонь. Через секунду библиотека огласилась ее звонким, искренним хохотом.

— Господи, Брюс... — простонала воровка, утыкаясь лицом в его плечо. — Твой дворецкий — святой человек. Он даже бровью не повел, когда увидел меня без штанов на твоем диване!

— Альфред служил в военной разведке ее величества, дорогая, — усмехнулся юноша, протягивая руку к столику и беря чашку с горячим кофе. — Его трудно удивить парой голых задниц на ковре. Пей свой капучино, пока не остыл.

Селина выбралась из-под пледа, не стесняясь своей наготы, взяла фарфоровую чашку и с наслаждением сделала большой глоток, слизывая белую молочную пену с верхней губы. Ее растрепанные волосы, блестящие глаза и дразнящая улыбка делали девушку дьявольски соблазнительной в лучах утреннего солнца.

Она откусила кусок горячего круассана, задумчиво прожевала и насмешливо посмотрела на парня поверх чашки:

— И что теперь, плейбой? Ты думаешь, чашка хорошего кофе и пара часов на столе искупили то, как ты пялился на рыжую вчера вечером?

— Я думаю, доктор Айсли сейчас скучает над своими пробирками, — Брюс поставил чашку обратно на поднос, перехватил запястье Селины и медленно отобрал у нее выпечку, отложив на блюдце. — А ты сидишь здесь. В моей библиотеке, с корицей на губах и с полным отсутствием шансов уйти отсюда до вечера.

— Самоуверенный наглец... — выдохнула Кайл, но в ее глазах снова вспыхнуло то самое темное, ненасытное пламя.

Брюс притянул ее к себе, смазывая сладкий джем с ее губ своим поцелуем, и подмял под себя прямо среди крошек и чашек.

Горячий кофе подействовал лучше любого допинга. Вторая волна страсти накрыла их с новой, еще более яростной силой, выметая из головы любые мысли о времени. Они любили друг друга жадно, с короткими передышками на глоток воды и тихий смех, пока за высокими витражными окнами не растаял утренний туман, а городские колокола вдалеке не возвестили о наступлении полудня.