Уэйн

Глава 1

Низкий, утробный гул оппозитной шестерки Porsche девятьсот одиннадцатого вибрировал где-то в районе солнечного сплетения, отдаваясь мелкой дрожью в онемевших пальцах. В салоне пахло дорогим выветрившимся парфюмом, сырой телячьей кожей и едким душком несгоревшего высокооктанового бензина.

Стекло со стороны водителя было слегка приспущено, в щель тянуло промозглой гарью угольных котельных, соленой гнилью залива и тем особым, безошибочно узнаваемым духом прелой листвы пополам с промышленным смогом. Готэм, черт бы его побрал. Самое начало девяносто первого.

Лоб упирался в жесткий обод спортивного руля с потертым тиснением герба Штутгарта. В кассетнике тихим шорохом скреблась магнитная лента, где сквозь шипение перезаписанной пленки лениво хрипел старый блюз, едва различимый под стуком тяжелых капель по покатой крыше.

Человек за рулем медленно разогнул затекшую спину. Тело отозвалось непривычной, почти пугающей пружинистой легкостью. Никакого хруста в изношенных суставах сорокалетнего мужика, никакой привычной утренней тяжести в пояснице. Кожа на костяшках пальцев была сбита и кое-где затянута свежими розовыми рубцами, плечи распирало под тонкой тканью европейского шерстяного пальто, а в зеркале заднего вида, едва освещенном тусклой зеленоватой приборкой, блеснули чужие серые глаза.

Двадцать лет. Настоящий щенок по меркам прожитых в прошлой жизни лет, но по меркам этого безумного мегаполиса — уже миллиардер, наследник колоссальной империи и законный хозяин чертовых сотен акров земли.

За лобовым стеклом сквозь пелену дождя проступали тяжелые, готические очертания Уэйн-мэнора. Огромный особняк казался не жильем, а каменным склепом, который семейство строило века полтора назад с явным прицелом пережить любую осаду. Вокруг царила непроглядная тьма холмов Крестхилл, лишь изредка прорезаемая далекими отблесками неоновых рекламных щитов Даунтауна.

Щелкнула гравийная крошка. В темноте слева от машины бесшумно вырос высокий силуэт под широким черным зонтом, в узком луче тусклого фонаря блеснули металлические спицы.

Стекло плавно опустилось до упора с глухим механическим щелчком.

— Если вы задались целью простудить почки еще до того, как переступите порог родного дома, мастер Брюс, смею заверить: эксперимент близок к блестящему триумфу, — раздался сухой, идеально модулированный голос с мягким британским акцентом.

Альфред Пенниуорт выглядел точно так, как и положено человеку, который добрых два десятка лет таскал на себе все бытовые грехи благородного семейства. Строгий костюм-тройка, безупречно повязанный галстук, аккуратные седеющие усы и цепкий, въедливый взгляд санитара в отделении для буйных, скрытый за вежливой полуулыбкой.

Новоиспеченный Брюс моргнул, привыкая к резкому свету карманного фонарика, и усмехнулся уголком губ:

— Брось, Альфред. Машина слишком хороша, чтобы бросать ее на нейтралке в такую погоду. Да и воздух здесь... бодрящий. Прямо чувствуется, как свинец оседает в альвеолах.

Дворецкий едва заметно приподнял бровь, и эта крошечная реакция не ускользнула от попаданца. Каноничный Брюс в двадцать лет либо молчал как сыч, упиваясь своей детской травмой, либо бросался пафосными фразами о справедливости и грязи улиц. Циничный треп взрослого мужика прозвучал фальшивой нотой, но отступать было поздно.

— Рад видеть, что двухлетнее турне по злачным местам Старого Света обогатило ваш словарный запас медицинскими терминами, сэр, — невозмутимо парировал старик, распахивая тяжелую водительскую дверь и удерживая зонт так, чтобы на пальто хозяина не упало ни капли. — Заглушите мотор, умоляю. Этот немецкий пылесос распугал всех белок в радиусе мили, а миссис Хилл из восточного крыла уже трижды выглядывала из окна с дробовиком своего покойного дядюшки.

Ключ в замке повернулся, мотор захлебнулся и стих, оставив после себя лишь металлическое потрескивание остывающего глушителя и мерный шум ночного ливня.

Выбираясь наружу, попаданец едва не задел головой низкую стойку крыши. Ноги слушались идеально, координация молодого натренированного тела поражала: он двигался плавно, словно хищник из семейства кошачьих, хотя в голове все еще стоял тяжелый туман от перемещения сознания.

Они поднялись по широким каменным ступеням парадного крыльца. В массивных дубовых дверях щелкнул старинный замок, впуская их в гулкую, пахнущую воском и старой бумагой темноту холла. Высоченные сводчатые потолки терялись в полумраке, вдоль стен застыли мраморные бюсты предков, а с огромного портрета над парадной лестницей на Брюса смотрели строгие глаза Томаса Уэйна.

По спине пробежал холодок. Никакого сыновьего трепета внутри не шевельнулось, только глухая злость и трезвое понимание ситуации.

«Славный город, ничего не скажешь. Через пару лет здесь начнут падать с небес инопланетные чудовища, сумасшедшие клоуны будут травить водопровод веселящим газом, а парень со значком шерифа в трико попробует остановить все это голыми кулаками. Ну уж нет. Плащей не будет. Никаких чертовых ушей и прыжков с горгулий».

— Я распорядился приготовить гостевую спальню на третьем этаже, — Альфред аккуратно принял пальто, встряхнул его над медной подставкой для зонтов и повесил на плечики. — В вашей прежней комнате сейчас проводится санитарная обработка после того, как там завелась плесень. Годы запустения не красят старые камни. Чаю, сэр? Или вы предпочтете что-нибудь покрепче, чтобы оправдать столь живописные мешки под глазами?

— Налей бурбона, Альфред. Два пальца, без льда. И присядь, если колени не против. Есть пара вопросов, которые мне нужно закрыть до восхода солнца.

Пенниуорт замер на полпути к серебряному подносу. Его плечи чуть напряглись, взгляд стал еще более колючим, но выучка взяла свое. Через минуту пузатый хрустальный бокал янтарного напитка уже стоял на полированной столешнице из мореного дуба в малом кабинете.

Попаданец упал в глубокое кожаное кресло, вытянул длинные ноги и с наслаждением сделал приличный глоток. Дешевое пойло девяностых из его прошлой жизни даже рядом не валялось с запасами подвалов Уэйнов: тепло мягко прокатилось по пищеводу, расслабляя сжатые в тугой узел нервы.

— Вы кажетесь... более собранным, чем в день вашего отъезда, мастер Брюс, — тихо заметил дворецкий, оставаясь стоять у книжного шкафа со сложенными за спиной руками. — Тогда вы искали ответов на вопросы, которые приличные люди не задают вслух. Нашли?

— Нашел кое-что получше, старик, — Брюс покрутил бокал в пальцах, наблюдая за маслянистыми потеками на стекле. — Я нашел понимание того, что мир устроен как ржавый паровоз, несущийся под откос. И тормозить его собственным лбом — верх кретинизма.

Альфред чуть сузил глаза:

— Довольно фаталистично для человека, которому только стукнуло двадцать, и на чьих банковских счетах скопилась сумма, способная выкупить половину штата Нью-Джерси вместе с его долгами и губернатором.

— Вот именно поэтому мы и поговорим о деньгах, — парень поставил бокал на стол с глухим стуком и подался вперед, уперев локти в колени. Взгляд его стал жестким, лишенным малейшего намека на юношескую романтику. — Завтра в девять утра я хочу видеть здесь Фокса. Не совет директоров, не старых пердунов из ревизионной комиссии, которые спят и видят, как бы распилить папины активы, а конкретно Люциуса.

— Мистер Фокс — человек занятой, сэр. Сейчас в совете идут ожесточенные дебаты по поводу новых оборонных контрактов с министерством...

— Плевать на министерство, — отрезал молодой Уэйн, и в голосе его лязгнула сталь, заставившая старого слугу подобраться. — Фокс будет здесь. Мы начнем сворачивать публичные благотворительные программы. Никаких больше бесплатных ночлежек для бродяг в Ист-Энде, из которых все равно выходят только грабители и наркоманы.

Альфред побледнел. Тонкие губы сжались в едва заметную нить.

— Ваш отец верил, что этот город можно вылечить состраданием, мастер Брюс.

— Мой отец лежит в шести футах под землей за этим самым особняком, Альфред. Пуля тридцать восьмого калибра оказалась весомее всех его медицинских трактатов и чеков на миллионы долларов. Сострадание в Готэме работает ровно до тех пор, пока у ублюдка в подворотне не кончатся деньги на крэк. Хватит кормить падальщиков. Мы займемся тяжелой промышленностью, закрытыми лабораториями и инфраструктурой.

Попаданец встал, подошел к высокому стрельчатому окну и уставился на черное полотно залива, над которым нависали тяжелые тучи. Там, вдалеке, пульсировал огнями город, где прямо сейчас молодой Джек Напьер крутил свои делишки, профессор Крейн вынашивал планы экспериментов над студентами, а где-то в Канзасе наивный парень в клетчатой рубашке учился поднимать тракторы за задний мост.

— Мне нужны отчеты по биохимическим патентам, — не оборачиваясь, бросил Брюс. — Особенно по тем, что связаны с экстремальными температурами и криогеникой. Где-то в городе работает доктор Виктор Фрис. Найди его контору. Выкупи все его долги до цента, оплати палату его жене в лучшем санатории Швейцарии и привези его разработки ко мне на стол. Не через месяц. Через две недели.

— Могу я поинтересоваться, сэр, зачем наследнику промышленной империи понадобились аппараты глубокой заморозки? — голос дворецкого звучал подчеркнуто ровно, но в нем уже сквозило глухое, нарастающее подозрение. Он не узнавал мальчика. Перед ним стоял чужой, холодный и опасный человек с лицом Брюса Уэйна.

Брюс медленно повернулся, поймал тяжелый взгляд старика и криво усмехнулся:

— Зима близко, Альфред. На этот город скоро обрушатся такие морозы, что обычные гробы просто перестанут справляться. И я хочу быть тем, кто держит ключи от холодильника. А теперь иди спать. Завтра будет чертовски длинный день.

Шаги Альфреда стихли где-то в глубине восточного крыла, растворившись в бесконечном гуле каменных перекрытий, и огромный дом наконец захлопнул свою пасть. Тишина навалилась мгновенно, плотная и вязкая, нарушаемая лишь перестуком дождевых струй по тяжелым свинцовым переплетам высоких окон.

Уэйн остался один на один с кабинетом.

Маска хладнокровного циника, которую удавалось держать перед стариком, сползла сама собой, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами и холодную испарину на затылке. Пальцы мелко подрагивали. Попаданец шумно выдохнул сквозь зубы, опперся ладонями о край тяжелого дубового стола и заставил себя просто стоять, вслушиваясь в стук собственного пульса. Сердце колотилось размеренно, мощно, без малейших сбоев — как новенький судовой дизель, готовый перемалывать тонны чугуна.

— Ну давай, парень, — пробормотал он вслух хриплым, незнакомым баритоном. — Посмотрим, во что тебя упаковали.

Скинув промокшие туфли из тонкой итальянской кожи прямо на наборный паркет, Брюс босиком пошел по темному коридору в сторону хозяйских покоев. Камень под ногами отдавал сыростью, но подошвы почти не чувствовали холода: кровообращение у этого организма работало с пугающей эффективностью.

Ванная комната при спальне напоминала римские термы, застрявшие в викторианской эпохе. Тяжелая чугунная ванна на львиных лапах, латунные краны размером с кулак, зеркала в массивных потемневших рамах и резкий запах дорогого дегтярного мыла.

Щелкнул тугой тумблер на стене, под потолком с тихим гулом вспыхнули пыльные лампы накаливания. Брюс шагнул к широкому трюмо и уставился в мутноватое стекло.

В отражении стоял совершенно чужой человек.

Ему было ровно двадцать, и эта юность сквозила во всем, хотя на лицо уже легла та самая хищная, резкая лепка, которую ни с чем не спутаешь. Никаких следов похмелья, дряблости или усталости сорокалетней жизни, оставшейся где-то в другой реальности. Высокий лоб, густые черные волосы, упавшие на глаза от сырости, упрямый, словно вытесанный из гранита подбородок с едва заметной ямкой посередине.

Пальцы потянулись к пуговицам шерстяного пиджака. Следом на мраморную столешницу полетели шелковая рубашка и майка.

Попаданец медленно провел ладонью по груди и замер.

Анатомия этого парня впечатляла даже без многолетнего бэтменовского стажа. Широкие плечи, сухие жгуты мышц на спине, глубокие борозды косых мышц пресса, натянутая, как на барабане, кожа. Но больше всего поражали следы. Молодой Уэйн явно не сидел в университетских библиотеках Парижа и Лондона: на левом предплечье белел длинный кривой след от ножевого пореза, под ключицей темнела оспина от зажившего пулевого ранения мелкого калибра, а костяшки обеих рук напоминали шершавую наждачную бумагу из-за сбитых и криво сросшихся хрящей.

— Значит, уже успел помахать кулаками по подворотням, путешественник хренов, — усмехнулся он собственному отражению, осторожно ощупывая ребра. Никакой лишней боли, лишь легкая тянущая ломота в сухожилиях, подсказывающая, что тело привыкло к зверским ежедневным нагрузкам.

Этот организм был шедевром генетики и упорных тренировок, идеальным инструментом для выживания. Но внутри него сидел обычный уставший мужик, чьим главным боевым достижением в прошлой жизни была пара пьяных драк в привокзальных скверах да армейская учебка двадцатилетней давности. Контраст между внешней машиной для убийств и внутренним содержимым вызывал почти физическую тошноту.

Вытерев лицо ледяной водой прямо из-под крана, Брюс вернулся в спальню и начал методично потрошить выдвижные ящики массивного гардероба. Ему нужно было понять материальную базу. Сказки про несметные богатства — это здорово, но реальная власть в девяносто первом измерялась вещами куда более приземленными.

На дубовом бюро лежала стопка свежей прессы, аккуратно оставленная Альфредом. Заголовки «Gotham Gazette» пестрели привычной безнадегой: забастовка докеров, падение промышленных индексов, победные реляции мэра о снижении уличной преступности, выглядящие откровенным издевательством на фоне сводок об очередных трех трупах в переулках Кроун-Пойнт. Даты на передовицах подтверждали худшее: январь 1991 года. Мир балансировал на сломе эпох. Никаких сотовых телефонов в карманах, никакой глобальной паутины, где можно в два клика пробить досье на любого человека. В углу комнаты стоял тяжелый ламповый телевизор Zenith с деревянными панелями и массивный кнопочный телефон с длинным витым шнуром.

За картиной с пасторальным английским пейзажем обнаружился скрытый сейф. Брюс наугад покрутил тяжелый лимб кодового замка, надеясь на чудо, но пальцы сами, ведомые слепой мышечной памятью прежнего хозяина, безошибочно выбили комбинацию: день рождения матери, помноженный на какую-то памятную дату. Засов мягко щелкнул, тяжелая дверца отошла в сторону.

Внутри лежало то, ради чего многие в этом городе без колебаний перерезали бы горло собственной матери.

Толстые пачки стодолларовых купюр старого образца, перетянутые банковскими лентами с печатями Федерального резерва. Чековые книжки трех крупнейших банков Готэма и Нью-Йорка с открытыми кредитными линиями, от одного взгляда на нули в которых начинала кружиться голова. Папка из плотного картона с надписью «Wayne Enterprises: Доверительное управление» — юридические документы, подтверждающие, что по достижении двадцати одного года этот сопляк получает единоличный контроль над холдингом, включающим верфи, сталелитейные комбинаты, фармацевтические филиалы и сеть железнодорожных веток по всему восточному побережью.

Попаданец вытащил одну из пачек с банкнотами, взвесил на ладони. Бумага пахла типографской краской и пылью хранилища.

— Владелец заводов, газет, пароходов, — прошептал он, садясь прямо на ковер возле открытого сейфа. — Сиди на заднице ровно, пей мартини на яхтах, снимай актрис из Бродвея и живи в свое удовольствие. Так ведь нет. Тебе непременно нужно напялить на башку резиновые уши и скакать по чужим крышам, собирая зубами арматуру от местных торчков.

Он бросил деньги обратно и захлопнул тяжелую дверцу.

На мгновение перед глазами вспыхнула ясная, пугающая картина того, что неизбежно произойдет с этим миром, если события пойдут по привычной колее. Брюс слишком хорошо помнил обрывки комиксов и фильмов.

В Метрополис рано или поздно припрется серый шипастый монстр, который будет вбивать Супермена в асфальт голыми кулаками, разнося в щебень целые кварталы. Небо окрасится в красный цвет во время какого-нибудь очередного космического кризиса, стирающего целые таймлайны ради забавы залетных богов. Из порталов полезут летающие твари Дарксайда с лазерными пушками, обращая людей в покорных рабов с обугленными мозгами. А здесь, в этих сырых переулках, психопаты в гриме будут травить школьников ядами и взрывать больницы просто ради эффектной шутки.

Обычный человек в этой мясорубке — просто сухая листва под сапогами титанов. И никакие миллиарды Томаса Уэйна не спасут от луча из глаз обезумевшего пришельца, решившего перекроить гравитацию.

Ужас накатил внезапно, сдавив горло ледяным обручем. Сердце, только что работавшее спокойно, сорвалось в бешеный галоп. Воздуха в огромной спальне стало катастрофически мало. Попаданец вскочил на ноги, едва не сбив резной столик, и выскочил обратно в коридор. Ему нужно было заглушить эту панику, вырубить этот чертов мозг, который отказывался принимать нереальность происходящего кошмара.

Спустившись по парадной лестнице в нижний холл, он свернул в малую гостиную, где стоял массивный бар из красного дерева с зеркальной задней стенкой.

Никаких бокалов. Никаких изящных жестов и поиска правильной посуды.

Рука ухватила за горлышко первую попавшуюся тяжелую бутылку — нераспечатанный односолодовый скотч сорокалетней выдержки с полусгнившей от времени восковой печатью на пробке. Нож для колки льда с хрустом срезал вековой сургуч, деревянная пробка вылетела с глухим хлопком.

Брюс запрокинул голову и присосался к стеклянному горлышку, сделав пять огромных, жадных глотков подряд.

Крепкий, обжигающий торфяной спирт драл пищевод, словно наждак, во рту встал густой привкус дубовой бочки и старого дыма. В глазах брызнули слезы, дыхание перехватило. Он опустил бутылку, шумно закашлялся, упершись ладонью в зеркальную полку бара, и подождал, пока волна тепла докатится до желудка.

Но тело Уэйна словно издевалось над ним.

Там, где обычный сорокалетний мужик из прошлой жизни уже почувствовал бы приятное размягчение в затылке и ватные ноги, этот чертов биологический механизм лишь переварил ударную дозу яда, выбросив в кровь порцию адреналина. Голова оставалась пугающе ясной, зрение — кристально четким, а мысли неслись с прежней бешеной скоростью, перебирая имена будущих чудовищ.

— Ах ты ж дрянь двужильная, — прорычал попаданец, глядя на темнеющую жидкость в бутылке. — Не берет? Ну сейчас посмотрим, у кого печень крепче.

Он пошел к широкому кожаному дивану у незажженного камина, прихватив с собой еще одну темную бутылку — на этот раз крепкий кентуккийский бурбон стодвадцатиградусной крепости, стоявший на нижней полке бара, похоже, еще со времен сухого закона.

Упав на скрипнувшую кожу, Брюс вытянул ноги на низкий кофейный столик и снова приложился к горлышку скотча. Он пил методично, короткими интервалами, заливая в себя алкоголь как техническое топливо. Горло уже не жгло, во рту остался лишь тяжелый, горький осадок, а комната наконец начала плавно, едва заметно покачиваться в такт барабанящему по стеклам дождю.

Перед глазами стояла темнота будущих лет.

«Никаких героев. Они не спасители, они просто ходячие мишени, на которые слетаются все мухи этой галактики. Если на Земле не будет богов, богам будет незачем сюда тащиться. Заморозить. Всех до единого. Кента — в лед первым, пока не научился летать на гиперзвуке. Амазонку запереть на ее чертовом острове, обложить минными полями и ультразвуковыми буями. Фриса купить с потрохами, дать ему столько денег, сколько он за всю жизнь не видел, лишь бы камеры работали без сбоев...»

Первая бутылка опустела наполовину, стукнувшись донышком о столешницу. Пальцы наконец отяжелели. Попаданец сорвал пробку со второй бутылки, плеснул бурбона прямо поверх скотча, сделав еще три длинных, обжигающих глотка.

Вот теперь яд наконец начал пробивать защитные барьеры молодого суперменского метаболизма.

По затылку разлилась спасительная тяжесть. Мысли стали ленивыми, вязкими, словно речная тина, углы комнаты окончательно поплыли, превращаясь в размытые темные пятна. Страх отступил, уступив место глухой, угрюмой злости.

Брюс откинул голову на кожаную спинку дивана, чувствуя, как немеет челюсть. Бутылка выскользнула из расслабленных пальцев, глухо стукнулась о толстый шерстяной ковер и покатилась в сторону камина, оставляя за собой темную пахучую дорожку на дорогом ворсе.

— Посмотрим еще... кто кого похоронит, — невнятно пробормотал он в пустоту темной гостиной, закрывая горящие веки.

Дождь за высокими окнами Уэйн-мэнора хлестал с удвоенной силой, смывая остатки дорожной грязи с брошенного у парадного крыльца спорткара, пока его новый хозяин проваливался в тяжелое, липкое, пьяное забытье без сновидений. Завтра этот город должен был проснуться в новой реальности, но сегодня ночью Брюсу Уэйну нужно было просто сдохнуть до утра, чтобы не сойти с ума.

БОЛЬШЕ ГЛАВ ТРАДИЦИОННО НА БУСТИ И ТАМ ЖЕ ВЫХОДИТ СРАЗУ НОВЫЙ ТОМ ФУЛЛ!

Глава 2

Серый утренний свет сочился сквозь высокие стрельчатые окна гостиной, выхватывая из полумрака опрокинутую на ковер бутылку из-под кентуккийского пойла и длинную темную дорожку въевшегося в шерсть бурбона.

Голова гудела, напоминая запущенный на малых оборотах дизельный генератор, во рту стоял отвратительный привкус пережженного солода и печной золы, но тело уже вовсю вычищало следы ночного безумия. Метаболизм молодого Уэйна работал с яростной, почти механической эффективностью: ни ломоты в суставах, ни мерзкой дрожи в коленях, лишь легкая сушь в гортани да назойливый пульсирующий стук в висках.

Попаданец с кряхтением поднялся с дивана, хрустнул плечами и оглядел погром. На часах над каминной полкой тонкая золоченая стрелка только-только переползла за половину седьмого. Старый особняк еще спал, окутанный тяжелой утренней сыростью, хотя где-то внизу, в служебных помещениях, уже едва слышно поскрипывали половицы под мерными шагами Альфреда.

В спальне на третьем этаже Брюс сбросил с себя пропахшие табаком и спиртом тряпки, оставшись в одних тренировочных штанах, и подошел к зеркалу в ванной. Из глубины полированного стекла на него глядел помятый, злой парень с глубокими тенями под глазами, заросший жесткой черной щетиной.

Рука потянулась к открытой бритве с костяной рукоятью. Лезвие из золингеновской стали мягко рассекло плотную пену на щеке, срезая волоски с характерным сухим хрустом. Пальцы держали инструмент мертво, без малейшего намека на похмельный тремор: мелкая моторика этого тела поражала точностью часового механизма. Одно неверное движение могло располосовать горло до сонной артерии, но клинок скользил по выбритой коже легко и плавно, словно смычок по струнам.

Смыв остатки мыла, Брюс повернул массивный латунный вентиль душевой кабины до упора вправо.

Ледяная вода ударила по макушке и плечам тугими иглами. Дыхание перехватило, воздух со свистом вылетел из легких, а сердце на долю секунды замерло, прежде чем сорваться в тяжелый, разгоняющий кровь набат. Попаданец уперся ладонями в скользкую кафельную плитку, шумно фыркая и подставляя под ледяные струи спину и затылок. Морозный душ выбивал из головы остатки торфяного угара лучше любого аспирина, стягивая поры и возвращая мыслям кристальную, звенящую резкость.

Выскочив на пушистый махровый коврик, он даже не стал вытираться насухо. Тело требовало нагрузки, словно туго взведенная пружина, которой тесно в расслабленном состоянии.

Прямо на паркете спальни Брюс упал в упор лежа. Пальцы встали на костяшки, локти прижались к ребрам, и начался монотонный поршневой ритм. Вниз до касания пола грудью, резкий взрывной подъем вверх с хлопком ладоней перед собой. Раз, два, тридцать, пятьдесят. Мышцы груди и трицепсы приятно наливались свинцом, капли холодной воды испарялись с разгоряченной кожи, уступая место крупному горячему поту.

Следом пошли подтягивания широким хватом на темной дубовой балке под потолком, взрывные выпрыгивания из глубокого седа и глухие удары по воображаемому противнику. Попаданец отрабатывал прямые двойки и короткие хуки в пустоту, с удивлением прислушиваясь к тому, как послушно и быстро разворачивается корпус, вкладывая в каждый замах солидный вес молодого тяжеловеса. У прежнего хозяина этого тела была превосходная школа, и теперь весь этот разрушительный багаж переходил в полное распоряжение холодного, расчетливого ума.

Спустя сорок минут Брюс снова стоял под струями воды, на этот раз позволив себе пару минут теплого пара, чтобы смыть соль и расслабить забитые связки, после чего завершил процедуру контрольным ледяным обливанием.

Настало время надевать броню, в которой встречают этот циничный мир.

В глубоком гардеробе висели десятки безупречных костюмов, сшитых на заказ лучшими портными Лондона и Рима. Брюс выбрал тяжелую темно-серую шерсть в еле заметную меловую полоску — классический силуэт эпохи жестких корпоративных войн, широкие лацканы, безупречная линия плеч. Белоснежная сорочка из плотного египетского хлопка села как влитая, манжеты застегнулись простыми прямоугольными запонками из матированной платины без дурацких фамильных вензелей. Галстук из плотного темно-бордового шелка завязался плотным узлом «полувиндзор», идеально заполнив вырез воротника. На запястье защелкнулся тонкий золотой циферблат часов с черным кожаным ремешком.

В зеркале больше не было растерянного сорокалетнего мужика из чужой эпохи. Перед ним стоял молодой принц американского промышленного феодализма, готовый покупать сенаторов пачками и перемалывать конкурентов в мелкую щебенку.

Вместо помпезной парадной столовой с длинным дубовым столом на сорок персон Брюс целенаправленно спустился на кухню. Большое полуподвальное помещение пахло жареными тостами, свежими сливками и терпкой горечью хорошей арабики.

За массивным круглым столом из светлого ясеня сидел человек, ради которого весь этот маскарад и затевался.

Люциус Фокс выглядел так, будто ночевал прямо в рабочем кресле, но при этом умудрился сохранить безупречную выправку первоклассного юриста и финансового стратега. Его темно-синий костюм сидел строго, воротник рубашки был расстегнут на одну верхнюю пуговицу, а на столе перед ним громоздились пухлые папки с квартальными балансами и чашка дымящегося черного кофе. Рядом лежала свежая «Уолл-стрит джорнэл», перевернутая страницей котировок вверх.

При появлении хозяина дома Фокс отложил золотую перьевую ручку, поднял тяжелый, внимательный взгляд поверх роговых очков и неторопливо поднялся:

— Доброе утро, Брюс. Должен признать, звонок от Альфреда в шесть утра с требованием бросить совет директоров и мчаться в поместье стал самым интригующим событием этой недели. Я ожидал увидеть здесь либо блудного сына с глубокой депрессией, либо человека, которому срочно понадобился миллион наличными на покрытие карточных долгов в Монако.

— Садись, Люциус, в ногах правды нет, — спокойно бросил Уэйн, проходя мимо него к плите, где на медном подносе стоял кофейник из полированной стали. Налив себе полную чашку густого варева без сахара, он сел напротив управляющего и сделал медленный глоток. — Альфред любит сгущать краски, профессия обязывает. Но разговор действительно назрел. И тратить время на политесы в конференц-зале перед старыми маразматиками, которые помнят моего деда в коротких штанишках, я не собираюсь.

Фокс усмехнулся краешком губ, оценивающе оглядывая молодого человека:

— Твой тон изменился. Два года назад ты говорил исключительно об этике капитала, слезах сирот и о том, что богатство нашей семьи лежит на плечах рабочего класса.

— Два года назад я был тупым романтиком с набитыми карманами и полным отсутствием жизненного опыта, — ровно ответил Брюс, глядя собеседнику прямо в глаза. — Теперь я вернулся домой и вижу, что заводы дышат на ладан, профсоюзы куплены бандитами Марони, а совет директоров с завидным упорством сливает деньги компании на благотворительные банкеты ради красивых фотографий в прессе. Мы выглядим как жирная, неповоротливая туша, которую через пару лет сожрут более голодные волки.

Люциус замер с чашкой у рта, затем медленно опустил ее на блюдце, и в его глазах блеснул неподдельный интерес хищника, почуявшего запах свежей крови:

— Допустим. Капитализация компании за прошлый год просела на четыре процента из-за стагнации сталелитейного сектора. Корпорации вроде «ЛексКорп» агрессивно наступают на пятки в сфере аэрокосмических разработок, а японцы перехватывают электронику. Но благотворительность дает нам колоссальные налоговые вычеты и лояльность мэрии. Ты предлагаешь просто перекрыть кислород городским фондам? Общественность сожрет тебя живьем. Газеты напишут, что малолетний наследник превратился в Скруджа еще до своего официального вступления в права.

— Плевать на газеты, газетчиков можно купить оптом вместе с типографской краской, — Брюс подался вперед, положив тяжелые кисти рук на деревянную столешницу. — Мне нужна власть, Люциус. Не номинальный титул председателя совета, где каждый шаг нужно согласовывать с комитетом по этике, а абсолютный, единоличный контроль над ресурсами холдинга. И я не собираюсь терять ни цента капитализации. Наоборот, мы удвоим ее, но играть будем по моим правилам.

Фокс скрестил пальцы в замок, облокотившись на край стола:

— Макиавелли на завтрак? Смело для парня двадцати лет. И как же выглядит этот великолепный план, Брюс? Свержение совета директоров? Враждебное поглощение собственных дочерних компаний? Любой резкий шаг обвалит акции на бирже Нью-Йорка за одно утро.

— Никаких открытых войн, — криво усмехнулся Уэйн, и в его баритоне прорезались резкие, командные нотки. — Мы используем их собственную жадность. Первое: мы выделяем перспективные научные отделы в закрытые структуры с нулевой публичной отчетностью. Прикладная химия, материаловедение, тяжелая гидропневматика и медицинская консервация. Официально объявим, что запускаем масштабную экологическую программу и исследования по глубокой заморозке донорских органов. Гуманно? До слез. Налоговики будут аплодировать стоя.

— А неофициально? — тихо спросил Фокс, не сводя с него глаз.

— Неофициально все патенты, сырьевые базы и производственные цепочки замкнутся лично на меня через оффшорные трасты на Кайманах. Любые технологии двойного назначения должны принадлежать нам без права передачи третьим лицам. Второе: мы выкупаем «ГотКорп». У них сейчас предбанкротное состояние из-за срыва военных поставок. Их разработки в криогенике и лабораторный комплекс под руководством Виктора Фриса переходят под наше прямое управление до конца месяца.

Люциус покачал головой, в его взгляде читалась смесь настороженности и искреннего профессионального азарта:

— Фрис — эксцентричный фанатик, его эксперименты балансируют на грани фола, а совет директоров костьми ляжет, чтобы не брать на баланс токсичные долги его конторы. Старики вроде Брэдфорда и Эллиота будут визжать на каждом углу.

— Значит, стариков пора отправлять на заслуженный отдых, — отрезал Брюс, сделав еще глоток остывающего кофе. — У тебя наверняка лежит солидная папка на финансовые шалости Брэдфорда с пенсионными фондами докеров. Мы не пойдем в суд. Ты просто положишь эту папку ему на стол за пять минут до заседания и вежливо предложишь продать его пакет акций нашему семейному трасту со скидкой в двадцать процентов. Если он откажется, скажи ему, что документы случайно окажутся в налоговом управлении штата, а там ребята не любят, когда у них воруют из кармана.

Фокс шумно выдохнул, снял очки и принялся медленно протирать стекла шелковым платком. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

— Это шантаж, Брюс. Чистый, неприкрытый корпоративный бандитизм. Твой отец никогда бы...

— Мой отец мертв, Люциус, — перебил его Уэйн, и его серые глаза остекленели, превратившись в два куска озерного льда. — И мир, в котором он жил, тоже сдох. Начинаются девяностые. Скоро здесь станет чертовски тесно, жарко и опасно. По улицам ходят люди, которые за сотню баксов выпустят кишки любому прохожему, а в кабинетах сидят крысы, готовые продать национальную безопасность за место в закрытом гольф-клубе. Если мы не возьмем этот город за горло сейчас, через пять лет нас просто сотрут в порошок. Мне нужны ресурсы. Безграничные финансовые возможности, закрытые производственные площадки, заводы по производству композитов и личная армия ученых, которые не задают лишних вопросов.

Люциус надел очки обратно, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека, словно пытаясь разглядеть за чертами знакомого мальчика очертания незнакомого титана.

— Допустим, я помогу тебе провернуть это с советом. Допустим, мы консолидируем контрольный пакет и спрячем ключевые лаборатории от посторонних глаз. Что дальше? Куда ты собираешься направить эту мощь? Ты хочешь стать теневым мэром? Губернатором? Или просто построить самую дорогую крепость на Восточном побережье?

Брюс поднялся из-за стола, подошел к окну кухни, выходившему на заросший старый сад, и сунул руки в карманы брюк.

— Я хочу тишины, Люциус. Абсолютной, стерильной тишины. Чтобы ни одна падаль в этом чертовом полушарии не могла пустить поезд под откос или сбросить бомбу на водохранилище без моего личного разрешения. Мы станем теми, кто держит руку на рубильнике. И когда этот мир начнет разваливаться на куски, у нас будет достаточно бетона, свинца и холода, чтобы запереть этот дурдом изнутри.

Фокс молчал добрых две минуты. Затем он аккуратно закрыл свои папки, щелкнул замком потертого кожаного портфеля и поднялся на ноги. На его темном лице появилась жесткая, едва заметная усмешка человека, который слишком долго ждал настоящего вызова:

— Документы по Брэдфорду будут у меня к полудню. Что касается доктора Фриса... мне понадобится около трех миллионов наличными для закрытия его срочных обязательств перед кредиторами.

— Возьми пять, — не оборачиваясь, бросил Брюс. — И найми лучших швейцарских специалистов для его жены. Пусть старик работает спокойно и знает, что его единственная надежда в этой жизни носит фамилию Уэйн.

— Будет сделано, мистер Уэйн, — подчеркнуто официально произнес Люциус, взял портфель и направился к выходу из кухни. Уже в дверях он на мгновение притормозил и бросил через плечо: — И кстати. Костюм отличный. Тебе идет быть хищником. Главное — помни, что даже самым крупным акулам иногда приходится всплывать на поверхность, чтобы не сгнить на дне.

Дверь за управляющим тихо закрылась. Брюс допил остатки холодного кофе и посмотрел на свое отражение в темном оконном стекле. Первый кирпич в фундамент будущей криогенной гробницы для этого мира был успешно заложен.

Тяжелый системный блок экспериментальной рабочей станции, собранной в недрах закрытого оборонного подразделения Wayne Aerospace, утробно выл двумя спаренными кулерами. Для внешнего мира только наступал девяносто первый год, обыватели восторгались неуклюжими серыми ящиками с шестнадцатью мегабайтами оперативной памяти и медлительными флоппи-дисководами, но на этом массивном дубовом столе стоял настоящий монстр. Огромный двадцатидюймовый монитор с кинескопом Sony Trinitron заливал полумрак кабинета ровным фосфорным изумрудным сиянием, в глубине которого мерцали строки секретных баз данных, скачанных через военный протокол закрытых сетей DARPA и теневые модемные узлы европейских брокеров информации.

Брюс сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги в начищенных туфлях прямо на угол полированной столешницы. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица сорочки расстегнута, а в правой руке мерно покачивался тяжелый стеклянный стакан с двумя пальцами минеральной воды и кубиком мутного льда.

Пальцы левой руки тем временем привычно плясали по тугим клавишам массивной механической клавиатуры. Каждый удар отзывался сухим пулеметным треском, взрезающим гнетущую тишину библиотеки.

Мысль о том, чтобы лично шастать по вонючим готэмским переулкам с крюком-кошкой наперевес, вызывала у попаданца лишь кривую, брезгливую усмешку. Героизм в трико — удел психопатов с комплексом мученика и неизлечимым эдиповым узлом. Настоящие войны за передел сфер влияния выигрываются не кулаками на ржавых крышах, а сводными ведомостями, правильной логистикой и горсткой безжалостных профессионалов, которым абсолютно плевать, во что стрелять, пока на швейцарские счета капают увесистые пачки зеленых банкнот с портретами покойных американских президентов.

Экран мигнул, с легким писком подгружая оцифрованную черно-белую карточку с зернистой армейской фотографией.

— Слейд Джозеф Уилсон, — негромко прочитал вслух Уэйн, разглядывая хищное лицо седеющего ветерана с повязкой на правом глазу. — Майор спецназа в отставке, неофициальный позывной «Терминатор». Официально числится погибшим во время спецоперации в Юго-Восточной Азии. Неофициально — лучший специалист по решению деликатных вопросов на трех континентах сразу.

В досье, собранном аналитиками через подкупленных клерков из Пентагона, тянулся длинный список успешно закрытых контрактов: перевороты в банановых республиках, ликвидация мятежных генералов, саботаж советских урановых складов. Уилсон был не просто мясником. Военный эксперимент со стимуляцией коры головного мозга превратил его в ходячий тактический компьютер с реакцией мангуста и выносливостью ломовой лошади.

Но главное достоинство одноглазого волка заключалось в его циничном кодексе: контракт для него оставался святыней. Никаких соплей, никаких душевных терзаний, только почасовая ставка и жесткая предоплата в золотом эквиваленте.

— Прекрасный кандидат на должность полевого директора, — хмыкнул парень, делая глоток ледяной воды. — Дать старику неограниченный бюджет на экипировку, доступ к лабораториям передовой химии, и он выстроит мне такую штурмовую бригаду, перед которой спасуют целые гарнизоны морской пехоты.

Клавиша ввода щелкнула, отправляя файл в папку первого приоритета, и на темный экран выплыло следующее имя.

Флойд Лоутон. Снайпер экстра-класса, бывший золотой мальчик из богатой семьи, пустивший собственную жизнь под откос и нашедший истинное призвание в оптическом прицеле. В полицейских ориентировках Готэма и Стар-сити за ним уже тянулся след из десятка нераскрытых заказных убийств. Лоутон стрелял без промаха из любого положения, никогда не задавал вопросов о моральном облике мишени и, судя по психологическому профилю, страдал скрытой тягой к самоубийству, которую успешно глушил чужой кровью.

— Дедшот, значит. Дешевый фатализм, дорогая оптика, — пробормотал Брюс, прищурившись на строчки с банковскими реквизитами подставных счетов наемника. — Стрелок с тягой к смерти идеален, когда нужно положить пулю в лоб какому-нибудь очередному взбесившемуся мутанту с полутора километров. Никаких переговоров, никакой клоунады. Выстрел, гильза в карман, чек обналичен.

Следом за Лоутоном монитор выдал совершенно иной типаж.

Ричард Роджерс Флэг-младший. Кадровый офицер с железным хребтом, потомственный вояка, чей отец командовал еще первыми эскадронами смертников во Вторую мировую. Никакой наемнической жадности, абсолютная преданность уставу, идеальное понимание тактики малых групп и растущее разочарование в вашингтонских чиновниках, которые раз за разом предавали его людей ради политических интриг.

— А вот и наш цербер, — Уэйн довольно побарабанил пальцами по столу. — Слейд слишком автономен и опасен, чтобы оставлять его без присмотра. Лоутону вообще на все насрать. А вот Флэг станет идеальным оперативным координатором. Дай человеку четкую цель, скажи, что он защищает эту гребаную страну от куда более страшного дерьма, чем советские ракеты, обеспечь его парней лучшими бронежилетами и страховками — и Рик зубами перегрызет глотку любому, кто встанет на пути приказа.

Впрочем, среди сухих военных анкет попался файл, заставивший Брюса на мгновение замереть и тихо выругаться сквозь зубы.

Фотография была смазанной, сделанной через мутное стекло армейского тепловизора где-то на секретной базе на Гавайях. Огромная, лоснящаяся туша весом под полтонны, бугрящаяся чудовищными мышцами, серая толстая кожа и пасть, усеянная сотнями загнутых внутрь треугольных зубов.

Нанауэ. Король Акул.

Аналитики сомневались, мутант ли это, жертва генетических опытов или действительно ожившее полинезийское божество, вынырнувшее из океанских глубин. Существо обладало интеллектом подростка, первобытной яростью и физической силой, способной рвать танковую броню голыми когтями. В данный момент чудовище содержалось в закрытом секторе береговой охраны, где военные безуспешно пытались использовать его в качестве живой торпеды, удерживая под контролем исключительно благодаря тоннам свежей говядины и конским дозам нейролептиков.

— Господи, какой же цирк, — покачал головой попаданец, потирая переносицу. — В этом мире акулы ходят на двух ногах и требуют контракт на наемничество. Сюрреализм чистой воды. Но если подумать трезво... когда нужно выбить стальную дверь бункера или пустить на дно подводную лодку контрабандистов, лучший инструмент сложно придумать. Мясо, деньги, пара простых команд и хороший поводок.

Список продолжал разворачиваться, открывая десятки других полезных фигур: от безжалостного мастера клинков Дэвида Каина до химиков-отравителей и специалистов по радиоэлектронному шпионажу из бывшего восточного блока. Все они сидели без нормальной работы после завершения холодной войны, никому не нужные, озлобленные, привыкшие убивать за копейки и готовые продать душу первому, кто предложит им стабильный контракт с солидным пенсионным фондом.

Концепция в голове Брюса складывалась в монолитную конструкцию.

Никаких летучих мышей на ночном небе. Никакого «Отряда самоубийц» под эгидой полоумной Аманды Уоллер, где на шеи бойцам вешают взрывчатку, заставляя работать из-под палки. Уэйн создаст частную военную компанию. Легальную, респектабельную фирму безопасности, зарегистрированную через цепочку офшоров в Панаме и Либерии, с официальными контрактами на охрану морских конвоев Wayne Enterprises и закрытых научно-исследовательских баз.

А вот внутри этой структуры будет действовать специальный отдел «серой зоны».

Люди Слейда и Флэга займутся тем, до чего у продажных готэмских копов никогда не дойдут руки. Зачистка лабораторий конкурентов, превентивная охота на будущих психопатов, тихое похищение ученых, перехват редких метеоритов и радиоактивных изотопов прямо в портах, пока груз не ушел на черный рынок.

— Вы хотите развязать третью мировую войну в границах отдельно взятого округа, сэр? — раздался от дверей знакомый негромкий голос.

Брюс даже не вздрогнул, лишь перевел взгляд на Альфреда, застывшего в дверном проеме с серебряным подносом в руках. На тонком фарфоре дымилась свежая чашка бульона и лежала стопка свежих газетных вырезок.

— Я хочу застраховать семейные инвестиции от пожара, Альфред, — невозмутимо отозвался юноша, щелчком тумблера отправляя экран монитора в спящий режим. Изумрудное свечение погасло, оставив лишь тонкую зеленую точку в самом центре кинескопа. — Мир меняется. Скоро нефтяные вышки и сталелитейные цеха перестанут стоить бумаги, на которой напечатаны их акции, если у тебя нет взвода тяжелой пехоты, способного прикрыть периметр от парней, умеющих стрелять лазерами из глаз.

Дворецкий подошел ближе, поставил поднос на свободный край стола и бросил мимолетный, но цепкий взгляд на пухлые папки с личными делами наемников.

— Ваш батюшка предпочитал нанимать аудиторов, мастер Брюс. Они обходились значительно дешевле и, как правило, не оставляли после себя трупов с простреленными затылками.

— Аудиторы моего отца сейчас сидят в совете директоров и старательно выгребают из компании остатки наличности, пока мы с тобой ведем философские беседы, — Брюс потянулся, с наслаждением разминая плечи, и взял горячую чашку. — Передай Люциусу, что до конца недели мне нужны тридцать миллионов долларов наличными на счетах компании «Авангард Тактикал». И пусть найдет хороших юристов по международному морскому праву. Мы покупаем списанный авианосец у британского адмиралтейства под видом плавучей исследовательской платформы.

Альфред тяжело вздохнул, и в его глазах снова мелькнула та самая холодная настороженность, с которой смотрят на незнакомца, занявшего чужую спальню.

— Как прикажете, сэр. Надеюсь лишь, что когда ваши псы войны сорвутся с цепи, у вас хватит патронов, чтобы не стать их первым обедом.

— Не беспокойся, старик, — Брюс сделал глоток крепкого бульона и усмехнулся, глядя в темноту за окном кабинета, где над заливом собирались тяжелые свинцовые тучи. — У меня в запасе есть нечто получше патронов. У меня есть холод. И те из них, кто вздумает оскалить зубы, просто уснут чуть раньше остальных.

Глава 3

Подвальные помещения дочернего филиала «ГотКорп» в промышленном секторе острова Трикли больше напоминали заброшенный холодильный склад мясокомбината, чем исследовательский центр передовой биохимии. Здесь не пахло университетским лоском. В промозглом воздухе стояла едкая смесь машинного масла, фреона и сладковатого, навязчивого душка спиртовых антисептиков.

Где-то под потолком с надсадным свистом вибрировал старый компрессор, гонявший хладагент по ржавым медным трубкам, обросшим толстой коркой инея. Лампы дневного света моргали, раздражающе потрескивая дросселями и заливая комнату мертвенным синеватым свечением.

Виктор Фрис стоял спиной к тяжелой металлической двери, сгорбившись над аналоговым осциллографом. Его белый лабораторный халат на локтях протерся до серой марли, на воротнике желтели несвежие разводы от дешевого растворимого кофе, а пальцы в тонких резиновых перчатках мелко подрагивали, подкручивая тугой верньер настройки частоты.

За широким бронированным стеклом цилиндрического резервуара, окутанная клубами тяжелого пара жидкого азота, покоилась женщина. Ее лицо казалось вырезанным из каррарского мрамора — пугающе безмятежное, с тонкими синеватыми прожилками на закрытых веках и темными волосами, медленно колыхавшимися в густом криогенном геле.

Дверная защелка лязгнула без предупреждения.

Фрис вздрогнул всем телом, словно его ударили под лопатку шокером, и резко развернулся. В руке блеснул тяжелый скальпель с длинным лезвием. Глаза за толстыми круглыми стеклами очков в проволочной оправе налились дикой, затравленной яростью человека, застигнутого возле разрытой могилы:

— Я же сказал вашим стервятникам из бухгалтерии, мистер Бойл получит отчет в пятницу! Проваливайте вон, здесь нарушена стерильность, любое колебание давления...

Слова застряли у него в горле.

На пороге стоял вовсе не вертлявый клерк с бланками описи имущества. Молодой широкоплечий мужчина в пальто из антрацитовой шерсти и безупречно сшитом костюме перешагнул порог лаборатории так, словно всю жизнь только и делал, что спускался в чужие сырые подвалы. Начищенные оксфорды мягко хрустнули по рассыпанной у входа технической соли.

— Опустите железяку, доктор, — спокойно произнес гость, даже не глядя на направленный в его сторону скальпель. — С пяти шагов вы успеете разве что порезать мне кашемир, а я успею переломать вам лучевую кость раньше, чем вы сделаете вдох. Мы оба интеллигентные люди, давайте пропустим эту часть.

Фрис тяжело дышал, опустив лезвие к бедру, но пальцы не разжал:

— Кто вы такой? Как вы прошли мимо охраны внизу?

— Охрана снизу сейчас увлеченно пересчитывает сотни в карманах своих засаленных курток и искренне убеждена, что у них внезапно сломались внутренние телефоны, — Брюс медленно подошел к центральному пульту, заваленному ворохом самописных графиков и грязных лабораторных мензурок. — А зовут меня Брюс Уэйн. И, судя по тому, как гудит ваш аварийный насос, у нас с вами чертовски мало времени на пустые расшаркивания.

Ученый опешил. Имя прозвучало слишком громко для этой крысиной норы, где пахло плесенью и близкой смертью. Виктор растерянно моргнул, скользнул взглядом по дорогой ткани пальто юноши, задержался на платиновых запонках и криво, нервно усмехнулся:

— Мальчик-миллиардер решил поиграть в мецената? Пришли посмотреть на местного чудака перед тем, как ваш совет директоров выкупит остатки активов «ГотКорп» для последующей перепродажи на металлолом?

— Если бы мне нужен был металлолом, я бы просто купил верфи в Бладхейвене, там маржа выше, — парировал Уэйн. Он остановился в полуметре от ледяной капсулы, заложив руки в карманы брюк, и внимательно вгляделся в лицо спящей женщины. — Синдром Макгрегора. Прогрессирующая легочная деградация с поражением центральной нервной системы. Терминальная стадия. Большинство светил медицины в таком случае разводят руками, выписывают морфий и советуют готовить место на кладбище.

— Они идиоты! — внезапно выкрикнул Фрис, и в его голосе прорезалась та болезненная, клокочущая страсть, которая обычно пугает обывателей. — Они называют себя учеными, но боятся сделать шаг за границы догм! Энтропия — это всего лишь процесс хаотического движения частиц. Если замедлить молекулярные колебания почти до абсолютного нуля, сохранив клеточные мембраны от кристаллизации льда с помощью полимерного раствора...

— ...то биологическое время останавливается, — ровно закончил за него Брюс. — Клетка переходит в режим витрификации. Стекло вместо льда. Никаких разрывов стенок сосудов, никаких повреждений синапсов. Теория безупречна, Виктор. Практика хромает исключительно из-за того, что ваш насос жрет электричество как не в себя, а феррис-бойловские генераторы не держат пиковую нагрузку сети.

Фрис замер. Скальпель наконец выскользнул из вспотевшей ладони и со звоном упал на цинковый стол. Доктор смотрел на двадцатилетнего парня так, словно перед ним материализовался призрак:

— Откуда... откуда вы знаете формулу раствора? Я никому не передавал последние данные спектрального анализа.

— Я умею читать техническую документацию, когда на кону стоят миллионы, — соврал Брюс, даже бровью не поведя. Память прошлой жизни услужливо подсовывала базовые факты, а остальное дорисовывал трезвый расчет. — Но меня интересует не только химия, доктор. Меня интересует мотивация. Вы угробили собственную карьеру в престижном институте, залезли в долги к криминальным ростовщикам с доков, терпите унижения от такого ничтожества, как Феррис Бойл. И все ради чего? Ради того, чтобы заморозить одну-единственную женщину, шансы которой проснуться здоровой стремятся к погрешности статистических вычислений.

Лицо Фриса мгновенно ожесточилось, щеки пошли красными пятнами:

— Вы не имеете права судить! Вы выросли с золотой ложкой в глотке, у вас есть все, что можно купить за бумажки Федерального резерва! Что вы вообще знаете о любви, мальчишка? О том чувстве, когда весь этот проклятый мир теряет смысл, если ее сердце перестанет биться?!

— Любовь? — Уэйн тихо, сухо рассмеялся, и от звука этого смеха температура в промозглой комнате, казалось, упала еще на пару градусов. — Любовь — это сказка для сентиментальных дураков, пишущих дешевые романы в мягких обложках, Виктор. То, что движет вами, называется куда точнее. Это первобытный, ослепляющий эгоизм. Желание удержать свое любой ценой, вырвать у самой природы право решать, кому жить, а кому гнить в сырой земле.

Брюс шагнул вперед, сокращая дистанцию, и навис над сутулым ученым. В его глазах не было ни тени насмешки — лишь холодное, пугающее понимание хищника, встретившего родственную душу:

— Вы готовы сжечь этот город дотла, если пепел поможет согреть ее пальцы. Вы готовы отравить водохранилище, продать душу первому встречному демону, превратиться в мясника — лишь бы эта капсула продолжала получать питание. Большинство людей назовут вас психопатом и безумцем. Они посадят вас в клетку при первой же возможности. Но я вижу вещи иначе. Для меня вы — самый предсказуемый, самый надежный и самый ценный инструмент из всех, что можно найти на этом побережье.

Фрис попятился назад, пока не уперся поясницей в край железного верстака. Дыхание ученого сбилось:

— Чего вы хотите от меня, мистер Уэйн?

— Спасти вашу жену, — просто ответил Брюс, доставая из внутреннего кармана пальто тонкую кожаную папку и бросая ее на стол прямо поверх грязных графиков. — Через три часа юристы моей семьи закроют сделку по выкупу долговых обязательств филиала «ГотКорп». Но Бойлу не нужны ваши исследования. Вчера вечером он подписал внутренний приказ о ликвидации нерентабельной криолаборатории. Сегодня в полночь сюда прибудет бригада утилизации, чтобы опечатать имущество и обесточить щитовую.

Фрис побелел так, что стал похож на покойника:

— Нет... нет, они не посмеют! Нора погибнет через двадцать минут после отключения контура охлаждения! Температурный шок разорвет ткани мозга!

— Она погибнет, доктор. А вас просто выставят за ворота с волчьим билетом, а если начнете махать кулаками — охрана переломает вам ребра и выбросит в сточную канаву у залива. Такова реальность свободного рынка. Никому нет дела до вашей трагедии.

— Пожалуйста... — в голосе ученого впервые прорезалась слепая, унизительная мольба, начисто смывшая весь научный гонор. Он судорожно вцепился пальцами в лацканы пальто Уэйна. — У вас же есть влияние... деньги... остановите их! Я отдам вам все патенты, все формулы, я буду работать бесплатно до конца жизни!

Брюс даже не поморщился от того, как испачканные перчатки Фриса сминают дорогую ткань. Он аккуратно, но с непререкаемой силой снял чужие руки со своей груди:

— Патенты меня не интересуют, Виктор. Мне нужны вы. Целиком. Со всеми вашими безумными идеями, вашей одержимостью и готовностью перешагнуть через любые моральные барьеры.

Уэйн открыл папку. Внутри лежали гербовые бланки швейцарского частного института криобиологии и увесистая чековая книжка с уже вписанными суммами.

— На закрытом полигоне Wayne Enterprises в сорока милях к северу от города уже подготовлен автономный лабораторный комплекс. Глубина залегания — двадцать метров под гранитным пластом. Собственные дизель-генераторы, резервная гидросистема и запасы жидкого азота на пять лет бесперебойной работы. Через два часа сюда подъедет специальный бронированный реанимобиль с мобильной капсулой стазиса. Мы перевезем Нору лично, без малейшего риска перепада температур. Завтра утром рейсом из Женевы прибывает профессор Бауэр — лучший нейрохирург Европы, чьи услуги я уже оплатил на три года вперед.

Фрис слушал, боясь шелохнуться, словно перед ним разворачивалось библейское видение, способное растаять от любого неосторожного звука:

— И... какова цена? Что я должен буду делать для вас?

Брюс подошел к капсуле Норы, коснулся кончиками пальцев заледеневшего стекла, оставляя на белой изморози прозрачные следы:

— Вы будете продолжать спасать свою жену. Я дам вам неограниченный бюджет на реактивы, редкие металлы и любые приборы, которые вы только сможете выдумать. Но параллельно вы начнете строить для меня капсулы другого типа.

— Какого типа? — насторожился ученый.

— Большие. Сверхпрочные. Способные выдержать внутреннее давление в тысячи атмосфер и экранированные от любых известных видов излучения. Мне нужны камеры глубокого стазиса, в которых можно усыпить существо с прочностью титанового сплава и держать его в абсолютном покое десятилетиями, не давая ни единого шанса проснуться без моего персонального кода допуска.

Фрис медленно нахмурился, в его воспаленном мозгу зашевелились шестеренки гениального аналитика:

— Вы хотите консервировать людей? Живых людей против их воли?

— Я хочу запереть этот цирк на висячий замок, Виктор, — Брюс повернулся к нему, и его лицо окончательно превратилось в маску безжалостного архитектора нового порядка. — Скоро по этой планете начнут ходить чудовища. Некоторые из них будут называть себя богами, некоторые — героями, а некоторые просто захотят содрать с человечества кожу ради развлечения. Обычное оружие перед ними бессильно. Но законы термодинамики одинаковы для всех: холод замедляет любую жизнь, какой бы неуязвимой она ни казалась под лучами солнца. Вы дадите мне инструмент, который позволит уложить их спать.

Лаборатория погрузилась в тишину, прерываемую лишь монотонным свистом умирающего насоса. Фрис смотрел на Уэйна, и в его взгляде боролись последние остатки научной этики с животным желанием спасти единственного дорогого человека на свете.

Выбор был предрешен с самого начала.

— Если с Норой что-нибудь случится во время транспортировки... — хрипло начал доктор.

— С ней ничего не случится, — жестко перебил Брюс, протягивая ему золотую перьевую ручку. — Подписывайте контракт о неразглашении и единоличном трудовом найме. С этой секунды вы принадлежите мне, доктор Фрис. Ваша жизнь, ваш мозг и ваши руки. А я позабочусь о том, чтобы ваша личная святая спала крепко и безопасно, пока мы перестраиваем этот чертов мир под наши нужды.

Пальцы Виктора дрожали, когда перо коснулось плотной бумаги, но подпись легла ровно и уверенно. Сделка с дьяволом была заключена в сыром подвале на окраине Готэма, и в воздухе отчетливо запахло настоящим, вечным холодом.

Алый двенадцатицилиндровый Ferrari Testarossa ревел на повышенных передачах так, словно под длинной крышкой капота заперли разъяренную свору гончих. Стрелка тахометра плясала в опасной красной зоне, широкие покрышки слизывали мокрый асфальт бульвара Миллениум, выбивая из-под широких арок веера мутных брызг прямо на витрины закрытых на ночь ювелирных лавок.

Брюс впечатал тяжелую алюминиевую педаль в пол, на миллиметры разошелся с неповоротливым желтым кэбом и с визгом вогнал спортивное купе в затяжной поворот на набережную, заставив парочку дежурных патрульных на тротуаре судорожно шарахнуться в сторону гранитной балюстрады.

В зеркале заднего вида тут же замигали красно-синие проблесковые маячки на крыше угловатого «Шевроле-Каприс», однако сирена захлебнулась уже через сотню ярдов: готэмские копы прекрасно знали этот номерной знак, а еще лучше знали, что любая выписанная квитанция превратится в пыль на столе комиссара еще до окончания утренней смены.

Двадцать лет — это волшебный возраст, когда организм не просто прощает любые издевательства, а буквально требует адреналина, крепкого алкоголя и чужого податливого тела. А когда к этому приложению прилагается трастовый фонд с девятью нулями, самое разумное, что можно сделать для прикрытия тайных бункеров и наемных убийц — это превратиться в ходячую карикатуру из светской хроники.

У парадного входа в отель «Готэм-Палас» царил привычный для благотворительного бала хаос. Десятки репортеров толкались за бархатными ограждениями, магниевые вспышки пленочных фотоаппаратов с треском слепили глаза, а швейцары в ливреях с трудом сдерживали зевак, жаждущих поглазеть на сильных мира сего.

Уэйн бросил машину прямо поперек пешеходной зоны, не заглушая мотора, выскользнул из низкого водительского кресла и небрежно швырнул ключи с золотым жетоном остолбеневшему парковщику:

— Держи, любезный. Если поцарапаешь правое крыло об бордюр, просто пришли счет в главный офис, там как раз искали повод списать лишнюю пару тысяч на канцелярские расходы.

Толпа взревела десятками голосов. Журналисты из таблоидов рванули вперед, выкрикивая имя блудного наследника, пока тот неторопливо расправлял лацканы смокинга из черного шелка. Никакой серой скучной шерсти для утренних планерок: узкий покрой от итальянских кутюрье подчеркивал хищный разворот плеч, галстук-бабочка был слегка перекошен, а на губах играла та самая ленивая, сытая улыбка человека, для которого законы физики и уголовного кодекса написаны мелким, нечитаемым шрифтом.

В мраморном вестибюле звенели бокалы из тонкого хрусталя, оркестр лениво наигрывал что-то из Гершвина, а воздух был пропитан ароматом пудры, дорогого табака и женских духов.

Здесь собралась вся городская элита: стареющие судьи с лоснящимися щеками, продажные сенаторы, городские подрядчики, делившие бюджетные транши, и толпы молодых хищниц всех мастей, готовых продать душу за один удачный ужин при свечах.

— Брюси! Милый, ты все-таки соизволил почтить нас своим присутствием, — раздался капризный грудной голос, и на локоть молодого миллиардера легла тонкая женская рука с алым маникюром.

Линда Вуд. Восходящая звезда бродвейских мюзиклов и второсортных триллеров студии «Парамаунт», чье лицо в этом сезоне не сходило с обложек модных журналов. Атласное изумрудное платье с неприлично глубоким декольте держалось на ее фигуре исключительно благодаря законам поверхностного натяжения, а в больших подведенных глазах читался вполне конкретный прейскурант на будущую главную роль в крупнобюджетной драме.

— Задержался в гараже, куколка, — Уэйн легко перехватил с проплывающего мимо серебряного подноса два бокала ледяного шампанского «Дом Периньон», вручил один актрисе, а второй осушил едва ли не залпом. — Пытался понять, почему итальянцы разучились делать нормальные пепельницы в машинах за двести тысяч баксов. Пришлось бросить эту затею и ехать сюда, чтобы спасти тебя от скуки в компании этих надутых индюков из городского совета.

Линда мелодично рассмеялась, прижимаясь бедром к его ноге чуть плотнее, чем того требовали приличия викторианского зала:

— Ты неисправим. Говорят, вчера ты закрыл сделку по покупке какой-то старой лаборатории на окраине? Решил податься в фармацевтические магнаты и изобретать таблетки от похмелья?

— Боже упаси, — фыркнул Брюс, скользя взглядом поверх ее пышной прически в поисках куда более интересной дичи. — Я просто подумал, что в подвалах этого завода выйдет потрясающий винный погреб. Или персональный тир. Знаешь, как весело расстреливать старинный фарфор из мелкокалиберного пистолета, пока за окном идет дождь? Тебе обязательно нужно попробовать.

В противоположном конце зала, возле огромной хрустальной люстры, стояла небольшая группа иностранцев, резко выделявшаяся на фоне местного бомонда своей напряженной, почти балетной осанкой. Сезон гастролей артистов Большого театра в Штатах гремел по всему побережью: железный занавес трещал по швам, Советский Союз доживал свои последние месяцы, и русская труппа вызывала среди американских толстосумов настоящий ажиотаж.

Среди них стояла солистка. Высокая, с точеными ключицами, гладко зачесанными назад темными волосами и хищным, холодным взглядом миндалевидных глаз, который совершенно не вязался с кротким образом умирающего лебедя из классической постановки. В руке она держала узкий фужер, явно скучая от назойливых комплиментов местного вице-мэра.

Оставив опешившую актрису с пустым бокалом у мраморной колонны, Уэйн нагло ввинтился в плотное кольцо советской делегации.

— Господа, прошу прощения, но если мистер Кроуфорд продолжит рассказывать о видах на урожай кукурузы в Айове, эта прекрасная дама уснет прямо на ковре, — громко, с неподражаемым нахальством заявил Брюс, бесцеремонно оттесняя чиновника плечом. — А ронять балерин такого уровня на готэмский паркет — преступление против мировой культуры.

Вице-мэр побагровел, открыл было рот для гневной отповеди, но, разглядев лицо наглеца, лишь сдулся и выдавил кислую мину:

— Мистер Уэйн... какая неожиданность. Я как раз знакомил мадемуазель Воронцову с нашими благотворительными инициативами.

— Бросьте, Гарольд, ваши инициативы пахнут нафталином и дефицитом городского бюджета, — Брюс повернулся к девушке, отвесив легкий, нарочито старомодный полупоклон, и перешел на беглый, чистый русский язык без малейшего намека на акцент: — Надеюсь, вы простите местным дикарям их дремучесть, сударыня. Они искренне считают, что в Москве медведи регулируют уличное движение на Красной площади.

Глаза балерины округлились, тонкие брови взметнулись вверх. На бледных щеках проступил живой, искренний румянец удивления, мгновенно сдувший всю напускную чопорность примы:

— Вы говорите по-русски? Откуда у избалованного американского мальчишки приличное произношение петербургской профессуры?

— Моя гувернантка бежала из Петрограда в двадцатом году, захватив с собой фамильное серебро и полное собрание сочинений Чехова, — на ходу сочинил Брюс, нагло глядя прямо в темные зрачки балерины. — Ее звали Ольга, и она порола меня тонкой розгой за каждую пропущенную букву «ять». Так что я питаю к вашей культуре глубокое, почти физиологическое уважение. Меня зовут Брюс. Но для вас — просто спаситель от этого парада ходячих кошельков.

Татьяна Воронцова коротко усмехнулась, оценивающе оглядывая молодого миллиардера с головы до пят:

— А вы не боитесь, Брюс, что наш строгий куратор из посольства напишет на меня донос за общение с главным буржуем города? Нас предупреждали, что американцы коварны и только и мечтают разложить моральный облик советского артиста.

— О, разложить ваш моральный облик — это моя прямая обязанность на сегодняшний вечер, — нахально подмигнул Уэйн, протягивая руку. — У меня на крыше пентхауса стоит телескоп девятнадцатого века, а в холодильнике остывает банка черной белужьей икры, которую мои юристы выменяли у ваших дипломатов на партию джинсов и кассетных плееров. Поедем, поглядим на звезды. Заодно расскажете, правда ли, что балерины питаются исключительно воздухом и слезами завистниц из кордебалета.

Куратор в мешковатом сером костюме дернулся было перехватить приму за запястье, но тяжелый, свинцовый взгляд Уэйна, на долю секунды выскользнувший из-под маски плейбоя, пригвоздил соглядатая к полу лучше любого приказа начальства. Спустя десять минут алый «Феррари», взревев мотором, уже уносил русскую гостью прочь от душного приема в сторону закрытого клуба в Верхнем Ист-Энде.

Ночь превратилась в безумную карусель из тяжелых басов подпольных клубов, где пахло марихуаной и дорогим парфюмом, звона разбитой посуды и бесконечных тостов.

К трем часам ночи компания разрослась: к Татьяне присоединились две длинноногие манекенщицы из агентства «Форд», которых Брюс перехватил прямо у входа в закрытую VIP-ложу, просто расплатившись за их столик пачкой хрустящих стодолларовых купюр. Он пил текилу шотами, срывал аплодисменты публики безумными танцами на барной стойке, сорил чаевыми направо и налево и вел себя именно так, как должен вести себя дорвавшийся до безграничной кормушки двадцатилетний сопляк.

Внутри же попаданец сохранял ледяное спокойствие.

Пока рука гладила шелковистое бедро смеющейся русской танцовщицы, а пальцы второй выжимали лимонный сок прямо в бокал рыжеволосой модели, мозг методично фиксировал время. Три сорок пять. Через сорок минут на дальний склад в доках прибудет первая фура со свинцовыми экранами для подземного бункера. В шесть ноль-ноль Слейд Уилсон получит подтверждение первого транша на швейцарский счет. Все шло по плану, а этот кутеж был лучшим алиби, которое только можно купить за деньги. Ни один федерал, ни один репортер и уж тем более ни один проницательный детектив не заподозрит в полупьяном повесе создателя теневой криогенной империи.

Финал безумного марафона развернулся в президентском люксе отеля «Плаза», выкупленном Уэйном на полгода вперед.

Двери захлопнулись, отрезая шум спящего города, и тяжелая шелковая одежда полетела прямо на толстый ковер гостиной. Балерина оказалась на удивление страстной и гибкой: годы изнурительных тренировок у станка превратили ее тело в тугую, гибкую тетиву, готовую отзываться на каждое резкое движение. Модели не отставали, сбросив последние капли стеснения под действием шампанского и кокаина, рассыпанного тонкой дорожкой по зеркальному столику, к которому сам Брюс благоразумно даже не прикоснулся, незаметно смахнув порошок ладонью в ковер.

Молодое тело Уэйна работало на износ, демонстрируя звериную выносливость, на которую сорокалетний мужик из прошлой жизни не мог и надеяться. Он брал женщин жестко, жадно, выплескивая через постельную ярость всю накопившуюся ненависть к этому безумному миру комиксов, весь липкий ужас перед неизбежным приходом богов и монстров.

Татьяна стонала по-русски, срываясь на сдавленный шепот и впиваясь острыми ногтями в мускулистую спину наследника империи, пока он вбивал ее в широкую кровать, застеленную черным атласом, не давая перевести дух. Затем настала очередь рыжеволосой манекенщицы, чьи хриплые вскрики заглушались лишь мерным шумом кондиционера, выдувавшего в комнату прохладный воздух.

Это был дикий, первобытный шабаш, где смешались пот, дорогой алкоголь, чужие стоны и скрип пружин огромного матраса. Брюс трахал все, что двигалось в пределах номера, с остервенением обреченного гладиатора перед выходом на арену, выжигая из головы остатки человеческой рефлексии и сомнений. В этом мире выживают только безжалостные хищники, способные брать от жизни максимум, не оглядываясь на мораль и ханжеские сопли.

К семи часам утра комната наконец затихла.

В номере пахло остывшим сексом, пролитым вином и утренним туманом, пробивавшимся сквозь приоткрытую балконную дверь. Три обнаженных женских тела раскинулись на сбитых простынях в глубоком, изнуренном сне: балерина свернулась калачиком у подушек, разметав темные пряди по шелку, а манекенщицы спали в обнимку у края кровати, свесив длинные ноги на ковер.

Брюс сидел в тяжелом кресле у окна, накинув на плечи белый махровый халат. В пальцах дымилась тонкая турецкая сигарета, хотя он терпеть не мог табачный дым, но сейчас эта горечь приятно отрезвляла рецепторы.

Перед ним на низком столике лежала свежая, еще пахнущая типографской краской утренняя газета «Gotham Post», которую коридорный бесшумно просунул под дверь полчаса назад.

На первой полосе красовалась огромная зернистая фотография: размытый алый «Феррари», перегородивший тротуар у центрального отеля, и сам юный миллиардер, нахально обнимающий за талию двух полуодетых девиц на ступеньках ночного клуба.

Жирный черный заголовок кричал на весь штат: «НАСЛЕДНИК ИМПЕРИИ ПУСТИЛСЯ ВО ВСЕ ТЯЖКИЕ: БРЮС УЭЙН СПУСКАЕТ МИЛЛИОНЫ НА ШАМПАНСКОЕ, СУПЕРКАРЫ И РУССКИЙ БАЛЕТ!»

Чуть ниже мелким шрифтом шла ехидная колонка главного сплетника города, рассуждавшего о том, что юный Брюси окончательно сломался под грузом родительской трагедии и теперь прожигает жизнь, превращаясь в главного шута светской хроники, пока совет директоров компании пытается спасти семейные активы от полного банкротства.

Уэйн затянулся терпким дымом, выпустил плотную сизую струю в сторону окна и криво, хищно усмехнулся:

— Отличная работа, писаки. Кушайте, не подавитесь. Считайте меня тупым мажором, транжирой и бабником.

Он стряхнул пепел прямо на заголовок со своим именем, поднялся на ноги и пошел в душ. Через час в поместье его ждал Люциус с отчетами о закупке первой партии промышленных охладителей, и появляться там с похмельной рожей было никак нельзя. Ширма была возведена идеально: мир видел перед собой глупого мотылька, летящего на свет софитов, даже не подозревая, что прямо под их ногами этот самый мотылек методично бетонирует вход в ледяной ад.

Глава 4

Дождь за гигантскими витражными окнами пентхауса Уэйн-Тауэр лил сплошной серой стеной, превращая шпили готэмских небоскребов в размытые контуры затонувших кораблей. В просторном кабинете пахло крепким ямайским табаком, свежей типографской краской сверок и тем специфическим озоновым холодком, который исходил от тяжелого кондиционера, вмонтированного в дубовые панели стены.

На низком журнальном столике из полированного базальта лежали две вещи: свежий номер таблоида «Готэм Пост», где красовалась размазанная фотография пьяного в стельку наследника империи в обнимку с балериной, и старое, зачитанное до трещин на кожаном корешке флорентийское издание трактата Никколо Макиавелли.

Люциус Фокс сидел в глубоком кресле напротив, неторопливо помешивая серебряной ложечкой остывающий эспрессо. Его пальцы, привыкшие перелистывать тысячи страниц бухгалтерских балансов, мерно постукивали по плотной папке из прессованного картона с грифом строгой конфиденциальности.

— Город гудит, Брюс, — Фокс скользнул насмешливым взглядом по газетной полосе, где заголовок вопил о ночных похождениях юного плейбоя. — В клубе «Метрополь» шепчутся, что ты спустил на шампанское и чаевые швейцарам полугодовой бюджет средней школы в Ист-Энде. Старик Брэдфорд на утреннем заседании попечительского совета аж лоснился от самодовольства. Он прямым текстом заявил коллегам, что мальчишка Уэйн сломался, превратившись в обычного прожигателя жизни, а значит, совет директоров может безбоязненно продлить доверительное управление еще на пять лет.

Уэйн, стоявший у панорамного стекла спиной к комнате, тихо усмехнулся. Черная шелковая сорочка с закатанными по локоть рукавами обтягивала широкие плечи, руки покоились в карманах строгих брюк. В отражении мокрого стекла его серые глаза казались совершенно трезвыми, холодными и пустыми, словно у хищника, выслеживающего стадо у водопоя.

— Пусть радуются, Люциус. Презрение противника — самый дешевый и самый надежный камуфляж на свете, — Брюс развернулся и неторопливо подошел к столу, задев носком начищенного ботинка край газеты. — Макиавелли писал, что государю куда полезнее казаться мягким и никчемным, пока за спиной куется тяжелый меч. Если бы я пришел на совет в шерстяном костюме-тройке и начал задавать правильные вопросы о движении наличности через офшоры, эти старые лисы мгновенно забились бы по норам и ощетинились судебными исками. А так они видят сопливого мажора, которому нужны только быстрые чеки на шлюх и спорткары. Они расслабились, открыли горло и ждут, когда я попрошу добавки.

Фокс покачал головой, отложил ложечку и открыл верхнюю папку:

— Твой флорентийский советник был тем еще циником, но в корпоративном праве штата Нью-Джерси образца девяносто первого года чертовы догмы Возрождения натыкаются на скучные параграфы федеральной комиссии по ценным бумагам. Ты хочешь абсолютной власти над холдингом, не потеряв при этом капитализацию. Это как пытаться сварить суп из живой щуки, не расплескав воду из кастрюли.

— Никакой спешки, дорогой мой финансовый гений, — Брюс опустился на диван, закинув ногу на колено, и придвинул к себе первый лист с организационной структурой совета. — Мы не станем устраивать шумную Варфоломеевскую ночь на бирже. Резкие движения пугают Уолл-стрит, вызывают проверки регуляторов и обваливают акции. Власть забирают медленно, методично, с вежливой улыбкой и чашечкой дорогого чая в руках. Давай начнем по списку. Кто сейчас держит реальные рычаги управления помимо нашего семейного траста?

Люциус поправил очки в тонкой роговой оправе, его деловой тон стал сухим и размеренным:

— Костяк оппозиции составляют трое. Первый — Артур Брэдфорд, семьдесят два года, председатель комитета по аудиту. Контролирует восемь процентов голосующих акций через подставные фонды пенсионеров транспортного профсоюза. Старая закалка, патологическая жадность, спит и видит, как бы продать сталелитейное подразделение конкурентам из Чикаго за жирный откат. Второй — Реджинальд Эллиот, старый друг твоего покойного деда. У него шесть процентов, бешеная гордыня и уверенность в том, что фамилия Уэйн обязана ему самим фактом своего существования. И третий — судья в отставке Харлан Кэмпбелл, прикрывающий юридический тыл этой шайки за скромные три процента опционов и место в совете попечителей университета.

Уэйн внимательно скользнул взглядом по финансовым выкладкам, постукивая пальцем по полированному дереву:

— Классический триумвират жадности, спеси и бюрократического прикрытия. Помнишь, что говорил Никколо о людях такого сорта? «Людей следует либо ласкать, либо уничтожать, ибо за малое зло они отомстят, а за большое не смогут». Если мы просто попытаемся выкупить их доли по рыночной цене, они взвинтят планку до небес и поднимут вой в прессе о рейдерском захвате компании юным самодуром. Значит, действовать будем дифференцированно.

— И каков рецепт на этот раз? — с легкой иронией прищурился Фокс. — Яды в бокал на благотворительном вечере или взрыв яхты в заливе?

— Оставь дешевые детективные сюжеты сценаристам второсортного кино, Люциус. Реальный мир куда прозаичнее, — Брюс придвинул пальцем карточку Брэдфорда. — Старик ворует из пенсионного фонда докеров уже лет пятнадцать, перебрасывая излишки через панамские трасты на счета своей пассии на Багамах. Твои аналитики уже проверили эти проводки?

— Цифры сходятся до цента, — кивнул Фокс, и в его глазах блеснул хищный огонек профессионального азарта. — Двойная бухгалтерия прикрыта фиктивными договорами страхования морских грузов. Если передать эти папки окружному прокурору, старик получит лет двадцать строгого режима в компании тех самых парней, чьи пенсионные накопления он так весело спускал в казино.

— Прокурор нам пока без надобности, — покачал головой Уэйн. — Скандал ударит по репутации всей компании, а нам нужны тишина и послушание. Ты встретишься с Брэдфордом лично в пятницу, в его загородном гольф-клубе. Без юристов, за бокалом сухого мартини. Положишь перед ним копии этих проводок и скажешь простые слова: мистер Уэйн ценит его многолетний вклад в развитие семейного бизнеса и предлагает почетную отставку по состоянию здоровья. Его пакет акций выкупается нашим закрытым каймановым фондом со скидкой в сорок процентов от текущего биржевого курса.

— Он подавится оливкой от такой наглости, — усмехнулся Люциус.

— Подавится, покашляет, покроется холодным потом и подпишет все бумаги дрожащей рукой. Потому что альтернатива — тюремная камера в «Блэкгейте», где докеры с удовольствием объяснят бывшему филантропу разницу между дебетом и кредитом с помощью заточки из суповой ложки. Главное — оставить ему его виллу во Флориде и крошечный процент от прибыли, чтобы у старика осталась иллюзия сытой старости. Человек, которому оставили кусок хлеба с маслом, редко решается на войну с тем, кто держит его за горло.

Фокс сделал пометку в блокноте тяжелой перьевой ручкой:

— С Брэдфордом понятно, удар будет коротким и бескровным. А что делать с Эллиотом? У него безупречная репутация, ни цента мимо кассы, и он искренне считает себя последним оплотом морали в этом Содоме. Компромата на него нет, я проверял трижды.

Брюс поднялся с дивана, подошел к бару и налил в стакан минеральной воды, бросив туда ломтик лимона:

— Тщеславие — куда более разрушительный порок, чем банальная жадность, Люциус. Эллиот спит и видит свое имя на фасаде какого-нибудь монументального строения. Мы польстим его гордыне так, как ему и не снилось. Мы выделим железнодорожные терминалы и убыточный сталелитейный комплекс в отдельную независимую структуру — назовем ее, скажем, «Эллиот Индастриз». Предложим ему стать полновластным президентом этой компании в обмен на его долю в материнском холдинге Wayne Enterprises.

Люциус замер, переваривая услышанное, затем медленно снял очки и тихо рассмеялся:

— Ты дьявол, Брюс. Чистый, патентованный дьявол. Ты сбрасываешь на него токсичные промышленные активы, которые через пару лет сожрут сами себя из-за падения спроса на прокат, да еще и заставляешь его благодарить тебя за царский подарок. Совет директоров лишится самого упрямого консерватора, а мы избавимся от балласта, который тянул капитализацию вниз.

— Именно. Благодеяния нужно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали лучше, — цинично процитировал Уэйн, сделав глоток воды. — Старик получит свой персональный трон, медные таблички со своим именем на проходных и полный карман долгов перед банками, с которыми он будет возиться до самой могилы, совершенно позабыв о материнской компании. А когда его заводики окончательно встанут, мы выкупим их обратно за один символический доллар под видом программы спасения рабочих мест.

— Остается судья Кэмпбелл, — напомнил Фокс, постукивая ручкой по третьей папке. — Этот флюгер держит нос по ветру. Без Брэдфорда и Эллиота он останется в абсолютном меньшинстве.

— С судьей поступим еще проще, — холодно отозвался молодой миллиардер. — Мы удвоим его жалование в совете попечителей фонда Уэйнов и намекнем, что его племянник получит теплое кресло в городском арбитраже, как только освободится вакансия. Судьи любят комфорт и стабильность. Он проголосует за любое решение, которое мы спустим сверху, лишь бы его не лишали привычного пайка.

Люциус аккуратно закрыл папки, сложив их ровной стопкой перед собой, и посмотрел на юношу долгим, проницательным взглядом:

— Все это займет от трех до четырех месяцев методичной, незаметной работы. Никакой паники на бирже, никаких заголовков в «Уолл-стрит джорнэл». К лету девяносто первого года ты получишь семьдесят восемь процентов голосующих акций холдинга, консолидированных в твоих руках и закрытых трастах. Полный, безраздельный диктат. Но теперь ответь мне на главный вопрос, Брюс. Куда мы перенаправим высвободившиеся финансовые потоки?

Уэйн подошел к столу, оперся на него обеими руками и наклонился к управляющему. В его баритоне зазвучали низкие, гипнотические ноты абсолютной убежденности:

— Мы уходим в тень, Люциус. Официально Wayne Enterprises останется респектабельным производителем электроники, медицинского оборудования и строительным гигантом. Но вся реальная прибыль, все свободные миллиарды потекут в закрытое подразделение перспективных исследований.

— Опять твоя «прикладная экология»? — хмыкнул Фокс.

— Назови это как угодно. Мне нужны мощности для тяжелого подземного строительства. Мы выкупаем законсервированные соляные шахты под заливом и старые карьеры в пригороде. Туда пойдут тонны свинцового проката, композитные сплавы и промышленное криогенное оборудование, которое сейчас разрабатывает Виктор Фрис. Никаких внешних подрядчиков: строительные бригады формируются из наемников по закрытым контрактам через офшорные структуры.

Фокс нахмурился, в его взгляде мелькнула тень искренней тревоги:

— Ты строишь бункер, Брюс. Не просто защищенный комплекс, а настоящую подземную цитадель масштабов ядерной войны. Чего ты ждешь? Советский Союз доживает последние дни, холодная война практически окончена. С кем ты собрался воевать под землей?

Брюс выпрямился, бросил взгляд в окно, где сквозь пелену дождя мерцали огни мегаполиса, и горько усмехнулся:

— Люди всегда готовятся к прошлой войне, Люциус. Генералы ждут танковых клиньев в Европе, сенаторы боятся ядерных ракет, а биржевики дрожат перед инфляцией. Они слепы, как новорожденные котята. Настоящая буря придет не из Москвы и не из Пекина. Она свалится прямо с неба, вылезет из тайных правительственных лабораторий и поднимется со дна океана. Существа, перед которыми вся наша армия с ее ракетами и авианосцами будет выглядеть как кучка муравьев под солдатским сапогом.

Парень замолчал на секунду, давая тяжелым словам осесть в воздухе кабинета, а затем добавил с леденящим спокойствием:

— Когда этот день настанет, у человечества не останется ничего, кроме горстки психопатов в масках, возомнивших себя богами. И в этом цирке уродов я намерен быть единственным зрителем с заряженным ружьем и ключами от эвакуационного выхода. Работай по Брэдфорду, Люциус. Время работает на нас, но только до тех пор, пока мы не даем ему обогнать наши расчеты.

Фокс медленно поднялся, поправил галстук и протянул Брюсу руку. Рукопожатие получилось коротким, сухим и тяжелым, словно скрепление тайного пакта двух заговорщиков перед штурмом королевского дворца:

— Бумаги по фондам будут готовы к вечеру пятницы. Отдыхай, мистер Уэйн. И постарайся сегодня ночью не разбить еще один «Феррари». Городской совет искренне переживает за состояние фонарных столбов на набережной.

— О столбах пусть беспокоится дорожная служба, — весело усмехнулся Брюс, мгновенно натягивая привычную маску беззаботного богача. — А у меня сегодня благотворительный аукцион современного искусства. Буду с умным видом покупать мазню местных авангардистов за сотни тысяч долларов и строить глазки французской кураторше. Публика должна получать свое зрелище, Люциус. Особенно когда за кулисами уже расставляют гильотину.

Аукционный дом «Бергманн и сыновья» в старом финансовом квартале Готэма выглядел так, словно его архитекторы искренне пытались совместить величие римского Пантеона с безопасностью форта Нокс. Под высокими сводами, украшенными позолоченной лепниной и росписями на мифологические сюжеты, мерно гудел цвет местной аристократии. Мужчины в строгих смокингах с шелковыми лацканами неторопливо цедили виски тридцатилетней выдержки, дамы шуршали подолами вечерних платьев, а воздух был густо напоен ароматом французских духов, парафина от сотен свечей и тонким душком непомерной, застарелой спеси.

Брюс появился за полчаса до начала главных торгов, когда публика уже успела порядком захмелеть от бесплатного шампанского. На нем был безупречный смокинг полуночно-синего оттенка, сшитый портными с Сэвил-роу, белоснежная манишка сидела без единой складки, а галстук-бабочка красовался ровно под тем легким, нарочито небрежным углом, который отличает истинного денди от лакея в ливрее.

Стоило наследнику империи Уэйнов переступить порог, как по залу пробежал сдавленный шепоток. Вчерашние сплетни из утренних таблоидов сделали свое дело: почтенные матроны демонстративно отворачивали веера, скрывая хищное любопытство, а молодые дебютантки прожигали юношу взглядами, полными скрытой надежды стать следующей спутницей его безумных ночных гонок.

Попаданец лишь мягко улыбался, принимая бокал ледяного «Кристалла» с серебряного подноса и отвешивая вежливые кивки знакомым лицам. Маска легкомысленного повесы сидела на нем уже как родная кожа, позволяя скользить сквозь толпу незамеченным наблюдателем.

Его внимание привлекла не центральная сцена, где на бархатном постаменте выставили сомнительную абстракцию европейского авангардиста, и не пузатые городские чиновники, спорившие о ставках земельного налога.

Возле боковой витрины с древностями эпохи Птолемеев стояла женщина.

Она держалась чуть в стороне от основного скопления гостей, словно тень, случайно забредшая на яркий карнавал. Платье из черного струящегося шелка облегало фигуру так плотно и естественно, что казалось второй кожей, обнажая безупречную линию смуглой спины вплоть до самого основания поясницы. Короткая стрижка подчеркивала точеную, почти скульптурную шею, а в пальцах с неброским темным маникюром она вертела бокал, к которому за последние пять минут так ни разу и не прикоснулась.

Но главное заключалось в ее взгляде.

Пока остальные гости лениво листали аукционные каталоги, эта девушка изучала выставленную за бронированным стеклом черную базальтовую кошку с золотыми инкрустациями в глазницах. Причем смотрела она не на бирку с провенансом и не на тонкую резьбу по камню. Ее цепкий, холодный взор блуждал по углам стеклянного куба, методично сканируя датчики инфракрасного объема и заклепки внутреннего электронного замка.

— Если планируете забрать ее домой прямо сейчас, советую прихватить с собой толковый стеклорез с алмазным напылением и хорошую заглушку для высокочастотных датчиков, — негромко, прямо над ее ухом произнес Брюс, остановившись в полушаге за ее правым плечом. — Хотя местная охрана среагирует секунд через сорок, так что времени на вежливое прощание с публикой у вас почти не останется.

Незнакомка даже не вздрогнула. Ее плечи лишь плавно расправились, словно у потревоженной пантеры, а на губах, тронутых помадой цвета спелой вишни, расцвела ленивая, насмешливая улыбка.

Она медленно обернулась, скользнув по юноше оценивающим, обжигающе-зеленым взглядом из-под пушистых ресниц:

— Какая вопиющая грубость, мистер Уэйн. Подкрадываться к одинокой даме со спины и обвинять ее в дурных намерениях по отношению к египетским древностям. Я всего лишь восхищалась пластикой древних мастеров. Разве в Готэме уже ввели налог на искреннюю любовь к изящным искусствам?

— Налог пока не ввели, но наши законодатели как раз работают над этой досадной оплошностью, — Брюс отвесил легкий, безупречно галантный поклон, не сводя глаз с ее лица. — А насчет грубости готов спорить до хрипоты. Подкрадываются воры в переулках, я же подошел с подветренной стороны, шурша шелком и источая аромат вполне благонадежного колокола. Меня зовут Брюс. Хотя вы, кажется, уже успели навести справки через утренние газеты.

— Сложно не узнать человека, чья физиономия украшает передовицы рядом с новостями о падении индекса Доу-Джонса, — девушка качнула бокалом, заставляя золотистые пузырьки подняться к тонкому краю стекла. — Селина. Селина Кайл. Консультант по частным коллекциям и скромная ценительница редких безделушек.

— Скромная ценительница, которая смотрит на охранную систему витрины так, будто мысленно уже разобрала ее на микросхемы и сложила в вечернюю сумочку, — парировал молодой миллиардер, сделав шаг ближе и оперевшись локтем о деревянную панель соседней стойки. Расстояние между ними сократилось до границы приличия, по воздуху пробежал тонкий электрический разряд взаимного интереса. — Знаете, Селина, редкие безделушки имеют скверную привычку царапаться, если пытаться снять их с пьедестала без чека из кассы.

— О, вы недооцениваете мягкость правильного подхода, Брюс, — ее голос понизился до бархатного, урчащего полушепота, в котором сквозило откровенное лукавство. — К некоторым вещам просто нужно найти правильный ключик. Немного терпения, чуточку ласки, пара уверенных движений в темноте — и самая неприступная красота сама падает вам в руки, даже не подумав поднять тревогу.

— Звучит как выдержка из руководства по взлому сейфов. Или по соблазнению наивных наследников промышленных гигантов, — хмыкнул парень, с откровенным, но вполне эстетическим восхищением скользя взглядом по открытым плечам девушки. — Впрочем, во втором случае вам даже не понадобились бы отмычки. Я исключительно податлив, когда дело касается содержательных бесед с красивыми женщинами на фоне сомнительного антиквариата.

Селина тихо рассмеялась, запрокинув голову. В ее смехе не было светской фальши, он звучал живо, хрипловато и по-настоящему дерзко:

— Надо же. А светские хроникеры утверждают, будто юный мистер Уэйн тратит свой словарный запас исключительно на заказ дорогих вин и тосты в компании русских танцовщиц. Неужели таблоиды нагло врут почтенной публике?

— Таблоиды выполняют важнейшую социальную функцию: они дают людям возможность спать спокойно, думая, что богатые бездельники глупее, чем есть на самом деле, — Брюс подался чуть вперед, заглядывая прямо в изумрудную глубину ее глаз. — Если бы они знали, что я умею не только подписывать чеки, но и замечать интересные детали, на аукционах стало бы слишком душно от наплыва репортеров. Например, я заметил, что на ваших пальцах нет ни одного кольца, хотя дамы вашего круга обычно надевают на подобные рауты половину фамильного ломбарда.

— Украшения отвлекают внимание от сути, — парировала девушка, грациозно поведя тонкой бровью. — К тому же металл холодит кожу и оставляет следы на полированных поверхностях. Зачем обременять себя лишней тяжестью, если можно просто наслаждаться моментом?

— Железная логика профессионала, — одобрительно кивнул Брюс. — И что же говорит ваш наметанный глаз об этом конкретном лоте? Неужели эта кошка действительно стоит тех трехсот тысяч, которые за нее просит жадный аукционист?

— Камень посредственный, поздняя династия, провинциальная мастерская в Верхнем Египте, — небрежно бросила Селина, бросив короткий взгляд на экспонат. — Но вот золото в глазах... чистейшая самородная жила из Нубии. Очень редкая проба. И очень податливый материал. Настоящее сокровище для того, кто понимает толк в чистых линиях, а не гонится за музейным шумом.

— Какая жалость, — вздохнул юноша с притворным сожалением. — Я как раз думал выкупить ее и поставить на приборную панель своего нового спорткара вместо дурацкой собачки с качающейся головой. Теперь придется отказаться от этой затеи, чтобы не ранить ваш тонкий художественный вкус.

— Если вы посмеете прилепить реликвию четвертого века до нашей эры на торпеду своего кричащего итальянского корыта, Уэйн, я лично приду к вам ночью и оцарапаю капот, — сощурилась Селина, и в ее тоне проскользнула такая натуральная, острая угроза, от которой у любого другого завсегдатая клубов перехватило бы дыхание.

— Это официальное обещание свидания или просто угроза хулиганства в адрес частной собственности? — не моргнув глазом парировал Брюс, и его улыбка стала почти мальчишеской, с легким налетом хулиганского азарта. — Предупреждаю сразу: поместье охраняют злые садовники, а во рву вокруг восточного крыла водятся исключительно простуженные карпы. Так что вам придется проявить чудеса акробатики, чтобы добраться до гаража.

— Считайте это открытым финалом нашей маленькой пьесы, — мурлыкнула девушка, делая наконец крошечный глоток шампанского и глядя на него поверх тонкого хрусталя. — Люблю сложные маршруты. На легких дорожках всегда слишком много случайных попутчиков.

В этот момент в центре зала раздался звонкий удар деревянного молотка о медную подставку. Распорядитель торгов, пожилой джентльмен с моноклем и напыщенным выражением лица, откашлялся в микрофон:

— Дамы и господа! Мы переходим к лоту номер четырнадцать. Уникальная бронзовая миниатюра работы неизвестного фламандского мастера шестнадцатого столетия: «Спящий леопард на охотничьем трофее». Начальная ставка — сорок тысяч долларов.

В зале зашелестели номерные таблички. Какой-то пожилой сенатор с лоснящимися щеками лениво поднял руку, следом за ним вступил антиквар из Бостона, набивая цену до шестидесяти тысяч.

Селина едва заметно вздохнула, скользнув взглядом по тонкой бронзовой фигурке зверя, выставленной на помосте. В этом мимолетном движении ресниц было столько искреннего, неподдельного восхищения хищной пластикой металла, что Брюс прочитал ее желание так же ясно, как строки в финансовом отчете.

Не отводя взгляда от лица мисс Кайл, юноша небрежно поднял два пальца свободной руки:

— Сто пятьдесят тысяч.

По залу прокатился глухой вздох. Сенатор поперхнулся шампанским, аукционист на мгновение потерял дар речи, близоруко вглядываясь в дальний угол у витрин, а затем просиял маслянистой улыбкой:

— Сто пятьдесят тысяч от мистера Брюса Уэйна! Прекрасный, смелый жест истинного ценителя! Кто-нибудь желает повысить ставку? Сто пятьдесят тысяч — раз... два... Продано мистеру Уэйну!

Молоток звонко опустился.

Селина медленно повернулась к молодому человеку, скрестив обнаженные руки на груди. В ее зеленых глазах читалась смесь искреннего изумления, насмешки и чего-то похожего на настороженное уважение:

— Сто пятьдесят тысяч за кусок темной бронзы размером с кофейную чашку? Вы всегда так швыряетесь деньгами, когда хотите произвести впечатление на малознакомых женщин, Брюс? Это выглядит пугающе непрактично.

— Производить впечатление деньгами — занятие для биржевых выскочек, у которых нет фантазии, — спокойно ответил Уэйн, сделав знак распорядителю оформить доставку лота на имя семейного фонда. — Я просто подумал, что этот зверь слишком хорош, чтобы пылиться в пыльном кабинете какого-нибудь заплывшего жиром чиновника. Ему нужно место, где умеют ценить грацию и острые когти.

Он шагнул вплотную к девушке, склонился к ее уху так, что кончики его волос едва заметно коснулись ее виска, и добавил тихим, бархатным шепотом:

— Бронза простоит в моем кабинете до конца недели, Селина. Окна второго этажа западного крыла выходят прямо на старую террасу с диким виноградом. Замки там старинные, английские, с секретом в три оборота, но для настоящей ценительницы прекрасного это ведь не станет непреодолимым препятствием, верно?

Кайл замерла на секунду, вдыхая терпкий аромат его одеколона, затем чуть отстранилась и окинула парня долгим, глубоким взглядом, в котором больше не было снисходительности к богатому мальчику. Перед ней стоял опасный, умный и чертовски привлекательный игрок, знающий цену каждому слову и каждому жесту.

— Вы играете с огнем, мистер Уэйн, — тихо произнесла она, и кончики ее губ тронула искренняя, озорная усмешка. — Кошки ведь не просто гуляют сами по себе. Иногда они уносят с собой то, с чем хозяева дома совершенно не планировали расставаться.

— В этом доме слишком много лишних вещей, Селина, — улыбнулся в ответ Брюс, слегка коснувшись губами тыльной стороны ее тонких пальцев в безупречном прощальном жесте. — Главное — не забирайте ковер в холле. Альфред потратил три дня, чтобы оттереть с него следы прошлой жизни, и он мне этого точно не простит.

Оставив девушку с бокалом у витрины, молодой миллиардер развернулся и легкой, пружинистой походкой направился к выходу из зала, спиной чувствуя ее пристальный, неотрывный взгляд. Игра только начиналась, но первые фигуры на этой шахматной доске уже вставали на нужные клетки.

Глава 5

Старый эллинг для гидропланов на песчаной косе мыса Кармин давно сгнил изнутри, превратившись в гулкую жестяную коробку, где пахло соленой ржавчиной, вымоченным в мазуте деревом и прелыми водорослями. За пробитыми листами гофрированного железа шумел прибой залива, швыряя холодную мартовскую пену на бетонные сходни, а сквозь щели в перекрытиях тянуло сырым туманом, превращавшим дыхание в плотный пар.

Человек, сидевший на перевернутом деревянном ящике из-под авиационных свечей, не зажигал огня. Он просто слился с густой тенью у дальней стены, положив на колени короткий карабин с матовым воронением, и терпеливо слушал, как мерно хрустит мокрая галька под тяжелыми колесами подъезжающей машины.

Уэйн заглушил двигатель за сотню ярдов до ангара и прошел остаток пути пешком, не прячась и не пытаясь изображать разведчика на вражеской территории. На нем была простая армейская куртка из плотного брезента без знаков различия, высокие шнурованные ботинки и темный свитер с высоким воротом. Никаких телохранителей, никаких машин прикрытия в подлеске — жест безумный для любого богатого сопляка из верхов, но безошибочно понятный тому, кто всю жизнь провел на войне.

Тяжелая створка ворот скрипнула, впуская серый утренний свет, и Брюс перешагнул порог, остановившись ровно на той границе, где заканчивался луч и начинался сумрак.

— Под левой ключицей у тебя керамическая пластина, парень, — глухой, прокуренный баритон раздался из темноты без малейшего шороха предварительного движения. — Двигаешься слишком ровно для того, кто пару часов назад сошел со страниц светской хроники с бутылкой шампанского в обнимку. На двадцать шагов я вижу баланс твоего тела: ты опираешься на подушечки стоп, словно ждешь удара ножом под ребра каждую секунду.

Слейд Уилсон медленно поднялся с ящика, выходя на тусклый свет.

Высокий, сухой, с седой щетиной на хищном лице и черной повязкой, наглухо закрывавшей правую глазницу. Левый глаз — холодный, цвета зимнего ружейного ствола — скользнул по фигуре вошедшего с профессиональной цепкостью мясника, оценивающего тушу перед разделкой. От ветерана пахло пороховым нагаром, дешевыми сигариллами и той специфической звериной уверенностью, которую невозможно сымитировать дорогими курсами рукопашного боя.

— Поправка, Слейд. Керамики на мне нет, в такую сырость она только холодит грудину, — спокойно отозвался Уэйн, даже не шелохнувшись навстречу направленному в грудь стволу. — А стою я так потому, что готэмская грязь под ногами скользкая, а чинить связки в двадцать лет — непозволительная трата времени.

Уилсон опустил карабин стволом вниз, щелкнул предохранителем и неторопливо убрал палец со спускового крючка. На его обветренных губах проступила тонкая, едва заметная усмешка:

— Наследник империи с повадками кадрового диверсанта. Вашингтонские бюрократы уверяли меня, что мальчик просто сошел с ума от родительских миллионов и хочет поиграть в солдатики, пока совет директоров делит сталелитейные цеха. Зачем ты вытащил меня из Алжира, Уэйн? Наемников твоего уровня нанимают через тройные счета в Цюрихе, а не вызывают на полусгнившие склады личной запиской.

— Потому что посредники мыслят категориями комиссионных, майор. Они продают часы работы, количество патронов и суточные для пехоты. Мне же нужен человек, который понимает саму природу ремесла.

Брюс подошел ближе, бросив между ними на пыльный верстак тяжелую брезентовую сумку. Молния разошлась с сухим треском, обнажив плотные брикеты немаркированных золотых слитков швейцарской плавки и спутниковый телефон новейшей закрытой модификации.

Слейд даже не взглянул на металл. Его единственный глаз буравил лицо юноши, выискивая малейшую фальшь:

— Красивые слова для мальчишки, который пороха не нюхал. Война для вас, кабинетных стратегов, это стрелочки на штабных картах да графики биржевых котировок на медь.

— Война — это единственный честный процесс во вселенной, где энтропия берет свое без оглядки на морализаторов и юристов, — тихо, с леденящей искренностью произнес Брюс, и в его голосе зазвучала та самая поэзия чистого насилия, от которой у обычных людей стынет кровь. — Мир за пределами этих стен возомнил, будто цивилизация держится на конституциях, договорах и благотворительных обедах. Они забыли, что культура — это всего лишь тонкая пленка жира на поверхности котла, под которым полыхает первобытный огонь. Стоит пламени чуть разгореться, и вся эта позолота сгорает за считанные секунды. Меч не спорит с тем, кто слабее. Он просто рассекает плоть, восстанавливая природный порядок вещей.

Уилсон замер, его уцелевший глаз чуть сузился, впитывая каждую интонацию. Ветеран достал из кармана мятую пачку, чиркнул деревянной спичкой о коробок и выпустил в сырой воздух струю горького сизого дыма:

— Отсекать сухостой, чтобы лес не задохнулся в собственной гнили. Старая восточная песня. Но клинок тупится, если рубить им помои, парень. Кого ты собрался жечь?

— Всех, кто возомнит себя вправе стоять над родом людским, — отрезал Уэйн, шагнув вплотную к столу. — Девяностые будут временем распада. Советский колосс валится на бок, оставляя после себя арсеналы на миллионы стволов и тысячи голодных специалистов, готовых продавать биологическое оружие за мешок риса. Но это лишь рябь на воде. Скоро из лабораторий, из космоса и из древних руин полезет дрянь, перед которой обычные армии побегут как стадо испуганных овец. И когда это начнется, мне понадобится не взвод перепуганных призывников, а стая волков, способных перекусить хребет чудовищу, даже не спросив его имени.

Слейд медленно затянулся, стряхнул пепел прямо на золотой слиток и тихо, одобрительно хмыкнул:

— Ты говоришь как человек, который уже видел пепелище, хотя тебе едва перевалило за двадцать. Любопытно. Но армия из воздуха не берется. Любое отребье можно научить нажимать на спуск за пару месяцев, но превратить наемников в инструмент абсолютной воли можно только одним способом: пропустить их через ад, где выживание станет единственным инстинктом.

— Именно за этим я здесь, Слейд. Мы создаем частную военную компанию «Авангард». Официально — охрана гуманитарных миссий, сопровождение грузов Wayne Enterprises в нестабильных регионах, борьба с морским пиратством. Неофициально — полигон для отбора тех, кто способен держать строй, когда небеса раскалываются надвое.

— Где начнем обкатку? — коротко спросил Уилсон, мгновенно переходя на деловой тон профессионала, для которого человеческие жизни давно превратились в расходный материал.

— Африка и Ближний Восток, — Брюс развернул на досках потрепанную топографическую карту двух континентов. — Никаких спутников наблюдения, никакой международной прессы, сплошная серая зона, где кровь дешевле питьевой воды. В Анголе и Сьерра-Леоне сейчас кипит кровавая каша вокруг алмазных приисков. Ты зайдешь туда под видом частных охранников концессий. Твоя задача — не держать оборону блокпостов, а вести маневренную охоту. Прогнать новобранцев через тропические лихорадки, засады в буше и ночные штурмы укрепленных лагерей местных полевых командиров. Огнем и мечом, без жалости и пленных. Те, кто дрогнет или начнет рассуждать о правах человека, остаются гнить в саванне.

— Жестко. Но джунгли учат только индивидуальному выживанию, — заметил Слейд, постукивая по карте загрубевшим пальцем. — Настоящая спайка подразделений рождается на открытом пространстве, где работает тяжелая техника и дальнобойная артиллерия.

— Для этого у нас есть Персидский залив и истощенные границы Леванта, — подхватил мысль Уэйн, и Уилсон лишь едва заметно кивнул, оценив безупречную логику замысла. — После недавней бури в пустыне там осталась масса бесхозного железа, бродячих батальонов республиканской гвардии и религиозных фанатиков всех сортов. Второй эшелон пойдет туда. Песчаные бури, работа малыми группами на броневиках, ночные корректировки огня и зачистка подземных бункеров. Мои лаборатории обеспечат вас экспериментальными средствами связи, индивидуальными системами фильтрации и новыми композитными бронежилетами. Ты испытаешь все эти игрушки в реальном бою на живом мясе.

— Мне понадобятся люди с особыми навыками, — прищурился наемник. — Не просто стрелки из морской пехоты. Психопаты, которых военные трибуналы с удовольствием вздернули бы на рее, умей они их поймать.

— Список уже готов, — Брюс достал из кармана запечатанный конверт. — Флойд Лоутон присоединится к твоей группе в Бейруте через две недели. Парень ищет хорошей смерти, но стреляет так, будто родился с оптикой вместо правого глаза. В Каире тебя встретит Рик Флэг, он займется координацией снабжения и дисциплиной на базах. А для тяжелых задач в прибрежных зонах мы сейчас готовим перевод одного... крайне экзотического экземпляра с Гавайев.

Слейд вскрыл конверт, пробежал глазами по первым строчкам и тихо присвистнул:

— Ты собираешь не охранное агентство, Уэйн. Ты собираешь личный легион мясников. Вашингтонские генералы удавятся от зависти, если узнают, какой зверинец ты ставишь под ружье.

— Вашингтонские генералы слишком заняты подсчетом пенсий и распилом бюджета на новые бомбардировщики, Слейд. Они ослепли от собственной сытости. Когда их карточный домик зашатается, они прибегут к нам на коленях, умоляя навести порядок.

Уилсон помолчал несколько секунд, глядя сквозь дыру в крыше на свинцовые тучи, ползущие над заливом, затем затушил окурок о край железного верстака и протянул Брюсу широкую, мозолистую ладонь, исполосованную старыми шрамами:

— Полная автономия в зоне боевых действий. Никаких наблюдателей с юридическими дипломами за моей спиной. Если мне понадобится сжечь деревню ради сохранения роты — я сожгу ее, не спрашивая твоего совета директоров.

— Единственный закон для тебя — выполнение боевой задачи и абсолютное молчание, — Брюс сжал чужую ладонь крепким, тяжелым хватом, ни на миллиметр не уступив в силе генетически улучшенному ветерану. — Мне не нужны оправдания, мне нужны выжившие псы, готовые рвать по первой команде.

— По рукам, мистер Уэйн, — на лице Слейда впервые мелькнуло подобие искреннего уважения к стоящему перед ним человеку. — Первый транспорт вылетает в Луанду в пятницу ночью. Через полгода я верну тебе не просто наемников. Это будут псы войны, знающие вкус человечины и понимающие только один язык — свинец и сталь.

— Счастливой охоты, майор, — Брюс развернулся и неторопливо пошел к выходу из эллинга, где холодный ветер уже разгонял остатки утреннего тумана. — Постарайся оставить в живых хотя бы половину. Настоящая работа для них начнется только тогда, когда этот мир окончательно сойдет с ума.

Тяжелый дизельный траулер «Орион», переоборудованный на верфях Сан-Диего в плавучую исследовательскую платформу, мерно переваливался на шестиметровых волнах в сорока милях к юго-западу от гавайского рифа Френч-Фригат.

Ночь стояла черная, беззвездная. Над палубой свистел шквалистый тихоокеанский ветер, швыряя в лицо ледяные соленые брызги вперемешку с мелкой моросью. Воздух вокруг судна был насквозь пропитан приторной, тяжелой вонью: в кормовой части прямо в кипящий пенный след непрерывно опорожнялись два промышленных измельчителя, перемалывая в кашу сотни туш свежего австралийского скота, бочки с тунцовой кровью и концентрированные феромонные стимуляторы, синтезированные в лабораториях Уэйна.

Кровавый след тянулся за кормой на мили, создавая в океанской толще непреодолимый для любого морского хищника зов первобытного голода.

Брюс стоял на открытом капитанском мостике, уцепившись ладонями в прорезиненных перчатках за стальной поручень. На молодом миллиардере был глухой штормовой комбинезон из черного неопрена с титановыми нитями и тяжелые палубные ботинки с противоскользящими шипами. Никаких смокингов и легкомысленных улыбок для светской хроники: лицо окаменело, серые глаза неотрывно буравили зеленый фосфорный круг гидроакустической станции.

Рядом тихо потрескивал армейский радиосканер, перехватывавший панические переговоры береговой охраны Перл-Харбора. Военные три дня назад потеряли свой секретный «объект» во время транспортировки на полигон атолла Мидуэй. Зверь просто перекусил швартовые цепи в трюме плавдока, проломил обшивку ниже ватерлинии и ушел на глубину, оставив после себя десяток разорванных на куски водолазов.

— Объект приближается на курсовом угле тридцать, — монотонно доложил оператор сонара, не отрывая взгляда от экрана. — Скорость — тридцать пять узлов. Глубина — восемьдесят метров. Он идет прямо по нашему шлейфу, сэр. И размеры... господи помилуй, эта туша весит не меньше полутора тонн.

— Приготовить гидравлические лебедки и подать питание на накопители, — спокойно скомандовал Уэйн, не повышая голоса. — И заглушите главный дизель. Переходим на маневровые электромоторы. Парень должен думать, что наткнулся на легкую добычу.

Судно резко сбавило ход, мерный рокот двигателей сменился тихим свистом генераторов.

Океан за бортом внезапно закипел.

Сначала из черной маслянистой воды в свете палубных прожекторов показался гигантский, уродливый спинной плавник, оставлявший за собой пенные буруны. Затем волна с грохотом раскололась, и на поверхность выметнулась чудовищная масса плоти. В лучах галогеновых ламп блеснула серо-синяя шагреневая кожа, покрытая застарелыми белесыми шрамами от гарпунов и корабельных винтов. Пасть, способная без труда перекусить пополам легковую машину, распахнулась, обнажив частокол загнутых назад треугольных зубов размером с ладонь взрослого мужчины.

Существо яростно впилось в подвешенную над кормовым слипом тушу быка, и стальной трос толщиной в палец натянулся со звоном лопнувшей струны.

— Огонь, — коротко бросил Брюс в наручный коммуникатор.

С бортовых турелей со свистом сорвались четыре тяжелых пневматических гарпуна. Закаленные титановые наконечники вонзились в толстую шкуру чудовища под плавниками и в основание массивного хвоста, не пробивая жизненно важных органов, но раскрывая внутри подкожной клетчатки широкие удерживающие якоря. Вслед за ними в воду ушли толстые медные жилы в бронированной изоляции.

Вода за кормой взорвалась фонтанами кровавой пены. Раненый полубог взревел — низким, инфразвуковым ревом, от которого завибрировали стекла ходовой рубки и заломило зубы у всей палубной команды. Чудовище рвануло вперед с чудовищной мощью дизельного локомотива, пытаясь утащить пятисоттонный траулер на дно, и нос корабля опасно задрался вверх.

— Держи натяжение! — крикнул старпом, хватаясь за переборку. — Лебедки горят!

— Подать первый импульс, сорок процентов, — приказал Брюс, уже спускаясь по трапу прямо на залитую пеной и кровью нижнюю палубу.

Рубильник на распределительном щите грохнул, замыкая цепь. В воду ушел разряд колоссальной мощности. Океан вокруг траулера озарился призрачным голубым сиянием, вода зашипела, превращаясь в пар. Нанауэ дернулся всем своим колоссальным телом, мышцы свело судорогой, пасть бессильно распахнулась, выпуская остатки растерзанной говядины.

Гидравлический кормовой кран взвыл турбинами, выбирая слабину тросов, и через две минуты полубессознательную, тяжело дышащую тушу выволокли по наклонному слипу прямо на усиленную бронеплитами рабочую площадку.

Зрелище вблизи внушало суеверный ужас.

Это была не просто акула. Торс, руки и плечи существа напоминали анатомию античного титана, переплавленного с глубоководным монстром. Грудные мышцы бугрились под толстой, непробиваемой для обычных пуль шкурой, пятипалые лапы заканчивались черными серповидными когтями, а из щелей жабр на массивной шее с хрипом вырывался горячий, пахнущий тухлой рыбой пар.

Стоило чудовищу коснуться сухой палубы, как первобытная ярость снова взяла верх. Нанауэ оскалился, взмахнул мощным хвостом, сминая стальной леерный столбик в лепешку, и попытался встать на четвереньки, оглашая ночное небо бешеным хриплым рыком.

— Стой на месте, рыбка, — холодно произнес Брюс, подходя вплотную к бьющемуся исполину.

В руках юноши были две длинные штанги с изолированными рукоятями, увенчанные полусферическими медными электродами. Не дожидаясь, пока зверь наберет инерцию для броска, Уэйн резким, выверенным движением вогнал контакты прямо в височные впадины существа — туда, где под кожей располагались ампулы Лоренцини, сложнейшая электросенсорная система, отвечающая за ориентацию в пространстве.

— Разряд. Короткая серия по три герца.

Голубая дуга вспыхнула с сухим треском.

Нанауэ взвыл, зажмурив черные, круглые, лишенные зрачков глаза. Его гигантское тело забилось в конвульсиях, но это не была слепая агония: импульсы определенной частоты не сжигали нервную систему, а гасили в мозгу животный приступ сенсорной перегрузки, искусственно возвращая нейроны к состоянию покоя.

Спустя десять секунд ток отключили.

Монстр тяжело рухнул брюхом на рифленую сталь палубы. Жабры судорожно вздымались, из уголка пасти текла густая слюна, но взгляд черных бусин внезапно изменился. Бешеная муть океанского хищника ушла, уступив место тяжелой, тягучей осмысленности.

Брюс отбросил штанги в сторону, жестом приказал матросам опустить карабины и сел прямо на перевернутый деревянный ящик для снастей в трех шагах от раскрытой челюсти чудовища. Достав из кармана комбинезона складной нож и крупное зеленое яблоко, он спокойно срезал кожуру, закинул дольку в рот и начал неторопливо жевать, глядя прямо в глаза пленнику.

Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь плеском волн за бортом.

— Больно... внутри головы, — внезапно проскрежетал монстр.

Голос Нанауэ напоминал звук перемалываемых жерновами базальтовых булыжников. Это был глубокий, рокочущий бас, с трудом ворочавший человеческие согласные, но в нем не было и следа звериной бессмысленности.

Матросы на мостике испуганно переглянулись, кто-то судорожно передернул затвор, но Уэйн даже бровью не повел.

— Зато мыслить стало легче, верно? — ровно отозвался Брюс, срезая еще одну дольку фрукта. — Когда ампулы забиты шумом винтов и сонаров, трудно оставаться рассудительным. А военные на базе вряд ли утруждали себя тонкой настройкой твоих мозгов. Они просто лупили тебя шокерами по ребрам, когда ты отказывался прыгать через кольцо.

Акулоголовый медленно, с металлическим скрежетом когтей по бронеплитам, приподнял массивную голову. В черных омутах его глаз блеснуло искреннее, детское удивление пополам с лютой обидой:

— Они... плохие. Давали тухлое мясо. Били железными палками. Говорили: «Тупая рыба, оружие номер четыре». Я не оружие. Я Нанауэ. Отец — Царь всех вод, Великая Акула. А они... карлики в белом. Я сломал их клетку. Перекусил пополам толстого в очках. Он смешно пищал.

Брюс тихо усмехнулся, проглотив яблоко:

— Толстый в очках заслужил, спорить не стану. Кормить сына бога протухшей рыбой — это верх неуважения к морской знати. Но давай начистоту, парень. Ты ведь не тупая рыба, хотя очень старательно ее изображаешь, когда тебе лень напрягать извилины.

Нанауэ насупился. Эта мимика на широкой морде хищника выглядела почти комично: чудовище надуло мясистые губы точь-в-точь как двенадцатилетний пацан, которого взрослые поймали на краже яблок в чужом саду:

— Ты тоже хочешь посадить Нанауэ на цепь? Привязать веревки, сказать: «Плыви туда, взорви ту лодку»? Я тебя съем, маленький человек. У тебя мягкие кости. И пальто не спасет.

— Съесть ты меня, конечно, можешь, — согласился Уэйн, лениво поигрывая лезвием ножа. — Правда, в твоем теле сейчас сидят четыре гарпуна. В каждом из них — по заряду термита с дистанционным детонатором. Мой человек на мостике держит палец на кнопке. Ты успеешь сделать два шага, после чего твои внутренности прожарятся до состояния хорошего стейка. Глупая смерть для будущего владыки океана, не находишь?

Монстр недовольно заворчал, покосившись на торчащие из шкуры металлические стержни. Зубы со скрежетом сомкнулись, выбив искру:

— Чего ты хочешь? Говори быстрее. На воздухе сушит жабры. Воняет гарью.

— Я хочу предложить тебе работу, Нанауэ. Настоящую, мужскую работу, а не собачью службу у перепуганных генералов.

— Какую работу? — в голосе великана прорезалось настороженное любопытство.

— Военную, — Брюс поднялся с ящика, подошел на шаг ближе, полностью игнорируя смертоносную близость челюстей, и заговорил с той веской, уважительной интонацией, с которой взрослые говорят с гордыми, ершистыми подростками: — Ты сильный. Ты быстрее любого эсминца в воде и крепче танковой брони на суше. Но один ты пропадешь. Военные не отстанут. Они поднимут авиацию, забросают твои рифы глубинными бомбами, отравят заливы химикатами. Тебя загонят в угол и все равно убьют. Не потому, что ты злой, а потому, что они тебя боятся.

Нанауэ опустил морду, его когти тяжело проскребли по мокрому металлу:

— Люди всегда боятся. Кричат, когда видят зубы. Отец говорил: люди слабые, но их много, как муравьев на мертвом ките.

— Твой отец был чертовски прав, — кивнул Брюс. — Но со мной все будет иначе. Ты получишь собственный охраняемый сектор в закрытом глубоководном доке. Никаких клеток и железных палок. Каждый день — тонна свежайшей говяжьей вырезки, парного тунца и баранины. Столько еды, сколько сможет вместить твое брюхо.

— И... никакой тухлятины? — недоверчиво хмыкнул полубог, жадно облизнувшись широким сизым языком.

— Только высший сорт, лично прослежу. Но взамен, когда я скажу «фас» — ты пойдешь за мной. Ты будешь ломать корабли тех, на кого я укажу. Ты будешь вытаскивать со дна контейнеры, которые мне нужны, и отрывать головы ублюдкам, которые думают, что могут прятаться от меня на закрытых островах. Ты станешь не подопытной крысой, Нанауэ. Ты станешь моим главным морским козырем. Ударным кулаком, перед которым содрогнутся целые флоты.

Чудовище замерло. В его примитивном, но гордом разуме шла яростная борьба.

Образ жизни наемника с неограниченным пайком и признанием его божественного статуса ложился на подростковую психологию сына Акулы идеально. Здесь не было унизительной муштры, здесь предлагали охоту, сытость и силу.

— А стрелять... током больше не будешь? — жалобно, почти по-человечески спросил великан, скосив глаз на брошенные электроды.

— Если будешь слушать команды и держать мозги в холоде — и пальцем не трону, — твердо ответил Брюс, спрятал нож в карман и протянул вперед открытую правую ладонь. — Мы договорились, сын Акулы?

Гигантская туша зашевелилась. Нанауэ с кряхтением приподнялся, опираясь на массивные лапы. Его огромная пятипалая конечность, покрытая шершавой чешуей, медленно поднялась и легла поверх руки человека. Разница в размерах была чудовищной — лапа монстра могла раздавить запястье миллиардера в кашу одним легким сжатием.

Но хватка оказалась осторожной, почти бережной.

— Договорились, маленький босс, — пророкотал Нанауэ, и в углах его пасти промелькнуло нечто, подозрительно напоминающее самодовольную ухмылку. — Но если мясо будет с душком... я съем повара.

— Договорились. Если повар облажается — я сам выдам тебе гарнир, — рассмеялся Брюс.

Развернувшись к застывшей в оцепенении команде, молодой хозяин империи отдал четкую команду:

— Снять гарпуны, обработать раны антибиотиком широкого спектра и запустить систему орошения морской водой. Мы возвращаемся на материк. Наш новый оперативник проголодался, а в холодильниках базы как раз простаивает партия отборного ангуса.

Океан за бортом продолжал реветь, но на палубе «Ориона» уже царил новый порядок: древний полубог нашел своего хозяина, даже не поняв, что поводок из сочного мяса и лести держит куда крепче любых титановых цепей.

Глава 6

Панорамные окна двухуровневого пентхауса в Даймонд-Дистрикт выходили прямо на шпили Готэм-Сити, тонувшие в привычной для этой весны свинцовой хмари. Внутри царил тот сорт дорогого и ленивого беспорядка, который могут позволить себе только люди с неприлично большими фамильными трастами. По полированному паркету змеился тяжелый кабель от японского проигрывателя «Накамичи», из колонок тягуче лился виниловый соул, а на низком столике из белого каррарского мрамора громоздились пустые бутылки из-под «Вдовы Клико», хрустальные ведерки с подтаявшим льдом и забытые серебряные пепельницы, источавшие тонкий ментоловый дымок.

На широком диване, обитом пудровым бархатом, полулежала Вероника Вриланд — главная надежда бродвейских подмостков этого сезона и наследница одного из старейших семейств города, чьи предки делили здешние болота еще с голландскими колонистами. На ней было полупрозрачное шелковое платье жемчужного оттенка, небрежно спадавшее с одного плеча, а длинный мундштук из слоновой кости она держала с той ленивой театральной грацией, которой обычно учат на закрытых курсах драматического искусства в Бостоне.

Чуть поодаль, прямо на пушистом ковре, сидела Татьяна Воронцова, грациозно поджав под себя длинные тренированные ноги. Балерина уже скинула туфли, заменив их на шелковые домашние туфли с пушком, и с откровенным удовольствием намазывала черную зернистую икру прямо на теплый круассан, демонстративно игнорируя диетические предписания своего строгого балетмейстера.

— Брюси, душа моя, если ты сейчас же не оторвешься от своего бара и не нальешь мне еще бокал, я начну декламировать монолог леди Макбет прямо на этот роскошный персидский ковер, — протянула Вероника, закинув ногу на ногу и выпуская тонкую струю дыма в сторону массивной хрустальной люстры. — И поверь, мой репетитор уверяет, что в приступе безумия я бываю совершенно невыносима.

Уэйн, стоявший у хромированной барной стойки в расстегнутой на три пуговицы шелковой рубашке, усмехнулся и неторопливо подцепил серебряными щипцами крупный кусок льда:

— Угрожать шекспировской трагедией человеку, который вчера провел три часа на закрытом заседании попечительского совета городской оперы — чистой воды садизм, дорогая. Старик Кэмпбелл чихал там с таким надрывом, что заглушал весь второй акт «Аиды». Держи свое шампанское, только не вздумай уснуть до того, как мы решим, на чьей яхте плывем завтра к мысу Мэй.

— В России за такие разговоры о высоком искусстве ссылали в Сибирь, — весело вставила Татьяна, откусывая круассан и щурясь от удовольствия. — Сидят два буржуя, один богаче другого, и жалуются на оперу. Брюс, налей лучше водки. Твое французское шипучее зелье годится только для того, чтобы полоскать горло перед репетицией.

— Терпение, Танечка, до водки мы доберемся ближе к полуночи, когда этот город окончательно погрузится в первобытный хаос, — отозвался Брюс, вручая Веронике бокал и попутно мазнув пальцами по ее обнаженной ключице.

Актриса замурлыкала, прижимаясь щекой к его теплой ладони, а серые глаза молодого миллиардера тем временем уже зацепились за циферблат тяжелого хронометра «Патек Филипп» на собственном левом запястье.

Внешне часы выглядели как безупречный образчик швейцарской классики в платиновом корпусе, но секундная стрелка внезапно замерла, дернулась трижды против часовой стрелки, а под сапфировым стеклом едва заметно вспыхнула крошечная точка светодиода. Прибор едва ощутимо завибрировал, посылая в кость предплечья серию закодированных импульсов.

Инженерный отдел Фокса вышел на защищенный канал.

— Дамы, прошу меня простить ровно на пять минут, — состряпав виноватую мину избалованного мальчишки, произнес Брюс, поднимаясь с дивана. — Семейный брокер из Лондона проснулся и требует подтверждения опциона на поставку малайзийского каучука. Если я не наговорю ему на автоответчик пару грозных фраз, дядя Люциус завтра на завтраке снимет с меня стружку без наркоза.

— Опять эти скучные цифры, — капризно надула губы Вероника, лениво потянувшись за бокалом. — Лети, мой золотой мальчик. Только если ты задержишься, мы с Таней выпьем весь твой запас белужьей икры и устроим здесь филиал революционного матросского клуба.

— Я оставлю вам охрану у дверей, чтобы матросы вели себя прилично, — подмигнул Уэйн и легкой походкой направился в глубину апартаментов, скрывшись за тяжелыми дубовыми дверями малого кабинета.

Щелкнул внутренний шпингалет, отсекая звуки музыки и пьяного женского смеха.

Маска веселого повесы слетела в ту же секунду. Лицо Брюса стало жестким и собранным. Он подошел к массивному книжному шкафу, нажал на скрытую кнопку в декоративной панели и извлек миниатюрную костяную гарнитуру связи, плотно севшую в ушную раковину. Большой палец привычно коснулся рифленой головки заводного механизма часов, переключая реле коммутатора на прямую шифрованную линию с закрытым доком в заливе Бладхейвен.

В ухе зазвучал сухой, скрипучий голос ведущего материаловеда секретного сектора:

— Мистер Уэйн, данные по полимерному композиту для проекта «Титан» сформированы. Мы завершили третий цикл баллистических тестов. Сплав бора, титана и сверхвысокомолекулярного полиэтилена показал ошеломляющие результаты. Вес нагрудного сегмента удалось снизить до сорока пяти килограммов при сохранении полной плавучести в соленой воде. Бронеплита держит прямое попадание бронебойной пули пятидесятого калибра с пятидесяти ярдов без остаточной деформации подложки.

— Что с подвижностью грудных плавников и жаберных щелей? — негромко спросил Брюс, глядя в темное окно на далекие огни порта. — Наш подопечный не танк на гусеницах, ему нужна маневренность. Если броня станет натирать шарниры или глушить сенсорику, он просто сорвет ее когтями в первом же погружении.

— Мы использовали подвижные чешуйчатые секции с гидродинамическим профилем, сэр. В воде сопротивление снижается на двенадцать процентов по сравнению с голой кожей. Пластины скользят по кевларовым направляющим. Но есть сложность: объект выражает крайнее недовольство примеркой. Полчаса назад он откусил манипулятор гидравлического подъемника и швырнул станину в смотровое окно шлюза.

— Переключите меня на его блок, — распорядился Уэйн, присаживаясь на край кожаного кресла. — И оставьте канал открытым.

Щелкнуло реле, в динамике раздался тяжелый, утробный гул нагнетателей морской воды, прерываемый недовольным, клокочущим хрипом, больше похожим на рычание камнедробилки.

— Нанауэ, — спокойно произнес Брюс, понизив голос до мягкого, но непререкаемого тембра. — Мне докладывают, что ты снова портишь казенное железо. Тебе мало сырого мяса, или ты решил проверить, насколько хорошо электрические штанги пробивают толстую шкуру на затылке?

В трубке на пару секунд воцарилась тишина, после чего акулий полубог шумно выдохнул, заставив воду в резервуаре забурлить:

— Железо липкое, маленький босс. Холодное. Жмет под лапами. Зачем Нанауэ панцирь? Нанауэ — акула. У акулы нет панциря, панцирь есть у глупой медленной черепахи, которую легко расколоть зубами. Люди в белых халатах тычут в меня линейками. Я хотел их съесть, но ты сказал: людей в белом есть нельзя, они невкусные.

Брюс тихо хмыкнул, доставая из кармана брюк дорогую зажигалку и щелкая полированной крышкой:

— Они действительно невкусные, друг мой, от них несет хлоркой и канцелярским клеем. А панцирь тебе нужен не для защиты от местных селедок. Скажи мне, великий воин, ты читал книгу, которую я оставил тебе на водонепроницаемом планшете на прошлой неделе?

Монстр глухо заворчал, перебирая лапами по кафельному дну бассейна:

— Читал. Буквы мелкие. Джек Лондон. «Морской волк». Глупая книга.

— Вот как? И почему же она глупая?

— Этот Волк Ларсен... он сильный. Ломает людям кости, командует кораблем, забирает все, что хочет, — в басе Нанауэ прорезались нотки неподдельного подросткового азарта, спорящего со взрослым наставником. — Он правильный вожак! Но потом начинает говорить длинные слова, пускает слюни, у него болит голова, и он дохнет как слепой тюлень на камнях! Зачем быть таким умным, если тебя потом выбрасывают за борт свои же матросы? Сила — это когда ты кусаешь первым!

Уэйн улыбнулся уголком рта, слушая этот наивный, первобытный анализ. Рыба начинала думать. Пока криво, грубо, упираясь в животные инстинкты, но синапсы в этой гигантской башке уже выстраивали первые сложные логические цепочки.

— А ты не подумал, Нанауэ, почему Ларсен вообще сумел собрать команду и заставить сотню головорезов подчиняться себе без единого выстрела? — Брюс медленно заговорил, чеканя каждое слово с расчетом опытного дрессировщика. — Обычная акула способна разорвать одного человека. Двух. Ну, десяток, если повезет. А потом приплывает китобойное судно, бросает в воду гарпун с пороховым зарядом — и от великого хищника остаются только ошметки на волнах. Ларсен проиграл не потому, что был слишком умен. Он проиграл потому, что считал себя единственным хищником в океане и не позаботился о броне для своего разума.

В динамике послышалось тяжелое сопение. Полубог переваривал мысль, ворочая тяжелыми челюстями:

— Броня для разума?..

— Именно. Если ты хочешь быть просто цирковой зверюгой, которую военные пристрелят при первой же возможности — срывай пластины, жри крабов и жди, когда тебе в жабры прилетит торпеда. Но если ты действительно сын Великого Царя Вод, ты должен быть неуязвим. И твоя шкура, и твой мозг. Броня защитит тебя от крупнокалиберных пушек тех кораблей, которые мы скоро пойдем топить. А книги научат тебя видеть ловушки до того, как захлопнется капкан. Ты понял меня, парень?

Нанауэ замолчал на добрую минуту. Было слышно, как огромная туша медленно разворачивается в толще воды, поднимая тяжелые буруны.

— Черепахи... живут дольше акул, — наконец неохотно буркнул гигант. — Но я не черепаха. Я буду акулой в черном железе. Пусть люди в белом подходят. Только если они опять станут смеяться над моими пальцами — я оторву кран.

— Смеяться они не посмеют, я лично предупредил начальника смены, — мягко резюмировал Брюс. — На завтра я заказал тебе три туши молочных телят и второй том похождений капитана Блада. Попробуй разобрать, почему пираты делили добычу по долям, а не отбирали все у слабых. Обсудим в четверг.

— Ладно, — отозвался Нанауэ уже заметно спокойнее. — Мясо пусть нарежут крупными кусками. И скажи технику, чтобы вернул радио. Там пела женщина. Голосистая, как раненая чайка. Мне понравилось.

— Будет тебе радио, мыслитель, — усмехнулся юноша и отключил связь, щелкнув головкой хронометра.

Светодиод погас. В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь дождем за окном. Инструмент ковался медленно, но верно: через год этот двухметровый зверь научится не просто рвать броню вражеских фрегатов, но и просчитывать тактические маневры, превращаясь из слепого тарана в идеального глубоководного диверсанта.

Поправив манжеты сорочки и взъерошив пятерней темные волосы, чтобы вернуть себе вид слегка захмелевшего повесы, Брюс распахнул дубовые двери и шагнул обратно в залитую теплым светом гостиную.

— Ну наконец-то! — воскликнула Вероника, победоносно потрясая бокалом, в котором вместо шампанского уже плескалась прозрачная ледяная жидкость. — Наш финансовый гений соизволил спуститься к простым смертным. Мы с Татьяной как раз спорили, сможешь ли ты с ходу назвать столицу Малайзии, или твои познания в географии ограничиваются картой винных погребов Бордо.

— Куала-Лумпур, радость моя, — легко парировал Брюс, падая на диван между двумя красавицами и по-хозяйски приобнимая обеих за тонкие талии. — И поверь мне, местный каучук интересует меня исключительно как материал для новых непромокаемых плащей, в которых так удобно катать капризных актрис по ночному заливу. Ну что, барышни, кто готов проверить, правда ли русская водка согревает лучше, чем объятия наследника Уэйнов?

Татьяна заливисто рассмеялась, чокаясь своей рюмкой с его бокалом, а Вероника уже тянулась алыми губами к его шее, шепча что-то дерзкое и дразнящее прямо в мочку уха.

Музыка гремела, за окнами шумел ночной Готэм, уверенный в том, что юный Брюси окончательно прожигает остатки родительского состояния в бессмысленном угаре. Мир спал спокойно, даже не догадываясь, что его будущий палач прямо сейчас пьет на брудершафт с балеринами, пока на закрытых верфях отливают титановые латы для чудовища, способного переломить этот город пополам.

Дождливый вечер загнал респектабельную публику в закрытый сигарный клуб «Цинциннат» на верхних ярусах старого банковского квартала. Дубовые панели темнели вековым лаком, в массивном чугунном камине с треском прогорали яблоневые поленья, а воздух был густо пропитан ароматом кубинского табака, старого коньяка и той особой, почти священной тишины, за которую отцы города ежегодно выкладывали пятизначные суммы членских взносов.

Здесь не принято было повышать голос или сорить именами, однако появление женщины средних лет в мешковатом темно-синем костюме правительственного кроя мгновенно взломало привычный сонный ритм.

Она не вписывалась в эти интерьеры ни тяжелой, приземистой фигурой, ни грубыми чертами широкого лица, ни дешевой кожзаменителевой папкой под мышкой. Официант у дверей попытался было вежливо перегородить ей путь, начав дежурную фразу о клубных правилах, но гостья лишь бросила на него один-единственный взгляд исподлобья — и парень с подносом мгновенно онемел, предпочтя раствориться в полумраке коридора.

Аманда Уоллер знала, как давить людей одним своим присутствием. На ее веку ломались сенаторы, кадровые полковники и начальники тюрем, поэтому к столику в дальней нише библиотеки она шла с уверенностью бульдозера, готового снести любую декоративную ограду.

За столиком у книжного шкафа сидел Брюс. Молодой хозяин империи не пил бренди и не курил, вопреки своей дурной репутации из светской хроники. Перед ним стояла простая чашка крепкого турецкого кофе, сваренного на песке по спецзаказу, и лежал тяжелый фолиант в сафьяновом переплете с арабской вязью на корешке. Свет настольной лампы под зеленым стеклянным абажуром выхватывал острые черты его лица, безупречную линию плеч в графитовом пиджаке и холодные, насмешливые серые глаза, скользнувшие по подошедшей даме без тени удивления.

Уоллер без приглашения отодвинула массивное дубовое кресло, с глухим стуком опустила свою тушу на кожаное сиденье и положила пухлую папку прямо поверх распечаток биржевых котировок:

— Мистер Уэйн. Надеюсь, вы не станете устраивать детскую истерику по поводу нарушенного личного пространства. У нас с вами есть разговор, который категорически не терпит телефонных проводов.

Парень медленно закрыл старинную книгу, положил ладонь на тисненую обложку и сделал крошечный глоток кофе:

— В этом заведении обычно не терпят людей, которые покупают костюмы в универмагах для госслужащих округа Колумбия, мисс Уоллер. Но раз уж вы потратили столько казенного бензина, чтобы добраться до моего столика, я готов послушать, какую именно сказку ваши вашингтонские кураторы решили пересказать мне на ночь.

Аманда оперлась локтями о стол, сцепив короткие пухлые пальцы в замок. В ее взгляде не было и грамма почтения к миллиардам клана Уэйнов:

— Сказки рассказывают в детском саду, сынок. А у меня на руках лежат оперативные сводки, от которых у половины объединенного комитета начальников штабов волосы встают дыбом. Давайте отбросим маскарад с плейбоем, спорткарами и балеринами. Это дерьмо отлично работает на репортеров таблоидов, но не на людей, которые следят за оружейным трафиком.

Она ткнула толстым пальцем в картонную обложку своего досье:

— Четыре недели назад зарегистрированная в Либерии фирма-однодневка выкупает законсервированную базу снабжения в Анголе. Через три дня туда прибывает чартерный борт из Лиссабона, набитый ветеранами родезийской войны и французского Иностранного легиона под командованием Слейда Уилсона. Того самого Уилсона, который официально числится погибшим в Сайгоне, но почему-то обналичивает чеки вашего семейного траста в Женеве. Следом за этим на Гавайях исчезает секретный биологический объект номер четыре, а береговая охрана обнаруживает следы глубоководного траления исследовательским судном, принадлежащим дочерней структуре Wayne Enterprises.

Уоллер подалась вперед, в ее низком, хрипловатом голосе зазвенела неприкрытая угроза:

— Какого черта ты творишь, мальчишка? Ты собираешь под своим крылом самых опасных психопатов планеты, вооружаешь их экспериментальной броней и выкупаешь армейские арсеналы. Ты решил, что если твой папаша построил половину этого города, то тебе позволено завести собственную карманную войну в нейтральных водах? Ты хоть понимаешь, под какую статью федерального законодательства о государственной измене подпадают эти фокусы?

Брюс слушал эту тираду с абсолютно непроницаемым лицом. Он не дернулся, не побледнел и даже не попытался отвести взгляд. Напротив, в глубине его зрачков зажегся странный, злой и обжигающий огонек, от которого старой аппаратчице на мгновение стало неуютно в собственном кресле.

— Знаете, Аманда, — негромко, размеренно заговорил юноша, и его глубокий баритон зазвучал неожиданно веско, заглушая потрескивание камина, — в пятнадцатом веке при дворе султана Мурада служил великий визирь Чандарлы Халил-паша. Человек редкого ума и колоссального терпения, державший за горло всю Османскую империю, пока юный Мехмед только грезил о взятии Константинополя. Паша часто повторял одну простую истину: «Безумец видит в волчьей стае лишь угрозу для своего стада и кричит на весь базар, созывая охотников. Мудрец же знает, что если не кормить волков мясом из своих рук, завтра они придут жрать тех, кто сидит на троне».

Уоллер презрительно скривила толстые губы:

— Оставь свои восточные байки для университетских курилок, Уэйн. Ты говоришь не с турецким султаном, а с директором специального отдела Министерства обороны.

— Вы говорите с человеком, чьи деньги оплачивают электричество в вашем убогом кабинете без окон в подвалах Пентагона, — резко, словно щелкнув кнутом, перебил ее Брюс, и в его тоне прорезалась такая ледяная властность, что Аманда невольно осеклась. — Вы пришли сюда с гонором дворовой собаки, почуявшей чужую кость, но забыли поднять глаза и посмотреть, кто держит поводок. Тот же Чандарлы-паша учил: «Прежде чем обнажить меч перед покоями падишаха, убедись, что твоя стража не куплена его визирем еще до захода солнца».

Парень медленно отодвинул ее папку кончиками пальцев, словно брезговал прикасаться к дешевой бумаге:

— Вы думаете, что поймали меня за руку? Серьезно? Вы сидите на своем стуле исключительно потому, что проект «Оперативная группа Икс» пока кажется генералам забавной авантюрой, которую можно списать на баланс непредвиденных расходов. Вы ходите по кабинетам, выбивая жалкие крохи финансирования, пока ваши же коллеги из военной разведки и АНБ копают под вас траншею глубиной в тридцать футов.

Глаза Уоллер сузились, превратившись в две черные бусины:

— Ты блефуешь. Мой проект утвержден на высшем уровне...

— Ваш проект дышит на ладан, Аманда, — Брюс тихо, издевательски усмехнулся, глядя ей прямо в переносицу. — Генерал Эйлинг спит и видит, как бы прикрыть вашу лавочку и перенаправить бюджетные транши на разработку своей программы мета-пехоты. Полковник Флаг-старший в гробу перевернулся бы, узнай он, как вы пытаетесь подставить его сына под ваши дутые правительственные отчеты. Знаете, сколько времени мне понадобится, чтобы стереть вас в пыль?

Юноша наклонился вперед через стол, сокращая дистанцию так, что Уоллер ощутила тонкий цитрусовый аромат его одеколона, смешанный с запахом горького кофе:

— Завтра к полудню на счета благотворительного фонда сенатора Крэйга лягут три миллиона долларов. Еще два миллиона уйдут на исследовательские гранты лабораторий Эйлинга через подставные фонды в Делавэре. И ровно в два часа дня на закрытом слушании бюджетного подкомитета конгрессмен от штата Огайо случайно задаст вопрос: на каком основании мелкая чиновница из отдела снабжения превышает полномочия, сует свой нос в дела частных охранных структур и ведет слежку за крупнейшим налогоплательщиком Восточного побережья без санкции федерального судьи?

Аманда сидела неподвижно, но желваки на ее челюсти напряглись так, что кожа на скулах побелела. Она была опытным игроком в аппаратные шахматы и слишком хорошо понимала, как быстро в Вашингтоне съедают тех, кто переходит дорогу старым деньгам.

— Вас не просто уволят, мисс Уоллер, — продолжал Брюс с ласковой, ядовитой улыбкой. — Вас показательно выпорят. Лишат допуска, отберут пенсионные накопления и повесят всех собак за пропажу гавайского экспоната на вашу служебную халатность. Ваши вчерашние подчиненные первыми выстроятся в очередь, чтобы дать показания перед комиссией по этике. Они сожрут вас с потрохами, не подавятся и попросят добавки, потому что в ваших коридорах слабых не жалеют, а вы сейчас слабы как никогда.

В библиотеке повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь дрова в камине осыпались снопом искр, оставляя после себя тлеющие угли. Уоллер тяжело дышала, ее пальцы медленно сжались в кулаки, проминая обшивку кресла. Впервые за долгие годы она столкнулась не с заносчивым политиком или перепуганным уголовником, а с абсолютным хищником, который просчитал ее ходы задолго до того, как она вошла в этот зал.

— И что ты предлагаешь, Уэйн? — глухо, сквозь зубы выдавила она, не пытаясь больше давить авторитетом спецслужб. — Сделать вид, что я ослепла?

— Я предлагаю вам вспомнить еще одну мудрость великого визиря: «Держись в тени башни, пока не придет время занять ее вершину», — Брюс откинулся на спинку дивана, снова превращаясь в невозмутимого аристократа. — Моя частная компания продолжит делать то, для чего создана. Мы будем чистить грязь там, куда ваше трусливое правительство боится сунуть даже кончик ботинка. Мы возьмем на себя риски, кровь и серое железо. А вы... вы будете получать аккуратно оформленные папки с результатами наших операций, которые сможете класть на стол своему министру, выдавая их за блестящую работу ваших аналитиков.

Парень сделал паузу, давая смыслу предложенной сделки окончательно укорениться в ее прагматичном мозгу:

— Вы получите свои звездочки, Аманда. Вы вырастете в ту фигуру, которой так отчаянно мечтаете стать. Я даже подкину вам пару сотен тысяч на закрытые счета через панамские консультационные агентства, чтобы ваши полевые агенты не побирались по помойкам. Но вы навсегда забудете дорогу в мой город, перестанете совать свой нос в мои логистические цепочки и будете отвечать на мои звонки с первой секунды.

Уоллер медленно поднялась на ноги. Она взяла свою папку со стола, но на этот раз не стала хлопать ею по дереву. Женщина посмотрела на молодого миллиардера долгим, тяжелым взглядом, в котором ярость причудливо переплеталась с глубоким, профессиональным уважением:

— Чандарлы Халил-паша плохо кончил, Брюс. Молодой султан все-таки взял свой город, а потом приказал отрубить старику голову прямо у Золотых ворот.

— Мехмед был романтиком с манией величия, ослепленным блеском куполов Святой Софии, — спокойно ответил Уэйн, беря со столика свою чашку кофе и глядя на гостью поверх фарфорового края. — А романтики в реальной жизни долго не живут. Особенно когда наступают настоящие заморозки. Доброй ночи, мисс Уоллер. И передайте в приемной, чтобы вам вызвали приличное такси за счет заведения. Мокрый снег на улице совершенно не красит людей вашей комплекции.

Аманда круто развернулась и тяжелой поступью направилась к выходу, даже не оглянувшись. Брюс проводил ее взглядом, сделал последний глоток остывающего терпкого напитка и снова открыл старинный фолиант. Доска была расчищена еще от одной мелкой помехи, а впереди маячили куда более крупные и опасные фигуры.

Глава 7

В подвальном клубе «Вавилон», упрятанном за глухой железной дверью в переулках Даймонд-Дистрикт, царил тот сорт тяжелого полумрака, в котором приличные люди теряют остатки совести уже ко второму коктейлю. Низкие своды из темного кирпича дрожали от гулких, вязких басов зарождающегося эйсид-хауса, неоновые трубки под потолком полосовали клубы сигаретного дыма ядовитым ультрамарином, а в воздухе стояла душная смесь пота, дорогого бурбона и сладковатых духов девиц, искавших спонсоров на грядущий уикенд.

Брюс сидел в полукруглой кожаной ложе, откинув голову на мягкую спинку дивана и лениво катая в пальцах стакан с неразбавленным джином. Рукава сорочки были закатаны по локоть, обнажая крепкие предплечья с тонкими белесыми шрамами, а верхние пуговицы расстегнуты настолько, чтобы случайный взгляд мог без труда оценить рельеф широкой груди. Наследник огромной империи выглядел ровно так, как требовал его публичный образ: расслабленный, сытый и наглый хищник, которому наскучили любые запреты.

Она вынырнула из толпы у барной стойки не случайно — профессиональную охотничью походку Брюс выкупил еще за тридцать ярдов.

Вики Вэйл в этом сезоне гремела по всему Готэму. Ее острые, язвительные репортажи в «Газетт» вскрывали мафиозные схемы в порту и доводили городских чиновников до тихой истерики, а внешность фотомодели с копной медно-рыжих волос и хищным разлетом скул превращала эту акулу пера в самое опасное явление на светских вечеринках. Сегодня на репортерше было облегающее темно-вишневое платье с узкими бретельками и вырезом на бедре, открывавшим при каждом шаге длинную, загорелую ногу на тонкой шпильке.

Она подошла к столику, грациозно скользнула бедром по кожаному краю дивана и села прямо напротив, даже не спросив разрешения. В больших зеленых глазах плясали наглые, насмешливые искры.

— Опять прячешься по злачным норам, Брюси? — ее голос легко перекрывал монотонный грохот колонок, вибрируя грудным, бархатным смешком. — Редактор уверял меня, что ты сегодня должен был блистать на благотворительном вечере в пользу приюта святого Иуды. Старушки из попечительского совета рыдали в платочки, пока твой стул на сцене сиротливо пустовал.

— Старушкам полезно поплакать, Вики, слезы выводят токсины и очищают цвет лица, — Уэйн даже не шелохнулся, скользя по ней тяжелым, маслянистым взглядом, от которого у менее опытной дамы пересохло бы в горле. — А приют получит чек на полмиллиона уже завтра утром, так что детишки не останутся без своих рождественских индеек. Ты пришла читать мне мораль или решила проверить, правда ли то, что пишут в утренних таблоидах про мою выносливость?

Вики закинула ногу на ногу, коснувшись носком туфли его щиколотки, и наклонилась вперед через стеклянный столик. Тонкая ткань платья опасно натянулась на высокой груди, дразня глаз глубокой ложбинкой.

— Таблоиды врут, милый. Они называют тебя безмозглым мажором с тягой к самоубийству на спортивных тачках. Но я подняла таможенные накладные за прошлый месяц. Кто-то очень ловко перенаправил семьдесят тонн легированной стали и промышленную электронику на законсервированные склады у залива. И подписи на доверенностях ведут прямиком в твой кабинет. Хочешь шепнуть мне на ушко пару ласковых для первой полосы, пока я не пустила этот материал в печать?

— О, ты хочешь шепота на ушко? — Брюс медленно подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до считанных дюймов, так что их дыхание смешалось. От нее пахло горьким миндалем, хорошим табаком и той специфической женской дерзостью, которая жаждет нарваться на грубую силу. — Жаль тебя разочаровывать, детка, но для первой полосы это слишком скучно. Свинец, арматура, перекрытия... Читатели уснут на втором абзаце. Им подавай жареное. Например, о том, как лучшая журналистка штата прижимается коленкой к штанам парня, который моложе ее на пару лет, и пытается торговать сенсацией в обмен на мое внимание.

— Твое внимание стоит слишком дешево, Уэйн, — огрызнулась Вики, но зрачки ее расширились, а кончик языка на мгновение мазнул по нижней губе. — Ты просто избалованный щенок, которому достались ключи от папиного сейфа. Думаешь, если прикрутил к лицу наглую ухмылку, любая баба в этом зале должна упасть перед тобой на спину и раздвинуть колени?

— Не любая, — тихо, почти с угрозой усмехнулся Брюс, и его рука внезапно легла ей на затылок, пальцы жестко запутались в медных волосах, слегка оттягивая пряди назад и заставляя репортершу запрокинуть голову. — Только те, у кого хватает мозгов понять, с кем они связались. Ты ведь не за интервью сюда притащилась, Вики. Ты крутишься вокруг меня третью неделю не потому, что тебе интересны мои склады. У тебя зудит в одном месте от мысли, что за этим фасадом прячется не сопливый мальчик, а кто-то, способный согнуть тебя пополам и выбить всю эту спесь прямо здесь, под этими чертовыми стробоскопами.

Вэйл шумно втянула воздух сквозь зубы. Боль от натянутых волос отозвалась в ее теле предательской, обжигающей волной, ударившей в самый низ живота. Она попыталась вырваться, но хватка на затылке была железной, неодолимой, словно капкан.

— Ты охренел, Брюс... — прошипела она, глядя прямо в его серые, ледяные глаза, в которых не осталось ни капли светской мягкости. — Думаешь, я испугаюсь?

— Ты уже мокрая от страха, прелесть моя, — прошептал он ей прямо в приоткрытые губы, обжигая дыханием. — И тебе это безумно нравится. Хочешь сенсацию? Пойдем, я покажу тебе, как закрываются настоящие эксклюзивы.

Уэйн резко поднялся, увлекая ее за собой за руку. Пальцы сжали ее тонкое запястье так, что браслет из белого золота больно впился в кожу, но Вики даже не подумала позвать охрану или поднять шум. Напротив, в ее движениях появилась жадная, лихорадочная податливость загнанной в угол кошки, готовой вцепиться когтями в своего ловца.

Они миновали грохочущий зал, протискиваясь сквозь танцующую толпу, и свернули в служебный коридор, где тяжелый бас музыки стал глухим, утробным ударом в грудину. В самом конце тускло освещенного прохода Брюс толкнул массивную дверь с матовым стеклом — отдельную туалетную комнату для VIP-гостей.

Дверь захлопнулась, щелкнула тяжелая латунная задвижка, отсекая суету внешнего мира.

В просторной комнате, отделанной черным гранитом и хромом, пахло дорогим жидким мылом и холодной водой. Огромное зеркало во всю стену отражало две замершие фигуры: тяжело дышащую женщину со сбившимся набок платьем и молодого мужчину, чей взгляд не сулил ни малейшей пощады.

Не успела Вики вымолвить ни слова, как Брюс рванул ее на себя, впечатывая спиной в широкую гранитную столешницу у раковин. Фарфоровый дозатор для мыла со звоном полетел на плиточный пол, мыльная пена растеклась белым пятном, но никто из них даже не обратил на это внимания.

Его губы накрыли ее рот яростно, голодно, без прелюдий и нежностей. Вики глухо застонала, попыталась укусить его за нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус собственной крови, но сильные руки уже сгребли подол ее вишневого платья, задирая шелк вверх, прямо к бедрам.

— Ты ведь знала, чем это закончится, когда надевала эти чертовы тряпки, — прохрипел Брюс ей в шею, оставляя на бледной коже у ключицы багровый след от зубов.

— Заткнись... просто заткнись и возьми меня, ублюдок, — выдохнула Вэйл, царапая ногтями его плечи сквозь ткань рубашки и сама приподнимая бедра навстречу его рукам.

Тонкая полоска черного кружева затрещала, не выдержав резкого рывка, и полетела на мокрый пол под ноги. Брюс расстегнул ремень с сухим металлическим лязгом, ткань брюк подалась вниз, и его горячие, напряженные пальцы грубо вошли между ее раздвинутых ног, заставив репортершу вскрикнуть от неожиданной, острой влажности собственного возбуждения.

Она была готова до предела. Мышцы сокращались вокруг его ладони в нетерпеливой дрожи, грудь вздымалась так, что бретелька платья соскользнула, обнажив округлую грудь с твердым, потемневшим соском.

Брюс не стал тянуть. Развернув женщину лицом к огромному зеркалу, он прижал ее торс к холодному камню раковины, заставив Вики упереться ладонями в полированную поверхность. В отражении она видела собственное лицо — раскрасневшееся, с растрепанными волосами и расширенными до предела зрачками — и темный силуэт Уэйна, нависший над ней сзади.

Он вошел в нее одним мощным, слитным движением, заполнив до отказа.

Крик Вики утонул в шуме воды, которую Брюс свободной рукой пустил из смесителя на полную мощность, заглушая звуки их безумия. Боль смешалась с диким, животным наслаждением: тело молодого парня двигалось с беспощадной, выверенной силой тяжелого механизма. Каждый толчок отзывался глухим глухим шлепком плоти о плоть, сотрясая гранитную плиту и выбивая из горла женщины прерывистые, хриплые всхлипы.

— Смотри на себя, Вики, — рычал Брюс прямо ей в мокрое от пота ухо, перехватив обе ее тонкие кисти одной рукой и заломив их за спину. Вторая его ладонь жестко легла ей на горло, слегка сдавливая трахею и лишая кислорода, что взвинчивало пульс до опасного предела. — Смотри в стекло. Вот она, твоя сенсация. Лучшее перо города, раком на раковине в общественном сортире. Напишешь об этом передовицу? Расскажешь читателям, как ты стонешь под малолетним миллиардером?

— Да... боже... еще... — бессвязно шептала она, прикусив губу до крови и отчаянно двигая бедрами назад, ловя каждый его выпад с ненасытной яростью. — Глубже, черт тебя дери... не останавливайся!

Темп нарастал. Зеркало покрывалось белесой испариной от их тяжелого дыхания и горячего пара из крана. Шпильки Вики скользили по мокрой плитке, ноги подкашивались, но железная хватка на шее и запястьях не давала ей упасть, удерживая в идеальном для проникновения положении. Брюс вбивал ее в край столешницы с той первобытной яростью, которую он не мог выплеснуть ни в светских беседах, ни в планировании тайных баз. Здесь не было полутонов, не было расчетливой макиавеллиевской холодности — только чистая похоть, треск рвущегося шелка и запах разгоряченных тел.

Развязка накрыла их одновременно, жестко и безжалостно.

Вики забилась в судорогах, ее внутренности сжались вокруг него с такой силой, что у Брюса потемнело в глазах. Сдавленный стон вырвался из ее сжатого горла, тело выгнулось дугой, а следом за ней сорвался и сам Уэйн, сделав три последних сокрушительных толчка и изливаясь глубоко внутрь с хриплым, звериным рыком.

Они замерли на несколько долгих секунд, тяжело хватая ртами воздух. Смеситель продолжал шуметь, унося в слив мыльную воду, а за дверью все так же монотонно бухали басы танцпола.

Брюс медленно отпустил ее руки, выпрямился и поправил одежду, не глядя на то, как обмякшая женщина медленно сползает по полированному камню, пытаясь вернуть непослушным ногам устойчивость. Его дыхание выровнялось пугающе быстро, лицо снова обрело черты непроницаемой фарфоровой маски.

Подойдя к раковине, он ополоснул руки холодной водой, вытер их бумажным полотенцем и бросил комок в урну. Затем достал из кармана пиджака серебряный портсигар, щелкнул крышкой и протянул тонкую сигарету прислонившейся к стене журналистке.

Вики взяла ее дрожащими пальцами, жадно затянулась от поднесенной зажигалки и посмотрела на него снизу вверх. Помада на ее губах была размазана, тушь поплыла под нижними веками, разорванное платье едва прикрывало бедра, но в глубине зеленых глаз тлел совершенно безумный, сытый триумф.

— Ты чудовище, Уэйн, — выдохнула она вместе с сизым дымом, криво усмехнувшись. — Абсолютное, законченное чудовище.

— Зато эксклюзивный материал получился отменный, не находишь? — Брюс поправил воротник рубашки, застегнул ремень и подошел к двери, отодвигая латунную защелку. Уже на пороге он обернулся, окинув ее насмешливым взглядом с головы до ног: — Приведи себя в порядок, репортер. И если на следующей неделе в твоей колонке появится хоть строчка о поставках стали в доки — в следующий раз мы проделаем то же самое прямо на капоте твоего служебного седана перед входом в мэрию.

Дверь тихо закрылась за его спиной, оставив Вики Вэйл одну в клубах сигаретного дыма и пара, посреди разбитых иллюзий и самого лучшего безумия в ее жизни.

В глубинной секции дока под мысом Кармин пахло совсем не сыростью и не дезинфекцией, а хорошей жизнью: березовым дымом, жареным говяжьим жиром, свежим тимьяном и чесночной гарью. Здесь не было лабораторного кафеля и решеток, лишь серые гранитные плиты пола, открытый бассейн с морской водой у дальней стены и здоровенная кирпичная коптильня, сложенная прямо под вытяжной шахтой.

За низким базальтовым столом, способным выдержать вес армейского бронетранспортера, сидел Нанауэ.

Акулий полубог за последние месяцы ощутимо округлился, его чешуя приобрела ровный стальной лоск, а широкая морда потеряла выражение вечно голодного психопата. Великан с невероятной, почти ювелирной аккуратностью придерживал двумя когтями бронзового чугунного слона, примеряясь к мраморной доске размером метр на метр. Напротив, закинув ногу на ногу и прихлебывая из тяжелой глиняной кружки холодный квас, сидел Брюс.

— Ну и куда ты его суешь? — поинтересовался Уэйн, лениво следя за тенью чудовищной лапы над доской. — На поле d5 твоего офицера сожрет пешка, а ты останешься с голой диагональю. Ты же сам вчера пересказывал мне походы Ганнибала. Забыл, чем кончилась битва при Заме, когда слоны побежали назад и перетоптали собственную пехоту?

Нанауэ фыркнул, издав звук, похожий на сброс пара в железнодорожном депо, и с глухим стуком опустил тяжелую фигуру на клетку с4.

— Ганнибал был психом, помешанным на мести, — басовито, с легким рокотом протянул великан, облизывая широким языком острые треугольные зубы. — Он поперся через Альпы с африканскими зверями просто ради того, чтобы доказать сенаторам в тогах свою крутизну. Слон на с4 связывает твоего коня с ладьей, Брюси. Никакой паники, чистый расчет по Клаузевицу. Твой центр сейчас треснет, как сухая баранья лопатка под топором.

Брюс не сдержал усмешки. Смотреть на то, как двухметровая двухсоткилограммовая машина для убийства цитирует прусских генералов, было отдельным сортом удовольствия. Еще три месяца назад этот парень умел только рычать, рвать водолазные костюмы зубами и орать про голод, если кормежка задерживалась на десять минут.

— Клаузевиц в твоем исполнении звучит пугающе, — заметил парень, переставляя черного ферзя на две клетки вбок. — Но раз уж мы заговорили про бараньи лопатки, признавайся, что ты сделал с той партией ягнятины, которую привезли в четверг? Повар в столовой клялся, что ты выгнал его взашей и заперся на кухне с тесаком.

— Твой повар — кретин и шарлатан, — немедленно взъелся Нанауэ, и в круглых темных глазах вспыхнул искренний, яростный огонь кулинарного фанатизма. — Знаешь, что это чучело с дипломом кулинарной школы собиралось сделать с полугодовалым барашком? Сварить! Он хотел бросить нежнейшую плоть в кипящую воду с лавровым листом и морковью, чтобы сделать, видите ли, английское стью! Стью, Брюс! Это же чистое надругательство над тушей!

— Мягче на поворотах, гигант, у парня семья и трое детей в Квинсе, — хохотнул Брюс. — Мог бы просто объяснить человеку технологию.

— Я и объяснил! За шиворот выставил в коридор и показал, как надо. Я взял заднюю ногу, срезал лишнюю пленку, натер крупной солью, толченым кориандром, сухой мятой и чесночной кашицей, а потом обмазал ее пастой из вяленых томатов. И не на огонь бросил, а уложил на решетку над тлеющей вишневой щепой. Восемьдесят градусов, не больше! Восемь часов ровного жара. Мясо должно томиться, соки внутри обязаны циркулировать, расщепляя жилы в мягкий желатин. Ты пробовал то, что я тебе оставил в судочке?

— Пробовал, — кивнул Уэйн, двигая вперед ладью. — Если отбросить тот факт, что ты высыпал туда недельный запас черного перца всей нашей базы, получилось вполне съедобно. Даже Альфред бы поморщился, но доел до конца.

— Альфред твой — накрахмаленный сноб, — буркнул полубог, сбив кончиком когтя белую пешку и отправив ее в коробку. — Британцы вообще не понимают толк в жареном мясе, они умеют только портить хорошие продукты овсянкой и жидким пудингом. Вот испанцы времен Реконкисты... Вот те знали, как обращаться со свининой. Помнишь, в той книге про осаду Гранады? Целого поросенка зашивали внутрь молодого бычка, набивали брюхо луком и дикими яблоками и закапывали в горячую яму с углями на двое суток. Вся деревня потом неделю ходила пьяная от одного только запаха.

— В Гранаде, между прочим, осада шла десять лет, — напомнил Брюс, прищурившись на доску. — И победили они не потому, что поросят вкусно запекали, а потому, что у эмира кончились деньги на наемников, а зернохранилища сожгли под корень. Политика, Нанауэ. Пока одни рассуждают о вкусе корочки, другие просто перекрывают дороги и берут крепость за горло измором.

Акулий царь наклонил массивную голову набок, разглядывая позиции. На его челюстях заходили бугры мощных мышц. Он почесал когтем затылок, где под серой кожей едва заметно белел старый шрам от электрошокера, и тихо хмыкнул:

— Ты все время сводишь разговор к осадам и ловушкам. Тебе не надоело сидеть в подземелье и двигать железки, Брюси? В новостях по радио передавали, что совет директоров твоей конторы опять пытается вякать насчет закрытых счетов в Панаме. Старый Брэдфорд, кажется, громче всех шумит?

— Брэдфорд уже отшумел, — спокойно бросил юноша, делая рокировку. — Вчера утром к нему на виллу заглянули вежливые ребята от Люциуса с папкой налоговых деклараций за восемьдесят пятый год. Старик внезапно осознал, что гольф во Флориде куда полезнее для его больного сердца, чем сидение в комитетах. Так что акции уже переоформляют на наш траст.

Нанауэ одобрительно осклабился, показав двойной частокол кинжально острых зубов:

— Чистая работа. Прямо как у кардинала Ришелье с его тайными гугенотскими списками. Зачем ломать человеку хребет, если можно просто показать ему бумажку с его же подписью под казнокрадством? Ты учишься быстрее, чем я ожидал. Но в шахматах ты сейчас зевнешь слона, если не уберешь короля с вертикали.

Брюс бросил быстрый взгляд на фланг и тихо выругался про себя. Монстр был прав: за всей этой трепотней про барбекю и испанских королей полубог умудрился выстроить изящную диагональную засаду, прикрытую невзрачной ладьей. Скорость, с которой акула впитывала тактические схемы, уже начинала слегка тревожить. Это был больше не тупой мускулистый таран, а расчетливый, хитрый противник, способный притворяться увальнем ровно до того момента, пока не захлопнутся челюсти капкана.

— Ладно, один-один, — Брюс отвел короля в угол. — Твой ход, стратег.

Нанауэ с наслаждением пододвинул чугунную ладью вперед, затем вытянул из подвешенного над столом плетеного крюка здоровенный шмат вяленой говядины, оторвал зубами добрую половину и принялся смачно жевать, щурясь от удовольствия:

— Знаешь, чего я не понимаю в твоих книжках? Вот читал я на днях этого твоего Макиавелли. Мужик вроде толковый, про силу и лисьи повадки пишет складно. Но почему он так боится открытого боя? Если у тебя есть сотня верных парней и крепкие зубы, зачем тратить месяцы на то, чтобы подсыпать мышьяк в кубки с вином? Вышел в поле, снес чужую фалангу, забрал обозы, зажарил быков — и все, вопрос закрыт.

— Потому что после открытого боя от твоей сотни останется три десятка калек, — терпеливо, словно непутевому младшему брату, принялся растолковывать Брюс. — А противник соберет новое войско через год. Война на истощение всегда жрет того, кто нападает в лоб. Мышьяк в кубке стоит три медных гроша, а решает проблему династии на полвека вперед. Мы здесь не в гладиаторов играем, Нанауэ. Мы готовимся к вещам, против которых твои зубы будут бесполезны.

Акула перестала жевать. Черные глаза-бусины уставились прямо в лицо молодого миллиардера с пугающей, тяжелой серьезностью:

— Ты про того летающего мужика в синем трико, про которого Слейд присылал снимки из Канзаса?

— Про него. И про тех, кто придет следом за ним.

— Он действительно такой крепкий? — в басе великана прорезался неподдельный интерес хищника, почуявшего равного соперника. — Танковый снаряд его не берет, так? А если его прижать на глубине в три сотни метров, где давление плющит субмарины? Там он тоже будет летать и палить лучами из глаз?

— Там он просто оторвет тебе плавники и выкинет на берег сушиться, — жестко, без прикрас осадил его Брюс. — Не строй иллюзий. Это не человек и даже не морской бог вроде твоего бати. Это природная катастрофа, упавшая из космоса. Если ты полезешь на него с голыми когтями, от тебя останется только мокрое место на рифах.

Нанауэ недовольно заворчал, перебирая пальцами по кромке базальтового стола:

— Тогда зачем мы здесь торчим? Если он такой всемогущий, почему ты не бежишь покупать билеты на другой конец шарика?

— Потому что у каждого титана есть свой изъян, — Брюс поднялся с кресла, подошел к краю бассейна и посмотрел на темную, мерно колышущуюся воду. — Железо ржавеет, огонь гаснет без кислорода, а сильнейшие существа этой галактики засыпают, когда температура вокруг падает до абсолютного нуля. Мы не станем драться с ним на кулаках. Мы выманим его, свяжем по рукам и ногам правильной химией и уложим в капсулу до тех пор, пока на этой планете не наступит порядок. Без криков, без разрушенных городов и без сопливых подвигов.

Великан замер, переваривая услышанное, затем медленно перевел взгляд на доску:

— Значит, как с мясом. Не жарить на костре, а загнать в ледник, чтобы не испортилось.

— Именно. Глубокая заморозка сохраняет структуру волокон лучше любого рассола, — хмыкнул юноша, возвращаясь к столу. — Ты сам это прекрасно знаешь.

Нанауэ довольно осклабился, подцепил когтем чугунного короля Брюса и с громким стуком опрокинул его на мраморные клетки:

— Мат тебе, маленький босс. Твой ферзь остался не у дел, а пехоту я сожрал еще пять ходов назад. Так что сегодня посуду моешь ты. Или отправляй своего накрахмаленного дворецкого, пусть разомнет поясницу.

— Размечтался, — Брюс со смехом щелкнул пальцами по носу чудовища, ни на секунду не испугавшись опасной близости пасти. — Дворецкий тебе за такие шутки в следующий раз вместо ангуса насыплет сушеного собачьего корма, и будешь хрустеть им до утра. Расставляй заново. Сыграем еще одну, а потом пойдем проверим, как там твой ягненок под вишневым дымом. Если корочка пересохла — я лично скормлю твой хвост местным крабам.

— Не пересохнет, — уверенно пророкотал Нанауэ, сгребая фигуры обратно в стартовую позицию широкой мозолистой лапой. — Настоящий мастер знает меру огня. Ходи белыми, Уэйн. Посмотрим, чему тебя научили твои книжные визири.

Глава 8

В полузаброшенном тире стрелкового клуба на старых соляных пустошах за Бладхейвеном стоял тяжелый, въедливый запах сгоревшего бездымного пороха, машинного масла и оружейного растворителя. Бетонные стены здесь давно покрылись паутиной трещин и бурыми подтеками сырости, а вдоль мишенной галереи на добрую сотню ярдов тянулась сплошная темнота, рассекаемая лишь узким лучом пыльной лампы над рабочим верстаком.

Флойд Лоутон сидел на высоком шатком табурете, не спеша протирая промасленной ветошью затворную группу снайперской винтовки «Вальтер» редкой компоновки булл-пап.

В полумраке его худое, чисто выбритое лицо с тонкими губами и щегольскими усиками казалось вырезанным из сухой древесины. Никаких лишних движений, никакой спешки. Пальцы стрелка перебирали пружины и шептало с той машинальной чуткостью, с какой карточный шулер тасует меченую колоду. Лишь тонкая сигарета, прилипшая к нижней губе, мерно тлела в такт его неглубокому, размеренному дыханию.

Шаги за спиной прозвучали нарочито четко. Не крадучись, не шурша гравием — гость просто шел по бетонному полу, давая хозяину времени ровно столько, чтобы тот успел принять решение.

Лоутон даже не обернулся. Его правая рука плавно, без единого рывка скользнула под столешницу, где на магнитном держателе висел крупнокалиберный револьвер с утяжеленным стволом.

— Если ты из конторы Марони, парень, то зря стоптал ботинки, — сухо, с ленивой хрипотцой бросил Флойд, вставляя ударник на место с мягким металлическим щелчком. — Твой босс задолжал мне сорок штук за того судью из округа. Сначала деньги на стол, потом разговоры о новых заказах. А если дернешься к карману — дыра в твоем лбу будет размером с серебряный доллар, и похороны придется устраивать в закрытом ящике.

— Марони сейчас слишком занят попытками объяснить налоговой полиции, откуда на его тайных счетах в Нью-Джерси взялись неучтенные миллионы, — раздался спокойный баритон, в котором не было ни капли страха перед заряженным стволом. — Ему сейчас явно не до тебя, Флойд.

Лоутон замер, затем медленно развернул табурет и вскинул револьвер, наведя тяжелое черное дуло точно в переносицу незваного гостя.

Перед ним стоял молодой парень лет двадцати в темно-серой куртке из плотной армейской саржи и простых джинсах. Руки незнакомца были пусты и небрежно засунуты в карманы, широкие плечи расслаблены, а серые глаза смотрели на направленное в лицо оружие с тем ленивым любопытством, с каким завсегдатаи дорогих ресторанов изучают винную карту.

— Брюс Уэйн, — уголок губ киллера дернулся в насмешливой гримасе, пепел с сигареты упал на брезентовый фартук. — Наследник престола, гроза светских хроник и любитель русских балерин. Какого черта ты забыл в этой помойке, мальчик? Заблудился по дороге в яхт-клуб?

— Искал лучшего стрелка на Восточном побережье, — Брюс сделал пару шагов вперед, пододвинул ногой пустой деревянный ящик из-под патронов и сел прямо напротив стрелка, уперев локти в колени. Дистанция между ними сократилась до двух ярдов — расстояние, на котором промахнуться не смог бы даже слепой. — И, судя по балансу твоего «Вальтера», я пришел по адресу.

Флойд не опустил ствол. Палец на спусковом крючке слегка побелел, выбирая свободный ход:

— Богатые щенки обычно нанимают парней вроде меня через трех посредников, чтобы потом делать вид, будто их чистые ручки не пахнут чужой кровью. Ты притащился сам. Без охраны, без пуленепробиваемого жилета под курткой. Ты либо конченый псих, у которого напрочь отбило инстинкт самосохранения, либо думаешь, что твоя фамилия остановит пулю сорок четвертого калибра.

— Пулю фамилия не остановит, это медицинский факт, — усмехнулся Уэйн, доставая из кармана куртки серебряную зажигалку и крутя ее в пальцах. — Но ты не нажмешь на спуск, Флойд. Не потому, что боишься последствий — тебе на них глубоко плевать, ты ведь спишь и видишь, как бы красиво и эффектно сдохнуть в хорошей перестрелке. Ты не выстрелишь, потому что тебе до смерти любопытно. Ты сидишь в этом подвале, чистишь железо за копейки от мафиозных шестерок и ждешь чего-то настоящего.

Лоутон тихо, зло рассмеялся, но палец со спуска все же снял, опустив револьвер стволом в пол:

— Психолог хренов. Начитался книжек в своих европейских колледжах? Мне не нужно ничего «настоящего», Уэйн. Мне нужны деньги на патроны, хорошая выпивка и мишени, которые не успевают завизжать до того, как свинец разнесет им затылок. Кого ты хочешь убрать? Дядюшку, который мешает вступить в права наследства? Конкурента по поставкам стали? Назови имя и сумму, и если чек покроет мои расходы на адвокатов — я сделаю работу.

— Мне не нужны мертвые дядюшки, — Брюс посерьезнел, и в его взгляде исчезла вся напускная легкость. — Убивать обычных людей за деньги — унылая рутина, недостойная твоего таланта. Я строю армию, Флойд. Маленькую, злую и абсолютно автономную частную военную компанию. И мне нужен человек, способный положить пулю точно в глазную щель существу, которое двигается быстрее звука и сминает танковую броню голыми руками.

Киллер прищурился, выплюнул окурок на бетон и растер его подошвой ботинка:

— Ты перебрал дешевой фантастики, мальчик. В этом городе нет никаких летающих уродов. Здесь есть только грязные копы, итальянские бандиты и пара десятков психопатов с ножами в подворотнях.

— Пока нет, — отрезал Брюс. — Но они уже на подходе. Скоро этот мир накроет волна такого безумия, перед которым все твои снайперские дуэли покажутся возней в песочнице. Мне нужны те, кто не станет молиться или пачкать штаны, когда на них попрет тварь весом в тонну. Слейд Уилсон уже в деле. Теперь очередь за тобой.

При имени Слейда брови стрелка едва заметно дрогнули. Лоутон слишком хорошо знал цену одноглазому майору, чтобы считать этот разговор бредом пьяного мажора.

— Уилсон — старый мясник, он продастся любому, кто пообещает ему хорошую резню, — хмыкнул Флойд, убирая револьвер обратно под верстак. — Но у меня другие расценки. Моя лояльность не продается оптом. Я работаю в одиночку, сам выбираю позицию и сам решаю, когда сваливать с точки. И если ты думаешь, что можешь купить меня своими миллионами, то глубоко заблуждаешься. Мне плевать на твои трастовые фонды.

— Я знаю, — спокойно отозвался Уэйн.

Он полез во внутренний карман куртки. Лоутон мгновенно подобрался, плечи наемника напряглись, готовые к броску, но Брюс вытащил всего лишь тонкую кожаную папку на молнии и небрежно бросил ее на верстак рядом с разобранным затвором.

— Что это? — насторожился киллер. — Досье на очередного смертника?

— Открой и посмотри.

Флойд помедлил секунду, затем расстегнул молнию и вытянул первый документ.

Цвет лица стрелка изменился мгновенно. Вся его циничная, язвительная броня осыпалась прахом за долю секунды, обнажив дикое, звериное бешенство. Рука метнулась к винтовке, костяшки пальцев побелели:

— Ты тронул ее?.. Клянусь всеми чертями, Уэйн, если ты хоть пальцем коснулся моей дочери, я спущу с тебя кожу живьем, миллионер ты сраный! Я закопаю тебя в этих солончаках так глубоко, что твои кости найдут только археологи в следующем тысячелетии!

— Успокойся и дочитай до конца, идиот, — жестко, без тени испуга прикрикнул на него Брюс. — Если бы я хотел взять твою Зои в заложники, сюда приехали бы люди в масках с мешком наготове, а не я лично с открытым лицом.

Лоутон тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой курткой, но глаза лихорадочно забегали по строчкам официальных бланков.

Там лежали вовсе не фотографии слежки.

В папке были подлинники судебных решений о полном аннулировании опеки со стороны ее полоумной матери-наркоманки. Свидетельство о праве собственности на небольшой закрытый коттедж в тихом предгорье Вермонта, оформленный на подставной фонд с тройным уровнем анонимности. Медицинская страховка высшей категории в частном педиатрическом госпитале Бостона, оплаченная на десять лет вперед. И трастовый накопительный счет на имя девочки в швейцарском банке с суммой, которой хватило бы на безбедную жизнь трем поколениям.

Но последняя бумага заставила киллера окончательно опустить руки.

Это был полицейский отчет из архива шерифа округа Кларк, помеченный грифом «Закрыто в связи со смертью подозреваемых». Трое отморозков из местной банды, которые две недели назад выследили убежище девочки и планировали похитить ее, чтобы шантажировать Лоутона, внезапно погибли в результате взрыва бытового газа в собственном трейлере.

— Твои бывшие дружки из банды Фальконе оказались слишком болтливыми, Флойд, — негромко произнес Брюс, глядя, как дрожат пальцы первоклассного стрелка. — Они знали про твою слабость. Знали, где ты прячешь девочку, и собирались посадить тебя на короткий поводок. Через пару дней они бы постучали в ее дверь. Мои ребята решили эту проблему позавчера ночью. Тихо, чисто и без лишнего шума.

Лоутон молчал. Он смотрел на гербовые печати, на аккуратные подписи судей, и в его душе разворачивалась настоящая буря.

Этот человек, привыкший продавать смерть и ждать пули в спину от каждого встречного, внезапно оказался совершенно безоружен перед чужой предусмотрительностью.

— Ты... ты сделал это, чтобы привязать меня к себе? — хрипло, со свистом выдавил Флойд, поднимая воспаленные глаза на молодого миллиардера. — Думаешь, если держишь ключи от ее дома, я стану твоей ручной собачонкой? Буду стрелять по первому свистку, боясь, что ты отберешь у нее эту сказку?

Брюс медленно поднялся с ящика, подошел к верстаку и оперся о него ладонями, оказавшись лицом к лицу с наемником.

И в этот момент попаданец сам для себя перешагнул черту запланированного макиавеллиевского сценария.

Он ведь шел сюда с холодным расчетом — купить матерого киллера через шантаж его единственной привязанностью, зажать яйца стрелка в юридические и финансовые тиски, как учил старый флорентийский секретарь. Цинично, надежно, практично. Но глядя в эти пустые, выжженные изнутри глаза человека, который сознательно искал собственной гибели, чтобы заглушить вину перед брошенным ребенком, Брюс внезапно почувствовал странное, колющее чувство солидарности.

Они оба были заперты в телах чудовищ. Только один пытался сбежать из этого дурдома в могилу, а второй отчаянно строил вокруг него ледяную крепость.

— Ошибаешься, Флойд, — тихо, но с пугающей вескостью произнес Уэйн. — Документы на фонд оформлены так, что даже я не смогу отозвать ни цента. Единственный распорядитель траста — независимый совет попечителей из Швейцарии, который подчиняется только заверенным инструкциям на случай твоей гибели. Твоя дочь в безопасности. Она сыта, здорова и больше никогда в жизни не услышит выстрелов за окном. Ты свободен. Можешь забрать эту папку, пустить мне пулю в лоб прямо сейчас, сесть в машину и уехать в свой Вермонт стричь газоны. Я пальцем не пошевелю, чтобы тебя остановить.

Лоутон замер, ошеломленно глядя на парня.

В мире заказных убийств так дела не велись. Любая оказанная услуга превращалась в удавку на шее, любой подарок был крючком с наживкой. Но стоящий перед ним сопляк с лицом Брюса Уэйна только что отдал ему все козыри, не потребовав взамен ни единой расписки кровью.

— Зачем? — глухо спросил снайпер. — Зачем ты это сделал, если не ради шантажа?

— Потому что мне не нужен раб, мечтающий сдохнуть при первой удобной осечке, — Брюс криво усмехнулся, глядя прямо в расширенные зрачки собеседника. — Стрелок, который ищет смерти — плохой инструмент. Он рискует там, где надо выждать. Он подставляется под огонь, чтобы облегчить свою чертову совесть. А мне нужен человек, который зубами будет цепляться за эту жизнь, потому что знает: если он облажается на задании, его дочь останется в этом безумном мире совсем одна. Я даю тебе повод выжить, Лоутон. А взамен прошу лишь об одном.

— О чем? — голос Флойда стал непривычно тихим, лишенным прежней язвительности.

— Стреляй только тогда, когда я прикажу. И в тех, на кого я укажу. Мы будем убивать не ради денег мафии и не ради разборок за наркотрафик. Мы будем выбивать зубы тварям, которые возомнили себя богами, пока они не превратили этот чертов шарик в пепелище. Ты получишь лучшую оптику, экспериментальные патроны с вольфрамовыми сердечниками и полную свободу маневра. Но когда придет приказ — ты должен нажать на спуск без тени сомнения.

В тире повисла густая, звенящая тишина. Слышно было только, как где-то в вентиляционной шахте мерно капает конденсат, отсчитывая секунды нового времени.

Флойд медленно опустил взгляд на свои руки, затем аккуратно сложил бумаги обратно в кожаную папку и бережно застегнул молнию. Движения его больше не были дергаными. Из позы стрелка ушла та обреченная, нервная готовность умереть прямо сейчас, сменившись холодной, пружинистой сосредоточенностью кадрового хищника, нашедшего свою стаю.

Он поднял голову, посмотрел на Уэйна долгим, тяжелым взглядом и впервые за весь вечер искренне, коротко усмехнулся:

— Ты сумасшедший ублюдок, Брюс. Абсолютно больной на всю голову сукин сын.

Лоутон протянул через верстак сухую, мозолистую ладонь:

— Но стрелять по богам звучит куда интереснее, чем выбивать долги для толстых итальянцев в порту. Я в деле, босс. Когда выступаем?

Брюс крепко сжал чужую руку, почувствовав железную хватку человека, чей палец на спуске больше никогда не дрогнет от лишних мыслей.

Они оба вышли из этой сделки не теми, кем входили: циничный попаданец внезапно для себя самого проявил жест искреннего благородства, а наемный убийца с тягой к самоубийству обрел причину жить дальше.

— Собирай железо, Флойд, — ответил Уэйн, направляясь к выходу из полутемного зала. — Завтра ночью борт до Бейрута. Слейд уже заждался хорошего наводчика, а на южных границах как раз назревает славная охота.

В зале заседаний на семьдесят пятом этаже Уэйн-Тауэр висел сизый, тяжелый смог от отборных гаванских сигар, сквозь который с трудом пробивался холодный свет пасмурного мартовского утра. За массивным столом из бразильского палисандра, рассчитанным на добрых два десятка персон, сидели хозяева города — или те, кто искренне считал себя таковыми последние десять лет.

Артур Брэдфорд, вальяжно развалившись в центральном кожаном кресле с высокой спинкой, выпускал кольца дыма в сторону хрустальной люстры и лениво стряхивал пепел прямо на полированное дерево, даже не утруждая себя поиском серебряной пепельницы.

— Говорю вам, джентльмены, мальчишка сегодня не явится, — хриплый, прокуренный бас Брэдфорда раскатывался под лепным потолком с сытой, хозяйской уверенностью. — Мне звонили из «Готэм-Палас». Наш золотой наследник до четырех утра отпаивал французским шампанским каких-то второсортных певичек из Бродвея, а потом пытался на спор заехать на своем алом кабриолете прямо в вестибюль отеля. Парень не просто сошел с рельсов, он летит под откос на полной скорости. Так что продлеваем доверительное управление еще на пять лет, подписываем протокол и расходимся по клубам. Харлан, бумага готова?

Бывший окружной судья Кэмпбелл, сидевший по правую руку от него, брезгливо поправил золотые очки в тонкой оправе и сухо кивнул на пухлую папку с гербовыми печатями:

— Все пункты согласованы с комитетом по ценным бумагам, Артур. Мы действуем строго в рамках защиты интересов акционеров от безответственного поведения малолетнего собственника. Закон на нашей стороне, пресса — тем более. Ни один вменяемый судья в этом штате не передаст контроль над крупнейшим оборонным холдингом сопляку, чья фамилия каждый вторник мелькает в криминальных сводках рядом с помятыми пожарными гидрантами.

Реджинальд Эллиот, надутый и чопорный, словно индюк перед Днем благодарения, лишь снисходительно хмыкнул, разглаживая узловатыми пальцами безупречные лацканы своего твидового пиджака:

— Томас перевернулся бы в гробу, доживи он до этого позора. Я помню Брюса десятилетним щенком: вечно хныкал по углам и прятался от темноты за спину дворецкого. А теперь возомнил себя хозяином жизни. Ничего, Артур, подпишем бумаги, выделим ему миллион в год на карманные расходы и пусть дальше катает актрис по набережной. Хоть городу спокойнее будет.

Двойные дубовые двери распахнулись без стука, глухо ударившись о латунные ограничители в полу.

В зал вошел Брюс. Никаких помятых рубашек, красных глаз или дрожащих с похмелья пальцев. Молодой Уэйн выглядел так, словно только что сошел с рекламного плаката швейцарских хронометров: темно-синий костюм безупречного кроя от лучших миланских мастеров сидел на широких плечах как влитой, белоснежная сорочка слепила свежестью, а лицо было гладко выбрито и дышало звериным, пугающим здоровьем. Следом за ним, держа под мышкой тонкий кожаный портфель на серебряных замках, бесшумно скользнул Люциус Фокс, чей взгляд за стеклами очков не сулил собравшимся старикам ничего хорошего.

В комнате мгновенно повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь мерным шорохом кондиционера. Брэдфорд даже сигару изо рта не вынул, лишь насмешливо прищурился на вошедшего юношу:

— Ба, поглядите на него! Блудный сын все-таки соизволил почтить нас визитом. А мы уж думали отправлять за тобой санитарную карету, Брюс. Проходи, садись в угол. Мы как раз заканчиваем оформление формальностей, чтобы освободить твою юную голову от лишних забот о сталелитейных балансах.

Уэйн не сел в угол. Он медленно, не торопясь, обошел длинный стол, подошел к креслу председателя, в котором развалился Брэдфорд, и положил тяжелую ладонь на его высокую спинку прямо над седой макушкой старика. Сверху вниз на вице-председателя смотрели холодные, насмешливые серые глаза, в которых не было ни капли мальчишеской робости.

— Вы сидите на моем месте, Артур, — негромко, но с такой отчетливой, звенящей сухостью произнес Брюс, что дым изо рта Брэдфорда перестал подниматься ровным столбом, колыхнувшись от тяжелого выдоха.

Старик опешил, на его пухлых щеках проступили багровые пятна:

— Что ты сказал, щенок? Я занимаю это кресло по праву доверительного управляющего с того самого дня, как твоих родителей опустили в землю! И пока совет директоров не решит иначе...

— Совет директоров уже ничего не решает, — спокойно перебил его Уэйн, слегка наклонив голову к Люциусу. — Фокс, будь добр, открой форточку. Здесь воняет дешевым табаком и старческим маразмом.

Люциус молча подошел к торцу стола, положил портфель на лакированную поверхность, щелкнул замками и достал тонкую картонную папку ядовито-красного цвета.

— Мистер Брэдфорд, — голос управляющего звучал сухо, профессионально и абсолютно безжалостно, словно чтение приговора перед эшафотом. — Начнем с вас, чтобы не затягивать регламент. В этой папке лежат заверенные выписки из национального банка Панамы и проводки через подставную брокерскую контору в Нассау. За последние шесть лет со счетов пенсионного фонда докеров нашего транспортного подразделения испарилось без малого одиннадцать миллионов долларов.

Брэдфорд поперхнулся сигарным дымом, закашлялся, судорожно хватаясь за край стола, но попытался оскалиться:

— Какая чушь! Это клевета! Обычные инвестиционные риски, согласованные с комитетом...

— С комитетом по покупке недвижимости на Багамах для вашей третьей любовницы, Артур? — ласково поинтересовался Брюс, наклоняясь к самому его уху. — Копии этих платежек уже лежат в сейфе на случай непредвиденных обстоятельств. Если через две минуты ваша подпись не появится на договоре о продаже вашего восьмипроцентного пакета акций семейному фонду Уэйнов со скидкой в сорок процентов от номинала, эти бумаги окажутся на столе у федерального прокурора.

— Ты... ты не посмеешь, мальчишка! — просипел старик, но в его глазах уже плескался дикий, животный ужас. — Это обрушит котировки компании!

— Компания переживет твой позор, Артур. А вот ты в свои семьдесят два вряд ли переживешь первый же месяц в тюрьме Блэкгейт, — Брюс выпрямился и брезгливо стряхнул невидимую пылинку с манжеты. — Докеры народ простой, они не любят, когда у них крадут пенсионные накопления. Особенно они не любят толстых стариков с сигарами. Так что бери ручку. Прямо сейчас. Или вызывай адвокатов, но учти: ордер на твой арест уже подписан открытой датой.

Рука Брэдфорда мелко затряслась. Сигара выпала из пальцев, покатившись по дорогому дереву и оставляя за собой черную подпалину. Люциус невозмутимо пододвинул к нему лист гербовой бумаги и придвинул золотую перьевую ручку. Старик обвел взглядом замерших коллег, ища поддержки, но те сидели ни живы ни мертвы, вжав головы в плечи.

Скрип пера по бумаге прозвучал в гробовой тишине как скрежет ножа по стеклу.

— Прекрасно, — Брюс небрежно подцепил подписанный документ двумя пальцами и передал его Фоксу. — А теперь освободи кресло, Артур. Твое такси в аэропорт уже ждет внизу. Флорида, гольф, солнечные ванны. И молись всем богам, чтобы у Люциуса никогда не появилось повода открыть вторую половину твоего досье.

Брэдфорд тяжело, со свистом дыша, поднялся на ватных ногах, неловко задел край стола животом и, не глядя ни на кого, засеменил к выходу, волоча ноги как дряхлый старик. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.

Уэйн плавно опустился в освободившееся кресло во главе стола, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок. На его губах играла легкая, хищная усмешка.

— Ну что, господа присяжные заседатели, продолжим наш маленький аукцион невиданной щедрости? Реджинальд, дорогой друг моего покойного дедушки, ваша очередь.

Эллиот нервно дернул подбородком, пытаясь сохранить остатки спеси, но голос его предательски дрогнул:

— Ты не сможешь шантажировать меня, щенок! Мои руки чисты, я не взял у компании ни единого цента за сорок лет службы! Я голосовал за каждый проект твоего отца!

— Чистейшая правда, Реджинальд, — искренне, с теплой улыбкой согласился Брюс. — Вы кристально честный человек. Занудный, бездарный, абсолютно слепой к реалиям современного рынка, но безупречно честный. Именно поэтому вас никто не собирается сажать в тюрьму. Напротив, я приготовил для вас триумф.

Люциус извлек из портфеля вторую папку — толстую, перевязанную синей шелковой лентой, и положил ее перед опешившим стариком:

— Мы реструктурируем металлургический дивизион, мистер Эллиот. Все сталелитейные заводы в пригороде, железнодорожные депо и сырьевые склады выделяются в отдельное независимое юридическое лицо: корпорацию «Эллиот Индастриз». Никакого контроля со стороны материнского холдинга. Вы получаете пост пожизненного президента и председателя совета директоров собственной промышленной империи. Ваше имя будет красоваться на проходных цехов, а ваши портреты повесят в холле городского инженерного союза.

Глаза старого сноба расширились, в них вспыхнул жадный, голодный огонь тщеславия, заглушивший остатки осторожности:

— Собственная... корпорация? Без оглядки на холдинг?

— Единоличная власть, Реджинальд, — вкрадчиво, словно змей-искуситель, пропел Брюс, подавшись вперед. — Все, о чем вы мечтали, пока стояли за спиной моего отца. Но взамен вы передаете свои шесть процентов голосующих акций Wayne Enterprises обратно в семейный траст. Вам ведь больше не нужны эти скучные бумаги, верно? У вас будет собственный трон, собственные рабочие и собственная история.

Эллиот судорожно сглотнул, пробегая глазами по первым строчкам устава новой компании. Он не видел — или не хотел видеть — приложений с долговыми обязательствами заводов перед банками на сорок миллионов долларов, которые через год должны были утянуть его новую «империю» на дно финансового ада. Гордыня затмила разум.

— Это... это справедливо, — пробормотал старик, хватая ручку с лихорадочной поспешностью. — В конце концов, фамилия Эллиот заслуживает собственного места под солнцем не меньше, чем клан Уэйнов!

Подпись легла на бланк размашисто и жирно.

— Поздравляю с повышением, господин президент, — сухо уронил Люциус, забирая подписанный отказ от акций. — Ваш новый кабинет уже готов на заводе номер четыре. Там как раз завершили ремонт крыши после прошлогоднего пожара. Можете приступать к исполнению обязанностей прямо сейчас.

Эллиот гордо вскинул подбородок, поднялся из-за стола и прошествовал к выходу с видом римского полководца, получившего триумф, даже не понимая, что только что добровольно надел на шею петлю из банковских кредитов.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Оставалось еще семеро мелких акционеров, и во главе этого перепуганного стада сидел судья Кэмпбелл. Старый крючкотвор снял очки, медленно протер стекла платком и посмотрел на Брюса долгим, тяжелым взглядом человека, который понял, что партия проиграна всухую:

— Ты консолидировал семьдесят восемь процентов, Брюс. Контрольный пакет теперь полностью у тебя и твоих подставных трастов. Ты можешь продавить любое решение простым поднятием руки. Зачем весь этот спектакль?

— Спектакль нужен для того, чтобы зрители выучили свои роли, Харлан, — Уэйн оперся локтями о стол и посмотрел судье прямо в переносицу. — Пункт третий сегодняшней повестки дня: полный роспуск совета директоров Wayne Enterprises. Ликвидация надзорного комитета. Переход холдинга на единоличное управление генерального директора в лице Брюса Уэйна и исполнительного вице-президента Люциуса Фокса.

Один из мелких директоров, бледный человечек с жидкими усиками, робко пискнул:

— Но это противоречит уставу города! Муниципальные контракты требуют коллегиального одобрения...

— Заткнись, Моррис, — устало оборвал его Кэмпбелл, даже не поворачивая головы. Судья повернулся к Брюсу: — Каковы условия для остальных?

— Выкуп долей по рыночной стоимости закрытия вчерашних торгов, — четко, словно выстрелил, объявил Уэйн. — Никаких скидок, но и ни цента сверху. Вы забираете свои деньги и убираетесь из этого здания навсегда. Для вас, Харлан, бонус: место председателя городского арбитража для вашего племянника освободится в следующий понедельник, если вы сейчас подпишете протокол голосования без лишней демагогии.

Кэмпбелл криво усмехнулся, покачал головой и придвинул к себе лист голосования:

— Твой отец был святым человеком, Брюс. Но из святых получаются паршивые правители. Ты превращаешь компанию в личную феодальную вотчину. Знаешь, как это называется в учебниках истории?

— Тирания, Харлан, — весело, с озорным блеском в серых глазах отозвался юноша. — Но тирания с безупречным балансом на счетах и гарантированными выплатами дивидендов. Голосуйте, джентльмены. У меня на два часа дня назначен ланч с балеринами, и я очень не люблю, когда икра на столе успевает нагреться.

Ручки заскрипели по бумаге одновременно. Мелкие шакалы почуяли запах крови вожаков и спешили урвать свои законные чеки, пока молодой хищник не передумал и не пустил в ход вторую половину компромата из портфеля Фокса.

Спустя пять минут последний лист лег в кожаную папку Люциуса.

Старики молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза, поднялись со своих мест и потянулись к выходу, оставляя за собой лишь клубы остывающего сигарного дыма.

Дверь закрылась за последним из них. В огромном, пустом зале на семьдесят пятом этаже остались только двое.

Люциус Фокс подошел к бару, достал две хрустальные рюмки и бутылку старого ячменного виски, плеснув на два пальца в каждую. Вернувшись к столу, он молча протянул один бокал новому единоличному хозяину империи:

— Семьдесят восемь процентов прямого контроля. Совет директоров распущен. Устав изменен и заверен нотариусом. Мы провернули это за пятнадцать минут без единой утечки в прессу.

Брюс принял бокал, подошел к панорамному окну и посмотрел вниз, где сквозь пелену дождя копошился огромный, серый, обреченный город. Отражение двадцатилетнего парня в стекле больше не выглядело молодым: в глубине зрачков застыл холод вечной мерзлоты, готовой поглотить этот мир.

— Это была самая легкая часть, Люциус, — негромко произнес Уэйн, пригубив обжигающий напиток. — Разогнать кучку надутых стариков не требует особого ума. Настоящая работа начинается завтра.

— Начинаем переброску средств на проект «Ковчег»? — уточнил Фокс, встав рядом с ним у стекла.

— Все до последнего цента, — Брюс допил виски одним глотком и с легким звоном поставил пустой хрусталь на подоконник. — Переводи строительные подразделения на круглосуточный режим. Заказывай третью партию свинцовых плит и свяжись со Слейдом: пусть его парни готовят транспортные коридоры. Мы забрали у этого города деньги. Теперь пришло время забрать у него будущее.

Глава 9

Прибрежный мотель «Серая чайка» на окраине Сан-Диего выглядел местом, куда люди приезжают либо прятаться от кредиторов, либо пускать себе пулю в висок под аккомпанемент ржавого потолочного вентилятора. В комнате стоял тяжелый дух лежалого табака, дешевого кукурузного бурбона и застарелой сукровицы от плохо промытых бинтов.

Рик Флэг сидел на продавленной койке прямо в армейских штанах и расстегнутой на груди грязной майке. Под левой ключицей у него багровел свежий неровный шрам от пули сорок пятого калибра, стянутый грубыми рыболовными нитками без всякого намека на стерильность. На прикроватной тумбочке среди пустых банок из-под пива лежал армейский кольт с взведенным курком, а сам кадровый офицер пустым, остекленевшим взглядом сверлил выключенный экран старого телевизора «Зенит».

Дверной замок щелкнул без стука. Дверь мягко подалась вперед, впуская в душный номер влажный океанский сквозняк.

Флэг среагировал мгновенно: рука сбила пистолет с тумбочки, взвела оружие на линию огня еще до того, как тело оторвалось от матраса. Но палец на спуске замер.

На пороге стоял широкоплечий молодой парень в темной кожаной куртке-пилоте, с зачесанными назад смоляными волосами и бутылкой тридцатилетнего скотча в левой руке. В правой руке гостя покачивался бумажный пакет, от которого одуряюще пахло горячим жареным мясом с розмарином.

— Опусти пушку, Рик. Было бы глупо выжить после пули в сердце от собственного напарника, чтобы потом схлопотать рикошет от гипсокартонной стены в этой клоаке, — спокойно произнес Брюс, прикрывая ногой дверь за собой.

Флэг тяжело, со свистом перевел дыхание. Его скулы налились желваками, щетина на впалых щеках казалась серой от въевшейся копоти:

— Ты еще кто такой, черт тебя дери? Очередной мальчик на побегушках у Уоллер? Передай этой жирной суке, что если она сунется сюда, я вышибу ей мозги прямо на коврик у порога.

— Аманда сейчас сидит в своем Вашингтоне и судорожно подтирает следы проваленной операции в джунглях, — Уэйн подошел к колченогому столу, смахнул рукавом пустые жестянки и поставил бутылку на липкую клеенку. — Она списала тебя в графу боевых потерь, капитан. Официально ты сгорел в вертолете над границей. Никаких медалей, никакого военного салюта. Твоя драгоценная родина даже не станет оплачивать цинковый ящик.

Рик скривился, словно от зубной боли, медленно опустил пистолет на колени и глухо, надрывно рассмеялся:

— Родина... Господи, какой же я был идиот. Пятнадцать лет службы. Верил в каждую строчку чертовой присяги. Думал, мы защищаем порядок, демократию, весь этот гребаный флаг над Капитолием. А в итоге нас послали прикрывать задницы пары вашингтонских сенаторов, которые продавали оружие повстанцам. А когда я отказался сжечь архив с их именами — Крис просто зашел мне за спину и нажал на спуск. Сказал, что делает это «ради мира».

— Кристофер Смит — конченый психопат с кастрюлей вместо головы, — Брюс достал два граненых стакана, наполнил их янтарным торфяным виски и пододвинул один Флэгу. — Но винить его в предательстве — все равно что обижаться на бешеную собаку за то, что она кусает руку хозяина. Проблема не в Миротворце, Рик. Проблема в том, что ты всю жизнь воевал не на той войне.

Офицер недоверчиво посмотрел на стакан, затем поднял тяжелый взгляд на стоящего перед ним юношу. Лицо Уэйна показалось ему смутно знакомым, но в этих серых, ледяных глазах не было ничего от изнеженного мальчишки, каким его рисовали газеты:

— Ты Брюс Уэйн. Миллиардер из Готэма. Что ты вообще забыл на этом дне? Пришел почитать мне нотации о ценности человеческой жизни?

— На ценность человеческой жизни мне плевать с колокольни, Рик, если эта жизнь стоит на пути выживания вида, — Уэйн опрокинул в себя полстакана скотча, даже не поморщившись, и сел на скрипнувший стул напротив. — Ты разочаровался в системе? Прекрасно. Система заслужила сдохнуть. Она слаба, коррумпирована и держится на иллюзиях сытых стариков. Но пока ты сидишь здесь и жалеешь себя над бутылкой пойла, над этим миром собирается настоящая буря. Скоро из всех щелей полезут существа, способные стирать города с лица земли хлопком ладоней. Мутанты, космические твари, психи со сверхсилами. И твоя ненаглядная армия побежит от них как стадо баранов.

Флэг замер со стаканом у рта. Слова парня падали тяжело, словно свинцовые болванки:

— И что ты предлагаешь? Начать молиться?

— Я предлагаю взять в руки скальпель. Мы зачистим этот цирк до того, как они устроят представление. Никаких полумер, никаких судов и правительственных комитетов. Все, кто опасен для человечества, отправятся либо в безымянную яму, либо на вечный покой в глубокую заморозку. Я дам тебе настоящую философию, Флэг. Войну за право обычных людей просыпаться по утрам, не боясь, что небо упадет им на головы. Твои навыки, твои люди, твой стержень. Но на этот раз за твоей спиной буду стоять я, а не трусливые чиновники.

Рик молча допил виски до капли. В его груди, где последние недели тлела лишь мертвая пустота предательства, внезапно заворочалась старая, злая солдатская ярость. Перед ним стоял безумец, но в его безумии сквозила такая монолитная, кристальная логика, перед которой меркли все уставы Пентагона.

— А со Смитом что? — тихо, с хрипом спросил офицер, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Этот ублюдок сейчас греет задницу в Санта-Монике. Неделю назад застрелил своего полоумного папашу-нациста, сжег его мастерскую и теперь глушит пиво на пляже, празднуя свое «освобождение».

Уэйн хищно осклабился, поднимаясь со стула:

— А со Смитом мы поступим по справедливости. Он ведь так отчаянно боролся за мир? Пора обеспечить парню вечное спокойствие. Собирайся, Рик. Машина ждет, а один наш общий знакомый уже проголодался и требует свежей дичи.

Полуденное солнце Южной Калифорнии заливало пляжи Санта-Моники слепящим зноем, но в узком тупике у заброшенного лодочного кооператива царила сырая, прохладная тень. Старый ржавый трейлер «Аирстрим» стоял прямо на песчаной дюне в паре десятков ярдов от полосы прибоя.

Кристофер Смит, облаченный в свои нелепые обтягивающие красно-синие штаны и армейские берцы, сидел на складном брезентовом стуле у входа. Его знаменитый хромированный шлем, формой напоминающий полированный унитазный бачок, лежал на пластиковом столе рядом с открытой коробкой холодной пиццы и батареей пустых банок из-под пива «Миллер». На коленях Миротворца покоился чудовищных размеров крупнокалиберный пистолет «Дезерт Игл» с длинным цилиндрическим глушителем, который он методично чистил замасленной тряпкой под звуки гремящего из магнитофона глэм-рока.

— Мир... чистый, прекрасный мир, — бормотал Смит себе под нос, блаженно щурясь на океанские волны. — Никакого бати с его вонючими белыми балахонами. Никаких генералов. Только я, ствол и покой.

Волна у кромки берега внезапно вздыбилась неестественно высоко.

Песок под ногами дрогнул. Из набегающего пенного вала, словно доисторический левиафан, бесшумно поднялась исполинская серая фигура. На Нанауэ был подогнанный композитный нагрудник из черных пластин, гасивший любые блики, а на массивных предплечьях тускло поблескивали широкие титановые щитки. Король Акул ступил на сухой берег, стряхивая с чешуи потоки морской воды, и с легким свистом выпустил струю пара из жаберных щелей.

Смит среагировал мгновенно, доказав, что его солдатские рефлексы не пропил даже недельный запой. Рука метнулась к шлему, натягивая зеркальную броню на голову, вторая вскинула тяжелый ствол:

— Какого хрена?! Морское чудовище?! Ты что, из цирка сбежал, кусок дерьма?!

Грохнул первый выстрел. Тяжелая экспансивная пуля пятидесятого калибра ударила Нанауэ точно в центр грудной пластины. Раздался сухой металлический звон, композит выдержал удар, распределив кинетическую энергию по ребрам. Великан лишь покачнулся на шаг назад, недовольно сморщил морду и пророкотал басом, перекрывшим грохот прибоя:

— Опять еда стреляет. Брюси предупреждал, что у этого человека напрочь отсутствует культура вежливого диалога.

Не успел Миротворец выстрелить второй раз, как с крыши соседнего ангара прозвучал глухой, хлесткий хлопок.

Специальная титановая сеть с утяжелителями на концах рухнула на Смита сверху, сбивая его со стула и намертво опутывая руки и торс. Пистолет отлетел в песок. Кристофер яростно забился, пытаясь дотянуться до засапожного ножа, но тяжелый армейский ботинок с размаху опустился прямо на его правое запястье, заставив взвыть от хруста сломанных костей.

Над поверженным стрелком навис Рик Флэг. В руках офицера был короткий карабин, направленный прямо в прорезь зеркального шлема, а в глазах полыхала ледяная, трезвая ненависть:

— Привет, Крис. Давно не виделись. Как здоровье твоего папаши? Говорят, ты устроил ему досрочные похороны?

Смит замер в сетке, глядя на воскресшего командира через щели забрала, и на его изуродованном шрамами лице проступила смесь суеверного ужаса и слепого фанатизма:

— Флэг?.. Ты же сдох! Я же пустил пулю тебе прямо под ребра! Я сделал это ради мира, Рик! Ты не понимаешь, тот архив... он бы разрушил баланс! Мир требует жертв! Я готов убивать женщин, детей, друзей, кого угодно, лишь бы над этой страной было чистое небо!

— Твой мир воняет падалью, Смит, — раздался холодный голос, и из-за угла трейлера неторопливо вышел Брюс.

В руках Уэйна был тяжелый пневматический инжектор, подключенный гибким шлангом к переносному баллону с маркировкой криогенной лаборатории Фриса.

Миротворец дернулся, захрипел, пытаясь лягнуть юношу ногой, но Нанауэ просто шагнул вперед, наступил исполинской лапой на ноги стрелка, пригвоздив его к песку как букашку, и с любопытством склонил морду набок:

— У него забавный колпак на голове. Похож на кастрюлю для варки супа из моллюсков. Брюс, мы будем его варить?

— Нет, Нанауэ, варить мы его не станем, — Брюс присел на корточки перед бьющимся в сетке психопатом, сорвал с его головы хромированный шлем и отбросил его в прибой. — Мы просто отправим мистера Смита на заслуженный отдых. Туда, где никто не мешает наслаждаться покоем.

— Вы не имеете права! — прохрипел Крис, отплевываясь кровавой слюной. — Я герой этой страны! Правительство знает...

— Правительство даже не вспомнит твой серийный номер, — отрезал Флэг, опуская ствол карабина и отступая на шаг, уступая место Уэйну. — Ты просто расходный материал, Крис. Как и я. Разница лишь в том, что я нашел тех, кто строит настоящее будущее, а ты так и остался цепным псом на ржавой цепи.

Брюс без колебаний прижал сопло инжектора к шее Миротворца.

Раздался шипящий свист. Концентрированный коктейль из жидкого азота, мощнейших миорелаксантов и раствора Фриса ударил под кожу, мгновенно замораживая периферические нервные узлы. Взгляд Смита остекленел за считанные секунды, мышцы свело холодной судорогой, крик застрял в горле, а кожа покрылась тонким слоем белесого инея. Тело наемника обмякло, погружаясь в состояние глубокого анабиоза.

— Чистая работа, — констатировал Брюс, поднимаясь на ноги и убирая инжектор в кобуру. — Нанауэ, грузи тушу в контейнер на катере. И проследи, чтобы датчики давления не сбились при погрузке.

— Мясо холодное, — проворчал великан, легко подхватывая стокилограммового стрелка одной лапой за шиворот, словно мешок с картошкой. — Но ты обещал после охоты заехать в прибрежный ресторан за тунцом. Целым тунцом, Уэйн. И свежим!

— Получишь своего тунца, гигант, — усмехнулся парень, поворачиваясь к Флэгу.

Рик стоял у кромки прибоя, глядя, как тихоокеанские волны смывают в песок следы недавней потасовки. Офицер глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым в соленый ветер и посмотрел на молодого миллиардера долгим, очистившимся от сомнений взглядом:

— Куда мы везем этот груз, босс?

— В «Ковчег», Рик, — Брюс похлопал его по здоровому плечу, направляясь к причалу. — В наш новый дом. Первый экспонат на полку уже готов. А впереди у нас еще целая планета, которую нужно спасти от ее собственных защитников.

Грузовой гидроподъемник с глухим рокотом опускался все глубже в гранитное нутро готэмского плато, отсчитывая сотни футов разделявших сырой промозглый вечер на поверхности и стерильное гулкое чрево «Ковчега». Лампы в решетчатых плафонах медленно плыли мимо влажных скальных срезов, заливая платформу теплым оранжевым светом.

Нанауэ стоял посреди клети, широко расставив массивные лапы, и брезгливо придерживал одним когтем брезентовый армейский мешок, в котором глухо возилось и хрипело спеленутое тело калифорнийского стрелка.

— Брюси, ты обещал тихоокеанского тунца, — пророкотал великан, дернув жаберными щелями так, что по платформе прошелся сквозняк. — Большого, синеперого, с плотным темно-красным брюшком, где жир тает от одного тепла ладони. А вместо этого я тащу по лестницам этого крикливого идиота. От него воняет оружейной смазкой, дешевым дезодорантом и песком. Знаешь, сколько песка забилось мне под щитки на предплечьях? Я чешусь уже два часа.

Уэйн, прислонившись к перилам клети и лениво листая на ходу карманный блокнот с расчетами систем вентиляции, даже головы не поднял:

— Тунец дожидается тебя в рефрижераторе третьего уровня, прекрати устраивать трагедию на пустом месте. Два центнера отборной рыбы из порта Сан-Франциско, лично проверил накладные перед отлетом. Потерпи еще пять минут, пока мы сдадим наш стратегический полуфабрикат в надежные руки.

— Полуфабрикат чересчур жилистый, — Нанауэ ткнул мешок когтем, заставив пленника внутри забиться и издать сдавленный мат через кляп. — Если такого варить, бульон выйдет мутным и кислым от злости. Мой дед всегда говорил, что перед разделкой добычу нужно успокоить, иначе кровь свернется с дурным привкусом. Давай я просто оторву ему ноги, чтобы он перестал дергаться? Все равно в железном ящике ноги ему без надобности.

— Ноги оставь на месте, кулинар-самоучка, — усмехнулся Брюс, захлопывая блокнот и пряча его во внутренний карман кожаной куртки. — Человек нам нужен в полной базовой комплектации. Ты ведь не выбрасываешь ветчину целиком только потому, что тебе лень отрезать шкурку? Вот и здесь так же. Полежит в холоде, подумает над своим поведением, а там, глядишь, через пару-тройку лет технологии дойдут до того уровня, когда в его черепную коробку можно будет загрузить что-нибудь полезнее отцовских бредней про расовую чистоту и мир во всем мире через массовые расстрелы.

Лифт с мягким шипением пневматических тормозов замер на отметке минус семьдесят метров.

Тяжелые бронированные створки гермоворот плавно разошлись в стороны, выпуская наружу облачко прохладного сухого воздуха. Перед ними открылся центральный исследовательский блок, залитый ровным белым сиянием галогеновых ламп. Никакой сырости, никаких ржавых капель с потолка или заляпанных мазутом верстаков, как на старых складах у залива: пол из полированного эпоксидного полимера блестел как зеркало, вдоль стен ровными рядами тянулись серверные стойки первых мейнфреймов, а в центре зала высилась дугообразная галерея автономных криогенных саркофагов из матового титана.

Навстречу вошедшим неторопливой, пружинистой походкой шагал доктор Виктор Фрис.

Ученого было попросту не узнать. От того затравленного, дрожащего полубезумца в засаленном халате, размахивавшего ржавым скальпелем в подвале «ГотКорп», не осталось и следа. Фрис был гладко выбрит, подстрижен по последней европейской моде, в безупречно чистом синем халате с шелковой окантовкой и стильных очках в тонкой серебряной оправе. В руке он держал фарфоровую чашку с ароматным двойным эспрессо, а на бледном лице играла спокойная, сытая улыбка человека, у которого внезапно сошлись все балансы во вселенной.

— Добрый вечер, джентльмены, — мягким, размеренным голосом поприветствовал гостей доктор, аккуратно сделав глоток кофе. — Надеюсь, дорога из Калифорнии обошлась без турбулентности? Нанауэ, друг мой, вы сегодня выглядите исключительно монументально. Новая броня не натирает хрящевые дуги?

Великан при виде ученого моментально расплылся в довольной осклабистой ухмылке, обнажив двойной ряд зубов:

— Док! Броня сидит как родная чешуя. Вода обтекает плечи словно масло на сковородке. Только скажи своим ребятам, чтобы полимер на налокотниках сделали чуть шершавее, а то опираться о скалы неудобно, лапы скользят. И кофе у тебя пахнет лучше, чем в том придорожном клоповнике, где Брюси отпаивал Флэга.

— Я лично выписал зерна из Эфиопии через наш новый отдел снабжения, — с видимым удовольствием отозвался Фрис, переведя ясный взгляд на молодого миллиардера. — Брюс, параметры Норы стабильны. Вчера вечером швейцарская бригада закончила установку микронасосов в контур жизнеобеспечения. Деградация легочной ткани полностью блокирована, клеточный обмен замедлен до одной десятитысячной от нормы. Она спит, не чувствуя ни малейшей боли. Мой долг перед вами неоплатим.

— Бросьте, Виктор, мы в расчете, — легко отмахнулся Уэйн, подходя к металлическому столу в центре операционной зоны. — Вы дали мне технологии, я дал вам условия и безопасность. Но сейчас у нас на повестке дня первое серьезное испытание вашей стационарной системы консервации. Знакомьтесь: Кристофер Смит, любитель стрелять из крупного калибра и главный защитник планеты от здравого смысла. Нанауэ, вытряхивай клиента на разделочный стол.

Акулий полубог с явным облегчением перевернул брезентовый тюк. Тело Миротворца с глухим стуком шлепнулось на рифленую поверхность операционного ложа.

Смит был бледен, покрыт испариной от действия временного паралитика, но глаза наемника уже лихорадочно вращались в глазницах. Когда кляп сорвали с его лица, Кристофер хрипло, со свистом втянул воздух и попытался дернуться, но магнитные зажимы стола с металлическим лязгом намертво зафиксировали его запястья и лодыжки:

— Чертовы ублюдки... Уэйн, ты гребаный психопат! Ты хоть понимаешь, кто я такой?! Мой отец... правительство сотрет вас в порошок! Вы нарушаете мои конституционные права, мать вашу! Где мой адвокат?!

Брюс подошел вплотную, навис над привязанным стрелком и весело, с неподдельным интересом заглянул ему прямо в зрачки:

— Адвокат застрял в пробке на Пятой авеню, Крис. А насчет конституционных прав... видишь ли, на глубине семидесяти метров под землей Конституция Соединенных Штатов имеет чисто историческую ценность. Знаешь, на что ты сейчас больше всего похож? На дешевую полуфабрикатную пиццу из круглосуточного супермаркета на углу сорок второй улицы. Знаешь такую? С замороженным пепперони, резиновым сыром и бледным тестом.

Миротворец захлебнулся яростью, забившись в титановых тисках:

— Какая к черту пицца?! Пусти меня, сопляк! Я голыми руками сломаю твою аристократическую шею! Рик! Флэг, ты же здесь, я слышу твое дыхание, трус! Ты позволил этому мажору командовать собой?!

— Рик сейчас оформляет документы на полигоне в Техасе и вряд ли испытывает к тебе теплые чувства после пули в легкое, — холодно констатировал Уэйн, повернувшись к доктору. — Виктор, какова процедура?

Фрис отставил чашку на передвижной столик, натянул тонкие резиновые перчатки и включил сенсорную панель управления основным саркофагом. Мониторы вспыхнули ровными изумрудными кривыми, компрессоры под полом отозвались мягким, шелестящим гулом:

— Все предельно просто и безопасно для биологического субстрата. Сначала вводим кардиоплегический раствор на основе солей магния и калия, чтобы остановить сердцебиение без некроза миокарда. Одновременно через сонную артерию запускаем витрификационный коктейль с поливиниловым спиртом, вытесняя свободную воду из тканей мозга. Никаких кристалликов льда, рвущих мембраны. Полный переход жидких сред в стекловидное состояние.

Доктор поправил очки и деловито сверился с показателями термодатчиков:

— Снижение температуры до минус ста девяноста шести займет ровно двенадцать минут. Мозг сохранит абсолютно все воспоминания, синаптические связи и личностные структуры. Проще говоря, мистер Смит заснет, не успев договорить свое следующее оскорбление, и проснется точно в таком же состоянии через день, через год или через двадцать лет, как только мы подадим обратный тепловой импульс.

— Прямо как лазанья в морозилке, — довольно резюмировал Нанауэ, облокотившись тяжелыми предплечьями на край смотровой панели и с детским восторгом разглядывая ряды светящихся трубок с жидким азотом. — Запихнул в целлофан, сунул на дальнюю полку до востребования и забыл. А когда гости пришли или жрать нечего — вытащил, погрел на углях и готово. Слушай, Брюси, а мы можем написать на его ящике фломастером «Не открывать до конца света»?

— Напишем что-нибудь более содержательное, — усмехнулся парень, жестом приказывая Фрису начинать процесс. — Например: «Субъект ноль-ноль-один. Бракованный материал для будущей переработки».

Смит в панике задергался, поняв, что эти люди не шутят и не собираются торговаться. Под кожей на шее наемника вздулись вены, когда автоматический манипулятор опустил на его ключицу две тонкие инъекционные иглы:

— Стойте! Погодите! У меня есть деньги... тайники бати в Неваде, там чертежи прототипов шлемов с звуковыми пушками! Уэйн, давай договоримся, я могу работать на тебя! Я убью кого угодно ради...

— Ради мира? — перебил его Брюс, и в серых глазах юноши на мгновение мелькнуло ледяное пренебрежение человека, смотрящего на мелкую муху под стеклом. — Ты уже обеспечил мир, Крис. Свой собственный, персональный, вечный мир. Без стрельбы, без чужой крови и без твоей дурацкой кастрюли на башке. Спи спокойно. На полке тебе самое место.

Иглы вошли в плоть с тихим металлическим щелчком.

Смит захрипел, глаза наемника широко распахнулись, в них на долю секунды отразилось белое полотно операционных ламп, а затем зрачки начали медленно затягиваться мутной молочной пеленой. Тело вытянулось в струну, мышцы обмякли, дыхание оборвалось без единого стона.

Манипуляторы бережно подхватили ложе со стрелком и плавно задвинули его внутрь горизонтального цилиндрического саркофага.

Тяжелая бронированная крышка из армированного акрила опустилась на место с глухим пневматическим шипением, резиновые уплотнители сжались под давлением замков. Внутрь капсулы хлынули густые клубы ледяного пара. Жидкий азот вперемешку с охлажденным полимерным газом скрыл лицо Миротворца за плотной белой завесой, оседая на стенках тонким слоем хрустального инея.

На цифровом табло над камерой побежали зеленые цифры:

Температура: -40°C... -90°C... -145°C... -196°C. Стазис завершен. Биологическая деградация: 0.00%.

Виктор снял перчатки, бросил их в контейнер для утилизации и с профессиональным удовлетворением оглядел результаты работы:

— Идеально. Стабильность витрификации стопроцентная. Капсулу можно переводить в накопительный сектор «Б». Резервное питание продублировано через геотермальные генераторы, так что он может спокойно лежать здесь хоть до следующего ледникового периода.

— Отличная работа, Виктор, — искренне похвалил его Брюс, хлопнув ученого по плечу. — Перевезите его в третью секцию, рядом со стеллажами под будущие образцы. Пусть открывает нашу скромную коллекцию.

— Ну все? Дело сделано? — нетерпеливо пробасил Нанауэ, переминаясь с ноги на ногу и заставляя гудеть стальной настил пола. — Морозилку закрыли, пиццу упаковали. Уэйн, клянусь океаном, если мы сейчас же не пойдем к холодильнику с тунцом, я начну грызть вот эту титановую балку. И поверь мне, твоим инженерам это очень не понравится.

Брюс весело рассмеялся, отступая от замерзшего саркофага и махнув великану рукой в сторону выхода:

— Пошли, ненасытная ты утроба. Доктор Фрис, вы с нами? Наш глубоководный стратег клялся, что умеет разделывать рыбу по древним полинезийским рецептам, так что сегодня у нас на ужин сашими размером с автомобильные покрышки.

— С превеликим удовольствием, мистер Уэйн, — улыбнулся Виктор, аккуратно вешая белый халат на плечики. — После хорошей заморозки ничто так не приводит мысли в порядок, как качественная трапеза в приятной компании.

Они вышли из зала, оставив за собой гулкую тишину огромного подземного склепа.

В глубине полутемного ангара, окутанный голубоватым неоновым светом резервных диодов, мерно гудел первый титановый цилиндр. Кристофер Смит спал глубоким, недвижимым сном, превратившись в обычный законсервированный экспонат на бесконечных полках нового хозяина этого мира, пока за толщей гранита и бетона весенний дождь смывал остатки прошлой жизни со старых улиц Готэма.

Глава 10

Двухкассетный магнитофон «Панасоник» с выдвинутой телескопической антенной стоял на инструментальном ящике, похрипывая динамиками на средней волне. Из поролоновых сеток лился вкрадчивый голос Дейва Гаана — прошлогодний альбом «Violator» группы Depeche Mode крутили по всем радиостанциям восточного побережья уже который месяц кряду, перемежая синтезаторный бит короткими выпусками экстренных новостей.

— ...И к новостям бизнеса, — бодро затараторил диктор после затихающего припева «Personal Jesus». — Индекс Доу-Джонса сегодня прибавил рекордные сорок пунктов на фоне завершения операции в Персидском заливе и оптимистичных отчетов энергетического сектора. Настоящей сенсацией утренних торгов на Нью-Йоркской бирже стали ценные бумаги холдинга Wayne Enterprises. После вчерашней экстренной отставки Артура Брэдфорда и Реджинальда Эллиота акции взлетели на семь с половиной процентов. Аналитики с Уолл-стрит называют переход единоличного контроля в руки двадцатилетнего Брюса Уэйна рискованной авантюрой, однако инвесторы, похоже, верят в молодого наследника куда охотнее, чем в престарелый совет директоров...

— Слышал, Брюси? — Нанауэ даже ухом не повел на новости биржи, шумно втянув ноздрями воздух над столом. — Тебя обозвали авантюрой. Хотя если бы эти бумажные черви попробовали разделать тихоокеанского тунца тупым кухонным ножиком, они бы поняли, что такое настоящий риск.

Акулий полубог возвышался над трехметровым разделочным столом из пищевой нержавейки, где на подушке из колотого льда покоилась туша тунца весом под двести пятьдесят килограммов. Плотная, лоснящаяся темно-синяя спина рыбины плавно переходила в серебристое, отливающее перламутром брюхо. Нанауэ бережно, с грацией заправского суши-мастера из токийского квартала Гиндза, держал в правой лапе полуметровый нож с широким скошенным лезвием, выкованный специально под его анатомию из цельного куска легированной дамасской стали.

Рядом, засучив рукава тонкого льняного свитера, стоял доктор Виктор Фрис. Ученый держал в руках длинный стеклянный дозатор с тонкой шкалой делений и с аптекарской точностью отмерял в фарфоровую чашу темный маринад из соевого соуса, тертого корня имбиря, сока юдзу и капли кунжутного масла.

— Погрешность в две десятых миллилитра испортит весь баланс кислотности, — не отрываясь от мензурки, пробормотал Виктор, поправив указательным пальцем очки в тонкой серебряной оправе. — Брюс, у вас в погребах потрясающее рисовое вино сорок восьмого года, но если мы перегреем имбирь, эфирные масла убьют деликатный жировой слой в брюшной части.

— Не учи хищника анатомии, Вик, — добродушно пророкотал Нанауэ.

Острие клинка легко, словно теплое масло, рассекло толстую чешую рыбы вдоль хребта. Великан повел кистью плавно, без единого рывка, срезая филе с кости с таким филигранным мастерством, какому позавидовал бы любой дипломированный шеф.

— Смотри сюда, доктор. Вот это — аками. Плотное темное мясо со спины, железистое, пахнет чистой океанской солью и глубиной. Его надо просто резать поперек волокон толщиной в два пальца и макать в сою без всяких твоих сложных экспериментов. А вот под ребрами... о-о-о, вот здесь прячется о-торо. Чистый жир, белые мраморные прожилки. Если кусок положить на язык, он тает раньше, чем успеешь сжать челюсти.

Брюс сидел на высоком табурете у края стола, неспешно нарезая тонкими кружками свежие зеленые лаймы, и с нескрываемым удовольствием наблюдал за этой картиной.

В полумраке подземного дока, под мягкий перестук капель в дренажном канале и звуки радиоприемника, царило редкое, почти домашнее спокойствие. Двадцатилетнее тело Уэйна гудело от переполнявшей его энергии, но голова оставалась ясной и холодной. В обществе полубога с акульей пастью и гениального криобиологом попаданец чувствовал себя куда уютнее, чем на душных светских раутах среди продажных сенаторов и фальшивых бродвейских примадонн. Здесь никто не лицемерил: сталь была острой, рыба — свежей, а мотивы каждого предельно понятными.

— Ты лучше скажи, стратег, — Брюс бросил дольку лайма в свой стакан с минеральной водой, — как тебе Герман Мелвилл? Я заметил, что вчера вечером ты захлопнул книжку на середине и чуть не запустил ею в вентилятор.

Нанауэ замер с ножом в лапе, его черные круглые глаза-бусины сузились от неподдельного возмущения:

— Этот твой капитан Ахав — законченный придурок с деревяшкой вместо ноги и манией величия размером с материк! Я читал три дня подряд и чуть челюсти себе не свернул от злости. Представь себе: мужик поперся через два океана ради того, чтобы отомстить кашалоту! Белому кашалоту, Брюси!

Великан со стуком опустил нож на доску, отрезал массивный кусок сырого филе, закинул его в бездонную пасть и принялся смачно жевать, шумно выдыхая пар через жаберные щели:

— Кашалот — это тридцать тонн чистой кости, ворвани и первобытной мощи. Он живет на глубине в километр, жрет гигантских кальмаров в полной темноте и никого не трогает, пока в него не начинают тыкать ржавыми железными пиками с лодки! Ахав сам приплыл на чужую территорию, сам закинул веревку с крюком, получил по зубам, потерял ногу, а потом стал орать на весь свет, что кит — это воплощение вселенского зла. Какое зло, черт тебя дери?! Животное просто защищало свой хвост!

Фрис не удержался и тихо рассмеялся, аккуратно поливая маринадом подготовленные ломтики тунца:

— Должен заметить, Нанауэ, с точки зрения биологии ваша критика Мелвилла абсолютно безупречна. Автор девятнадцатого века допустил массу вопиющих ошибок в классификации китообразных. Называть кашалота «чудовищной рыбой» в эпоху, когда сравнительная анатомия уже доказала наличие у них четырехкамерного сердца и теплокровности — форменное невежество.

— Да плевать мне на его классификацию, Вик, он просто дурак! — отмахнулся великан, снова берясь за клинок и с ювелирной точностью разделяя брюшную вырезку на порционные бруски. — Если бы этот китобойный вельбот заплыл в воды моего отца у рифов Самоа, старик перекусил бы их посудину пополам вместе с мачтой еще на первом акте, и книга закончилась бы на сороковой странице. И вообще, почему люди всегда так удивляются, когда природа дает им сдачи?

— Потому что люди привыкли считать себя центром мироздания, — негромко заметил Брюс, передавая Фрису тарелку с нарезанными цитрусами. — Особенно те, кто сидит в теплых кабинетах на Манхэттене или в Вашингтоне. Они думают, что если прикрутили к стенам кондиционеры и научились передавать котировки по телетайпу, то законы джунглей перестали работать. Но мы-то знаем, что это иллюзия. Стоит выключить рубильник на пару дней, и весь их сияющий порядок осыплется быстрее, чем сухая шелуха с луковицы.

По радио тем временем заиграла «Thunderstruck» австралийцев AC/DC. Тяжелый, раскатистый гитарный рифф разрезал тишину лаборатории, барабаны застучали четко и зло, задавая бодрый, почти маршевый ритм.

Нанауэ мгновенно оживился. Он принялся покачивать исполинской головой в такт музыке, сбивая загнутым когтем легкую дробь по стальной поверхности стола:

— Вот это я понимаю! Вот это музыка для хорошей охоты! Никаких соплей про разбитые сердца. Гром, железо, кто-то орет дурным голосом, словно ему наступили на хвост в узком проливе. Брюси, это те же парни, что пели про шоссе в пекло?

— Они самые, — улыбнулся Уэйн, протягивая руку к блюду и подцепляя пальцами кусок свежайшего сашими. Мясо действительно мгновенно растаяло во рту, оставив после себя чистый, маслянистый привкус с легким ароматом морского прибоя. — Классический хард-рок восьмидесятых. Хотя через пару лет этот звук выйдет из моды. Молодежь в Сиэтле сейчас начинает играть совсем другое: грязные гитары, фланелевые рубашки, песни про то, как тошно жить на этом свете.

— Нытики, — категорично резюмировал великан, ловко поддевая ножом целую горку тонко нарезанного мяса и отправляя ее на чугунный противень. — Если тебе тошно жить, иди поймай марлина голыми руками или расколи пару рифов. Сразу хандру как рукой снимет.

Фрис тем временем достал из-под стойки небольшой лабораторный баллон с жидким азотом, подключенный к ручной форсунке:

— Брюс, если мы быстро опустим внешнюю температуру этого филе до минус сорока на пару секунд, волокна снаружи запечатаются тончайшей ледяной корочкой, а внутри сохранят сок и естественную теплоту. Японцы называют это татаки, но обычно используют газовую горелку. Мой метод термического шока сохранит гораздо больше органических кислот.

— Действуй, док, только не заморозь пальцы нашему кулинару, — хмыкнул Уэйн.

Виктор нажал на клапан. Клубы белого морозного пара с шипением окутали противень, иней мгновенно покрыл металл, а по помещению разнесся резкий, свежий запах концентрированного холода.

Нанауэ завороженно наблюдал за струей газа, его ноздри раздувались:

— Красиво, черт побери. Холод — великая штука, Вик. В нем нет гнили. Он останавливает все споры. Вот тот парень с кастрюлей на башке, которого мы заперли утром... он ведь даже не понял, что с ним случилось?

— Абсолютно, — спокойно подтвердил Фрис, перекрывая вентиль баллона и сдувая остатки пара с безупречно схватившихся кусочков рыбы. — Его сознание отключилось быстрее, чем сигнал от сетчатки дошел до зрительной коры. Для него время остановилось. Если мы откроем капсулу через век, он просто продолжит ту фразу, на которой захлебнулся.

— И пусть спит, — Брюс взял деревянные палочки, подцепил кусок охлажденного тунца и обмакнул его в острый соус. — Одним психопатом на улицах меньше. Но почивать на лаврах рано. Виктор, что по строительству сектора «Гамма»?

Доктор посерьезнел, аккуратно снял защитные перчатки и взял со стола салфетку:

— Проходческие щиты вышли на глубину ста двадцати метров под уровнем морского дна. Скальная порода там монолитная, гранитно-базальтовая. Свинцовые экраны толщиной в три дюйма уже завозятся через законсервированные железнодорожные ветки доков. По моим расчетам, даже если над Готэмом взорвут боеголовку в пять мегатонн, комплекс не зафиксирует ни радиационного фона, ни температурных колебаний.

— А снабжение? — уточнил Брюс, жуя рыбу.

— Люциус работает как швейцарский хронометр. Все закупки оборудования для криогенных компрессоров идут под грифом модернизации городской системы охлаждения овощехранилищ и федеральной программы хранения биоматериалов. Никаких вопросов у налоговиков. Однако есть одна деталь, которая меня беспокоит.

Фрис достал из кармана сложенную вчетверо газетную вырезку из утренней «Дейли Плэнет» и положил ее на чистый край стола перед Уэйном.

— Вчера в Метрополисе «ЛексКорп» закрыла сделку по покупке контрольного пакета акций обсерватории на Гавайях и геологоразведочной компании в Канзасе. Лютор начал масштабные буровые работы в районе смолвильского кратера. Официально ищут редкие редкоземельные металлы для космической программы «Аполлон-Некст».

Брюс прищурился, глядя на зернистую фотографию молодого лысого магната, пожимавшего руку сенатору:

— Лютор почуял след. Он умен, чертовски умен и не связан моральными догмами старых денег. Он ищет обломки метеорита. Знает, что упавший десять лет назад болид принес в почву то, чего нет ни в одной периодической таблице элементов.

— Мы можем просто пустить на дно его транспортный корабль, когда он пойдет через Панамский канал, — невозмутимо предложил Нанауэ, с аппетитом уплетая огромную порцию сашими прямо из деревянной кадки. — Я нырну на тридцать метров, сломаю рулевой винт, пробью днище в машинном отделении — и все эти редкие камушки лягут на дно Марианской впадины. Пусть потом попробует достать их своими водолазами.

— Заманчиво, но грубо, — покачал головой Уэйн, отпивая минералки. — Лекс — не тот человек, которого можно остановить банальной диверсией. Он просто застрахует груз, наймет новую эскадру и станет втрое осторожнее. Нет, мы позволим ему потратить миллиарды на поиски и первичную очистку сырья. А вот когда криптонит будет извлечен, упакован в свинцовые контейнеры и подготовлен к транспортировке на секретную базу в Делавэре... вот тогда на сцену выйдет частная военная компания «Авангард» под командованием Слейда и Флэга. Зачем копать руду в грязи, если за тебя это может сделать лучший ум Америки?

Нанауэ тихо зарычал от удовольствия, одобрительно хлопнув лапой по краю базальтовой плиты так, что посуда мелко подпрыгнула:

— Вот это по-нашему! Украсть добычу у другого хищника, пока тот зализывает раны после охоты. Старый добрый принцип волчьей стаи. Люблю твои планы, Брюси. В них всегда есть место для хорошей драки и жирного куска мяса в финале.

— Главное, чтобы в финале этот город остался цел, — резюмировал Брюс, поднимая свой стакан. — Ну что, джентльмены. За науку, хороший аппетит и тишину, которую мы так упорно строим под этими серыми камнями.

— За тишину, — поддержал тост Виктор, слегка пригубив рисовое вино из фарфоровой чашечки.

— И за свежую рыбу! — рявкнул Нанауэ, опрокидывая в пасть целый графин с ледяной водой и с хрустом зажевывая край стеклянного горлышка, которое Уэйн едва успел выбить у него из лапы под общий дружный хохот.

Музыка по радио сменилась медленной, тягучей балладой, за толщей гранитных перекрытий шумел холодный океанский прибой, а в подземном покое трех заговорщиков царило то странное, смертоносное взаимопонимание, из которого рождаются новые, невидимые миру империи.

Стеклянный купол Зимнего сада на крыше отеля «Готэм-Аркадия» походил на гигантскую светящуюся теплицу, подвешенную прямо над сырой бездной ночного города. Внутри царила душная, влажная нега тропиков: пахло цветущим ночным жасмином, влажным мхом, дорогой пудрой и охлажденным брютом, а меж раскидистых листьев столетних древовидных папоротников лениво переливались огоньки приглушенных фонарей.

Благотворительный вечер в пользу сохранения редких видов флоры Амазонки собрал ту же публику, что и всегда, с той лишь разницей, что вместо привычных разговоров о котировках металлов дамы наперебой хвалили гигантские кувшинки в искусственном пруду. Джазовый квартет на небольшой эстраде из светлого клена играл тягучую, медленную вещь в духе раннего Майлза Дэвиса, приглушенная труба с сурдиной стелилась по залу мягким золотым шелком.

Уэйн лавировал между рассыпанными по мраморному залу группками гостей с бокалом ледяной газировки, небрежно кивая знакомым сенаторам и вовремя уклоняясь от назойливых бесед с матронами попечительского совета. На молодом хозяине империи сидел смокинг из тончайшей шерсти цвета мокрого асфальта, расстегнутый верхний ворот сорочки подчеркивал рельеф ключиц, а в походке сквозила та самая сытая, породистая уверенность хищника, которой так не хватало чопорным местным аристократам.

Внимание привлекла не редкая орхидея с голубыми лепестками, вокруг которой толпились зеваки, а двое у высокой стеклянной арки, выходившей на открытую ветреную террасу.

Селина Кайл сегодня превзошла саму себя. На девушке было струящееся темно-лиловое платье из шелкового крепа с разрезом от бедра, державшееся на одном тонком бретеле вокруг точеной шеи. Вся ее фигура излучала кошачью, упругую грацию, а в коротко стриженных темных прядях ловились отблески далеких городских огней.

Рядом с ней стояла женщина, которую Брюс узнал мгновенно, хотя лично они еще ни разу не сталкивались.

Огненно-рыжая грива тяжелых кудрей рассыпалась по плечам Памелы Айсли, словно пожар в сухом осеннем лесу. Молодой ботаник и перспективный биохимик университета Готэма выглядела среди этого раута чужеродным, ядовитым цветком: глухое изумрудное бархатное платье подчеркивало мертвенную бледность тонкой кожи, а зеленые, слегка раскосые глаза смотрели на расфуфыренных гостей с неприкрытым академическим презрением. Памела нервно крутила в тонких пальцах узкий фужер, с раздражением рассматривая бутоны в напольной кашпо.

— ...И эти невежды искренне убеждены, что если поливать гибридную бегонию шампанским за триста долларов, она начнет цвести быстрее, — долетел до слуха Брюса резковатый, обманчиво бархатный голос рыжеволосой. — Варвары. Перекормили несчастное растение солями меди ради неестественного оттенка лепестков. Если бы у этих цветов были зубы, они бы перегрызли глотки всему совету директоров еще до первого тоста.

— Зубы у цветов — идея заманчивая, дорогая, но пока они умеют только тихо вянуть, приходится терпеть общество тех, кто оплачивает твои оранжереи, — лениво протянула Селина, сделав крошечный глоток вина. — К тому же смотри, какой экземпляр только что оторвался от стаи местных акул и целенаправленно гребет к нашему берегу.

— Если эта бегония подавится медью, я лично добавлю в почву немного стрихнина для стимуляции корневой системы, — невозмутимо вставил Уэйн, бесшумно выныривая из-за широких листьев фикуса и останавливаясь в двух шагах от дам с самой обезоруживающей улыбкой в арсенале. — Добрый вечер, барышни. Надеюсь, я не помешал заговору по свержению городской флористической мафии?

Памела медленно обернулась, смерив молодого миллиардера ледяным, препарирующим взглядом, словно перед ней стоял не самый завидный жених побережья, а любопытная разновидность оранжерейного вредителя.

— Мистер Брюс Уэйн, если не ошибаюсь? — Айсли насмешливо приподняла бровь. — Главный спонсор светских сплетен и любитель бить чужие спорткары о городские декорации. Надо же, я думала, ваш кругозор в ботанике ограничивается оливками на дне бокала с мартини. Откуда такие познания в токсикологии солей тяжелых металлов?

— Детская травма, доктор Айсли, — легко парировал Брюс, слегка склонив голову в вежливом поклоне. — Старый садовник в поместье однажды перепутал калийные удобрения с ядом для кротов, и газон на восточном склоне напоминал лунный пейзаж добрых полгода. С тех пор я питаю глубочайшее уважение к химии и к женщинам, которые умеют отличать полезный алкалоид от банального сорняка.

Селина негромко хмыкнула, пряча улыбку в бокале, и окинула парня долгим, маслянистым взглядом с головы до пят:

— Надо отдать тебе должное, Брюс, ты умеешь производить впечатление на людей науки. Пэм собиралась проклясть каждого, кто приблизится к ней ближе чем на метр, а ты отделался всего лишь легкой иронией. Хотя насчет бронзового леопарда ты так и не сдержал слово: я проверяла окна твоей террасы в прошлый вторник, замки там сменили на современные титановые задвижки. Это было крайне невежливо по отношению к ночным гостям.

— Старинные английские механизмы заедали от сырости, Селина, — юноша шагнул чуть ближе, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы уловить тонкий шлейф ее духов — терпкую смесь мускуса и дикой смородины. — Пришлось поставить электромагнитные ригели с кодовой панелью. Но если у хорошей кошки есть искреннее желание взглянуть на статуэтку вблизи, я всегда готов шепнуть правильную комбинацию на ушко. В приватной обстановке, разумеется.

— Спасибо за заботу, щедрый мальчик, но ворованные игрушки теряют всякую прелесть, если хозяин сам оставляет дверь приоткрытой, — мурлыкнула Кайл, задорно блеснув зелеными глазами. — Вся соль в сопротивлении материала. Без риска это просто утомительный шопинг для бедных духом.

Памела перевела насмешливый взгляд с одного на другого, покачала рыжей копной и демонстративно поставила свой бокал на край столика с закусками:

— Так, голубки. Если вы сейчас начнете царапаться и метить территорию прямо на глазах у епископа, предупредите заранее, я отойду подальше к кактусам. Селина, я пойду проверю, не залили ли эти идиоты орхидеи в восточной галерее хлорированной водой. А ты... постарайся не сильно покалечить мальчика. У него, говорят, еще не закрыты крупные чеки на университетские гранты.

Рыжая бестия круто развернулась и зашагала прочь, разрезая толпу гостей изумрудным бархатом с грацией хищного папоротника, ищущего новую жертву для опыления.

Они остались вдвоем под мерный, вкрадчивый ритм джазовой баллады. Саксофон вступил мягко, с легкой хрипотцой, заполняя пространство между пальмовыми ветвями густой, чувственной истомой.

— Кажется, твоя подруга считает меня легкой добычей, — Брюс протянул руку ладонью вверх, глядя прямо в насмешливое лицо воровки. — Докажешь ей обратное на паркете, или предпочтешь дальше делать вид, что пришла сюда ради спасения амазонских кувшинок?

Селина на мгновение замерла. В ее взгляде мелькнул острый, колючий азарт игрока, которому бросили вызов на его же поле. Она медленно положила тонкие пальцы в его широкую ладонь, ощутив сухое, уверенное тепло кожи:

— Один танец, Уэйн. И только потому, что туфли слишком хороши, чтобы простаивать без дела под этим дурацким стеклом.

Они вышли в центр мраморного круга.

Брюс положил правую руку ей на талию, уверенно притянув к себе чуть ближе, чем требовал светский политес, и почувствовал, как под тонким шелком платья перекатываются сухие, стальные мышцы прирожденной акробатки. Она вела себя податливо, но в этой мягкости таилась пружинистая готовность вывернуться из захвата в любую долю секунды.

Они заскользили по полированному камню легко и слаженно, словно репетировали этот номер неделями.

— Ты слишком хорошо двигаешься для парня, который, если верить газетам, вчера до рассвета дегустировал текилу в обществе бродвейских хористок, — шепнула Селина, запрокинув голову и глядя на него снизу вверх сквозь опущенные ресницы. Ее ладонь на его плече чуть сжалась, ногти едва заметно оцарапали ткань смокинга. — Откуда такая резкость в коленях? Ни капли лишнего веса, баланс идеальный. Ты тренируешься по ночам, Брюси? Или просто убегаешь от разъяренных мужей своих пассий?

— Бегать от мужей — удел клерков, у которых не хватает наличности на отступные, — усмехнулся парень, крутанув ее в плавном полуповороте и поймав обратно у самой груди так, что их дыхание смешалось. — А форму нужно держать всегда. Вдруг в мою спальню все-таки заберется ловкая воровка, а я окажусь не в состоянии поддержать светскую беседу на ковре? Это было бы непростительным ударом по фамильной гордости.

— Самонадеянный щенок, — мурлыкнула девушка, ее бедро скользнуло вдоль его ноги в такт синкопе ударных, дразня и взвинчивая темп. — Ты так привык, что весь этот город падает перед тобой на колени, стоит только помахать чековой книжкой. Купил совет директоров, купил заводы, нанял армию охранников... Думаешь, можно вот так просто подойти, улыбнуться улыбкой плохого мальчика и забрать все, на что упал глаз?

— А разве ты берешь вещи иначе? — Брюс наклонился к ее уху, его баритон стал низким, бархатным, с тем едва уловимым опасным нажимом, от которого по спине бегут мурашки. — Ты видишь блеск, оцениваешь охрану, взламываешь замок и забираешь трофей себе. Мы с тобой сделаны из одного теста, Селина. Только ты прячешься по карнизам, а я строю саму улицу, по которой ты ходишь. Перестань ломать комедию. Тебе ведь чертовски нравится этот танец. И то, что я не пытаюсь изображать из себя благородного рыцаря в сияющих доспехах — нравится еще больше.

Кайл на секунду прикрыла глаза, прижимаясь к нему всем телом. Ее рука скользнула с плеча на его затылок, тонкие пальцы мягко запутались в темных волосах у самой шеи, заставив пульс молодого тела глухо ударить в виски. Воздух между ними накалился до предела, казалось, еще секунда — и этот мраморный круг превратится в продолжение ночной охоты без правил.

Она приподнялась на цыпочки, ее губы почти коснулись его челюсти у самого уха, обжигая дыханием:

— Ты прав, Брюси... Ты чертовски хорош собой. Сильный, наглый, опасный. Настоящий дикий кот, который возомнил себя хозяином джунглей. От тебя пахнет порохом и большими деньгами, а девочки из высшего общества наверняка сходят с ума от одного твоего взгляда.

Уэйн чуть сильнее сжал ладонь на ее пояснице, готовясь к решающему выпаду, но в этот самый момент музыка стихла, труба взяла последнюю щемящую ноту, и Селина плавно, виртуозно выскользнула из его рук, словно струйка густого тумана.

Она отступила на два шага назад, не потеряв ни грамма равновесия, грациозно поправила бретельку платья и окинула юношу убийственно-холодной, снисходительной улыбкой истинной королевы крыш:

— Но видишь ли, в чем беда, мальчик мой... Кошки не гуляют со стаями. И уж тем более они не прыгают на задних лапках за кусочек сахара, даже если этот сахар завернут в платиновую обертку с вензелем Уэйнов. Ты привык покупать то, что плохо лежит. А я беру только то, что нельзя купить в принципе. Так что тренируйся дальше, плейбой. Может, лет через десять ты научишься расставлять капканы так, чтобы на них не было видно ценника из магазина.

Памела Айсли, стоявшая в дверях террасы с цветком белой гардении в руках, тихо и ядовито усмехнулась, отсалютовав подруге стеблем.

Селина послала Брюсу воздушный поцелуй кончиками пальцев, развернулась на высоких каблуках и легкой, неслышной походкой направилась к выходу, покачивая бедрами в такт угасающему ритму вечернего раута.

Попаданец остался стоять посреди зала один, провожая взглядом ее удаляющийся силуэт. В груди шумно гуляла разгоряченная кровь, в пальцах все еще покалывало от недавнего прикосновения к ее коже, но на лице молодого миллиардера не было ни капли обиды или уязвленного самолюбия.

Напротив, уголки его губ медленно поползли вверх, превращаясь в хищную, искреннюю усмешку игрока, нашедшего достойного соперника.

— Отбрила, зараза, — негромко пробормотал он себе под нос, доставая из кармана серебряный портсигар и щелкая полированной крышкой. — Красиво, чисто и с гарантией. Ничего, кошечка. Чем выше дерево, тем интереснее рубить под ним ветки. Мы еще станцуем. Только в следующий раз паркет будет куда холоднее.

Глава 11

Глухая полночь давно накрыла готэмские холмы тяжелым саваном из липкого тумана и мелкой мороси. Огромный особняк Уэйнов спал темным, неподвижным монолитом, в котором изредка поскрипывали столетние стропила под напором сырого ветра с залива. Альфреда предусмотрительно сморил травяной сбор с легкой добавкой седативных капель, подмешанных в вечерний чай, так что старый дворецкий мирно почивал в дальнем крыле дома, не рискуя потревожить ночных визитеров.

На широком карнизе второго этажа западного крыла бесшумно шевельнулась тень.

Селина Кайл двигалась с той тягучей, почти жидкой пластикой, которой невозможно научиться по книгам или в дорогих спортивных залах. Облегающий комбинезон из матовой темно-серой лайкры сидел на ее гибком теле как вторая кожа, не давая ни малейшего блика в лунном свете, а мягкие кожаные чешки ступали по скользкому мокрому песчанику без единого шороха. На лице темнела узкая полумаска, подчеркивавшая разрез миндалевидных глаз, в которых сейчас плясал азартный огонек чистейшего воровского куража.

Стеклянная балконная дверь малого кабинета встретила девушку новенькой панелью цифрового замка. Кошка насмешливо фыркнула, доставая из набедренного кармана плоский портативный дешифратор с мерцающим жидкокристаллическим экраном.

— Хваленые титановые задвижки, говоришь? — шепнула воровка в пустоту ночи, прижимая медные контакты к разъему питания. — Посмотрим, мальчик, сколько секунд продержится твоя неприступная крепость.

Прибор тихо пискнул, подбирая импульсы. Через сорок секунд реле щелкнуло, тяжелая створка плавно подалась внутрь на хорошо смазанных петлях, впустив в комнату струю сырого прохладного воздуха.

В кабинете пахло старой кожей, пчелиным воском и едва уловимым ароматом хорошего табака. Селина грациозно перешагнула порог, мягко прикрыла за собой дверь и скользнула к массивному дубовому бюро в центре зала.

Бронзовый леопард работы неизвестного фламандца стоял прямо на полированной столешнице, тускло поблескивая темными боками в полумраке. Рядом сиротливо лежала хрустальная пепельница и недопитая чашка остывшего чая.

— Слишком просто, Брюси, — мурлыкнула девушка, протягивая руку в тонкой перчатке к статуэтке. — Даже скучно. Ты хотя бы растяжку из лески привязал ради приличия, а то прямо оскорбление для моего скромного таланта...

— Если бы я хотел растяжек, Селина, ты бы сейчас висела вниз головой под потолком в брезентовом мешке и громко звала на помощь.

Голос прозвучал не из угла и не из-за спины, а прямо из глубокого кожаного кресла у незажженного камина, стоявшего в пяти шагах от стола.

Кайл мгновенно крутанулась на носках, уходя в низкую боевую стойку. Пальцы левой руки машинально потянулись к голенищу, где прятался короткий метательный стилет, но бросать оружие не имело смысла.

Уэйн сидел, закинув ногу на подлокотник и лениво покачивая стаканом с минеральной водой. На нем были простые свободные темные брюки и расстегнутая на груди черная сорочка с закатанными рукавами. Лицо молодого хозяина дома оставалось спокойным, насмешливым и пугающе расслабленным: парень даже не попытался вскочить или включить верхний свет.

— Ты не спал, — процедила Селина, не меняя позы, но в ее голосе прорезалось искреннее раздражение попавшейся на удочку хищницы.

— Ждал тебя, радость моя, — Брюс сделал маленький глоток из бокала и поставил его на каминную полку. — Ты опоздала на двадцать минут. Я уж грешным делом подумал, что ты застряла в водосточной трубе или испугалась тех самых простуженных карпов во рву, про которых я тебе рассказывал на аукционе.

— Самодовольный наглец, — кошка выпрямилась, демонстративно уперев руки в бока и чуть склонив голову к плечу. Взгляд зеленых глаз стал колючим, но страха в нем не было и в помине. — Думаешь, поймал меня? Забыл, что я зашла через балкон? Два шага назад — и я растворюсь в парке быстрее, чем твои сонные садовники успеют натянуть штаны.

— Сделай эти два шага, — негромко предложил Брюс, поднимаясь с кресла.

Он двигался без показной спешки, однако Селина с профессиональной цепкостью уловила в его поступи нечто такое, от чего по спине пробежал холодок. Юноша не просто встал на ноги: его центр тяжести сместился мгновенно, плечи расправились, а дистанция между ними стала таять с угрожающей плавностью. Двадцатилетний организм, помноженный на чужой расчетливый ум, превращал этого богатого наследника в крайне опасного зверя.

Кайл поняла, что момент упущен, и решила сыграть на опережение.

Резкий выпад вперед, обманное движение корпусом влево, чтобы заставить хозяина качнуться в сторону, и гибкий акробатический кувырок через крышку стола прямо к открытой балконной двери. Классический трюк, на котором ломали носы десятки тяжеловесных охранников.

Вот только Уэйн даже не подумал дергаться на ложный замах.

В тот самый миг, когда ладони воровки коснулись полированного дуба столешницы для переворота, сильная рука Брюса перехватила ее за правое запястье железным, неодолимым кольцом. Девушка попыталась вывернуться, закручивая предплечье и метя каблуком ему под колено, но парень лишь коротко шагнул вперед, сбив траекторию ее удара собственным бедром, и резко дернул добычу на себя.

Селина потеряла равновесие, сдавленно ойкнула и спиной впечаталась в широкую грудь молодого миллиардера.

Вторая его рука мгновенно легла ей на талию, плотно зафиксировав гибкое тело, словно в тисках. Горячее дыхание Брюса обожгло мочку ее уха, а запах его кожи — терпкая смесь цитрусового одеколона и чистого, породистого мускуса — ударил в ноздри, заставив сердце воровки предательски сбиться с ритма.

— Пусти, скотина! — зашипела она, отчаянно пытаясь достать его локтем под дых, но Уэйн лишь прижал ее крепче, с легкостью гася любые попытки сопротивления.

— Я же предупреждал тебя, Селина: чужие вещи царапаются, когда их берут без спроса, — тихо, прямо в губы произнес Брюс, разворачивая ее в кольце своих рук лицом к себе.

Она оказалась прижата спиной к массивному краю дубового стола. Грудь девушки тяжело вздымалась под тонкой тканью комбинезона, короткие прядки волос растрепались, выбившись из-под маски, а в расширенных зрачках смешались ярость, уязвленная гордость и внезапная, накатившая горячей волной растерянность.

— Думаешь, победил, плейбой? — выдохнула она сквозь зубы, глядя прямо в его насмешливые серые глаза. — Ну давай, зови полицию. Устрой показательный процесс. Напиши в газетах, как юный герой поймал опасную воровку...

— К черту полицию, — оборвал ее Брюс.

В его голосе больше не осталось и следа светской вальяжности. Взгляд юноши потемнел, превратившись в два куска грозового неба, рука на ее талии сжалась так властно и требовательно, что у Селины перехватило воздух в легких, а пальцы второй руки жестко легли ей на затылок, слегка приподнимая подбородок девушки вверх.

Она хотела съязвить, открыть рот для очередной колкой отповеди, но не успела издать ни звука.

Уэйн накрыл ее губы своими — яростно, голодно, без малейшего намека на галантные расшаркивания.

Это был не светский поцелуй и не робкая ласка неопытного мальчишки. Брюс целовал ее с той первобытной, ненасытной жадностью, с которой хищник впивается в долгожданную добычу. Его губы требовательно сминали ее мягкий рот, язык властно проник сквозь разомкнувшиеся от изумления зубы, взламывая последнюю оборону и заставляя кровь в ее жилах вскипеть мгновенным, обжигающим пожаром.

Селина судорожно втянула носом воздух, попыталась упереться кулаками в его твердые плечи, чтобы оттолкнуть, но пальцы сами собой разжались, запутавшись в складках его шелковой рубашки.

Тело девушки предательски отозвалось на эту грубую, сокрушительную страсть. Волны жара прокатились от затылка до самых кончиков пальцев на ногах, во рту встал сладковато-пряный вкус его дыхания, а ноги внезапно отяжелели, отказываясь держать равновесие. Селина глухо, прерывисто застонала в самый поцелуй, забыв про маску, про бронзового леопарда и про то, что находится в логове врага. На несколько секунд мир сузился до железной хватки на ее талии, жестких губ мужчины и безумного стука двух сердец, колотившихся в унисон.

Она ответила. Ответила с той же дикой, острой яростью, прикусив его нижнюю губу почти до крови, впиваясь ногтями в сильные плечи и прижимаясь к его бедрам так тесно, словно между ними не было слоев одежды.

Когда воздух в легких окончательно иссяк, Брюс медленно, нехотя разорвал поцелуй, чуть ослабив хватку на ее шее.

Между их приоткрытыми губами протянулась тонкая серебристая ниточка слюны. Грудь Уэйна ходила ходуном, на скулах проступил темный румянец охотничьего азарта, а серые глаза горели темным пламенем сытого триумфа.

Селина судорожно глотала ртом прохладный воздух, ее губы горели и припухли, щеки пылали алым, а в зеленых глазах плескалась совершеннейшая, восхитительная буря из шока и дикого возбуждения.

— Ты... псих, — хрипло, со свистом выдавила она, с трудом находя слова.

— Зато леопарда ты так и не забрала, — криво усмехнулся парень, большим пальцем проведя по ее влажной нижней губе.

Этот жест окончательно вывел воровку из минутного оцепенения. Гордость взметнулась внутри с удвоенной силой, прогоняя дурман.

— Подавись своим леопардом, Уэйн!

Кайл резко запрокинула корпус назад, перекатилась через край стола, сбив хрустальную пепельницу, которая с грохотом разлетелась на сотни осколков по наборному паркету, и пружинисто оттолкнулась ногами от пола.

Одним слитным, невероятно точным движением она взлетела на перила балкона, словно гигантская черная кошка, балансируя над сырой пустотой готэмской ночи.

Она обернулась всего на долю секунды. Ветер трепал ее короткие темные волосы, помада на припухших губах была размазана, но в глазах снова горел прежний озорной, насмешливый огонь, приправленный легкой тенью неподдельного женского потрясения.

— Еще увидимся, плохой мальчик, — выдохнула Селина в темноту. — Только в следующий раз я приду не одна, и зубы у меня будут острее!

Она легко шагнула спиной вперед, растворившись в клубах густого тумана за балюстрадой. Спустя пару мгновений внизу мягко шелестнули ветви старого дуба, а затем особняк снова погрузился в мертвую ночную тишину.

Брюс не стал бросаться к перилам или поднимать тревогу.

Юноша остался стоять у края стола, неторопливо поправил воротник расстегнутой сорочки и провел кончиком языка по нижней губе, где осталась крошечная капелька крови от ее укуса.

Во рту стоял сладковатый, пьянящий привкус вишневой помады, а в воздухе кабинета еще долго висел тонкий, дразнящий шлейф ее духов — аромат ночного жасмина, горького мускуса и свежего дождя.

Попаданец тихо рассмеялся в полумрак комнаты, скрестив руки на груди. Первый настоящий бой на этой территории закончился ничьей, но вкус этой ничьей был чертовски хорош.

В центральной студии телеканала GBS на сорок четвертом этаже башни Уэйна стояла привычная перед прямым эфиром предгрозовая суматоха. Толстые черные кабели толщиной в руку змеились по натертому до блеска линолеуму, слепящие галогеновые софиты заливали съемочную площадку жарким белым светом, заставляя воздух пахнуть нагретым железом и озоном, а три массивные студийные камеры на гидравлических штативах тихо поскрипывали, наводя тяжелые объективы на деревянный подиум.

На крошечных мониторах режиссерского пульта уже моргали контрольные титры экстренного включения. Ради этой трансляции юристы Уэйна за сумасшедшие отступные выкупили полчаса эфира не только на городском телевидении, но и на двух ведущих радиостанциях восточного побережья, прервав дневное ток-шоу и регулярный музыкальный блок.

В темном углу за декорациями помощница режиссера с пухлой папкой сценария в руках в панике заламывала пальцы:

— Мистер Фокс, ради бога, до прямого эфира ровно две минуты! Мы уходим в эфир на пять штатов сразу! Где его чертова светлость? Он обещал надеть костюм от Армани и прочитать приветствие совету попечителей, а гример до сих пор не запудрила ему лоб! Если он выйдет в кадр с красными глазами после вчерашней пьянки, нас разорвут на тряпки рекламодатели!

Люциус Фокс, стоявший у края кулис в безупречной темно-синей тройке, даже бровью не повел. Он лишь неторопливо поправил очки в тонкой оправе и взглянул на часы:

— Успокойтесь, мисс Грин. Мистер Уэйн абсолютно трезв, полон сил и не станет читать ваш сценарий, потому что этот текст писали для престарелых конгрессменов с больным пищеварением. Считайте секунды на пульте.

Дверь гримерки распахнулась от легкого пинка, и в павильон шагнул Брюс.

Никакого смокинга, никаких шелковых бабочек и накрахмаленных воротников. На молодом миллиардере были свободные темно-серые брюки из мягкой фланели, начищенные оксфорды и простой черный джемпер из тонкого кашемира с закатанными по локоть рукавами. Смоляные волосы были небрежно зачесаны назад, щеки гладко выбриты, а в серых глазах горел тот самый злой, пружинистый азарт, с которым карточные шулеры выкладывают на сукно козырного туза.

В правой руке парень держал невзрачный брусок из матового темно-серого пластика размером чуть больше пачки сигарет — предмет, ради которого на секретных производственных линиях цеха номер семь последние два месяца в три смены плавили редкие полимеры.

— Брюс, ты уверен, что хочешь устроить это шоу в прямом эфире? — негромко спросил Фокс, когда юноша поравнялся с ним у выхода на площадку. — Уолл-стрит ждет отчета о дивидендах. Если штука откажет в кадре, завтра наши акции будут стоить дешевле оберточной бумаги для рыбы.

— Люциус, люди на Уолл-стрит мыслят прошлым десятилетием, — усмехнулся Уэйн, подбросив брусок на ладони и поймав его пальцами. — Они до сих пор считают, что связь — это тяжелая медная трубка с витым проводом, прибитая к стене в прихожей. Сегодня мы сломаем им хребет прямо в прайм-тайм. Подавай сигнал.

Помощник режиссера взмахнул рукой, над центральной камерой вспыхнула ядовито-красная лампа с надписью «ON AIR», и звукорежиссер за стеклом опустил фейдеры фонограммы, оставив в студии звенящую, абсолютную тишину.

Брюс вышел в круг света легко, пружинистой походкой хищника, вышедшего на залитую солнцем поляну. Он не стал подходить к тяжелой трибуне с микрофонами, проигнорировал приготовленные папки с графиками и остановился прямо перед центральной камерой, слегка наклонив голову набок.

— Добрый вечер, Готэм, — баритон Уэйна прозвучал спокойно, глубоко и удивительно интимно, заполнив динамики тысяч телевизоров и радиоприемников по всему мегаполису. — Последние пару месяцев газетчики с завидным упорством доказывают вам со своих передовиц, что я — безответственный сопляк, который только и умеет, что сжигать родительское наследство на спорткары и французское шампанское. Спорить не стану: шампанское действительно было великолепным, а итальянские моторы звучат куда приятнее, чем речи сенаторов на открытии нового моста.

В зале для прессы, где сидело добрых три десятка журналистов, раздались первые робкие смешки.

— Но пока почтенные джентльмены из совета директоров пытались поделить мои карманные деньги, в недрах лабораторий Wayne Enterprises мы задали себе один очень простой вопрос, — парень засунул левую руку в карман брюк, подавшись чуть ближе к объективу. — Почему в начале девяносто первого года, когда человечество запускает шаттлы на орбиту и готовится к новому тысячелетию, связь до сих пор выглядит как средневековое орудие пыток?

Брюс сделал знак рукой в сторону кулис. Люциус Фокс с непроницаемым лицом вынес на середину сцены металлический столик на колесиках.

На столе красовался типичный образец тогдашней мобильной роскоши — чудовищный полуторакилограммовый чемоданчик с тяжелой телефонной трубкой на шнуре, рядом с которым сиротливо стоял длинный пластиковый кирпич портативной трубки с толстой антенной.

— Вот она, мечта биржевого маклера за четыре тысячи долларов, — Брюс с брезгливой улыбкой постучал костяшками пальцев по серому корпусу аппарата. — Весит как чугунный утюг твоей бабушки. Аккумулятора хватает ровно на сорок минут разговора, если на улице нет заморозков. Чтобы носить его с собой, вам нужен отдельный телохранитель или абонемент в тренажерный зал. А если вы случайно уроните эту прелесть на асфальт у входа в банк — поздравляю, вы только что выбросили месячную зарплату клерка прямо в сточную канаву.

Журналисты зашевелились, в задних рядах щелкнули затворы фотоаппаратов. Вики Вэйл, сидевшая в первом ряду в темных очках и строгом костюме, прищурилась, неотрывно глядя на молодого миллиардера и явно предвкушая подвох.

— Мы решили закрыть этот цирк, — Брюс поднял правую руку, раскрыв ладонь.

Матовый темно-серый корпус нового аппарата казался на удивление компактным и хищным. Никаких торчащих штырей антенн, никаких нелепых выступов: идеальная эргономика скругленных углов, закрытая клавиатура под тонкой откидной крышкой-флипом и узкое изумрудное окошко жидкокристаллического дисплея.

— Это «Уэйнком Авангард», — произнес Брюс, и в его голосе лязгнула сталь. — Первый в мире персональный коммуникатор нового поколения. Вес — двести сорок граммов. Полностью помещается во внутреннем кармане любого пиджака.

По залу прокатился гул удивления. Репортеры подались вперед, оператор ближней камеры судорожно подкрутил кольцо трансфокатора, давая крупный план устройства на весь экран.

— Чушь собачья! — раздался громкий, язвительный голос из сектора репортеров технической прессы. Пожилой очкарик с бейджем журнала «Популярная механика» вскочил со своего места: — Мистер Уэйн, физику не обманешь! Никель-кадмиевый элемент питания такого размера сдохнет через двадцать минут после поиска сети!

Люциус Фокс медленно подошел к микрофону, поправив очки:

— Если использовать стандартные электролиты — безусловно, сэр. Но в нашем аппарате применен запатентованный литий-полимерный накопитель с твердым гелевым наполнителем, разработанный в закрытом исследовательском секторе Wayne Aerospace. Он не боится перепадов температур от минус тридцати до плюс шестидесяти градусов. Семь суток работы в режиме ожидания. Восемнадцать часов непрерывного разговора на одном заряде.

Зал ахнул. Семь суток без розетки в девяносто первом году звучало как чистая, неприкрытая магия или наглая ложь космических масштабов.

— Звучит красиво для рекламного буклета, Фокс! — выкрикнул другой репортер. — Но эти микросхемы хрупкие как хрусталь! Одно падение — и дорогая игрушка превратится в горсть горелого кремния!

Брюс коротко, весело осклабился:

— Хрупкие, говорите? Давайте проверим.

Не успел режиссер в аппаратной схватиться за сердце, как Уэйн с размаху, вложив в бросок вес тренированного плеча, швырнул телефон об пол студии.

Тяжелый глухой удар сотряс подиум. Аппарат отскочил от твердого линолеума, с сухим треском пролетел добрых десять ярдов, срикошетил от стальной стойки осветительного прибора и с грохотом врезался в кирпичную стену декораций, упав на бетонную стяжку у ног остолбеневших журналистов.

В эфире повисла мертвая тишина. Операторы замерли, звукорежиссер судорожно прижал наушники к голове. Репортеры в первом ряду вжали головы в плечи, ожидая увидеть разлетевшиеся во все стороны осколки пластика и куски разорванного аккумулятора.

Брюс неторопливо подошел к лежащему на полу бруску, поднял его носком ботинка, подбросил в воздух и поймал правой рукой.

Корпус из армированного бором композита — того самого сплава, из которого в подземельях Бладхейвена отливали латы для Нанауэ — даже не треснул. Лишь на матовом полимере осталась крошечная белесая царапина от кирпичной крошки.

Юноша с легким щелчком откинул крышку флипа. Изумрудный экранчик ровно, без единого мерцания светился зеленым, показывая полную шкалу приема сигнала.

— Корпус из авиационного углеволокна, — невозмутимо пояснил Брюс в притихший зал. — Внутри — амортизационная полимерная подушка, герметичные силиконовые прокладки от влаги и грязи. Вы можете уронить его в лужу, переехать колесом своего седана или отбиться им от грабителя в темном переулке Ист-Энда — аппарату будет плевать.

Парень быстро набрал короткий номер на резиновых кнопках и прижал трубку к уху.

Через две секунды в динамиках режиссерского пульта и на контрольных мониторах радиостанции GBS раздался громкий, чистый телефонный зуммер, после которого в студии зазвучал удивленный голос ведущего утреннего радиоэфира на волне 102.5 FM:

— Алло? Студия на проводе, мы в прямом эфире...

— Добрый день, Марк, это Брюс Уэйн, — с легкой усмешкой произнес миллиардер прямо в микрофон аппарата. Звук пошел по всей сети вещания кристально чисто, без привычного треска помех и шипения аналоговых ретрансляторов. — Извини, что отвлекаю от прогноза погоды. Просто хотел убедиться, что сигнал с сорок четвертого этажа пробивает готэмский смог без задержек.

— Мистер Уэйн?! — опешил радиоведущий, и миллионы слушателей услышали его искренний, ошарашенный вздох. — Вы звоните с того самого карманного чуда, о котором сейчас трубят по всем телевизорам?! Звук такой, будто вы стоите рядом со мной у микрофона!

— Именно так и должна работать настоящая связь, Марк, — Брюс нажал кнопку сброса, захлопнул крышку флипа с приятным сухим щелчком и повернулся к залу, где журналисты уже повскакивали со своих кресел, наперебой выкрикивая вопросы.

— Мистер Уэйн! Какова розничная цена?!

— Когда начнутся поставки в розничные сети?!

— Это военная разработка?! Министерство обороны знает об этом контракте?!

Люциус Фокс снова шагнул к микрофону, подняв ладонь и властным, спокойным жестом заставив гудящий зал притихнуть:

— Продажи стартуют в следующий понедельник во всех фирменных салонах Wayne Enterprises в Готэме, Нью-Йорке и Чикаго. Цена базовой версии — девятьсот девяносто девять долларов. В стоимость включен первый год обслуживания в нашей собственной транкинговой сети с закрытым шифрованием сигнала. Первые пять тысяч аппаратов уже сошли с конвейера завода в Бладхейвене.

Зал взорвался аплодисментами и щелканьем вспышек. Репортеры рванули к выходу из павильона, чтобы первыми передать в свои редакции сенсационный материал. Двадцатилетний наследник только что в прямом эфире похоронил монополию громоздких аппаратов конкурентов, совершив технологическую революцию на глазах у всей страны.

Красная лампа «ON AIR» погасла.

Режиссер за стеклом шумно выдохнул и припал к бутылке с минералкой, операторы расслабленно опустили плечи, а Брюс, спрятав аппарат в карман джемпера, подошел к краю сцены, где его ждал Фокс с чашкой горячего черного кофе.

— Ну что, старик, — негромко бросил юноша, принимая чашку и делая глоток. — Как думаешь, сколько предварительных заказов мы соберем к полуночи?

— Не меньше двадцати миллионов долларов чистой предоплатой, — сухо отозвался Люциус, и в уголках его глаз блеснула редкая, искренняя улыбка абсолютного триумфа. — Акции взлетят еще пунктов на пятнадцать к открытию биржи. «Моторола» и «Белл» завтра объявят чрезвычайное положение и бросят все силы на то, чтобы разобрать наш корпус на молекулы.

— Пусть разбирают, — Брюс тихо, хищно усмехнулся, глядя на экран телевизора, где диктор уже взахлеб пересказывал детали презентации. — Композит они не повторят без наших патентов на полимеризацию, а схема литиевого накопителя зашифрована так, что при попытке вскрытия элемент просто превращается в кусок бесполезного огарка.

— Меня больше восхищает другое, — Фокс понизил голос почти до шепота, встав вплотную к Брюсу, чтобы их не услышали техники, сматывавшие кабели. — Мы только что легализовали производство сотен тонн броневого композита и сверхмощных элементов питания под видом гражданской электроники. Ни один аудит, ни один правительственный агент больше не сможет придраться к закупкам лития, бора и титанового проката для «Ковчега». Для всего мира мы просто строим самые надежные телефоны на планете.

— И самое главное, Люциус, — Брюс достал телефон из кармана, повертел его в пальцах и криво усмехнулся: — В каждый коммутационный узел нашей новой городской сети зашит маленький секретный протокол с прямым выходом на серверы в моем кабинете. Через пару месяцев половина мэрии, полиции и криминальных боссов Готэма будет носить эти трубки в своих карманах, искренне веря в неприступность нашего шифрования.

Парень похлопал управляющего по плечу и направился к выходу из павильона:

— А мы будем слышать каждое их слово, каждый шорох и каждую сделку. Закажи партию из сотни аппаратов в черном матовом исполнении для людей Слейда и Флэга. Пусть привыкают к хорошей связи. А я поеду переоденусь: вечером у меня ужин с акционерами городского банка, нужно отпраздновать наш маленький коммерческий успех бокалом хорошего бурбона.

— Постарайся сегодня не разбивать спорткары, Брюс, — бросил ему вслед Люциус с насмешливой улыбкой. — Ты теперь солидный промышленник, тебе не к лицу чинить помятые бамперы на глазах у зевак.

— Брось, Люциус, — донесся веселый голос юноши из полумрака коридора. — Солидным промышленникам прощают любые причуды, пока их телефоны выдерживают падение на асфальт.

Глава 12

Сухой канзасский ветер гнал по дну заброшенного известнякового карьера под Солт-Форком хлопья серой пыли вперемешку с прошлогодней перекати-полем. За ржавыми каркасами отработанных дробилок и циклопическими экскаваторами шестидесятых годов начиналась мертвая зона: сюда не долетал шум межштатной автострады, а редкие фермеры объезжали каньон за десяток миль из-за дурной славы грунтовых провалов.

В трех милях от карьера, на вершине лесистого холма, стоял неприметный фургон мобильной радиолокационной лаборатории на шасси тяжелого армейского «Ошкоша».

Внутри кунга мерно стрекотали ленточные самописцы, а четыре кинескопа высокого разрешения заливали тесный салон изумрудным и янтарным фосфорным свечением. На экраны выводилась картинка с гиростабилизированных оптических турелей, установленных на краю обрыва, и бесконечные колонки телеметрии: частота сердечных сокращений, давление хладагента в замкнутом контуре брони, датчики остаточной деформации полимерных плит и спектральный анализ теплового излучения.

Брюс Уэйн сидел в кожаном вращающемся кресле оператора, небрежно закинув ногу на угол металлической стойки. В правой руке двадцатилетний хозяин корпорации держал дымящуюся фарфоровую кружку с черным кофе, а пальцами левой лениво крутил верньер радиостанции дециметрового диапазона. На нем были простая фланелевая рубашка в клетку с засученными рукавами и потертые рабочие джинсы — идеальный наряд для случайного геолога, решившего проверить радиоактивность старых пластов.

Рядом, прильнув к экрану тепловизора, стоял Виктор Фрис, чьи тонкие пальцы непрерывно порхали по клавиатуре полевого терминала, вводя поправочные коэффициенты.

— Сигнал со спутника зафиксирован, — сухо, без малейшей дрожи в голосе доложил доктор. — Скорость объекта при входе в сектор составляла порядка восьмисот миль в час. Замечено резкое торможение над северной границей карьера. Наш маленький спектакль с сошедшим с рельсов составом химреактивов сработал безупречно: парень клюнул на приманку быстрее, чем окружной шериф успел допить свой утренний кофе.

— Еще бы он не клюнул, — усмехнулся Брюс, делая глоток горького напитка. — В мальчике из Смолвиля пока бурлит крестьянский идеализм чистейшей пробы. Увидел цистерну с надписью «Токсично» — и летит спасать сусликов.

Уэйн нажал педаль связи под ногой, переключаясь на зашифрованный канал в шлемофоне Нанауэ:

— Подъем, Ваше Плавниковое Величество. Гость на пороге. И помни наш договор: мы не пытаемся оторвать ему голову, мы всего лишь снимаем показания с твоих новых титановых щитков. Если сломаешь датчик пьезоэлемента на левом наплечнике — следующую неделю будешь жрать постную соевую кашу вместо ангуса.

В наушнике Брюса раздался тяжелый, утробный хрип, заглушаемый низкочастотным рокотом:

— Соя воняет картоном, босс. Скажи лучше своему немцу, чтобы подкрутил клапан сброса пара на пояснице. Заднице жарко, словно меня посадили в духовку вместе с фаршированным карпом.

— Терпи, гурман, на войне прохладно бывает только покойникам, — хмыкнул юноша, вглядываясь в центральный монитор.

На дне известняковой чаши воздух внезапно дрогнул.

С глухим хлопком, похожим на разрыв плотной ткани, над карьером завис силуэт.

Кларк Кент в начале девяносто первого года еще не был той недосягаемой божественной иконой, чей плащ трепетал на передовицах мировых газет. Это был крепкий широкоплечий парень в темно-синем трико грубой вязки и простом красном плаще, заколотом у горла грубой латунной фибулой. На молодом открытом лице читалась смесь искренней тревоги и юношеской уверенности в собственной неуязвимости. Он медленно опустился на сухую потрескавшуюся землю в десятке шагов от перевернутого вагона-цистерны, из вентиля которого валил густой бурый дым — безобидная театральная шашка, подожженная по таймеру.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь? — звонкий, чистый голос фермерского парня эхом раскатился по каменному мешку. — Я видел дым! Вам нужна помощь?

Ответом ему стал металлический лязг, от которого с ближней осыпи посыпались мелкие камни.

Из темного проема заброшенной штольни, пригибая массивную голову, неторопливо шагнула исполинская тень.

Кларк замер, его голубые глаза расширились от искреннего, наивного изумления. Перед ним стояло существо, словно сошедшее со страниц иллюстрированных бестиариев тихоокеанских дикарей, но одетое в глухую матовую броню космической эпохи. Тяжелые сегментированные пластины из черного борированного композита закрывали широченную грудь и спину, титановые наручи тускло отблескивали в лучах полуденного солнца, а из прорезей челюстного щитка с шипением вырывались струи отработанного фреона.

В правой лапе великан держал чудовищный полутораметровый тесак из затемненной инструментальной стали с зубьями на обухе, больше похожий на рельс от узкоколейки.

— Святые угодники... — опешил криптонец, сделав шаг назад и рефлекторно выставив вперед открытые ладони. — Ты... ты разумный? Слушай, здоровяк, я не знаю, из какой лаборатории ты сбежал, но тебе не нужно прятаться. Если тебе больно или нужна медицинская помощь...

— Брюси, — пророкотал Нанауэ в скрытую гарнитуру так громко, что мембрана затрещала, — этот синий клоун только что назвал меня сбежавшей зверушкой и предлагает померить температуру. Можно я откушу ему ухо? Одно маленькое ухо. Оно все равно хрящевое, пользы от него мало.

— Рано, — лениво отозвался Уэйн из динамика, наблюдая за показателями пульса криптонца. — Посмотри на его стойку, Нанауэ. Центр тяжести завален назад, ноги прямые, руки опущены. Он уверен, что сделан из гранита, а ты для него — просто неуклюжая речная выдра. Покажи мальчику, как здороваются в приличном обществе.

Король Акул осклабился под решеткой забрала.

Земля под трехпалыми когтистыми лапами полубога взорвалась фонтанами щебня. С чудовищной, невозможной для полуторатонной туши резкостью монстр сократил дистанцию в тридцать ярдов за долю секунды.

Кларк даже не успел поднять руки в блок: тяжелый композитный наплечник Нанауэ с грохотом врезался ему точно в солнечное сплетение.

Ударная волна разметала сухую траву в радиусе двадцати футов. Кент, словно тряпичная кукла, выбитая из артиллерийского орудия, спиной проломил сорокасантиметровую кирпичную стену подстанции, снес две чугунные опоры конвейера и пропал в облаке серой цементной пыли.

— Первый контакт, — меланхолично зафиксировал Брюс, прихлебывая кофе. — Датчики на грудине зафиксировали пиковую нагрузку в двенадцать тонн на квадратный дюйм. Композит поглотил импульс без трещин. Виктор, как температурный контур?

— В норме, — отозвался Фрис, не отрывая взгляда от зеленых полос осциллографа. — Напряжение в гидроприводах на коленях подскочило на четыре процента, но автоматика скомпенсировала отдачу. Великолепный сплав. Но поглядите на карьер. Мальчик поднимается.

Из руин подстанции медленно, с металлическим скрежетом арматуры, вылетел кусок двутавровой балки.

Кларк вышел из пыли, тяжело дыша. На его темно-синей рубахе чернело рваное пятно от копоти, на скуле наливался легкий синяк — первый синяк в сознательной жизни деревенского парня, — а в глазах вместо добродушной растерянности вспыхнул искренний, ошарашенный гнев:

— Что ты такое?.. Камни не должны бить так больно!

— Камни не умеют готовить мясо на углях, недоумок! — радостно взревел Нанауэ, перехватывая тесак обеими лапами.

Великан крутанул тяжелое лезвие с басовитым гулом рассекаемого воздуха и ринулся в новую атаку.

На этот раз криптонец попытался уклониться. Скорость Кента возросла, он смазанной синей полосой ушел вправо, метя кулаком в висок чудовища.

Но Брюс не зря тратил недели на прокачку тактического мышления акулы шахматными партиями: Нанауэ не стал разворачивать неповоротливый корпус, а просто резко выбросил назад массивный чешуйчатый хвост, снабженный тяжелым свинцовым утяжелителем.

Кованый набалдашник перехватил Супермена прямо в воздухе, впечатав его в скальную породу обрыва. Следом обрушился тесак. Стальное лезвие толщиной в ладонь с визгом циркулярной пилы полоснуло криптонца по груди, пропоров ткань трико и выбив сноп золотистых искр из непробиваемой кожи. Ранить пришельца клинок не смог, но чудовищная кинетическая энергия удара вогнала Кларка в монолитный гранит на добрых пять футов вглубь.

— Вот так его! В щебенку! — зарычал великан, нанося серию сокрушительных ударов кулаками прямо по застрявшему в камне противнику. — Брюси, я забью его в породу как ржавый гвоздь! Из него выйдет отличная подставка для зонтиков в твоем холле!

— Не увлекайся, рыба, — спокойно охладил его пыл Уэйн в наушнике, глядя на экран, где тепловой след криптонца внезапно начал стремительно менять спектр с желтого на слепяще-белый. — Ты сейчас получишь сдачу. Подними щитки на локтях и готовься к прожарке.

Кларк зарычал.

Звук этого рыка больше не напоминал голос растерянного мальчика из Канзаса — это был гул просыпающегося вулкана.

Глаза Кента вспыхнули рубиновым адским огнем. Два луча концентрированной плазмы ударили из его зрачков прямо в упор, полоснув по броне Нанауэ.

Раздался яростный свист. Воздух в карьере мгновенно раскалился до температуры доменной печи. Защитное покрытие из нитрида бора зашипело, вспучиваясь черными пузырями, но выдержало прямое попадание: жидкий азот из резервуаров Фриса под колоссальным давлением хлынул по внутренним капиллярам бронежилета, мгновенно остужая металл.

Однако сила лучей оторвала исполина от скалы и швырнула через всю площадку. Нанауэ кубарем пролетел полсотни ярдов, ломая заброшенные вагонетки, и тяжело врезался в остов экскаватора.

Кларк вырвался из каменного плена. Его фигура оторвалась от земли на три фута, плащ хищно развевался на поднявшемся горячем ветру, а лицо окаменело, превратившись в маску сурового судьи. Пришелец осознал, что перед ним не обычный мутант, а нечто, способное пережить его силу, и шутки кончились.

Воздух взорвался раскатом грома: на сверхзвуке Кент метнулся к поверженному монстру, намереваясь закончить бой одним сокрушительным ударом молота с небес.

— Вставай, чучело океанское, — вкрадчиво, с ядовитой усмешкой бросил Брюс в микрофон, видя, как телеметрия брони замигала аварийным желтым. — Или ты хочешь, чтобы этот фермерский паренек потом хвастался в местной газете, как он разделал легендарного Короля Акул на дешевые рыбные консервы?

— Кто... консерва?! — взревел Нанауэ.

Ярость древнего полинезийского божества захлестнула разум полубога.

Титановая пластина на левом плече была наполовину оплавлена, обнажая толстую серую шкуру, обожженную до мяса. Но прямо на глазах изумленного Кларка, едва занесшего кулак для финального удара, обугленная плоть монстра задымилась, лопнула свежими розовыми волокнами и затянулась новой прочной чешуей за считанные три секунды. Фантастическая регенерация акулы переварила ожог быстрее, чем перегретый радиатор успел остыть.

Нанауэ вскочил, наплевав на тесак, и встретил падающего Супермена прямым ударом в челюсть.

Кулак полубога в титановой перчатке врезался в подбородок криптонца с силой столкновения двух товарных поездов. Голова Кента мотнулась назад, ноги оторвались от опоры, и парень кубарем покатился по известняковой крошке, вспахивая борозду глубиной в метр.

— Молодец, — сухо резюмировал Брюс, фиксируя показатели на экране. — Регенерация — четыреста процентов от базовой человеческой нормы. Прочность клеточных мембран стабильна. А теперь — отбой, Нанауэ. Он собирается драться всерьез. Второй раунд тебе не пережить.

Кларк на другом конце карьера уже поднимался на ноги.

Взгляд пришельца стал кристально трезвым, холодным и пугающе сосредоточенным. Он плавно расправил плечи, поднялся в воздух на десять футов, и земля вокруг него задрожала от колоссального электромагнитного поля, которое генерировало его тело перед рывком на полной скорости. Он больше не собирался сдерживаться.

— Босс, дай мне еще две минуты! — взмолился Нанауэ, шумно сплевывая на песок вязкую черную кровь. — Я же чувствую, как его ребра прогибаются! Я сломаю этого петуха!

— Я сказал: назад, рыба, — в голосе Уэйна лязгнула та самая непререкаемая командная сталь, которая не терпела возражений даже от полубогов. — Ты свою работу сделал, броню мы протестировали. А теперь оставь мальчику прощальный подарок. Сектор четыре, аварийный сброс.

Нанауэ недовольно заворчал, но дисциплина взяла верх над слепой яростью.

Супермен сорвался с места, превратившись в размытый синий вихрь, рассекающий звуковой барьер с оглушительным треском.

Но за долю секунды до того, как кулак криптонца должен был разнести голову монстра в кашу, акулий царь нажал кнопку на левом запястье.

С легким щелчком из набедренных контейнеров брони во все стороны выметнулись четыре широких картуша.

В сухой воздух карьера с ревом турбин вырвалось плотное, непроглядное облако тончайшей мелкодисперсной взвеси. Это не был обычный дым: смесь свинцовой пыли, порошкообразного графита и аэрозольного экстракта белены мгновенно заполнила все пространство каньона, создавая абсолютный экран от рентгеновского и оптического зрения.

Кларк влетел в эту тучу на полной скорости, мгновенно ослепнув. Радары его чувств захлебнулись: свинец намертво глушил сквозной взгляд, микроскопические частицы забивали дыхательные пути, а мелкая металлическая крошка создавала в воздухе миллионы статических микроразрядов, заглушая суперслух невыносимым белым шумом.

— Что за... черт?! — закашлялся в темноте Кент, беспомощно крутясь на одном месте и пытаясь разогнать маслянистую взвесь взмахами плаща.

В этот самый момент из динамика брошенного на камни радиомаяка, прямо под ногами дезориентированного героя, раздался щелчок.

По каньону прокатился спокойный, насмешливый и удивительно чистый юношеский баритон, транслируемый через мощный ретранслятор:

— Неплохо для деревенского самоучки в бабушкином свитере, мистер Кент. Рефлексы неплохие, челюсть крепкая, хотя над техникой хука слева вам определенно стоит поработать в свободное от уборки навоза время.

Кларк замер, его зрачки судорожно пытались сфокусироваться на источнике звука сквозь серую мглу:

— Кто ты?! Покажись!

— Зачем? — донесся насмешливый ответ из динамика. — Чтобы ты мог впечатать меня в стену и снова почувствовать себя большим и сильным защитником слабых? Брось, фермер. Ты ведь только что понял самое главное: ты не бог. Ты всего лишь крупная, тяжелая мишень, которую при правильном расчете можно вогнать в гранит обычным куском железа.

Сверху раздался глухой рокот.

Акулий полубог, воспользовавшись слепотой противника, уже скользнул в узкий дренажный коллектор на дне карьера, ведущий к подземной реке. Но перед уходом Нанауэ не удержался: исполинская лапа выдернула из кармана комбинезона жирный, сочащийся маслом бумажный сверток и с силой запустила его прямо в лицо парящему в дыму Супермену.

Шматок холодной жареной рыбы с толстым слоем чесночного соуса смачно шлепнулся точно в центр идеальной эмблемы на груди Кларка, оставив на ткани жирное, безобразное пятно и сползя к ногам ошарашенного криптонца.

— Приятного аппетита, летун! — донесся из глубин тоннеля удаляющийся раскатистый хохот великана. — В следующий раз добавлю перца, чтобы твои глаза горели ярче!

Через секунду тоннель за спиной акулы обрушился: заложенные заранее заряды пластита сдетонировали, намертво запечатав проход сотнями тонн скальной породы.

Голос из динамика на прощание тихо, с легкой иронией бросил:

— Постирай плащ, мальчик. От него за версту несет дешевым рыбным рынком. И постарайся не попадаться нам на глаза, пока не научишься летать ровно.

Маяк с тихим писком самоликвидировался, сгорев в крошечной термитной вспышке.

Дым начал медленно оседать под порывами степного ветра.

Кларк Кент остался висеть посреди разгромленного известнякового карьера в абсолютном, звенящем одиночестве. На груди героя расплывалось вонючее чесночное пятно, кулаки были сжаты с такой силой, что кости белели сквозь кожу, а в ушах все еще звенело от унизительного, расчетливого и абсолютно безнаказанного урока.

Впервые в жизни непобедимый пришелец из Смолвиля почувствовал себя не спасителем мира, а наивным дураком, которого грязно и красиво выставили на посмешище.

В фургоне на вершине холма Брюс Уэйн спокойно допил остывший кофе, поставил чашку на панель приборов и щелкнул тумблером отключения питания мониторов. Экраны погасли один за другим, погружая кунг в мягкий полумрак.

— Данные сохранены, — доложил Виктор, защелкивая замки на сменных магнитных накопителях. — Броня потеряла около пятнадцати процентов защитного слоя на левом плече, но термальный барьер сработал безупречно. Мы знаем предел его теплового луча на текущем этапе развития метаболизма.

— Превосходно, — Брюс потянулся, с наслаждением разминая плечи, и открыл дверь кабины, впуская внутрь свежий запах степных трав. — Парень сырой. Силы много, ума мало, тактики никакой. Когда придет время укладывать его в криокапсулу «Ковчега», нам даже не придется сильно потеть.

Юноша легко спрыгнул на сухую траву, окинул насмешливым взглядом далекий столб дыма над карьером и криво улыбнулся:

— Заводи мотор, Виктор. Нанауэ уже ждет нас на точке рандеву у реки, и если мы опоздаем с его обещанным стейком, он с горя начнет глушить местных бобров. А нам еще нужно успеть на вечерний рейс в Готэм: у меня завтра встреча с мэром по поводу новых инвестиций в городскую канализацию. Пора наводить порядок дома.

Низкий, вибрирующий рокот двенадцатицилиндрового мотора Lamborghini Diablo цвета полированного оружейного обсидиана заставил задребезжать старинные витражи в стрельчатых окнах биологического корпуса Готэмского университета. Хищный клиновидный кузов суперкара на широченных катках Pirelli замер прямо на мокрой брусчатке университетского сквера, нагло перегородив пешеходную дорожку под вековыми дубами.

Студенты в вязаных свитерах и с потертыми кожаными портфелями застыли как вкопанные. Из раскрытой вверх двери-гильотины, легко оттолкнувшись от низкого порога, выскользнул Брюс. На молодом миллиардере было темно-серое пальто из мягкого кашемира поверх угольно-черной водолазки, подчеркивавшей тяжелый разворот плеч, а в левой руке небрежно покачивался бумажный стаканчик с двойным эспрессо.

Не обращая внимания на шепотки за спиной, парень сбежал по каменным ступеням в цокольный этаж западного флигеля, где располагались закрытые оранжереи кафедры токсикологии и экспериментальной ботаники.

Здесь царил совершенно иной мир. Влажный, душный воздух был пропитан запахом прелой земли, терпкого сока срезанных стеблей, хлорофилла и едва уловимым горьким ароматом формалина. Вдоль длинных стеллажей высились стеклянные колпаки с хищными насекомоядными папоротниками, в титраторах мерно булькали зеленоватые суспензии, а старые люминесцентные лампы под сводчатым потолком отбрасывали на кафельный пол резкие геометрические тени.

Памела Айсли стояла у центрального лабораторного стола спиной к двери. Ее огненные кудри были небрежно заколоты деревянной шпилькой на затылке, поверх простого трикотажного платья цвета хвои накинут белый халат с закатанными рукавами, а тонкие пальцы в латексных перчатках с филигранной аккуратностью выдавливали из микропипетки крошечные капли прозрачного экстракта в чашку Петри с проростками амазонского плюща.

— Если вы из административно-хозяйственной части по поводу протечки дренажа, то оставьте квитанцию на подоконнике и убирайтесь вон, — не оборачиваясь, бросила девушка. Ее бархатный голос звучал сухо и раздраженно. — А если это снова лаборант Смит забыл принести питательный агар, клянусь, я заставлю его выпить эту вытяжку белены залпом.

— Белена — прошлый век, доктор Айсли. Слишком много судорог и мало эстетики, — раздался спокойный баритон прямо за ее правым плечом.

Памела вздрогнула, пипетка в пальцах замерла в доле миллиметра от листа. Она медленно повернула голову, смерив незваного гостя тяжелым взглядом изумрудных глаз поверх круглых защитных очков:

— Уэйн? Какого черта вы забыли в моем подвале? Насколько мне известно, светские паразиты обычно не спускаются ниже первого этажа собственного гаража, если только там не припрятан ящик шампанского.

— Искал самое опасное растение в этом городе, — Брюс оперся бедром о свободный край цинкового стола, совершенно не боясь запачкать дорогое пальто, и с откровенным любопытством заглянул в чашку Петри. — Тетрагидроизохинолиновый ряд? Пытаетесь стабилизировать алкалоиды стрихноса без разрушения клеточной стенки? Смело. Большинство ваших коллег на кафедре до сих пор верят, что предел местной фармакологии — аспирин и порошки от мозолей.

Брови девушки поползли вверх, защитные очки сползли на кончик точеного носа:

— Откуда у избалованного плейбоя знания по органическому синтезу четвертичных солей? Селина говорила, что вы читаете исключительно биржевые сводки и счета за разбитые фонарные столбы.

— Селина видит только то, что блестит на витринах, — усмехнулся парень, доставая из кармана пальто тонкую шелковую салфетку и аккуратно стирая пятнышко влажного субстрата с ее бледной щеки.

Памела дернулась от неожиданного прикосновения, но не отстранилась: пальцы Уэйна были сухими, теплыми и на удивление уверенными.

— Я здесь по делу, Памела. Снимайте перчатки, бросайте свои колбы. Мы едем обедать.

— Вы бредите? У меня через сорок минут начнется цикл термостатирования редчайшего образца курареподобного симбионта! Если температура поднимется на полградуса...

— Если образец погибнет, я куплю вам целую плантацию в бассейне Ориноко вместе с исследовательской экспедицией и взводом охраны, — перебил ее Брюс, мягко, но настойчиво перехватив ее запястье и стянув с руки резиновую перчатку. — Городской совет урезал финансирование вашей лаборатории на шестьдесят процентов еще в прошлый вторник. Декан подписал приказ о консервации половины оранжерей. Вы работаете на чистом энтузиазме в сыром подвале, где даже вытяжка шумит как умирающий трактор. Разве вы не заслужили хотя бы нормального ланча в обмен на десять минут вашего драгоценного внимания?

Айсли замерла, сжав губы. Злость на университетскую бюрократию боролась в ней с женским любопытством и легким, дразнящим азартом, который этот наглый юноша источал с пугающей естественностью.

— Вы чудовищно несносны, Уэйн, — вздохнула она, срывая халат и швыряя его на спинку стула. — И если это окажется очередной дурацкой попыткой затащить меня в постель под разговоры о погоде, я лично подсыплю вам в кофе концентрированный экстракт молочая. У вас будет сыпь на самых интересных местах.

— Договорились, — весело осклабился Брюс. — Люблю женщин с богатым арсеналом.

Спустя три минуты черная молния «Ламборгини» со свистом сорвалась с университетской площади, впечатав Памелу в анатомическое кожаное кресло так, что у девушки перехватило дыхание. Она судорожно вцепилась в ручку двери, пока машина выписывала безумные траектории на узких набережных Готэма, обгоняя грузовики на миллиметровых зазорах, но на ее бледных скулах уже горел яркий румянец неподдельного адреналинового восторга.

Лифт новейшего небоскреба «Элизиум-Тауэр» поднял их на восемьдесят второй этаж за считанные секунды без малейшей вибрации.

Ресторан «Апекс» был закрыт для посторонней публики: в зале играл тихий, вкрадчивый кул-джаз, официанты скользили тенями между столиками, но главной изюминкой заведения был пол. Центральная часть зала представляла собой гигантскую плиту из многослойного бронированного стекла, под которым в полукилометровой бездне раскинулся мокрый, пульсирующий огнями мегаполис. Крошечные желтые пятна такси, черные нити улиц и шпили готических соборов казались игрушечными декорациями под подошвами туфель.

Памела шагнула на стекло, на мгновение замешкалась, глядя в головокружительную пропасть под ногами, но тут же расправила плечи с царственной грацией:

— Впечатляет. Хотя строить такую помпезную клетку посреди умирающего от смога города — форменное безумие. Вы смотрите на этот бетон сверху вниз и чувствуете себя богами?

— Мы смотрим сверху вниз, чтобы вовремя заметить, где трескается фундамент, — отозвался Брюс, галантно отодвигая для нее стул у панорамного окна.

На столе уже стояло охлажденное белое шабли Гран Крю и легкие закуски: карпаччо из артишоков с трюфельным маслом и спаржа на пару. Уэйн наполнил ее бокал, не спуская глаз с лица собеседницы. В мягком свете свечей огненно-рыжие волосы девушки казались расплавленной медью, а в глубине зрачков мерцал холодный, фанатичный огонь истинного гения.

— Вы ведь не просто выделяете яды, Памела, — негромко начал Брюс, пригубив минеральной воды. — Меня не интересуют банальные токсины, которыми криминальные шестерки травят друг друга в переулках. Я читал вашу неопубликованную диссертацию по межклеточной передаче сигналов в растительных тканях. Вы пытались создать феромонный модулятор, способный воздействовать на лимбическую систему млекопитающих через обонятельные рецепторы.

Айсли замерла с бокалом у губ. Вся ее напускная ирония осыпалась за секунду:

— Откуда у вас черновики? Они лежали в закрытом архиве кафедры под грифом неперспективных исследований!

— У меня очень проницательные юристы и безграничный доступ к городским архивам, — мягко улыбнулся юноша, наклоняясь чуть вперед через стол. — Декан счел это опасным бредом, потому что побоялся скандала с комитетом по этике. Но идея гениальна. Контроль поведения через химические маркеры растений. Возможность заставить живое существо подчиняться, заблокировать агрессию или, наоборот, погрузить в состояние абсолютного ступора без применения грубого физического насилия.

Девушка сделала большой глоток вина, ее пальцы нервно сжали тонкую ножку фужера:

— Растения совершенны, Брюс. Они живут на этой планете сотни миллионов лет. Они научились защищаться, приманивать, убивать и исцелять задолго до того, как первая волосатая обезьяна взяла в лапу палку. Человечество рубит леса, заливает землю мазутом и отходами, считая себя венцом творения. Но достаточно одной капли правильного алкалоида, чтобы сломать всю эту хваленую человеческую гордыню.

— Полностью согласен, — спокойно, без тени спора кивнул Уэйн.

Памела удивленно вскинула брови:

— Вы согласны? Вы, главный промышленник этого чадящего гадюшника?

— Я реалист, Памела. Я вижу, что современный мир слаб и уязвим. И те, кто управляет заводами сейчас — просто слепые кроты, роющие себе могилу. Но бороться с системой из сырого подвала на гроши от нищего деканата — пустая трата вашего таланта. Через пару месяцев вам перекроют вентиль с реактивами, опечатают образцы, а вас выставят на улицу с волчьим билетом за опасные эксперименты.

Брюс достал из внутреннего кармана пальто плотный конверт из плотной тисненой бумаги с сургучной печатью трастового фонда Уэйнов и положил его на скатерть прямо перед ней:

— Независимый исследовательский грант. Пять миллионов долларов на первый год. Без права вмешательства университетского совета.

Айсли медленно опустила взгляд на конверт, затем снова посмотрела на молодого миллиардера. В ее глазах смешались недоверие, жадность и затаенный страх:

— Пять миллионов?.. И чего же мистер Уэйн хочет взамен? Эксклюзивных прав на патенты новых пестицидов для своих агрохолдингов?

— К черту пестициды, — жестко, с холодным металлом в голосе произнес Брюс. — Мне не нужны химикаты для сорняков. Мне нужны вы. Ваша голова, ваши формулы и ваше понимание растительной биохимии. На закрытом полигоне в двадцати милях от города строится полностью автономный ботанический комплекс. Две тысячи квадратных метров оранжерей под глубоким скальным куполом. Искусственное солнце любого спектра, автоматический климат-контроль, замкнутый гидропонный цикл и любое редчайшее сырье из лесов Амазонки, Африки или Борнео, доставленное чартерными рейсами за сорок восемь часов.

Девушка шумно втянула воздух сквозь зубы. Это было описание рая, о котором любой ученый ее профиля мог только грезить в самых смелых снах:

— Лаборатория мечты... в золотой клетке под вашим надзором?

— В суверенной крепости, где вы будете абсолютной хозяйкой, — поправил ее Уэйн, и в его серых глазах зажегся тот самый гипнотический огонь, перед которым не устоял даже матерый наемник Слейд. — Никаких отчетов чиновникам. Никаких проверок комиссии по этике. Вы будете синтезировать свои феромоны, выводить новые виды хищных лоз, изучать паралитические соки. Все, что вы создадите, пойдет в дело. Но заказчиком буду выступать только я.

Брюс накрыл ее тонкую, прохладную ладонь своей рукой, мягко сжав длинные пальцы:

— Мы создадим оружие, Памела. Не порох и не свинец — это инструмент варваров. Мы создадим химию, способную усыплять титанов и усмирять чудовищ до того, как они успеют разрушить этот хрупкий зеленый мир. Вы ведь хотите защитить природу? Дайте мне средство, чтобы остановить тех, кто способен сжечь эту планету дотла в один клик.

Айсли смотрела на их сцепленные руки, чувствуя, как тепло его ладони странным, тревожным током отдается где-то под ключицами. Перед ней сидел не избалованный мальчик из газетных колонок. Это был хищник совершенно иного порядка — опасный, умный, умеющий бить точно в самое уязвимое место человеческой гордости.

Она медленно высвободила пальцы, поправила выбившуюся огненную прядь и одарила юношу тонкой, ядовито-сладкой улыбкой:

— Вы чертовски искусительны, мистер Уэйн. Селина была права: под шкурой этого холеного денди прячется волк с волчьими же аппетитами. Но не думайте, что меня можно купить простым чеком с шестью нулями.

— Я не покупаю вас, Памела, — Брюс откинулся на спинку кресла, поднимая свой бокал. — Я предлагаю вам союз. Вы получаете весь зеленый мир в свое единоличное распоряжение, а я получаю ключи от вашей химической лаборатории. Подумайте. Бумаги будут ждать вас в кабинете до конца недели.

Девушка взяла свой бокал, легонько коснувшись его стекла своим, и посмотрела сквозь прозрачный напиток на раскинувшийся под ногами стеклянный обрыв:

— Я подумаю, Брюс. Но учтите: если вы попытаетесь использовать мои растения как банальный дуст против своих конкурентов, вы узнаете на собственной шкуре, насколько быстро сок диффенбахии парализует голосовые связки.

— Ловлю на слове, прекрасный ядовитый плющ, — рассмеялся Уэйн, салютуя ей хрусталем.

Ночь над Готэмом расцветала миллионами огней, и еще одна смертоносная фигура на этой глобальной шахматной доске медленно, но неотвратимо делала шаг навстречу титановым сводам его «Ковчега».

Глава 13

Окна верхнего яруса заброшенного элеватора в доках Ист-Энда выходили прямо на дымящуюся панораму ночного Готэма. Отсюда город казался огромным чугунным котлом, в котором варились угольная копоть, неоновый чад дешевых мотелей и вечная серая сырость залива. Внутри кирпичной башни гулял сквозняк, пахло прелым ячменем, влажной побелкой и машинным маслом, а на полу лежал широкий брезент, где под светом подвешенной к стропилам аккумуляторной лампы расположился переносной штаб.

Слейд Уилсон сидел на ящике из-под патронов, не торопясь проводя алмазным бруском по скошенному лезвию широкого армейского ножа. Металл отзывался тонким, шелестящим звуком, ритмично разрезавшим шум дождя за жестяной крышей. Ветеран сменил тропический камуфляж на плотную черную ветровку и штурмовые штаны, но загар пустынь еще не сошел с его иссеченного шрамами лица, а в единственном глазу застыл тот же волчий голод, что и при их первой встрече.

Брюс подошел к самодельному столу из двух поставленных на попа бочек и брошенного поверх листа фанеры. На нем лежала детальная топографическая карта Готэма, исчерченная красными и синими маркерами: портовые склады, перевалочные базы в Нарроузе, перекрестки Ист-Энда, подпольные цеха и узловые пересадочные станции старой подземки.

— Ну и помойка, — процедил Слейд, не отрывая взгляда от лезвия. — Я три дня бродил по этим улицам без опознавательных знаков. Твои копы берут взятки прямо на ступенях участков, а в пяти кварталах от здания муниципалитета шестерки Марони средь бела дня сдирают шкуру с мелких должников. В Бейруте и то было больше порядка: там хотя бы знали, из какого минарета прилетит снаряд. А здесь люди просто привыкли жить по колено в помоях и делать вид, что это нормальный порядок вещей.

— Потому что здесь сорок лет никто не наводил порядок каленым железом, — отозвался Брюс, прикуривая тонкую сигариллу от бензиновой зажигалки. Огонек на секунду выхватил резкие тени на его молодом лице. — Местная власть привыкла договариваться. Семья Фальконе платит судьям, Марони держит в кулаке портовых грузчиков и докеров, а банда Напьера подкармливает патрульных на фабричных окраинах. Они выстроили свою уютную экосистему и думают, что это продлится вечно.

Уилсон провел подушечкой большого пальца по кромке стали, удовлетворенно хмыкнул и вогнал нож в ножны на бедре с мягким щелчком:

— И ты решил устроить им день открытых дверей? Мои парни уже в городе. Две штурмовые роты из Лиссабона и Луанды. Паспорта фальшивые, лица неприметные, дисциплина железная. Они месяц полоскали сапоги в африканской грязи и жрали консервы в буше. Если я спущу их с поводка, здесь останется только пепел и битый кирпич.

— Пепел мне без надобности, Слейд. Мне нужна тишина, — Уэйн оперся кулаками о фанеру, наклонившись над картой. — Мы не станем играть в благородных спасателей. Никаких предупреждений, никаких громких заявлений в прессе и уж тем более никаких дурацких костюмов. Город должен увидеть не героя, а стихийное бедствие. Военную зачистку высшей пробы.

Слейд поднялся на ноги, подошел к столу и ткнул мозолистым пальцем в жирную красную отметку на южной оконечности острова:

— Если бить, то начинать надо с портовых складов Фальконе на шестом пирсе. Там у них арсенал и центральный перевалочный пункт контрабанды. Охрана — около сорока рыл с дробовиками и автоматами Томпсона. Деревенщина, привыкшая пугать безоружных торговцев. Моя первая группа зайдет с воды на резиновых лодках с бесшумными моторами, отрежет электричество и забросает ангар светошумовыми и термитом. Минута на подавление, три минуты на зачистку. Все, кто держит в руках оружие — в расход на месте. Без допросов.

— А на улице Нарроуз тем временем начнется вторая фаза, — подхватил Брюс, и его глаза блеснули холодным азартом гроссмейстера. — Там сидят наркокухни клана Марони. Десяток мелких лабораторий в подвалах доходных домов. В полицию звонить бесполезно, участковые там на окладе. Вторая группа берет огнеметы и тяжелые штурмовые щиты. Вентиляционные шахты заливаем быстродействующим хлорпикрином, выходы блокируем зарядами направленного взрыва. Те, кто попытается высунуться на улицу, попадают под перекрестный огонь с крыш. Лоутон уже оборудовал четыре снайперские позиции на водонапорных башнях. Он перещелкает их главарей раньше, чем они поймут, откуда свистят пули.

Слейд прищурил свой единственный глаз, внимательно изучая парня:

— Жестко даже для моих наемников, парень. Ты понимаешь, какой вой поднимется наутро? Сенаторы, газетчики, мэр... Все решат, что в городе началась полномасштабная война картелей.

— Пусть так и думают, — криво усмехнулся Брюс, стряхивая пепел прямо на заливные доки на карте. — Газеты напишут про разборки между итальянцами и латиноамериканцами. Полицейские комиссары будут чесать затылки и радоваться, что ублюдки перестреляли друг друга без их участия. А для особо въедливых репортеров вроде Вики Вэйл у нас уже заготовлена правильная версия о вторжении колумбийского синдиката. Народ с перепугу запрется по домам и будет благодарить небо за то, что на улицы больше не выползает эта пьяная шваль.

— А что с Джеком Напьером и его бригадой? — наемник склонился ближе, постукивая по сектору вокруг химического завода «Эйс Кемикалс». — Парень дерзкий, психованный, подмял под себя всех уличных отморозков фабричного района. У него на складах лежит пара сотен армейских винтовок, украденных с военных баз. Если его прижать, он начнет палить во все стороны без разбора.

— Напьер не доживет до штурма, — отрезал Брюс, и в его тоне прозвучала такая ледяная уверенность, что даже бывалый ветеран невольно задержал дыхание. — Его машина взлетит на воздух завтра в восемь вечера на выезде из подпольного казино. Рик Флэг уже подготовил шесть фунтов пластита с радиодетонатором на днище его кадиллака. Никаких шансов на спасение, никаких чудесных преображений в чанах с ядовитыми отходами. Обычное заказное убийство в стиле Чикаго тридцатых годов. Коротко, грязно и точка в биографии.

Слейд несколько секунд молчал, затем глухо, раскатисто рассмеялся, покачав головой:

— Дьявол меня дери, Уэйн. Ты самое расчетливое чудовище из всех, кого я встречал за тридцать лет службы. Люди смотрят на тебя и видят избалованного щенка с чековой книжкой, а ты расписываешь расстрельные списки целого мегаполиса с таким спокойствием, будто заказываешь стейк в ресторане.

— Город — это живой организм, Слейд, — Уэйн затушил окурок о край железной бочки. — Если у тебя начинается гангрена на пальцах ноги, ты не мажешь ее детским кремом и не читаешь ей проповеди о милосердии. Ты берешь медицинскую пилу, отсекаешь гнилую плоть и прижигаешь культю раскаленным железом. Больно? Безусловно. Зато сердце продолжает биться.

Парень выпрямился, расправив широкие плечи, и посмотрел на старого наемника тяжелым, властным взглядом:

— Мы начинаем операцию в полночь четверга. У твоих бойцов ровно семьдесят два часа на то, чтобы переломить хребет преступности Готэма. Никаких пленных среди главарей. Рядовую шелуху вышвырнуть за черту штата, предупредив, что за повторное появление в городе они отправятся на дно залива с цементными блоками на ногах. Оружие забрать, склады сжечь, деньги из мафиозных касс перевести на подставные счета нашей компании через Люциуса.

— А если кто-то из городских шишек попытается сунуть нос и перекрыть нам кислород? — деловито уточнил Уилсон, пряча руки в карманы куртки.

— Для городских шишек у меня есть Аманда Уоллер со своими правительственными корочками и папки с компроматом, которые заставят любого сенатора заткнуться до конца его дней. Вся федеральная вертикаль проглотит эту пилюлю и даже не поморщится. Действуй, майор. Покажи этим уличным шакалам, как воюет настоящая армия.

Слейд хищно осклабился, кивнул и натянул на лицо черную штурмовую балаклаву:

— Сделаем в лучшем виде, босс. К утру пятницы воздух в этом городе станет значительно чище.

Наемник развернулся и бесшумно растворился в темноте лестничного пролета, оставив Уэйна одного на вершине продуваемой ветром башни.

Брюс подошел к разбитому окну, глядя на бескрайние огни внизу. Дождь хлестал по стеклу, сирены полицейских машин вдалеке надрывно выли в сырую мглу.

Дождь хлестал по мутным стеклам заброшенной диспетчерской вышки шестого пирса, пытаясь смыть город в темные воды залива. На столике тихо шипела армейская рация, настроенная на закрытую частоту, а портативный сканер показывал чистоту эфира в портовой зоне: ни один патрульный пока не совался на набережную.

Флойд Лоутон лежал на мокром брезенте прямо на стреле портального крана. Порывы ветра трепали капюшон его штурмовой куртки, в зубах тлела сигарета, а правый глаз вжимался в наглазник винтовки «Вальтер» с тепловизионным прицелом.

— Босс, оптика из твоей лаборатории работает на славу, — негромко сказал Флойд в гарнитуру, стряхивая пепел в темноту. — Вижу всё четче, чем по кабельному в мотеле. На пандусе четверо парней Марони грузят ящики. Тот, что с пузом, держит обрез, а второй нервно щелкает зажигалкой «Зиппо». Снять их прямо сейчас или подождем Слейда?

В наушнике снайпера раздался спокойный голос Брюса, сидевшего в штабном броневике тремя кварталами западнее:

— Жди команды, Флойд. Сначала обесточим подстанцию. Когда погаснут фонари, убирай часовых на вышках и тех двоих у ворот. Работай с глушителем. Город должен понять, что за ним пришли, только когда захлопнутся крышки гробов.

— Принял, шеф. Никакого шума, чистая работа, — Лоутон погладил спусковой крючок. — Хотя эти пижоны в шляпах заслужили пару очередей прямо по их кадиллакам.

Ровно в полночь портовые доки погрузились в темноту.

Трансформаторная будка на углу улицы ослепла: бойцы группы прикрытия перекусили кабели гидравлическими ножницами, оставив причал наедине с шумом дождя.

Винтовка Лоутона глухо кашлянула.

Пуля вошла в висок часовому на водонапорной башне, сбросив тело на железный настил. Флойд плавно перевел прицел и нажал на спуск еще трижды. Трое охранников у ворот рухнули в грязь, пробитые свинцом сквозь брезент курток, даже не поняв направления удара.

— Вход свободен, майор, — бросил снайпер в эфир. — Можете заносить привет от профсоюза.

Створки центрального ангара вылетели внутрь от направленного заряда.

Слейд Уилсон ворвался в задымленный проем первым, держа у пояса карабин «Кольт Командо». Следом за ним, наступая клином, вкатились штурмовики ЧВК «Авангард». Матерые наемники двигались слаженно: черная экипировка, тяжелые каски, бронежилеты четвертого класса и тишина вместо ругани.

Внутри склада поднялся шум.

Около трех десятков боевиков клана Фальконе, застигнутых посреди фасовки товара, похватали оружие. Загремели выстрелы из помповых ружей, затрещали старые автоматы Томпсона, наполняя воздух пороховым дымом. Пули рикошетили от бетонных колонн, высекая искры, но наемники даже не замедлили шаг.

— Первая пара, держите левый фланг! — скомандовал Уилсон, целясь поверх лазерного луча. — Подавить конвейер! Гранаты под ноги!

Светошумовые заряды улетели за штабеля деревянных ящиков, озарив ангар белыми вспышками. Бандиты закричали, роняя стволы и зажимая уши, но штурмовики методично вели огонь двойками, срезая людей короткими очередями.

Один из мафиозных бригадиров в полосатом пиджаке попытался укрыться за погрузчиком, судорожно взводя курок хромированного «Магнума». Слейд настиг его в два шага.

Тяжелый армейский ботинок ветерана с хрустом вошел бандиту в колено. Мужчина взвыл от боли, а наемник перехватил карабин за ствольную коробку и впечатал приклад в челюсть противника, выбив зубы:

— Где сейф с гроссбухами дона? Отвечай быстро, если хочешь дожить до утра.

— В конторе... за деревянной панелью... — просипел бандит, сплевывая кровь на бетон.

Слейд спокойно нажал на спуск, оставив пулю в затылке мафиози, и переключил тумблер рации:

— Брюс, первый склад зачищен. Около тридцати трупов, у нас трое легкораненых. Нашли три миллиона наличными и всю бухгалтерию по поставкам. Забираем папки и сжигаем тут всё к чертям.

На внешнем периметре события развивались не менее гладко.

Три полицейских седана тридцать четвертого участка пытались прорваться к месту стрельбы, привлеченные грохотом взрывов. Машины летели по набережной с воющими сиренами, взрезая глубокие лужи. Но стоило им выскочить на перешеек у разводного моста, как из темноты поперечной улицы выкатились два бронированных фургона, наглухо перекрыв дорогу.

Из головной машины вышел Рик Флэг. На капитане была полевая форма без шевронов, на поясе висела армейская «Беретта». За спиной офицера выстроились восемь бойцов со штурмовыми щитами и дробовиками, направленными в лобовые стекла патрульных экипажей.

Сержант полиции выскочил под дождь, выхватывая табельный револьвер:

— Всем стоять! Оружие на землю! Это полиция Готэма, вы...

Флэг даже не моргнул. Он шагнул вперед, достал из кармана ламинированное удостоверение Министерства обороны с золотой печатью и сунул его под нос опешившему копу:

— Придержи язык, сержант, и убери пушку в кобуру. В этом квадрате идет операция по линии военного ведомства. Любое вмешательство городских служб пойдет по статье о государственной измене.

Полицейский побледнел, разглядывая гербовые бланки и жесткое лицо офицера:

— Но там пальба! В доках настоящая война! Диспетчер передал...

— Диспетчер ошибся, — отрезал Рик, положив ладонь на рукоять пистолета. — В доках утилизируют опасные отходы. Разворачивай машины, сержант. Езжай в круглосуточную закусочную, возьми пончиков, налей кофе и забудь этот адрес до рассвета. Если хоть одно колесо пересечет эту линию в ближайшие часы, вы пойдете под трибунал. Устав понятен?

Коп сглотнул, покосился на темные стволы за спиной Флэга, кивнул и попятился к служебному седану. Через полминуты патрульные машины уже разворачивались, спешно покидая район.

Самая дикая бойня развернулась на старом хладокомбинате Марони в глубине Нарроуза.

Это мрачное кирпичное здание служило центральным перевалочным пунктом для мелких банд. Здесь забаррикадировались около полусотни вооруженных людей под началом Тони Зукко. Бандиты заблокировали двери стальными балками, выставили пулеметы у окон второго этажа и приготовились держать оборону, решив, что их атакуют конкуренты.

Они не знали, кого именно на них спустили.

Чугунная крышка канализационного люка посреди цеха взлетела под потолок, пробив вентиляционный короб, и со звоном рухнула на кафель.

Из черного провала колодца поднялся Нанауэ.

Акулий полубог выглядел внушительно. Черный бронежилет плотно облегал массивный торс, на запястьях тускло поблескивали наручи. Великан шумно втянул носом воздух, в котором витал запах табака, дешевой пиццы и пота.

— Мясо... — довольно пробасил гигант, щелкнув зубами. — Брюси твердил про диету, но здесь пахнет копченой колбасой и жареными ребрышками.

Один из караульных с помповым дробовиком застыл на месте, выронив окурок:

— Матерь божья... Что это за дрянь?! Стреляйте!

Загремела беспорядочная пальба. Картечь и пистолетные пули застучали по чешуе и композитным плитам Нанауэ, выбивая искры и рикошетя в стены. Монстр лишь поморщился, сделал широкий шаг вперед и сгреб стрелка огромной лапой за воротник.

— Слишком много шума, парень, — прогудел полубог.

Хрустнули кости. Нанауэ распахнул пасть и одним движением оторвал бандиту плечо, шумно захрустев хрящами. Брызнула темная кровь, заливая настенные крюки для разделки туш.

В цеху началась паника. Люди бросились к выходам, но двери оказались заварены термитным составом группы Флэга.

Нанауэ пошел напролом. Массивная туша сносила перегородки, разделочные столы сминались от ударов хвоста, а когтистые лапы хватали беглецов с легкостью опытного рыбака. Король Акул наслаждался процессом, начисто забыв советы Брюса о пользе легкой термической обработки.

Одного автоматчика гигант перекусил прямо на бегу, выплюнув дымящийся ствол автомата в угол. Пухлого казначея банды, прятавшегося под верстаком, вытащил за ноги и проглотил целиком, зажмурившись:

— Чесночный соус! Этот парень перед смертью явно ел телятину! Настоящая средиземноморская кухня, босс оценил бы!

В гарнитуре на затылке чудовища раздался треск и спокойный голос Уэйна:

— Нанауэ, датчики в твоем желудке показывают перегрузку. Ты за пять минут сожрал сотню килограммов сырого мяса. Избыток холестерина снизит реакцию. Хватит хватать подряд все, что бегает, займись сейфом.

Акула виновато икнула, вытирая пасть тыльной стороной лапы:

— Но босс, они хрустящие, прямо как соленые сухарики к пиву! Ладно, больше не буду... только вон того рыжего доем, он смешно пищит за ящиком.

— Оставь рыжего для допроса, — осадил его Брюс. — Выбивай дверь в бухгалтерию и открывай вентиль магистрального газа. Мы спалим эту дыру до основания.

Через сорок минут над Нарроузом взметнулся столб оранжевого пламени.

Хладокомбинат взлетел на воздух, обрушив вековые кирпичные стены и похоронив под завалами остатки городской группировки. Огонь уничтожал запасы сырья, поддельные документы и тех, кто считал себя хозяевами улиц.

К четырем часам утра над Готэмом занялся серый рассвет. Дождь почти стих, оставив на асфальте глубокие лужи с радужной пленкой бензина.

Штабной броневик Уэйна стоял на смотровой площадке старого виадука над дымящимися доками.

Слейд Уилсон, сняв маску и утирая пот полотенцем, набивал патронами магазин карабина. Рядом Рик Флэг сверял по рации списки ликвидированных авторитетов, а Флойд Лоутон пил горячий кофе из термоса, прислонившись к теплому капоту.

Чуть в стороне на бетонном парапете сидел Нанауэ. Великан держал кусок арматуры и задумчиво ковырял им в зубах, вытаскивая остатки одежды гангстеров:

— Хорошая прогулка, Брюси. Мясо, правда, жестковато: слишком много курили и мало двигались. Но для разминки сойдет.

Уэйн вышел из салона, поправляя воротник пальто. Лицо молодого человека выражало спокойную уверенность. Операция заняла меньше четырех часов. Ни одной потери среди наемников, восемьдесят уничтоженных боевиков, сожженные склады и разгром мафиозной сети города.

— Отличная работа, джентльмены, — произнес Брюс, протягивая пачку сигарилл Слейду. — Завтра репортеры поднимут вой о войне колумбийских картелей и бессилии полиции. Фальконе и Марони к полудню сбегут из штата, потому что поймут: против них вышли не судьи с ордерами, а палачи.

— Кто следующий на очереди, шеф? — спросил Лоутон, пуская дым в сырой воздух.

Брюс повернулся к востоку, где из-за серых туч пробивалось весеннее солнце:

— Следующая цель — Метрополис. Лекс Лютор заканчивает очистку партии зеленого минерала из Канзаса. Пора навестить бизнесмена и забрать то, ради чего мы начали эту партию. Готовьте снаряжение. Настоящая охота только начинается.

Глава 14

Кабинет на семьдесят пятом этаже Уэйн-Тауэр тонул в синем вечернем полумраке. За гигантской стеклянной стеной шумел дождь, размазывая огни Готэма в мутные желтые полосы. В просторном помещении пахло полированным палисандром, холодным кондиционированным воздухом и дорогим табаком.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась без стука.

Вики Вэйл вошла стремительно, не снимая мокрого бежевого тренча. Воротник плаща был поднят, медные волосы слегка растрепались от сырого ветра, а в зеленых глазах горел тот самый злой, охотничий блеск, который появлялся у нее перед крупной газетной сенсацией. Под мышкой журналистка держала толстую кожаную папку, набитую свежими фотоснимками.

Брюс сидел за монументальным столом, закинув ноги на край полированной столешницы. На молодом хозяине кабинета была лишь тонкая шелковая сорочка с расстегнутым воротом и темные брюки. Он даже не шелохнулся при ее появлении, лениво крутя в пальцах серебряную зажигалку «Зиппо».

— Секретарша в приемной пыталась меня задержать, — резко бросила Вики, подходя к столу и с глухим стуком бросая папку прямо перед его начищенными туфлями. — Я сказала ей, что если она встанет на пути, я распишу в утреннем выпуске фасон ее кружевного белья. Брюс, какого черта произошло в порту?

— Добрый вечер, Вики, — спокойно отозвался Уэйн, щелкнув крышкой зажигалки. Желтый огонек отразился в его серых глазах. — Твой напор делает тебе честь, но в приличном обществе принято начинать с комплимента моему новому галстуку.

— Плевать я хотела на твой галстук, — репортерша уперлась ладонями в край стола, наклоняясь к нему. От нее пахло сырым дождем, сигаретным дымом и горьким миндалем. — Восемьдесят трупов на шестом пирсе. Сгоревший дотла хладокомбинат в Нарроузе. Сальваторе Марони сегодня днем поднялся на борт частного самолета до Чикаго, бросив весь свой бизнес. Фальконе заперся на своей вилле с охраной из сотни боевиков и боится высунуть нос на улицу.

Она выдернула из папки несколько черно-белых снимков и швырнула их ему на колени. На зернистой бумаге виднелись остовы сожженных грузовиков, дымящиеся кирпичные завалы и следы тяжелой армейской обуви на мокром бетоне:

— Полиция молчит. Мэр заперся в резиденции. Но мои источники на флоте утверждают, что в доках работали профессионалы с армейским снаряжением. Никаких криминальных разборок. Это была зачистка. Военная операция прямо в центре города. И странное совпадение: на прошлой неделе ты выкупаешь землю вокруг порта, а твоя служба безопасности оформляет крупные партии бронежилетов.

Брюс медленно снял ноги со стола. Он поднялся во весь рост, нависая над девушкой. Разница в габаритах бросалась в глаза: крепкие плечи парня заслонили свет настольной лампы, заставив Вики невольно сделать полшага назад, но упрямый подбородок журналистки остался вздернутым вверх.

— Ты пришла сюда за подтверждением для своей передовицы, детка? — тихо, с опасной усмешкой спросил он.

— Я пришла сказать, что знаю, кто дергает за нитки, — выдохнула Вэйл, глядя прямо в его холодное лицо. — Ты играешь с огнем, Брюси. Если я опубликую связь твоих фондов с этими наемниками...

— Ты ничего не опубликуешь, — перебил ее Уэйн, сокращая дистанцию до минимума.

Его рука метнулась вперед, пальцы властно сомкнулись на ее подбородке, приподнимая лицо женщины вверх. Вики попыталась вывернуться, но хватка оказалась железной. В глазах репортерши вспыхнула ярость, смешанная с темной, знакомой дрожью внизу живота, которую она безуспешно пыталась подавить с той самой ночи в подвале клуба.

— Думаешь, можешь затыкать мне рот, как своим продажным клеркам? — прошипела она, обжигая его губы дыханием.

— Тебе нравится, когда я затыкаю тебе рот, — усмехнулся Брюс.

Одним широким движением свободной руки он смахнул с массивного стола папки с бумагами, хрустальную пепельницу и телефонный аппарат. Вещи с грохотом полетели на ковер.

Не давая журналистке опомниться, парень сгреб ее за талию, оторвал от пола и усадил прямо на полированное дерево. Вики вскрикнула от неожиданности, попыталась упереться кулаком в его грудь, но Брюс перехватил ее запястье, прижав к столешнице, а второй рукой резко распахнул мокрый тренч.

— Уэйн, ты спятил... это офис! — прерывисто выдохнула она, но пальцы ее свободной руки уже сами вцепились в ткань его сорочки, притягивая мужчину ближе.

— Зато вид отличный, — глухо бросил он ей в губы.

Тонкая шелковая блузка затрещала, пуговицы брызнули по лакированному столу. Брюс впился в ее рот жадным, тяжелым поцелуем, выбивая из легких женщины весь воздух. Вики глухо застонала, отвечая с яростью загнанной кошки. Ее ногти оцарапали его шею, юбка задралась к бедрам, а сильные ладони Уэйна уже грубо сжали ее податливую плоть, лишая всякой воли к сопротивлению.

Колготки разорвались с сухим звуком. Брюс раздвинул ее ноги коленом, расстегнул ремень и вошел в нее одним мощным, неотвратимым движением, заставив женщину судорожно выгнуться на холодном дереве.

Вики вскрикнула, запрокинув голову назад. За панорамным окном расстилалась бездна ночного Готэма, залитая холодным дождем, но внутри кабинета стоял плотный, душный жар. Стол мелко вздрагивал от каждого толчка. Брюс двигался с жесткой, размеренной силой, вбивая ее в край столешницы и не давая перевести дух. Его пальцы впивались в ее бедра, оставляя багровые следы, а дыхание обжигало ключицы репортерши.

— Ну что, напишешь об этом материал? — прохрипел он ей на ухо, ускоряя темп. — Расскажешь городу правду?

— Заткнись... боже... заткнись и не останавливайся! — сдавленно простонала Вики, вцепляясь в его широкие плечи и подаваясь навстречу каждому удару с ненасытной жаждой.

Комната закружилась перед ее глазами в смазанном хороводе теней и городских огней. Напряжение нарастало быстро, накатывая сокрушительной волной, пока не взорвалось горячей, острой судорогой, заставившей журналистку прикусить плечо Брюса почти до крови. Следом за ней выдохнул и сам Уэйн, закончив схватку резким, глубоким движением и застыв над ней с тяжелым, прерывистым дыханием.

Несколько минут в кабинете слышался лишь шум ливня за стеклом да их хриплые вдохи.

Брюс медленно отстранился, застегнул брюки и сорвал с себя пропотевшую сорочку, бросив ее на кресло.

Оставшись без рубашки, юноша подошел к гигантскому окну во всю стену, достал из кармана мятую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Сизый дым поплыл к стеклу, растворяясь в полумраке.

Вики осталась сидеть на краю стола, медленно приводя дыхание в порядок. Ее блузка была разорвана на груди, юбка сбилась набок, а помада размазалась по губам. Она опустила босые ступни на ковер, потянулась к пачке на столе, достала сигарету и прикурила от оставленной зажигалки.

Взгляд журналистки скользнул по спине молодого человека, застывшего у окна, и дыхание ее снова перехватило.

В неверном свете ночного города торс Уэйна выглядел жутко.

Парню было всего двадцать лет, но его тело напоминало анатомическую карту полевого госпиталя. Широкие лопатки пересекал длинный белесый след от ножевого ранения, уходивший под левое ребро. Чуть выше поясницы темнела неровная оспина от пистолетного рикошета, а на правом плече бугрился грубый след старого ожога. Мышцы спины двигались под кожей тугими жгутами, подчеркивая каждый старый рубец.

— Откуда это у тебя? — тихо спросила Вики, выпуская струю дыма. В ее голосе больше не было насмешки, осталась лишь трезвая, настороженная серьезность. — В газетных архивах написано, что ты болтался по частным пансионам Швейцарии и пил вино на Лазурном берегу. Такие шрамы не получают на теннисных кортах, Брюс.

Уэйн не обернулся, глядя на мокрые крыши внизу:

— В закрытых пансионах учат манерам, дорогая. А в реальном мире учат выживать. Если хочешь, чтобы сталь не пробила тебе сердце, приходится привыкать к тому, что шкура обрастает рубцами.

Вики спрыгнула со стола, подошла к нему босиком по мягкому ковру и остановилась за правым плечом. Ее тонкие пальцы осторожно, почти бережно коснулись застарелого шрама на его лопатке. Кожа парня была горячей и твердой, как дерево.

— Ты чужой в этом городе, — негромко произнесла она. — Томас Уэйн строил бесплатные больницы и верил в закон. Ты... ты строишь что-то другое. Той ночью в доках работали твои люди, верно?

Брюс медленно повернул голову, затягиваясь сигаретой:

— Допустим. И что с того?

— Ты устроил бойню.

— Я вычистил мусор, — спокойно, без тени оправдания отрезал парень. — За последние сорок восемь часов уличная преступность в Готэме упала на сорок процентов. Впервые за двадцать лет торговцы в Ист-Энде открыли лавки, не платя дань боевикам Марони. Наркокухни в Нарроузе сгорели вместе с сырьем. Люди боятся выходить по ночам, но этот страх держит их в безопасности. Закон твоего отца и судейских крючкотворов не работал, Вики. Он просто позволял бандам жиреть.

Журналистка затянулась, глядя сквозь стекло на темные силуэты небоскребов:

— Ты подменил один страх другим. Теперь все шепчутся о призраках в черной форме. Люди думают, что в город зашел колумбийский картель.

— Пусть думают, — Брюс стряхнул пепел в ладонь. — Пока они боятся призраков, на улицах будет тихо. А для тебя, моя дорогая, у меня есть эксклюзив. Завтра утром ты выдашь материал о тайной правительственной операции по ликвидации наркотрафика. С сочными деталями, с фотографиями трупов и с цитатами анонимных источников в Вашингтоне. Твой редактор выделит тебе первую полосу. Ты получишь Пулитцеровскую премию, а город получит объяснение, которое всех устроит.

Вики посмотрела на него снизу вверх. В ее зеленых глазах боролись профессиональная гордость репортера и холодный расчет зрелой женщины, понимающей, с какой силой она связала свою судьбу:

— Ты покупаешь мое молчание сенсацией?

— Я даю тебе имя, влияние и защиту, — Брюс повернулся к ней лицом, его пальцы коснулись ее обнаженного плеча. — А взамен мне нужно твое перо. Оружие стреляет громко, Вики. Но правильные слова в утренних газетах убивают надежнее любого свинца. Ты ведь хочешь быть королевой этой помойки?

Вэйл горько усмехнулась, затушила окурок о бронзовую статуэтку на подоконнике и прижалась щекой к его широкой груди, слушая мерный, пугающе спокойный стук сердца:

— Ты дьявол, Уэйн. Настоящий, законченный дьявол.

— Зато в моем аду тепло и не стреляют по окнам, — ответил парень, обнимая ее за плечи и глядя в темную даль, где над мокрым Готэмом медленно занимался рассвет.

Стеклянный бокал медленно покачивался в руке, заставляя густую янтарную жидкость оставлять на прозрачных стенках ровные маслянистые потеки.

Коньяк был из старых запасов Томаса Уэйна — «Мартель» середины сороковых годов, разлитый задолго до того, как этот мир вообще узнал о существовании людей с приставкой «супер». Вкус отдавал сушеным инжиром, горьким дубом и грецким орехом, приятно обжигая нёбо и оставляя после себя долгое тепло в груди.

В кабинете на верхнем этаже башни горела лишь настольная лампа под зеленым стеклом да тускло мерцал кинескоп массивного японского телевизора «Сони», установленного на дубовой тумбе у книжного шкафа. За огромным окном хлестал привычный готэмский ливень. С высоты сотен футов город казался причудливой платой с микросхемами, где вместо электронов по сырым дорогам неторопливо ползли цепочки желтых такси.

Брюс сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги и расстегнув манжеты свежей рубашки. Парень крутил бокал, глядя на экран, и лениво размышлял о природе власти.

Большинство людей представляют силу как нечто громкое: грохот пушек, рев танковых дизелей или сияние лазерных лучей, способных плавить каменные скалы. Канон этой вселенной всегда держался на шумных дураках, которые натягивали пестрые костюмы и шли ломать челюсти грабителям в подворотнях, искренне веря, будто спасают человечество. Какая наивная, детская чушь.

Настоящая власть никогда не кричит. Она не носит плащей и не ждет аплодисментов от перепуганной толпы на ступенях ратуши. Власть — это право определять саму ткань реальности для миллионов обывателей, которые приходят вечером домой с завода, варят макароны на тесной кухне и включают вечерние новости, чтобы узнать, в каком мире они проснутся завтра утром.

И реальность для этого города сейчас создавала одна конкретная женщина на экране.

— ...Мы продолжаем экстренный выпуск новостей с набережной шестого пирса, — раздался из динамиков чистый, уверенный голос Вики Вэйл.

Картинка на цветном мониторе сменилась прямым включением.

Камера взяла крупный план. Вики стояла под мокрым зонтом на фоне оцепленных ангаров, за спиной журналистки мигали синие проблесковые маячки редких полицейских машин и виднелись темные силуэты агентов в глухих плащах. На репортерше был строгий серый жакет, медно-рыжие волосы аккуратно уложены, а лицо выглядело безупречно свежим, строгим и в меру драматичным. Ни один человек в этом штате, глядя в телевизор, не смог бы заподозрить, что всего несколько часов назад эта холеная звезда экрана стонала на заваленном бумагами столе в ста ярдах над землей, впиваясь ногтями в спину хозяина корпорации.

Она держала микрофон с логотипом телеканала так крепко, будто это была рукоять наградного кортика.

— За моей спиной завершается беспрецедентная совместная операция федерального бюро и специального отдела по борьбе с организованной преступностью, — чеканила Вики, глядя прямо в объектив с той пронзительной искренностью, за которую зрители безоговорочно отдавали ей свои симпатии. — То, что многие жители города прошлой ночью приняли за криминальные разборки картелей, оказалось спланированным ударом по верхушке синдиката Марони. По нашим данным, в порт вошли боевые группы федерального подчинения.

Оператор плавно повел объектив в сторону сгоревших складов, показывая обугленные остовы грузовиков и работу экспертов-криминалистов, а голос Вэйл за кадром продолжал вбивать нужные тезисы в сознание обывателей:

— Никакой пощады наркоторговцам. Шестой пирс годами служил перевалочной базой для контрабанды тяжелых опиатов из Южной Америки. Сегодня эта империя перестала существовать. По официальным сводкам, Сальваторе Марони спешно покинул юрисдикцию штата, а оставшиеся ячейки мафиозного клана обезглавлены. Власти пока воздерживаются от прямых комментариев, однако наш источник в Вашингтоне подтверждает: Готэм больше не будет тихой гаванью для организованной преступности. С вами была Вики Вэйл, специально для вечернего выпуска GBS.

Экран мигнул, переключившись на улыбчивого диктора в студии, который принялся с воодушевлением рассказывать о росте индекса потребительского доверия.

Брюс тихо, с искренним наслаждением усмехнулся, поднеся бокал к губам и сделав крошечный глоток.

Хорошая девочка. Отработала каждую секунду. Ни единой лишней детали, ни намека на наемников Слейда, никаких упоминаний о разорванных телах на хладокомбинате или странных следах зубов на брошенных автоматах. Всё упаковано в красивую, патриотичную обертку правительственного рейда. Завтра утром газетные станки отпечатают сотни тысяч экземпляров «Готэм Газетт» с ее статьей на первой полосе, горожане вздохнут с облегчением, а мелкие уличные бандиты начнут судорожно прятать ворованные стволы по помойкам, боясь мифических федералов.

Уэйн поднялся из кресла, подошел к окну и прислонился плечом к прохладному стеклу.

Страх — забавный инструмент. Если ты бьешь людей кулаками по ночам, они начинают ненавидеть тебя или объявляют психом в маске. Но если ты забираешь у них бандитов руками закона, пусть даже этот закон придуман тобой от первой до последней строчки, они добровольно вручают тебе ключи от своего спокойствия.

Город затихал. Первый нарыв был вскрыт и выжжен без лишней грязи. Старые семьи больше не диктовали правила, совет директоров разогнан, а в подземных бункерах под тихим гулом генераторов ждал своего часа первый обитатель стазис-капсулы.

Юноша посмотрел на свое отражение в темном стекле: молодое лицо, гладкая кожа, спокойный взгляд человека, который точно знает, сколько ходов осталось до мата.

Впереди маячил Метрополис с его сияющими небоскребами, Лекс Лютор с контейнерами смолвильского камня и летающий парень, которому еще только предстоит узнать, насколько коротким бывает полет, если оборвать крылья правильным расчетом.

Брюс допил остатки коньяка, бросил пустой бокал на кожаное сиденье кресла и щелкнул пультом, выключая телевизор.

Комната погрузилась в тишину. Дождь за окном продолжал смывать с улиц старую кровь, освобождая место для нового порядка.

Глава 15

Подземный тир четвертого горизонта «Ковчега» напоминал тоннель метро, вырубленный прямо в гранитном щите и укрепленный чугунными тюбингами. В воздухе стояла густая смесь запахов сгоревшего пороха, оружейного растворителя и сухого ледяного тумана, который тонкими струями выползал из вентиляционных решеток под потолком.

На стрелковом рубеже стоял Флойд Лоутон. Снайпер прижимал к плечу карабин CAR-15 с установленным под стволом сорокамиллиметровым гранатометом M203. Флойд не надевал стрелковых наушников — вместо них в ухе торчала пластиковая заглушка внутренней связи. В тридцати ярдах от него у бетонной плиты были закреплены три мишени: манекены из плотного баллистического геля, затянутые в кевларовые бронежилеты армейского образца, поверх которых висели пластины из прокатной танковой стали толщиной в полдюйма.

Сзади, за бронированным смотровым стеклом операторской, стоял Брюс. Рядом с ним Виктор Фрис регулировал верньеры осциллографа на стойке с датчиками, а Слейд Уилсон, скрестив руки на груди, молча наблюдал за стрелком сквозь единственную глазницу.

— Калибр пять пятьдесят шесть, модифицированный, — негромко доложил Фрис, не отрывая взгляда от зеленых полос на экране. — Оболочка из мягкого нейзильбера. Внутри сердечника — микрокапсула со стабилизированным эндотермическим составом на жидком азоте с добавлением этиленгликоля. Пьезоэлектрический донный взрыватель.

— Лоутон, работай, — бросил Брюс в микрофон.

Флойд плавно выдохнул и нажал на спуск.

Короткая очередь из трех выстрелов разорвала тишину сухого подземелья. Звук выстрела показался тише обычного — вместо резкого треска раздался глухой хлопок, словно лопнул толстый резиновый шланг высокого давления.

Пули ударили точно в центр стальной плиты на среднем манекене. Металл не пробило, но в точке попадания не выбило снопа желтых искр. Вместо них с шипением брызнуло белесое облако газа. Стальная пластина мгновенно покрылась толстым слоем хрустального инея, который расползся кругом диаметром в двадцать дюймов. Раздался громкий звон: закаленный металл, потеряв температуру до минус ста пятидесяти градусов за доли секунды, затрещал от резкого термального шока.

Лоутон, не опуская оружия, переключил флажок переводчика огня на одиночные и загнал четвертую пулю — обычную бронебойную, со стальным закаленным сердечником — ровно в ледяной круг.

Грохнул выстрел.

Прокатная сталь, превратившаяся от глубокого холода в хрупкое стекло, разлетелась веером осколков с острыми краями. Пуля пробила плиту насквозь, вырвала ком баллистического геля из груди манекена и застряла в бетонном уловителе позади.

Флойд опустил карабин, повернул голову в сторону стекла и усмехнулся:

— Док, твои пилюли творят чудеса. Тяжелее стандартных на двадцать гранов, пулю на двухстах ярдах слегка тянет вниз, но как только она касается железа — броня рассыпается, словно сухой бисквит. Теперь вместо аккуратных дырок я смогу делать из плохих парней кубики для коктейлей.

— Это лишь кинетический вариант, — сухо заметил Виктор из динамика. — Главное преимущество состава — воздействие на биологические ткани с высоким метаболизмом. Если пуля попадает в живую плоть, зона кристаллизации межклеточной жидкости блокирует нервные импульсы за сотые доли секунды. Регенерация захлебывается, клетки просто разрывает льдом изнутри.

Дверь тира с шипением разошлась в стороны, и на площадку шагнул Нанауэ.

Акулий полубог был экипирован в новый бронежилет: черные композитные щитки закрывали бока и основание массивного хвоста, а на широких плечах лежали титановые накладки с матовым покрытием. В лапах великан держал здоровенную палку сырокопченой колбасы, от которой смачно откусывал добрые полфута за раз, шумно двигая челюстями.

— Чем вы тут стреляете? — пробасил гигант, обводя круглыми темными глазами разбитую стальную пластину. — Пахнет старым холодильником, в котором забыли тухлую треску. Брюси, я думал, мы идем на склад пробовать те круглые железки, которые влезают в подствольник.

— Сейчас попробуем, Нанауэ, — ответил Уэйн, выходя из операторской следом за Слейдом и Риком Флэгом. — Положи свой паек на верстак и отойди за защитный экран. Если осколок прилетит тебе в нос, придется снова тратить бинты.

— Мой нос крепче твоих манекенов, — фыркнул великан, но колбасу послушно отложил на ящик с патронами.

Флэг подошел к Лоутону, забрал карабин и достал из брезентовой сумки толстый короткий патрон калибра сорок миллиметров. Корпус снаряда был выточен из темного анодированного алюминия с широкой синей полосой на головной части. Рик загнал боеприпас в трубу подствольника M203 и защелкнул ствол с сухим металлическим щелчком:

— Дистанция — пятьдесят ярдов. Цель — списанный дизельный генератор за бронеплитой.

— Стреляй, капитан, — кивнул Слейд, прищурив здоровый глаз.

Флэг вскинул карабин, поймал мушкой угловатый силуэт тяжелого чугунного мотора и нажал на спусковой крючок гранатомета.

Раздался глухой хлопок вышибного заряда.

Снаряд по крутой дуге пролетел дистанцию и ударил точно в блок цилиндров. В ту же секунду раздался сухой треск детонации.

Это не был огненный взрыв. Никакой вспышки пламени и черного дыма: наружу вырвался плотный белый вихрь концентрированного аэрозоля. Газовое облако мгновенно накрыло пространство радиусом в пятнадцать футов. Воздух вокруг генератора замерцал ледяной взвесью, толстый слой инея покрыл станину, а пол под установкой побелел от замороженной влаги.

Температура в зоне поражения упала так резко, что чугунный картер двигателя издал протяжный металлический стон.

Слейд неторопливо подошел к цели, держа в руках тяжелую кувалду с длинной рукоятью. Ветеран встал напротив промороженного мотора, перехватил инструмент поудобнее и с размаху опустил двенадцатифунтовый боек прямо на верхнюю крышку блока.

Раздался звон разбитого хрусталя.

Массивный чугунный блок, рассчитанный на танковые нагрузки, раскололся надвое, осыпавшись на пол десятками осколков размером с кулак. Металл внутри сколов был серым, тусклым и совершенно хрупким.

— Вот это я понимаю, армейский инструмент, — протянул Уилсон, проведя пальцем в перчатке по ледяному срезу. — Если накрыть такой штукой группу металюдей в замкнутом коридоре, они не успеют даже пискнуть. Их связки лопнут при первой же попытке сделать шаг.

— Не только связки, — подал голос Фрис, спускаясь по металлическим ступеням к стрелкам. — Легочная ткань млекопитающих при вдохе этого аэрозоля витрифицируется мгновенно. Один вдох — и альвеолы превращаются в песок. Остановка дыхания за три секунды.

Нанауэ подошел ближе, с любопытством потыкал когтем расколотый блок и сунул в пасть мелкий осколок ледяного металла. Зубы монстра с хрустом перетерли крошку:

— Холодно. Язык щиплет, прямо как от лимонного льда, который продавали на пирсе в Гонолулу. Слушай, Брюси, а если запустить такую банку в того синего мужика в плаще? Он тоже треснет, как этот мотор?

— Чтобы он треснул, Нанауэ, нам понадобится не один подствольник, а полсотни таких зарядов одновременно, — спокойно отозвался Уэйн, осматривая зону поражения. — Но связать его суставы холодом на пару драгоценных секунд мы сможем. А пока он будет пытаться отогреть колени, Лоутон всадит ему в глазницу пару тяжелых пуль.

Брюс повернулся к Флэгу:

— Рик, сколько таких выстрелов мы можем снарядить до конца месяца?

— Линия в Бладхейвене выдает по двести сорокамиллиметровых гранат в сутки, — четко ответил офицер. — Патронов для стрелкового оружия — около пяти тысяч. Ограничивающий фактор — очищенный криогенный концентрат доктора Фриса. Реактивов из Швейцарии пока не хватает для круглосуточного синтеза.

— Деньги не проблема, — отрезал Уэйн. — Фокс переведет лаборатории еще два миллиона через фармацевтический фонд. Закупайте компоненты под видом хладагента для промышленных рефрижераторов. Каждое отделение наемников Слейда должно иметь в боекомплекте не меньше трети криогенных боеприпасов.

— Принято, — кивнул Слейд. — В городских условиях эта штука работает куда чище фугасов. Никаких разрушенных фасадов, никакого сопутствующего ущерба. Только аккуратные замороженные тела, которые потом можно грузить в грузовики совковой лопатой.

Нанауэ вздохнул, вытирая ладонью иней со своего композитного нагрудника:

— Жаль, что мясо после такой заморозки невкусное. Зубы ломит, и жир не тает. Придется размораживать феном перед тем, как отправить в коптильню.

— Ты обещал сидеть на говяжьей диете, чучело, — усмехнулся Брюс, хлопнув акулу по бронированному плечу. — Хватит с тебя человечины. Завтра утром прибудет фура со свежими тушами из Небраски, вот на них и потренируешь свои челюсти. А сейчас — сворачиваем тесты.

Парень окинул взглядом тихий зал, где на белом полу таяли осколки чугуна, и посмотрел на своих людей:

— Оружие готово. Завтра начинаем подготовку операции в Метрополисе. Мы заберем у Лютора все его запасы зеленого камня, и если его охрана решит проявить характер — проверим наши новые гранаты прямо на их броневиках.

Северо-западный участок федеральной трассы номер семьдесят, разрезавший глухие сосновые массивы на границе Пенсильвании, ночью тонул в белесой пелене мокрого снега. По асфальту хлестала ледяная каша, глуша звуки моторов и превращая видимость в мутный тридцатиярдовый коридор.

Конвой «ЛексКорп» двигался плотным клином на скорости сорок миль в час. Впереди шел тяжелый четырехосный броневик сопровождения с закрытыми амбразурами и вынесенными на крышу инфракрасными прожекторами. В центре колонны мерно урчал дизелем шестиосный контейнеровоз на спецшасси, обшитый свинцовыми экранами толщиной в палец и оснащенный автономной системой пожаротушения. Замыкал строй второй штурмовой бронеавтомобиль, на турели которого дежурил пулеметчик за пуленепробиваемым щитком.

Вся эта кавалькада казалась неприступной крепостью на колесах. Шестнадцать кадровых оперативников частной службы безопасности Лютора в черных композитных шлемах и бронежилетах с кевларовым воротником непрерывно сканировали радиоэфир на закрытых частотах с плавающим кодом.

Они не знали, что ровно в полночь над их головами замерла невидимая петля.

На старом бетонном виадуке, нависшем над трассой в узкой скальной расщелине, лежал Флойд Лоутон. Снайпер прижимал к плечу модифицированную крупнокалиберную винтовку «Макмиллан» пятидесятого калибра, чей ствол покоился на мешке с мокрым песком. В оптическом прицеле с электронным преобразователем тепловые силуэты машин светились ровным оранжевым контуром.

В ухе снайпера раздался сухой щелчок шифрованного канала:

— Флойд, канал связи перехвачен, — голос Рика Флэга из командного фургона звучал ровно, как метроном. — Люциус запустил вирус в их спутниковый ретранслятор. Сигнал тревоги на базу в Метрополисе будет идти с задержкой в сорок минут. У вас чистый сектор.

— Принял, Рик, — Лоутон плавно выдохнул, задерживая воздух в легких. — Веду головную машину. Дистанция — четыреста ярдов. Заряжаю подарок от Виктора.

Снайпер мягко потянул затвор, загоняя в патронник тяжелый вольфрамовый патрон с синей маркировкой на пояске.

Палец плавно выбрал свободный ход спуска.

Винтовка рявкнула сухим, хлестким хлопком.

Тяжелая пуля пробила капот ведущего броневика «ЛексКорп» точно в месте расположения радиаторной решетки. Металл блока цилиндров встретил донный взрыватель, высвободив капсулу с жидким эндотермическим составом. Снаружи не сверкнуло огнем: под решеткой радиатора раздался визгливый скрежет, во все стороны вырвалось облако густого белого пара, и двенадцатицилиндровый дизель мгновенно остыл до температуры жидкого азота.

Замерзший чугунный блок разорвало внутренним термическим ударом. Шатуны со звоном лопнули, превратившись в осколки, колеса головного броневика встали колом, и многотонную машину с визгом занесло поперек скользкой трассы, намертво заблокировав проезд.

— Голова на земле! — скомандовал в рацию Слейд Уилсон, сидевший за рулем тяжелого армейского грузовика без номеров на обочине. — Выкатываемся!

Грузовик наемников с ревом сорвался с места, перекрывая трассу позади колонны и отрезая замыкающий броневик.

Из кузова на заснеженный асфальт посыпались штурмовики ЧВК «Авангард». Восемь бойцов в матовых шлемах без опознавательных знаков действовали с механической выверенностью.

Два бойца с карабинами CAR-15 вскинули подствольные гранатометы M203.

Глухо хлопнули вышибные заряды.

Две сорокамиллиметровые криогенные гранаты ударили точно под днище замыкающего броневика Лютора. Воздух вокруг колес взорвался белым вихрем. Температура на дорожном полотне рухнула на сотню градусов за полсекунды: армированная резина шин моментально потеряла эластичность, затрещала и осыпалась на мокрый асфальт стеклянным крошевом. Задний мост машины с грохотом рухнул на дорогу, высекая снопы искр.

— Нас атакуют! Сектор двенадцать! — заорал пулеметчик на турели кормовой машины, пытаясь развернуть тяжелый «Браунинг» в сторону нападавших.

Он успел нажать на гашетку и выпустить короткую очередь в три патрона, вспоровшую снежную мглу, но вторая пуля Лоутона с виадука вошла стрелку точно в центр бронепластины шлема. Закаленная сталь каски, промороженная до хрупкости ледяным аэрозолем, разлетелась осколками, и тело охранника безвольно повисло на станке.

Двери броневиков распахнулись. Охрана Лютора, выученная по лучшим методикам армейского спецназа, попыталась занять круговую оборону вокруг контейнеровоза. Они выкатывались на асфальт, открывая беглый огонь из автоматических винтовок «Хеклер и Кох», но пули их оружия бессильно щелкали по композитным щитам наемников Слейда.

Бойцы Уилсона стреляли модифицированными боеприпасами.

Каждое попадание оставляло на черных бронежилетах люторовской охраны круги морозного инея. Стоило пуле коснуться кевларового пакета, как замороженные волокна ткани теряли прочность, превращаясь в сухие щепки, и следующий стандартный бронебойный патрон напарника пробивал бойца навылет. Линия обороны «ЛексКорп» таяла с каждой секундой.

— Держать периметр у главного тягача! — надрывался капитан охраны, укрывшись за колесной аркой контейнеровоза. — Внутри спецгруз высшей категории! Активировать систему самоуничтожения при попытке вскрытия!..

Договорить офицер не успел.

С виадука, с высоты добрых тридцати футов, прямо на крышу шестиосного контейнеровоза с глухим гулом обрушилась колоссальная туша.

Амортизационные стойки грузовика застонали, просев до упора, рама со скрежетом прогнулась.

Нанауэ стоял во весь гигантский рост на крыше бронированного фургона. Черный композитный нагрудник блестел от налипшего мокрого снега, на мощных лапах матово отсвечивали титановые наручи, а из щелей дыхательного клапана с шипением вырывался густой пар. В правой руке полубог сжимал тяжелый промышленный гидравлический резак, подключенный гибким шлангом к ранцевому накопителю на спине.

Оставшиеся четверо охранников Лютора вскинули стволы вверх, открыв бешеный огонь в упор по чудовищу.

Свинцовый град забарабанил по шкуре и нагруднику акулы. Нанауэ поморщился, склонил широкую морду набок и довольно осклабился тройным рядом зубов:

— Щекотно, парни. Брюси обещал мне хорошую разминку перед обедом.

Великан спрыгнул с крыши прямо в середину стрелковой цепи.

Удар полуторатонного тела о дорожное полотно разметал двоих оперативников по обочине, словно кегли. Нанауэ не стал доставать нож: тяжелая лапа в титановой перчатке схватила третьего стрелка за бронежилет, подняла над землей и с размаху впечатала головой в стальной борт фургона, проломив металл.

Капитан охраны попытался отползти назад, лихорадочно вставляя свежий магазин в пистолет дрожащими руками:

— Что ты... какое ты подразделение?..

Нанауэ наклонился к офицеру, выдернул из его рук оружие, смял затворную раму пальцами в бесформенный комок железа и небрежно бросил обломок в снег:

— Мы подразделение любителей свежего мяса, командир. Но босс велел не портить аппетит дешевой требухой, так что просто поспи.

Тяжелый щелчок когтя по каске отправил капитана в глубокий нокаут.

— Сектор чист, — доложил подошедший Слейд, опуская карабин стволом вниз. Единственный глаз наемника скользнул по телам на асфальте. — Чистая работа. Две минуты сорок секунд с момента первого выстрела. Никаких утечек в радиоэфир.

— Режь петли, Нанауэ, — скомандовал Флэг, подбегая к кормовой части контейнеровоза с портативным сканером радиационного фона. — У нас ровно семь минут до того, как аварийные службы перехватят помехи на магистрали.

Король Акул подошел к бронированным створкам сейфа. Замки здесь были рассчитаны на взрыв противотанковой мины: четыре ригеля из легированной стали удерживали плиту толщиной в три дюйма.

Великан воткнул губки гидравлического резака прямо в стык между створками и нажал пусковую клавишу на рукояти.

Электронасос взвыл на высоких оборотах. Давление в десять тысяч фунтов на квадратный дюйм выдавило металл наружу с оглушительным скрежетом. Закаленные болты срезало, словно сухие макароны, створка подалась вперед, и Нанауэ просто ухватился за край плиты обеими лапами, вырвав тяжелую дверь целиком вместе с петлями и швырнув ее на обочину.

Внутри фургона, в мягком неоновом свете контрольных ламп, стояла цилиндрическая капсула из толстого свинца, установленная на гироскопической подвеске. По внешнему контуру шли трубки охлаждения, по которым циркулировал жидкий гелий, а на лицевой панели мерцал цифровой датчик плотности излучения.

Сквозь узкое смотровое окно из кварцевого стекла лилось ровное, гипнотическое изумрудное сияние.

Камень внутри был размером с человеческую голову. Неправильной формы, с острыми кристаллическими гранями, он мерцал изнутри злым, холодным светом, от которого стрелка дозиметра в руках Флэга мгновенно забилась в красном секторе шкалы.

— Вот он, смолвильский подарок, — тихо произнес Рик, натягивая защитные свинцовые перчатки. — Чистый образец. Плотность кристаллической решетки вдвое выше земных минералов. Лютор потратил на эту глыбу сорок миллионов долларов и три месяца буровых работ.

— А мы забрали ее бесплатно за три минуты, — усмехнулся Слейд, доставая из разгрузки портативный контейнер с толстыми свинцовыми стенками и герметичным замком. — Грузите цилиндр в наш фургон. И проверьте бортовой компьютер тягача: там должны быть накопители с полевыми журналами геологов. Брюс просил забрать всё до последнего байта.

Бойцы быстро перегрузили тяжелый капсюль с минералом на тележку и покатили к армейскому грузовику.

Лоутон тем временем спустился с виадука, закинув винтовку за спину, и подошел к кабине контейнеровоза, вытащив из приборной панели металлический чемоданчик с оптическими накопителями:

— Данные у меня, майор. Спектральный анализ, карта залегания пластов в Канзасе и схемы обогащения породы. Наш лысый гений из Метрополиса проделал отличную исследовательскую работу. Нам остается только собрать урожай.

— Сворачиваемся, — приказал Слейд, глядя на часы. — Заложить термит на двигатели машин Лютора. Сжечь бортовые номера и оптику. Через десять минут здесь не должно остаться ничего, кроме битого железа.

Нанауэ стоял у раскрытого кузова грузовика, завороженно разглядывая зеленый отсвет сквозь толстое стекло свинцового саркофага:

— Странный булыжник. От него в воздухе пахнет озоном и старыми медными монетами. Брюси говорил, что эта штука может свалить того летающего парня в трико за пару минут?

— Не просто свалить, Нанауэ, — отозвался Флэг, защелкивая тяжелые бронированные створки кузова. — Эта штука заставит его ползать на коленях и молить о пощаде. А теперь полезай в кузов, пока мокрый снег не забил твои новенькие жаберные решетки.

Колонна наемников растворилась в снежной метели так же бесшумно, как и появилась.

На пустой ночной трассе остались лишь три разбитых остова броневиков «ЛексКорп», от которых поднимались густые струи белого пара. Капли термита с шипением прожигали стальные капоты, превращая электронику Лютора в оплавленный шлак, а мокрый мартовский снег методично засыпал гигантские следы трехпалых когтистых лап на обочине.

Добыча была взята чисто. Первый ключ к падению бога теперь лежал в руках смертных.

Глава 16

В подвале заброшенного карантинного госпиталя на скалистом мысу в Нью-Джерси пахло серной известью, сыростью и формалином. За заколоченными окнами выл океанский ветер, швыряя пригоршни соленого гравия в прогнившие рамы, а единственным источником света служила тусклая лампа на аккумуляторе, освещавшая грубый операционный стол и ряды лабораторных штативов.

Профессор Хьюго Стрендж замер со скальпелем в руке над анатомическим препаратом бродячей собаки. Круглые очки в тонкой золотой оправе блеснули, отразив желтый свет, а короткая бородка клинышком дернулась: за дверью скрипнула ступенька.

Это не мог быть патруль береговой охраны: растяжки из тонкой стальной струны на лестнице молчали. Это не были и федералы: агенты ЦРУ или Интерпола ворвались бы с грохотом светошумовых гранат. Шорох был спокойным, неторопливым, словно кто-то пришел в гости к старому знакомому.

Стрендж бесшумно отложил инструмент, сунул руку под столешницу и вытащил короткоствольный револьвер тридцать второго калибра.

Тяжелая железная дверь со ржавым засовом даже не скрипнула — она просто мягко распахнулась, впуская струю холодного сквозняка.

На пороге стоял молодой человек в темно-сером шерстяном пальто с поднятым воротником. Ни маски, ни оружия в руках. Брюс окинул взглядом ряды банок с мутным спиртом, висящие на крюках части туш и самого профессора, после чего спокойно перешагнул через порог.

— Револьвер можете спрятать, доктор, — произнес Уэйн, отряхивая мокрые капли с плеча. — Если бы я хотел выдать вас Интерполу, сюда прилетели бы штурмовики на трех вертолетах. А если бы хотел убить на месте — пуля Флойда Лоутона пробила бы вам затылок еще на пирсе, когда вы выгружали ящики с реактивами.

Стрендж не опустил ствол, его цепкие глаза под толстыми стеклами внимательно ощупывали гостя:

— Брюс Уэйн. Наследник промышленной династии, любимец таблоидов и завсегдатай ресторанов. Какая занятная галлюцинация. Десять разведок мира сбились с ног, разыскивая мои лаборатории от Женевы до Каира, а ко мне в подвал заявляется двадцатилетний мальчик с рекламных плакатов.

— Ваши бывшие работодатели мыслят протоколами, профессор, — Брюс подошел к свободному стулу у стены, смахнул с сиденья старую марлю и сел, вытянув ноги. — Они проверяют вокзалы, аэропорты и частные клиники в Южной Америке. Никому из вашингтонских бюрократов не пришло в голову, что беглый генетик решит оборудовать убежище в двадцати милях от города, где его когда-то лишили профессорского звания за незаконные опыты над душевнобольными.

Стрендж медленно опустил револьвер на край прозекторского стола, но пальцы держал близко к рукояти. На худом лице ученого проступила язвительная усмешка:

— Вы пришли поговорить о морали, мистер Уэйн? Хотите прочитать мне нотацию о священном праве человека на неприкосновенность разума? Ваш покойный отец любил подобные проповеди, пока строил клиники для нищих на деньги своих заводов.

— Мой отец был романтиком, профессор. А я реалист, — отрезал Брюс, и в голосе юноши прозвучала такая сухая жесткость, что Стрендж невольно нахмурился. — Мораль — это выдумка слабых, чтобы сильные не переломали им хребты в первый же голодный год. Меня не волнуют бродяги, которых вы резали в подвалах Аркхема. Меня интересуют ваши работы по управляемой мутации и адаптации тканей к сверхнагрузкам.

Хьюго снял очки, не спеша протер стекла подолом засаленного халата и снова водрузил их на нос, вглядываясь в собеседника с откровенным клиническим интересом:

— Любопытно. В вашем взгляде нет ни грамма юношеской наивности. Никакой травмы сироты, жаждущего возмездия. Чистый, холодный расчет зрелого социопата. Вы потратили уйму денег, чтобы найти меня. Зачем?

— Вы много лет твердите научному сообществу об эволюционном тупике, — Брюс подался вперед, уперев локти в колени. — Вы утверждаете, что человек слаб, несовершенен и должен уступить место новой породе, выращенной искусственно. Правом сильнейшего вы оправдываете любые эксперименты над биоматериалом.

— Это непреложный закон биологии, — высокомерно вскинул подбородок профессор. — Природа безжалостна. Если вид перестает развиваться, он вымирает, освобождая место хищнику совершенного порядка. Человечество застряло в своей хрупкой биологической оболочке, и только сталь, химия и селекция способны спасти нас от деградации.

— Красивая сказка для оправдания собственных комплексов, доктор, — холодно усмехнулся Уэйн. — Ваша теория хромает на обе ноги, потому что вы строите расчеты внутри замкнутой земной системы. Вы мечтаете вывести уродливых гигантов с гипертрофированными мышцами, искренне веря, будто создаете венец творения. Но что сделает ваш «новый человек», когда с неба упадет существо, чьи клетки питаются прямым солнечным излучением, а кожа выдерживает удар артиллерийского снаряда?

Стрендж замер, его пальцы судорожно сжались:

— Вы говорите о мифических аномалиях...

— Я говорю о фактах, — перебил его Брюс. — В Канзасе подрастает особь, способная развивать сверхзвуковую скорость и сжигать танки взглядом. Это не следующая ступень эволюции, Стрендж. Это инвазивный паразит из глубокого космоса, биологическая катастрофа, которая обесценивает миллионы лет естественного отбора. Рядом с ним все ваши монстры — просто куски дрожащего мяса.

Ученый жадно втянул воздух через нос, в его круглых глазах вспыхнул фанатичный, лихорадочный блеск исследователя:

— Вы... вы видели его? У вас есть образцы тканей?

— У меня есть нечто лучшее, — Брюс достал из кармана пальто тяжелый свинцовый футляр размером с сигаретную пачку и с глухим стуком опустил его на металлический стол.

Пальцы юноши щелкнули латунным замком, и крышка чуть приподнялась.

Сквозь узкую щель в полумрак подвала вырвалось злое, фосфоресцирующее зеленое сияние. Воздух вокруг стола словно загустел, запахло озоном и жженым кремнием. Дозиметр на дальней полке лаборатории жалобно пискнул, уловив неизвестный спектр излучения.

Стрендж отшатнулся, затем, словно завороженный, шагнул ближе, глядя на изумрудный отблеск с открытым ртом:

— Невероятно... Изотоп внеземного происхождения? Кристаллическая решетка нестабильна, излучение в жестком ультрафиолетовом диапазоне... Откуда это у вас?

— Вчера мои люди перехватили конвой Лекса Лютора в Пенсильвании. Сорок фунтов очищенного минерала прямо из кратера падения. Лютор пока сам не понимает, чем владеет, но я знаю: это вещество разрушает клеточную структуру космического бога за считанные минуты. Оно лишает его силы, вызывает некроз тканей и превращает титана в беспомощного калеку.

Брюс захлопнул крышку футляра, и подвал снова погрузился в тусклый желтый свет лампы.

— Я предлагаю вам сделку, Хьюго, — произнес Уэйн, поднимаясь со стула. — Государства мира охотятся за вами как за бешеной собакой. Здесь вы сгниете через полгода, питаясь крысами и режа дворовых псов на ржавом столе. Я даю вам новую жизнь. Подземный комплекс «Ковчег», глубина сто двадцать метров. Абсолютная экранировка, оборудование высшего класса, неограниченный бюджет и любые реактивы со всего света.

Стрендж тяжело дышал, разглядывая молодого хищника:

— И какова моя задача? Синтезировать яд на основе этого минерала?

— Вы разберете этот камень до последнего атома, — четко отчеканил Брюс. — Создадите стабильные растворы для инъекций, аэрозольные взвеси и радиационные излучатели направленного действия. Вы подготовите научную базу для нейтрализации существа.

Уэйн подошел к ученому вплотную, глядя ему прямо в глаза с леденящим спокойствием:

— И если ваша работа будет безупречна... Когда мы загоним пришельца в ловушку и опустим его температуру до абсолютного нуля в стазис-капсуле — вы станете первым и единственным человеком на этой планете, кто получит живого бога на свой операционный стол. Вы сможете препарировать его мозг, расшифровать его ДНК и понять, как устроено высшее существо во вселенной.

В подвале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Слышно было только, как за стенами стонет океанский прибой. Хьюго Стрендж стоял неподвижно, но в его голове уже рушились старые научные догмы, уступая место грандиозному, безумному замыслу. Перед ним стоял не миллионер и не заказчик. Это был архитектор нового мира, предлагавший ученому то, о чем тот не смел даже мечтать в своих самых смелых трактатах.

— Вы безумны, Уэйн, — хрипло, со свистом выдохнул профессор, и на его губах впервые появилась кривая, восхищенная улыбка. — Абсолютно, безумны. Никакое правительство не решилось бы на подобный шаг.

— Правительства состоят из трусов, профессор, — Брюс протянул ему руку в кожаной перчатке. — А историю пишут те, кто не боится пачкать руки. Вы с нами?

Стрендж медленно снял перчатку, посмотрел на свои худые, испачканные формалином пальцы и крепко сжал ладонь молодого хозяина империи:

— Соберите мои архивы в том сундуке, мистер Уэйн. И распорядитесь, чтобы в вашей лаборатории подготовили центрифуги со свинцовой защитой. Нам предстоит много работы.

Лифт плавно затормозил, и тяжелая герметичная дверь с шипением ушла в паз скальной стены, открывая сектор «Омега».

Хьюго Стрендж шагнул на блестящий полимерный настил, жадно втягивая носом сухой, пахнущий свежим озоном воздух. Перед беглым профессором раскинулся настоящий храм запретной науки. Вдоль гранитных стен тянулись мощные центрифуги со свинцовой защитой, хромированные боксы глубокой биологической очистки и ряды оптических микроскопов последнего поколения. В центре зала мерно гудел спектрометр замкнутого цикла, подключенный к отдельной криогенной магистрали.

— Оборудование швейцарское, сборка закрытого оборонного предприятия в Цюрихе, — небрежно бросил Брюс, идя на шаг впереди со стаканом минеральной воды в руке. — Вся проводка экранирована от электромагнитных импульсов, а резервный генератор питается от термального контура. Здесь вы можете расщеплять материю хоть на кварки, профессор. Ни один спутник на орбите не зафиксирует даже скачка напряжения.

Стрендж провел худой ладонью по полированной стальной станине спектрометра, его глаза за круглыми стеклами очков лихорадочно блеснули:

— Невероятно. Тридцатитонный свинцовый саркофаг с принудительным охлаждением жидким гелием... Вы не просто создали лабораторию, Уэйн. Вы построили идеальную прозекторскую для бога.

— Для бога лаборатория в соседнем отсеке, — усмехнулся парень, сворачивая в широкий переход, ведущий к тренировочной зоне и открытому бассейну с морской водой. — А здесь мы пока готовим для него правильный соус.

Из глубины смежного зала донесся глухой треск ломаемой кости, за которым последовало сытое, утробное чавканье.

Стрендж вышел вслед за Брюсом к каменному помосту и замер, ошарашенно приоткрыв рот.

На массивной базальтовой плите, свесив мускулистые ноги в бурлящую воду, сидел исполин. Король Акул лениво держал в когтистой лапе целую запеченную баранью ногу, сдирая с нее мясо широкими зубами. Рядом с великаном на табурете лежал увесистый том «Государя» Макиавелли в кожаном переплете, страницы которого полубог аккуратно переворачивал кончиком длинного когтя.

Заметив гостей, Нанауэ медленно повернул треугольную морду, шумно втянул ноздрями воздух и уставился черными бусинами глаз прямо на профессора.

— Брюси, — прогудел монстр, оглашая своды пещеры низким басом, — а это еще что за закуска с бритой головой? Ты привел мне десерт или этого сморчка надо сначала пару дней вымочить в винном уксусе, чтобы отбить запах формалина? Кости у него тощие, даже на зубах хрустеть нечему.

Хьюго оправился от минутного шока с поразительной быстротой. Профессор расправил узкие плечи, поправил пальцем дужку золотых очков и сделал уверенный шаг вперед, сокращая дистанцию до сидящего чудовища. На худом лице ученого не отразилось ни тени страха — только ледяное превосходство психиатра, привыкшего препарировать чужие комплексы:

— Типичная орально-агрессивная фиксация на почве глубокой детской травмы, — звучный, скрипучий голос Стренджа зазвенел под сводами зала, начисто перекрывая плеск воды. — Перед нами классический регресс биологического фенотипа. Вы прикрываете животным хамством и разговорами о пище свой панический ужас перед интеллектуальной неполноценностью, особь.

Стрендж скрестил руки на груди, буравя взглядом хищную пасть с дистанции в три шага:

— Ваша гипертрофированная мышечная масса — лишь защитный панцирь, за которым прячется брошенный, напуганный детеныш, ищущий одобрения отсутствующего божественного отца. Вы пожираете плоть центнерами не от голода, а чтобы заполнить зияющую экзистенциальную пустоту в вашей примитивной лобной доле. Вы не полубог, милейший. Вы просто неудачный каприз генетики с задержкой психоэмоционального развития, которого мой юный наниматель держит на поводке из сырого мяса. Для меня вы — не более чем крупный препарат, застрявший между фауной палеозоя и цирковым балаганом.

Наступила звенящая тишина. Даже вода в бассейне словно перестала бурлить.

Брюс замер у перил, с интересом ожидая, когда великан сорвется с места и оторвет наглому доктору голову одним щелчком челюстей.

Но Нанауэ даже не шелохнулся. Он медленно прожевал кусок ягнятины, с аппетитом обсосал кость и бросил ее в металлический чан для отходов. Затем полубог склонил голову набок, смерил профессора долгим, насмешливым взглядом и хмыкнул, выпустив из жаберных щелей струю пара:

— Слышь, лысый фрейдист, ты свои венские методички брось обратно в чемодан, пока моль не доела твой единственный приличный пиджак.

Великан подцепил когтем закладку в книге, захлопнул фолиант и положил тяжелую лапу на обложку:

— Ты пришел сюда, надул цыплячью грудь и сыплешь терминами, пытаясь доказать себе, что твой скальпель длиннее моих зубов. Классическая гиперкомпенсация неполноценности по Адлеру. Тебя в детстве мальчишки во дворе били по шее за то, что ты крыс в сарае мучил? Били, по глазам вижу. Вот ты и вырос в плешивого маньяка, который думает, что если нацепить очки и обозвать живую силу регрессом, то законы природы перестанут работать.

Нанауэ поднялся во весь свой трехметровый рост, нависая над съежившимся профессором как гранитная скала:

— Макиавелли в шестой главе четко написал: «Все вооруженные пророки побеждали, а безоружные гибли». Ты можешь рассуждать о моей лобной доле сколько угодно, очкарик. Но если я сейчас просто наступлю на твою сухую тушку, от всего твоего великого ума останется только мокрое пятно на кафеле, которое дежурный техник смоет из шланга за полторы минуты. И никакая твоя латынь не помешает моим желудочным сокам растворить твои дипломы вместе с твоими бородавками. Так что закрой рот, встань за верстак и начни варить зеленую отраву для летающего мужика, пока Брюси добрый и не отдал команду на утилизацию.

Стрендж остолбенел. Челюсть доктора мелко дрогнула, а очки чуть не соскользнули с носа. Великий психиатр, подчинявший своей воле опаснейших психопатов континента, стоял посреди бункера с абсолютно пустым взглядом, не в силах вымолвить ни слова в ответ на критику итальянского трактата шестнадцатого века из пасти глубоководного людоеда.

В тишине зала раздался громкий, раскатистый хохот.

Брюс от души хлопнул себя ладонью по колену, едва не расплескав минералку из стакана. Парень хохотал так искренне и открыто, что эхо его смеха заметалось под сводами потолка, окончательно разбивая академическую важность момента.

— Господи, Хьюго, видели бы вы сейчас свое лицо! — сквозь смех выдавил Уэйн, утирая выступившие слезы. — Лучший психоаналитик десяти стран только что получил разгромную рецензию на свой диагноз от двухтонной акулы! Нанауэ, черт тебя дери, я за этот спич выпишу тебе в четверг двойную порцию мраморной говядины прямо с чикагских скотобоен!

— Ловлю на слове, босс, — самодовольно осклабился гигант, снова плюхаясь на базальтовую плиту и подтягивая к себе книгу. — И пусть повара не жалеют чеснока. А то от местных докторов слишком веет скукой и прокисшим спиртом.

Стрендж медленно повернулся к Уэйну, его лицо пошло багровыми пятнами от уязвленного самолюбия, но в глубине зрачков застыло неподдельное, профессиональное потрясение:

— Вы... вы научили этого монстра читать трактаты эпохи Возрождения?

— Я просто дал ему правильную литературу и показал, как устроен мир, — отсмеявшись, ответил Брюс, и его взгляд снова стал холодным и собранным. — Здесь нет тупых зверей, профессор. Здесь каждый инструмент заточен до идеальной остроты. Добро пожаловать в команду. А теперь идите в свой блок: контейнер со смолвильским камнем уже ждет на стенде номер один. Пора отрабатывать аванс.

В закрытой гостиной отеля «Хэй-Адамс» через дорогу от Белого дома пахло полированным красным деревом, колониальным чаем и сигарным листом. Сквозь тяжелые портьеры пробивался серый свет дождливого вашингтонского полдня. На столике у окна стояла чашка остывшего кофе, рядом лежала свежая папка с тисненым грифом Комитета начальников штабов.

Аманда Уоллер сидела в глубоком кожаном кресле с прямой, каменной спиной.

Женщину было трудно узнать. Мешковатый серый костюм из дешевого универмага и казенные туфли на низком каблуке остались в прошлом. На Аманде был строгий брючный ансамбль цвета спелой вишни от Донны Каран, идеально скроенный по фигуре и скрывавший лишний вес, шелковая блузка с жемчужной булавкой и аккуратная модельная стрижка. На запястье тускло поблескивали золотые часы «Картье» — подарок с закрытых счетов подставных фондов Wayne Enterprises. Но выражение ее темного лица оставалось прежним: тяжелый, буравящий взгляд исподлобья сулил собеседнику как минимум пожизненный срок в федеральной тюрьме.

Дверь номера неслышно отворилась.

Брюс вошел без стука, небрежно бросив бежевый плащ на спинку дивана у входа. На молодом миллиардере был темный шерстяной пиджак свободного кроя без галстука, в глазах плясали насмешливые искры, а походка выдавала человека, который чувствует себя хозяином любого кабинета в этой стране.

— Ты опоздал на двадцать минут, щенок, — процедила Уоллер низким, грудным голосом, даже не шелохнувшись. — И если ты думаешь, что можешь мариновать меня в этом буржуазном клоповнике, пока в Пентагоне горит синий огонь, ты сильно ошибаешься.

Вместо оправданий Уэйн остановился в паре шагов от ее столика, скрестил руки на груди и окинул женщину долгим, откровенным взглядом с головы до пят:

— А ведь Люциус был прав. Хорошие портные творят чудеса. Деньги тебе чертовски к лицу, Аманда. Сбросила фунтов пятнадцать, плечи расправила, пиджак сидит как влитой. Настоящая королева теневой политики, а не замученная секретарша из пыльного архива на Капитолии. Тебе идет эта власть.

Уоллер на долю секунды сбилась с ритма. Ее полные губы дрогнули, смуглая кожа на скулах едва заметно потемнела от неожиданного смущения, а рука рефлекторно поправила лацкан пиджака. Ни один вашингтонский чиновник не смел разговаривать с ней в подобном тоне, тем более отвешивая комплименты ее внешности.

Но уже через миг маска холодной ярости вернулась на место. Женщина с силой хлопнула ладонью по кожаной папке:

— Хватит зубы скалить, Уэйн! Твои шуточки кончились прошлой ночью на семьдесят девятой трассе в Пенсильвании!

Она подалась вперед, впиваясь в него тяжелым взглядом:

— Ты совсем берега потерял со своими наемниками? Сначала твои головорезы разносят доки Готэма, заливая кровью причалы и размахивая перед носом городской полиции липовыми ордерами министерства обороны с моей подписью! Я двое суток отмазывала твой частный балаган перед директором ФБР! А теперь — нападение на спецконвой «ЛексКорп»!

Аманда понизила голос до шипения:

— Лютор сегодня утром лично ворвался в кабинет советника по национальной безопасности! Он орет про терроризм, требует ввести в штат национальную гвардию и грозит перекрыть финансирование президентской кампании! Сгорело три броневика, охрана в коме, а из грузовика пропал контейнер с секретными геологическими образцами! Ты хоть понимаешь, что устроил, корпоративный выскочка?! У тебя комплекс бога зачесался?!

Брюс не шелохнулся. Парень подошел к бару, достал хрустальный графин с водой, наполнил стакан и сделал неспешный глоток. Его лицо оставалось безмятежным, словно за окном шел обычный майский дождь, а не рушились карьеры высших чиновников.

— Ты слишком много шумишь, Аманда, — мягко произнес юноша, поворачиваясь к ней. — Великий визирь Чандарлы Халил-паша любил повторять юному султану Мехмеду перед осадой Царьграда: «Тот, кто кричит громче всех о законе, обычно просто боится шума собственных падающих стен».

Уэйн сел в кресло напротив, поставил стакан на столик и посмотрел на женщину спокойным, пронзительным взглядом:

— Султан видел золотые купола византийцев и бредил славой завоевателя. А мудрый визирь считал, сколько мешков зерна сгниет во время осады и сколько серебра придется всыпать в карманы янычарам, чтобы они не вздернули падишаха на первом же суку. Ты сейчас ведешь себя как слепой султан, Аманда. Ты видишь истерику Лютора, протоколы ФБР и строчки в газетах. А я смотрю в корень проблемы.

— Корень проблемы в том, что ты воруешь правительственные тайны и ведешь войну на американской земле! — отрезала Уоллер, скрестив руки на груди.

— Американская земля через пять лет превратится в братскую могилу, если мы продолжим играть по твоим правилам, — голос Брюса стал жестким, в нем зазвучал металл. — На дворе девяносто первый год. Вашингтон празднует победу в Персидском заливе. Президент рассуждает по телевизору о новом мировом порядке. Советский Союз доживает последние месяцы, и ваши генералы уверены, что наступил конец истории. Какая слепая, провинциальная глупость.

Парень наклонился вперед, сокращая дистанцию:

— Пока твои сенаторы делят военные бюджеты, а Лютор ковыряет кратеры в поисках наживы, за пределами этой уютной атмосферы шевелятся силы, рядом с которыми вся армия Соединенных Штатов — стадо испуганных баранов. С неба уже падают существа, способные разорвать танковую дивизию голыми руками. А следом за ними придут боги, для которых наша цивилизация — просто колония муравьев на куске сырого камня.

Аманда нахмурилась. В ее цепких глазах мелькнула тень настороженности:

— Ты бредишь комиксами, Уэйн. Миром правят бюджеты, ракеты и компромат.

— Твои ракеты даже не поцарапают их обшивку, дорогая, — усмехнулся Брюс. — Когда небеса расколются и гости из космоса явятся за долгами, твои генералы побегут в бункеры менять мокрые штаны. Президенты полезут под столы в Овальном кабинете, а Лютор начнет торговать планетой оптом, лишь бы спасти свою лысую голову. Вашингтон сгорит за считанные часы. И весь твой карточный домик из секретных допусков и директив развеется пеплом.

Уоллер молчала, не отводя тяжелого взгляда от молодого миллиардера. В словах парня сквозила такая монолитная, пугающая убежденность, перед которой пасовали стандартные методы психологического давления.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, разглаживая ткань на коленях. — Сдаться заранее? Закопаться в нору?

— Я предлагаю холодный расчет, — отчеканил Уэйн. — Чандарлы-паша говорил: «Если не можешь победить бурю в открытом поле, стань тем, кто запирает ворота крепости изнутри». Я не собираюсь ждать, пока боги начнут делить этот мир. Я собираю арсенал, чтобы переломать им хребты до того, как они сделают первый шаг. Зеленый камень Лютора уже лежит в моих центрифугах. Мои люди синтезируют оружие, способное поставить на колени любого пришельца.

Брюс поднялся на ноги, подошел к окну и бросил взгляд на мокрый парк Лафайет:

— Когда старый мир начнет рушиться под ударами из космоса, власть перейдет не к тем, у кого больше звезд на погонах. Она достанется тем, кто сможет защитить человечество от вымирания. И в этом новом мире мне понадобятся люди со стальными нервами. Не трусливые чиновники, а те, кто умеет держать в кулаке остатки выживших и отдавать жестокие приказы без дрожи в пальцах.

Юноша повернулся к ней, и его глаза блеснули ледяным спокойствием:

— Я предлагаю тебе место рядом со мной, Аманда. Не в роли шестерки на побегушках и не в качестве запуганного агента. Когда все эти сенаторы превратятся в радиоактивную пыль, ты возглавишь гражданскую администрацию нового порядка. Ты получишь власть, о которой твои начальники не смели мечтать. Но взамен прямо сейчас ты закроешь пасть Лютору, спишешь нападение в Пенсильвании на левых радикалов и обеспечишь моим заводам абсолютную неприкосновенность.

В номере повисла тяжелая, плотная тишина.

Было слышно лишь, как капли дождя монотонно стучат по оконному карнизу. Аманда Уоллер сидела неподвижно, глядя на двадцатилетнего наследника империи, и впервые в своей долгой, циничной карьере чувствовала себя в абсолютном тупике. У нее были рычаги давления на сенаторов, генералов и криминальных авторитетов. Но против этого парня, рассуждавшего о падении цивилизации и гибели богов с улыбкой патриция, у нее не нашлось ни единого готового протокола.

Женщина медленно потянулась к чашке, сделала глоток холодного кофе и тяжело выдохнула:

— Ты не просто сумасшедший, Уэйн. Ты самое опасное чудовище из всех, кого заносило в этот чертов город.

— Возможно, — спокойно улыбнулся Брюс, надевая плащ. — Но именно чудовища выживают, когда гаснет свет. Подумай об этом на досуге, Аманда. И подбери Лютору хорошую сказку. Он ведь так любит красивые истории о защите национальных интересов.

Парень развернулся и вышел из номера, оставив хозяйку теневого Вашингтона наедине с ее остывшим кофе и пугающей тишиной нового десятилетия.

Глава 17

Колонный зал отеля «Готэм-Палас» сиял тысячами огней хрустальных люстр, отражавшихся в зеркальном мраморе наборного паркета. С галереи второго яруса струился живой джаз: саксофонист в бархатном смокинге выводил мягкую, тягучую мелодию в духе записей Шаде, которую с легким шипением подхватывали акустические колонки вдоль стен. По залу сновали официанты в белоснежных манишках с тяжелыми серебряными подносами, ловко лавируя между шумными стайками гостей.

Публика сегодня собралась пестрая, непривычная для чопорных светских раутов. Старые готэмские богачи в строгих фраках и дамы в фамильных бриллиантах вынужденно делили пространство с виновниками торжества — двумя десятками смущенных старшеклассников и студентов из бедных кварталов, выигравших первые образовательные гранты фонда Уэйнов. Ребята жались к фуршетным столам в недорогих отглаженных костюмах, с опаской поглядывая на тарталетки с красной икрой, пока их родители украдкой утирали слезы гордости.

Брюс стоял на невысоком подиуме у микрофона, небрежно сунув левую руку в карман классических черных брюк. Молодой хозяин вечера отказался от пышной бабочки, оставив верхнюю пуговицу сорочки расстегнутой, что придавало его облику ту самую легкую, породистую небрежность, которая так раздражала газетных критиков.

— ...И последнее, о чем я хочу напомнить нашим дорогим меценатам, — голос двадцатилетнего миллиардера звучал спокойно, без пафоса и заученных интонаций партийных ораторов. — Наш город привык закапывать деньги в бетонные стены и новые решетки на окнах. Мы тратим миллионы на то, чтобы отгородиться от проблем, а потом искренне удивляемся, почему молодежь на окраинах выбирает улицу, а не университет. Фонд моей семьи не занимается пустой жалостью. Мы инвестируем в мозги. Каждый из этих ребят доказал, что умеет думать быстрее и смелее, чем половина совета директоров на Уолл-стрит. Пейте шампанское, господа, открывайте свои чековые книжки и помните: если мы не дадим этим детям лаборатории и микроскопы сегодня, завтра нам придется нанимать охрану, чтобы защитить свои сейфы от их изобретений.

Зал взорвался вежливыми, но дружными аплодисментами. Студенты в первом ряду облегченно заулыбались, поняв, что занудных нотаций больше не будет, а вспышки фотокамер репортеров наперебой защелкали, фиксируя улыбку молодого филантропа для первых полос утренней прессы.

Спустившись со сцены, парень сразу подошел к кружку стипендиатов. Высокий нескладный паренек в очках с проволочной дужкой, прижимавший к груди чертежную папку по прикладной гидравлике, едва не выронил бокал с лимонадом, когда миллиардер остановился прямо перед ним.

— Не дергайся, парень, я не кусаюсь, — с теплой усмешкой произнес Брюс, слегка коснувшись плеча юноши. — Твой проект по фильтрации промышленных стоков в доках — отличная работа. Люциус уже передал бумаги в инженерный сектор. Со следующего понедельника за тобой закрепят рабочее место в нашем исследовательском филиале. Держи спину ровно и не позволяй профессорам воровать твои расчеты.

Студент судорожно кивнул, покраснев до корней волос:

— С-спасибо, мистер Уэйн... Я не подведу, клянусь!

— Знаю, что не подведешь, — подмигнул юноша и, сделав знак официанту подлить ребятам сока, плавно заскользил в сторону открытой террасы, где воздух был свежее.

Однако выйти на балкон ему не дали.

Возле высокой мраморной колонны, увитой темно-зеленым плющом, стояли две женщины, при появлении которых светские сплетницы мгновенно затихали, обмениваясь завистливыми взглядами.

Селина Кайл выбрала для вечера узкое шелковое платье угольного оттенка с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине. На ее шее тускло поблескивала платиновая цепочка, короткая стрижка подчеркивала идеальный овал лица, а в зеленых глазах плясали насмешливые чертики. Воровка держала тонкий фужер с шампанским, лениво наблюдая за суетой в зале с грацией кошки, выбравшей самую удобную ветку над птичьим двором.

Рядом с ней стояла Памела Айсли, и ее вид заставил Уэйна внутренне отметить, насколько разительно переменилась девушка со дня их свидания в высотном ресторане.

Никаких застиранных лабораторных халатов и растрепанных волос. Огненные кудри были уложены мягкими волнами, спадая на плечи, а открытое изумрудное платье из тяжелого атласа выгодно подчеркивало тонкую талию и бледную кожу. На губах играла спокойная, уверенная улыбка женщины, которая получила в свои руки безграничную власть и наслаждалась каждым мгновением этой новой свободы.

— Погляди на него, Пэм, — мурлыкнула Селина, слегка качнув бокалом в сторону подошедшего хозяина дома. — Главный грешник побережья натянул овечью шкуру и раздает конфеты сиротам. Я почти пустила слезу умиления, пока слушала эту проповедь. Ты случайно не захватил с собой нимб, Брюси? Боюсь, он бы сползал на твои породистые уши.

— Нимб слишком тяжелый, драгоценная моя, шея устает, — парировал Брюс, останавливаясь между ними и с легким поклоном принимая протянутую руку Памелы. Вместо формального рукопожатия юноша плавно поднес ее тонкие пальцы к губам, коснувшись теплой кожи чуть дольше, чем требовали строгие рамки этикета. — Добрый вечер, дамы. Селина, я смотрю, охрана на входе совсем расслабилась, раз пропускает на благотворительные рауты профессиональных любительниц чужих карманов.

— Я пришла по пригласительному билету моей спутницы, язвительный мальчик, — парировала воровка, окинув его наглым, изучающим взглядом, в котором на долю секунды мелькнуло воспоминание об их ночной схватке на столе в кабинете. — К тому же я питаю слабость к бесплатному осетру и молодым людям, которые так забавно краснеют, когда пытаются казаться святыми.

Памела не стала отнимать ладонь, лишь насмешливо приподняла бровь, глядя на Брюса снизу вверх сквозь густые ресницы:

— Оставь его, Селина. Мистер Уэйн сегодня действительно совершил почти невозможное: заставил этих замшелых консерваторов раскошелиться на полезное дело. Хотя признаюсь, Брюс, я ожидала увидеть вас у бара с бокалом бурбона в компании бродвейских танцовщиц, а не у микрофона с речью о будущем науки.

— Ради вас, Памела, я готов переквалифицироваться хоть в школьного учителя, — мягко улыбнулся парень, открыто встречая ее взгляд и ничуть не скрывая искреннего восхищения. — Зеленый цвет вам дьявольски идет. Атлас словно повторяет оттенки амазонского плюща в ваших оранжереях. Должен сказать, новая лаборатория явно пошла вам на пользу: вы выглядите так, словно готовы цвести вопреки всем готэмским туманам.

Айсли тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, в котором зазвучали бархатные нотки искреннего удовольствия. Девушка сделала крошечный шаг вперед, сокращая разделявшую их дистанцию, и ее пальцы легко, с дразнящей небрежностью скользнули по лацкану его пиджака, поправляя невидимую пылинку:

— Приятно слышать, что вы замечаете детали, мистер Уэйн. Лаборатория превзошла все мои ожидания. Гидропонные системы работают безупречно, а партия тропических папоротников, которую ваши пилоты доставили во вторник, оказалась в идеальном состоянии. Я как раз выделила редкий фермент, способный стимулировать клеточный рост без мутаций. Так что ваши пять миллионов работают день и ночь.

— Я никогда не сомневался в вашей продуктивности, милый доктор, — Брюс накрыл ее ладонь на своем плече своей широкой рукой, ощущая тонкий, дурманящий аромат диких орхидей и жасмина, исходивший от ее кожи. — Но сегодня суббота. Наука может подождать до понедельника. Скажите честно, вы пришли сюда только ради отчета по гранту, или в вашем плотном графике найдется место для одного танца с щедрым спонсором?

Памела чуть склонила голову набок, ее изумрудные глаза весело блеснули, перехватив ревнивый, острый взгляд подруги:

— Смотря какой танец вы предлагаете, Брюс. Если это будет скучный академический вальс под надзором местных епископов, я предпочту вернуться к своим колбам. Но если вы обещаете не наступать мне на подол и покажете ту самую крышу с панорамным видом после полуночи... Я, пожалуй, соглашусь.

Селина демонстративно закатила глаза и сделала большой глоток шампанского:

— Какая дешевая мелодрама. Пэм, ты продала свою неприступность за пару гидропонных насосов и чашку эспрессо. А еще вчера уверяла меня, что мужчины пригодны только в качестве органического компоста для твоих клумб.

— Мужчины бывают разными, дорогая, — не оборачиваясь, парировала ботаник, продолжая улыбаться Брюсу с дразнящей, открытой чувственностью. — Большинство из них действительно годятся разве что на удобрения. Но мистер Уэйн умеет слушать и, что куда важнее, понимает истинную ценность правильных сортов. К тому же разве можно винить девушку за то, что ей приятно общество умного хищника?

— Хищника? — фыркнула Селина, шагнув вплотную к Брюсу с другого бока и обдав его шею ароматом ночного мускуса. Воровка вызывающе прищурилась, ее палец дерзко коснулся нижней губы юноши, где совсем недавно зажил след от ее зубов. — Не преувеличивай, подруга. Этот кот только учится выпускать когти. Он громко мурлычет, пока гладишь по шерсти, но стоит слегка прижать его к стенке — и весь его светский лоск осыпается, оставляя лишь злого, голодного мальчишку.

Брюс даже бровью не повел на этот выпад. Напротив, парень перехватил тонкое запястье воровки прямо у своих губ, заставив ее замереть, и не спеша повернулся к обеим красавицам с той самой невыносимо уверенной улыбкой, от которой у городских светских львиц перехватывало дыхание:

— Не ссорьтесь, девочки. В моем саду хватит места и для диких кошек, которые любят прыгать по карнизам, и для редких ядовитых цветов, от аромата которых кружится голова. Главное — помнить, кто держит ключ от этой оранжереи.

Памела оценила ответ звонким, озорным смешком, слегка подавшись вперед и коснувшись его локтя грудью:

— Наглец. Но чертовски убедительный наглец. Идемте танцевать, мистер Уэйн, пока ваша репутация примерного благотворителя окончательно не пострадала от нашего сомнительного общества.

— С превеликим удовольствием, доктор Айсли, — отозвался Брюс, увлекая рыжеволосую красавицу в круг танцующих пар под завистливые шепотки светской толпы.

Селина осталась стоять у колонны в одиночестве. Девушка проводила их взглядом, задумчиво пригубила игристое вино и медленно провела кончиком языка по верхней губе. В ее глазах горел сложный, пьянящий коктейль из легкой досады, острого азарта и неодолимого желания в следующий раз перевернуть эту доску по собственным правилам.

Игра только набирала обороты, и правила в ней диктовал тот, кто умел одинаково легко раздавать миллионы сиротам и приручать самых опасных хищниц ночного Готэма.

Ночной туман с залива вползал в приоткрытые створки галереи малой библиотеки, принося с собой запах сырого камня и прелых листьев старого парка. Напольные часы в углу отсчитывали третий час ночи глухими, мерными ударами маятника, когда на широком подоконнике бесшумно возник тонкий темный силуэт.

Селина двигалась плавно, словно капля ртути, не потревожив ни единой складки тяжелых бархатных портьер. В этот раз воровка сменила привычный серый латекс на тонкую замшевую куртку и узкие темные джинсы, идеально подчеркивавшие каждый изгиб ее натренированного тела. Раздражение после благотворительного вечера, где Уэйн так нагло и упоительно увивался вокруг рыжей Памелы, жгло ее изнутри куда сильнее профессионального азарта. Желание щелкнуть наглого сопляка по носу перевешивало здравый смысл.

Цель красовалась прямо посреди комнаты: на широком полированном столе из массива палисандра стояла заветная бронзовая фигурка леопарда, насмешливо поблескивая полированными боками в лунном свете.

Селина сделала три мягких шага по персидскому ковру, протянула руку в перчатке к холодному металлу и тихо фыркнула:

— Похоже, ты так и не научился прятать свои драгоценности, щедрый спонсор...

— А зачем прятать то, ради чего ко мне приходят такие гости?

Голос раздался прямо из тени массивного шкафа.

Кайл попыталась среагировать мгновенно: резко крутанулась на пятке, занося ногу для хлесткого удара в колено, но Брюс не стал играть в джентльменские расшаркивания. Юноша сократил дистанцию одним смазанным рывком, проигнорировал ложный замах и жестко поймал ее за ворот куртки, увлекая на себя.

Селина глухо охнула, потеряв равновесие, попыталась полоснуть его по шее кошачьими коготками на перчатках, но крепкие пальцы парня перехватили ее запястья железным захватом. В следующую секунду парень развернул девушку спиной к себе и с глухим стуком впечатал животом в гладкую поверхность палисандрового стола.

Бронзовый леопард жалобно звякнул, отлетев в сторону, а сверху на воровку навалилась тяжелая масса тренированного мужского тела. Брюс был босиком, в одних расстегнутых домашних брюках, и жар его голой груди мгновенно прожег тонкую замшу ее куртки.

— Опять попалась, воровка, — прошептал Уэйн прямо в ее покрасневшее ухо, прижимая девушку к столешнице так, что у нее перехватило дыхание. — Скажи мне, Селина, ты действительно такая жадная до антиквариата, или просто не смогла уснуть, вспоминая, как Памела гладила мои лацканы?

— Пошел ты к черту, Уэйн! — прошипела девушка, отчаянно извиваясь под ним и пытаясь достать его каблуком по голени. — Думаешь, я пришла ревновать к твоей лабораторной мышке? Да я сниму этот металлолом и уйду отсюда через крышу раньше, чем ты успеешь моргнуть!

— Не уйдешь, — в голосе юноши прозвучала низкая, обжигающая уверенность.

Брюс отпустил ее руки, но прежде чем Кайл успела соскользнуть со стола, его ладони властно сомкнулись на ее бедрах, дернув на себя.

Замшевая куртка затрещала по швам, когда парень резко сорвал ее с плеч воровки и отбросил на пол вместе с перчатками. Пальцы Уэйна рывком расстегнули пуговицу на ее джинсах, стягивая ткань вниз без малейших церемоний. Селина попыталась лягнуть его ногой, зашипела, извернулась, полоснув ногтями по широкому плечу парня и оставив четыре багровые полосы, но боль лишь разожгла в юноше ответный азарт.

Он вошел в нее грубо, резко и до самого конца, заставив девушку вскрикнуть в полумрак библиотеки.

Крик сорвался на хриплый, протяжный стон, потонувший в шелесте ночного ветра. Столешница была ледяной, но тело мужчины сзади обжигало, словно раскаленная печь. Брюс впился пальцами в ее округлые бедра, задавая тяжелый, сокрушительный ритм, от которого массивная мебель жалобно заскрипела ножками по паркету.

Вся спесь и показная независимость воровки осыпались в прах за считанные мгновения. Селина прогнулась в пояснице, уперлась влажными ладонями в полированное дерево и запрокинула голову назад, ловя губами его плечо. Она кусала его ключицу, царапала сильные предплечья, но двигалась навстречу каждому удару с такой отчаянной, ненасытной жаждой, будто этот стол был единственным местом на земле, где ей разрешили дышать в полную силу.

— Наглая... наглая сволочь... — прерывисто всхлипывала она сквозь зубы, пока Уэйн вбивал ее в дерево, не давая ни секунды на передышку.

— Сама напросилась, кошечка, — глухо рычал парень ей в затылок, путаясь пальцами в ее коротких шелковистых волосах и сжимая талию девушки с силой стального пресса.

Когда стол сотрясся от их первого одновременного финала, безумие вовсе не пошло на спад. Брюс рывком перевернул ее на спину, разметав бумаги и тяжелые книги на полу, и подмял под себя, жадно сминая податливые губы в удушающем поцелуе. Вкус ее помады, смешанный со слезами удовольствия и соленым потом, сносил крышу напрочь.

Ночь превратилась в нескончаемый штурм без правил и пощады. Со стола они перекатились на персидский ковер у камина, с ковра — на широкий кожаный диван, обивка которого хранила следы их ногтей и тяжелого дыхания. Селина не уступала парню ни на йоту: избитая гордость требовала реванша, и она оседлала его прямо на ковре, впиваясь ногтями в его грудь и заставляя молодого миллиардера рычать от исступления до тех пор, пока за окнами не начал заниматься тусклый, серый рассвет.

Они лежали вповалку на груде растерзанных подушек посреди разгромленной библиотеки, тяжело дыша и едва находя силы пошевелить пальцами. Кожа Селины блестела от пота, на бедрах алели следы его хватки, а на широкой спине Брюса красовалась дюжина свежих царапин вперемешку со старыми армейскими шрамами.

Ровно в восемь утра тишину комнаты нарушил сухой, деликатный стук в дубовую дверь.

Кайл вздрогнула, попытавшись судорожно натянуть на себя валявшийся рядом плед, но Брюс лишь лениво перехватил ее за талию, не давая пошевелиться:

— Лежи. Это свои.

Дверь отворилась с легким скрипом, и на пороге появился Альфред Пенниуорт.

Старый дворецкий нес в руках массивный серебряный поднос, уставленный фарфоровой посудой. Лицо англичанина напоминало гранитную плиту: взгляд скользнул по опрокинутым креслам, разбитой хрустальной пепельнице, валявшейся на полу замшевой куртке и двум обнаженным телам на диване без малейшей тени удивления или смущения. Казалось, дворецкий ежедневно сервировал завтраки на руинах локальных катастроф.

— Доброе утро, мастер Брюс, — невозмутимо произнес старик, плавно обходя кучу разорванных бумаг и опуская поднос на уцелевший край стола. — Ваш утренний эспрессо без сахара. Для мадемуазель я распорядился приготовить капучино с корицей, а также тосты с апельсиновым джемом и свежие круассаны.

Альфред на секунду задержал взгляд на бронзовом леопарде, сиротливо лежавшем под стулом, поднял его салфеткой и аккуратно водрузил на полку:

— Надеюсь, ночная инвентаризация фамильных ценностей прошла успешно. Если вам потребуется свежее белье или услуги плотника для ремонта мебели, колокольчик у камина исправен. Приятного аппетита.

Дворецкий отвесил безупречный полупоклон, повернулся на каблуках и с тем же невозмутимым достоинством покинул комнату, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь.

В комнате повисла звенящая пауза.

Селина смотрела на закрытую дверь круглыми, ошарашенными глазами, прижимая край пледа к подбородку, а затем медленно перевела взгляд на насмешливую физиономию Уэйна и тихо прыснула в ладонь. Через секунду библиотека огласилась ее звонким, искренним хохотом.

— Господи, Брюс... — простонала воровка, утыкаясь лицом в его плечо. — Твой дворецкий — святой человек. Он даже бровью не повел, когда увидел меня без штанов на твоем диване!

— Альфред служил в военной разведке ее величества, дорогая, — усмехнулся юноша, протягивая руку к столику и беря чашку с горячим кофе. — Его трудно удивить парой голых задниц на ковре. Пей свой капучино, пока не остыл.

Селина выбралась из-под пледа, не стесняясь своей наготы, взяла фарфоровую чашку и с наслаждением сделала большой глоток, слизывая белую молочную пену с верхней губы. Ее растрепанные волосы, блестящие глаза и дразнящая улыбка делали девушку дьявольски соблазнительной в лучах утреннего солнца.

Она откусила кусок горячего круассана, задумчиво прожевала и насмешливо посмотрела на парня поверх чашки:

— И что теперь, плейбой? Ты думаешь, чашка хорошего кофе и пара часов на столе искупили то, как ты пялился на рыжую вчера вечером?

— Я думаю, доктор Айсли сейчас скучает над своими пробирками, — Брюс поставил чашку обратно на поднос, перехватил запястье Селины и медленно отобрал у нее выпечку, отложив на блюдце. — А ты сидишь здесь. В моей библиотеке, с корицей на губах и с полным отсутствием шансов уйти отсюда до вечера.

— Самоуверенный наглец... — выдохнула Кайл, но в ее глазах снова вспыхнуло то самое темное, ненасытное пламя.

Брюс притянул ее к себе, смазывая сладкий джем с ее губ своим поцелуем, и подмял под себя прямо среди крошек и чашек.

Горячий кофе подействовал лучше любого допинга. Вторая волна страсти накрыла их с новой, еще более яростной силой, выметая из головы любые мысли о времени. Они любили друг друга жадно, с короткими передышками на глоток воды и тихий смех, пока за высокими витражными окнами не растаял утренний туман, а городские колокола вдалеке не возвестили о наступлении полудня.

Глава 18

Пентхаус «Метрополис-Клуба» на вершине башни «ЛексКорп» разительно отличался от готэмских банкетных залов. Здесь не было ни горгулий, ни сырого сквозняка, ни замшелого запаха вековой плесени. Огромное пространство заливал ровный свет галогеновых ламп, полированный белый мрамор отражал строгие линии хромированных колонн, а сквозь панорамное остекление открывался вид на сияющий огнями Метрополис — чистый, зализанный город победившего капитализма.

Фуршет в честь ежегодного съезда Ассоциации промышленников восточного побережья гудел негромкими разговорами. Мужчины в строгих двубортных костюмах обсуждали последствия победы в Персидском заливе и заказы Пентагона, пока официанты разносили шампанское на зеркальных подносах.

Брюс стоял у края открытой галереи, лениво покачивая в руке бокал с бурбоном. Молодой хозяин Wayne Enterprises выбрал для визита в столицу оптимизма темно-синий костюм от Ральфа Лорена без галстука. Со стороны парень казался расслабленным туристом, заглянувшим на чужой праздник из чистого любопытства, однако цепкий взгляд серых глаз мгновенно выхватил приближающуюся фигуру.

Лекс Лютор шел через зал плавно и уверенно, словно рассекал собственную гостиную.

На тридцатилетнем миллиардере сидел безупречный серый костюм из камвольной шерсти, белоснежная сорочка с французскими манжетами и галстук из тяжелого шелка. Идеально выбритый череп магната отражал мягкий свет софитов, а на бледном лице застыла дежурная улыбка преуспевающего филантропа. Вот только в глубине зеленых глаз тлела глухая, едва сдерживаемая ярость человека, которому наступили на больную мозоль и скрылись в тумане.

— Мистер Уэйн, — негромкий, идеально поставленный голос Лютора прозвучал мягко, почти бархатно. — Редкий гость на наших равнинах. Я был уверен, что готэмские патриции покидают свои склепы только ради казино в Монте-Карло.

Брюс повернулся, изобразив на лице самую открытую светскую улыбку из своего богатого арсенала, и слегка приподнял бокал:

— Мистер Лютор. Должен признать, вблизи ваши башни выглядят куда симпатичнее, чем на газетных снимках. Никакой копоти, никаких бастующих докеров под окнами. Просто рай для бухгалтеров и юристов. Поздравляю с закрытием квартала, отчеты вашей компании на бирже наделали много шума.

— Спасибо, Брюс. Можно ведь просто Брюс? — Лютор остановился в двух шагах, держа в тонких пальцах бокал минеральной воды с долькой лайма. — Мы оба ценим время и не любим лишней мишуры. Ваши успехи на рынке связи впечатляют не меньше. Телефон «Авангард» — смелый ход. Мои инженеры уже три дня крутят его в лаборатории. Корпус из композита с нитридом бора, оригинальная схема питания... Очень военная эстетика для гражданского прибора за тысячу долларов.

— Наш мир полон опасностей, Лекс, — парень сделал глоток виски, глядя хозяину вечера прямо в зрачки. — Никогда не знаешь, где упадет трубка: на персидский ковер в кабинете или на мокрый асфальт в темном переулке. Мы просто позаботились о том, чтобы наши клиенты не тратили нервы на разбитые экраны.

— Похвальная забота, — улыбка Лютора стала чуть шире, но глаза превратились в две ледяные щелки. Магнат подошел к стеклянному парапету и встал плечом к плечу с Уэйном, глядя на город внизу. — Знаете, Брюс, у нас на Среднем Западе бизнес устроен проще. Мы не прячемся за легендами о случайных совпадениях. Вот, к примеру, в прошлый четверг на семьдесят девятой трассе в Пенсильвании произошел крайне прискорбный инцидент. Вы случайно не слышали утренние новости по радио?

— В четверг я был занят дегустацией итальянских вин в компании двух очаровательных гимнасток, — беззаботно хмыкнул Уэйн. — Мой секретарь заваливает стол вырезками, но криминальная хроника соседних штатов редко привлекает мое внимание. Что-то серьезное?

Лютор медленно повернул голову к собеседнику. Его пальцы сжали хрустальный бокал так, что побелели костяшки:

— Нападение на конвой моей корпорации. Тщательно спланированная диверсия. Нападавшие заглушили спутниковый сигнал военным шифратором, сожгли три тяжелых броневика криогенными гранатами, покалечили дюжину моих лучших охранников и похитили исследовательский груз. Обычные образцы руды из Канзаса, не представляющие коммерческой ценности для черного рынка.

— Какая досада, — сочувственно покачал головой юноша, пригубив бурбон. — Видимо, бандиты решили, что внутри везут золотые слитки или свежую партию колумбийского порошка. В наше время на трассах полно отморозков. Вам определенно стоит пересмотреть контракты с охранными фирмами, Лекс. Нанимать дилетантов для перевозки ценностей — пустая трата денег акционеров.

Желваки на скулах Лютора отчетливо дернулись. Он подался чуть ближе к Уэйну, понизив голос до сухого, вибрирующего шепота:

— Нападавшие не были дилетантами, Брюс. И они не искали золото. Они действовали по уставу армейского спецназа, использовали редкий снайперский калибр и бронебойные патроны с азотным сердечником. А металл на сорванных петлях контейнера хранит следы гидравлического инструмента, патент на который принадлежит закрытому филиалу Wayne Enterprises в Бладхейвене.

Лекс замолчал, буравя парня тяжелым взглядом следователя, поймавшего вора с поличным.

Брюс даже бровью не повел. Юноша лишь тихо, искренне усмехнулся, стряхивая невидимую пылинку со своего лацкана:

— Патенты Wayne Enterprises открыты для любого патентного бюро в Вашингтоне, мистер Лютор. Если ваши собственные конструкторы не смогли защитить свои замки от стандартного заводского лома, это повод уволить вашего технического директора, а не жаловаться гостям на банкете. Или вы всерьез полагаете, что я лично гоняюсь по заснеженным лесам за вашими грузовиками с щебнем?

— Я знаю, что ты не дурак, Уэйн, — прошипел Лютор, сбросив маску светской вежливости. Его лицо окаменело, а в голосе зазвучал чистый, концентрированный яд. — Ты можешь строить из себя плейбоя для репортеров и кормить прессу байками о благотворительности. Можешь прятать концы в воду через своих прикормленных генералов и дуру Уоллер в Вашингтоне. Но мы оба прекрасно понимаем, что произошло на той трассе. Ты забрал мой камень. Мой проект. Мою собственность.

Брюс медленно повернулся к хозяину башни всем корпусом.

Вся показная лень и мальчишеская беспечность слетели с молодого человека в одно мгновение. Взгляд серых глаз стал пустым, тяжелым и пугающе холодным, словно ствол крупнокалиберного пулемета, наведенный точно в переносицу оппонента:

— Твою собственность, Лекс? Кусок метеорита, который упал на чужую ферму за десять лет до того, как ты научился брить свой череп? Какая трогательная юридическая казуистика. Если у тебя есть доказательства, подавай иск в федеральный суд. Найми армию стряпчих, созови пресс-конференцию, покажи миру свои пальчики. Что же ты молчишь? Ах да, я забыл. Чтобы пойти в суд, тебе придется объяснить сенаторам, зачем частная корпорация втайне от правительства добывает радиоактивные внеземные изотопы в карантинной зоне.

Лютор замер. Дыхание магната стало прерывистым, ноздри хищно раздулись:

— Ты ходишь по тонкому льду, щенок. Ты возомнил себя крупным игроком только потому, что тебе достались фабрики твоего папаши и пара сотен наемников с автоматами. Но ты забываешь, где находишься. Метрополис — не твоя вонючая готэмская канава, где бандиты режут друг друга за углом. Здесь правят настоящие ресурсы. Я строю спутники, контролирую энергетику трех континентов и держу на зарплате половину конгресса.

Лекс наклонился к самому лицу Брюса, обдав его дыханием с запахом перечной мяты:

— Я не стану судиться с тобой, Уэйн. Суды существуют для стада. Если ты встанешь на моем пути еще раз, если хоть одна твоя тявкающая шавка приблизится к моим объектам... Я раздавлю тебя. Методично, медленно и со вкусом. Я обрушу твои акции на бирже, куплю твоих поставщиков, перекрою доступ к сырью и скуплю долги твоей компании. Ты оглянуться не успеешь, как окажешься голым на паперти, выпрашивая центы на выпивку возле собственной башни. Я раздавлю тебя как мокрицу под каблуком, мальчик. И никакие наемники тебя не спасут.

Брюс слушал эту гневную тираду с легким, почти научным любопытством, словно наблюдал за брачными танцами экзотического жука под стеклом лабораторного колпака.

Когда Лютор замолчал, тяжело переводя дух, парень не отшатнулся и не попытался отвести взгляд. Напротив, Уэйн сделал полшага вперед, сокращая дистанцию так, что их плечи почти соприкоснулись.

— Знаешь, в чем твоя главная проблема, Лекс? — тихо, с обманчивой мягкостью произнес Брюс, и в его голосе прозвучала такая древняя, абсолютная уверенность, от которой у хозяина Метрополиса мороз пробежал по коже. — Ты искренне веришь, что мир крутится вокруг твоих амбиций. Ты сидишь на своей блестящей башне, смотришь в телескопы и боишься. До колик в животе, до мокрых простыней боишься того, что не можешь купить или просчитать на своем калькуляторе.

Юноша усмехнулся уголком рта, постучав пальцем по краю хрустального бокала:

— Ты пугаешь меня банкротством? Бумажками с портретами мертвых президентов? Как узко ты мыслишь для человека, мечтающего покорить космос. Пока ты считаешь центы и грозишься перекрыть мне поставки стали, мир за пределами этой стеклянной клетки медленно трещит по швам. И когда он расколется по-настоящему, все твои акции, спутники и конгрессмены превратятся в кучу бесполезного мусора за пару секунд.

Брюс поднял свой бокал, легонько звякнув стеклом о минералку в руке онемевшего Лютора:

— Береги нервы, Лекс. Пей витамины, делай зарядку по утрам. Тебе понадобятся силы, когда начнется настоящий шторм. И ради бога, смени поставщика замков на своих грузовиках. Право слово, смотреть больно, как легко ломаются твои неприступные сейфы.

Оставив недопитый бурбон на парапете, Уэйн небрежно подмигнул магнату, развернулся и легкой, пружинистой походкой направился к выходу из пентхауса, на ходу кивнув знакомому сенатору у фуршетного стола.

Лекс Лютор остался стоять у стеклянной стены в полном одиночестве.

Бокал с водой в его руке мелко подрагивал. Хозяин Метрополиса смотрел вслед удаляющейся фигуре молодого миллиардера, и в его черепе пульсировала одна-единственная, обжигающая мысль: перед ним стоял не избалованный наследник огромного состояния. Это был враг совершенно нового порядка — беспощадный, расчетливый и бесконечно опасный.

Война между двумя титанами началась, и первый раунд безоговорочно остался за Готэмом.

В зале слушаний сенатского комитета по делам вооруженных сил в здании Дирксена на Капитолийском холме пахло полированным дубом, шерстяными костюмами и остывшим табаком. Под высоким лепным потолком мерно жужжали массивные люстры, а в углах помещения негромко стрекотали штативные телекамеры канала C-SPAN.

За полукруглым возвышением сидели тринадцать сенаторов. Большинство из них — седые зубры вашингтонской политики — выглядели усталыми, перебирая пухлые папки с бюджетными отчетами операции «Буря в пустыне».

За свидетельским столом перед ними сидел Брюс.

На молодом миллиардере был темный двубортный костюм в едва заметную полоску, белоснежная сорочка с булавкой под узлом галстука и золотые запонки с гербом Уэйнов. Рядом стоял Люциус Фокс с кожаным дипломатом, а у стены дежурили два техника в серых пиджаках, охранявших накрытые плотным брезентом демонстрационные стенды.

Председатель комитета, старый сенатор Хендерсон из Вирджинии, чей избирательный фонд на прошлых выборах получил щедрый взнос от дочерних компаний Wayne Aerospace, сухо постучал деревянным молотком по дубовой плашке:

— Слово предоставляется мистеру Брюсу Уэйну, главе корпорации Wayne Enterprises. Мистер Уэйн приглашен в качестве специального консультанта по вопросам модернизации оборонного сектора и технологий сдерживания на предстоящее десятилетие. Прошу вас, сэр.

Брюс поправил гибкую ножку настольного микрофона и спокойно окинул взглядом возвышение. Девять из тринадцати членов комитета либо имели прямые контракты на поставку стали в своих штатах, либо помнили недавние папки с компроматом, заботливо переданные им через каналы Аманды Уоллер. Они сидели смирно, благожелательно кивая.

Проблему представляла лишь небольшая группка на левом фланге стола во главе с сенатором Томасом Бэрроузом из Канзаса — верным цепным псом Лекса Лютора, чьи избирательные кампании уже десять лет оплачивались чеками из Метрополиса.

— Благодарю вас, господин председатель, — ровный, чистый баритон Уэйна заполнил зал, отражаясь от мраморных плит. — Победа в Персидском заливе опьянила многих в этом городе. Военные чиновники уверяют прессу, будто порох, ракеты с лазерным наведением и танки шестидесятых годов обеспечат господство Америки до конца века. Но генералы, как известно, всегда готовятся к прошлой войне. Пороховая артиллерия подошла к своему физическому тупику. Логистика снабжения тоннами взрывчатых веществ делает наши базы неповоротливыми, а точность огня на больших дистанциях падает из-за баллистических погрешностей.

Брюс сделал короткий жест рукой. Техники у стены сдернули чехлы со стендов.

На полированных хромированных стойках показались два образца оружия.

Первый представлял собой массивную турель с двумя длинными прямоугольными стволами из матового титана, опутанными толстыми шинами медных контактов и кожухами жидкостного охлаждения. Второй образец был компактнее — ручной карабин угловатой формы с толстым полимерным прикладом и узким щелевым дульным тормозом.

— Перед вами прототип стационарного ускорителя массы на электромагнитных направляющих, — продолжил Брюс, не повышая голоса. — Принцип Гаусса. Мы исключили из цикла химический порох. Вольфрамовый сердечник разгоняется каскадом мощных неодимовых магнитов до скорости в семь чисел Маха за доли секунды. Дальность прицельного огня по береговой или воздушной цели — свыше тридцати миль. Кинетическая энергия болванки такова, что попадание пробивает полметра катаной брони без всякой боевой части.

По рядам военных экспертов и помощников за спинами сенаторов прошел глухой, одобрительный гул.

— В малом калибре для сухопутных войск мы применили систему направленного импульсного смещения, снижающую отдачу до уровня охотничьего ружья за счет локальных гравитационных компенсаторов, — Уэйн указал на карабин. — Но оборона государства не ограничивается полями сражений. В наших городах растет уровень насилия. Полиция Готэма, Нью-Йорка и Чикаго вынуждена стрелять на поражение, провоцируя бунты и судебные иски. Для гражданского рынка и органов правопорядка мы разработали нелетальную линейку «Стилл».

Люциус достал из кейса короткий прибор, похожий на массивный фонарь с пистолетной рукоятью:

— Направленный акустический и микроволновый импульс. Прибор вызывает мгновенный спазм диафрагмы и дезориентацию вестибулярного аппарата без необратимых повреждений тканей. Подозреваемый падает на землю через секунду после нажатия кнопки, теряя способность к сопротивлению на двадцать минут. Никаких шальных пуль, никакого риска для случайных прохожих.

— Какая трогательная забота о преступниках! — раздался громкий, скрипучий голос с левого края возвышения.

Сенатор Бэрроуз рывком придвинул к себе микрофон. Лицо политика побагровело, глаза за толстыми стеклами очков налились яростью, а пальцы нервно сминали черновик речи:

— Господин председатель, я требую прекратить этот рекламный балаган! С каких пор святая святых американской демократии превратилась в торговую лавку для зарвавшегося юнца?!

Бэрроуз вскочил на ноги, потрясая пачкой бумаг:

— Нам предлагают превратить страну в полигон для опасных экспериментов! Магнитные пушки? Гравитационные компенсаторы? Это колоссальные электромагнитные поля, которые выжгут всю флору и фауну вокруг военных баз! Кто проводил экологическую экспертизу этих излучателей? Где отчеты национального института стандартов?!

Сенатор повысил голос до визга, работая прямо на объективы телекамер:

— Корпорация Wayne Enterprises пытается навязать государству полную, тотальную монополию! Вы выкупаете заводы, строите закрытые закрытые цеха в Бладхейвене, нанимаете частные армии под видом охранных агентств! А теперь хотите подмять под себя весь военный бюджет и снабдить полицию лучевым оружием, превратив города в полицейские гарнизоны! Это преступление против свободной конкуренции! Против добросовестных поставщиков Пентагона, таких как «ЛексКорп» и «Дженерал Дайнемикс»! Вы строите фашистскую монополию на костях честных налогоплательщиков!

В зале поднялся шум. Журналисты на галерке застрочили в блокнотах, вспышки фотоаппаратов озарили белый потолок.

Брюс даже не пошевелился. Парень не сбился с дыхания, не покраснел и не попытался перебить распалившегося политика. Напротив, он спокойно дождался, пока Бэрроуз выдохнется, шумно хватая ртом воздух, и лишь затем слегка наклонился к микрофону.

— Экология, сенатор? — негромко произнес Брюс, и в его голосе прозвучала такая ледяная ирония, что шум в зале мгновенно стих. — Как трогательно слышать заботу о чистоте природы от человека, который в прошлом месяце протолкнул через комитет закон о захоронении токсичных отходов в пойме реки Канзас.

Бэрроуз поперхнулся воздухом, его щеки покрылись серыми пятнами.

— Напомнить вам, сенатор, во сколько обошлась казне ваша программа «Энергия равнин», которую вела компания мистера Лютора? — Брюс раскрыл лежавшую перед ним тонкую синюю папку. — Триста сорок миллионов долларов федеральных субсидий на разработку альтернативных турбин. Результат — нулевой. Деньги растворились в офшорах на Каймановых островах, а буровые установки в Смолвиле внезапно переключились на секретные геологические изыскания в личных интересах руководства «ЛексКорп».

Уэйн поднял глаза, глядя точно на растерявшегося политика:

— Вы кричите о монополии, сэр, но забываете упомянуть простую вещь: патенты на наши электромагнитные накопители открыты для любого сертифицированного американского завода. Мы производим эти образцы в Детройте и Питтсбурге, создавая двенадцать тысяч рабочих мест для ветеранов, пока ваши благодетели сокращают персонал и требуют новых налоговых льгот.

— Это ложь! Это клевета на патриотов индустрии! — попытался рявкнуть сенатор, но его голос уже дал предательскую петушиную трещину.

— Это выписка из банковских проводок за первый квартал текущего года, — отрезал Брюс, передавая лист дежурному клерку. — Если комитету будет угодно, мы передадим копии в министерство юстиции сразу после окончания слушаний.

Парень перевел взгляд на председателя комитета Хендерсона:

— Господа сенаторы. На дворе девяносто первый год. Мир меняется быстрее, чем чернила высыхают на ваших бланках. Вы можете цепляться за старые оружейные синдикаты, раздавать миллиарды тем, кто кормит вас красивыми обещаниями, и продолжать стрелять свинцом по броне будущих угроз. Но когда через пять лет на наши границы надавят новые силы, старые пушки окажутся бесполезными кусками железа. Wayne Enterprises предлагает решение сегодня. По фиксированной цене, с американских заводов и под строгим контролем правительственных инспекций. Выбор за вами.

Председатель Хендерсон кашлянул в кулак, смерив уничтоженного Бэрроуза тяжелым взглядом, и решительно опустил деревянный молоток:

— Слушания объявляются закрытыми. Комитет переходит к закрытому голосованию по первому пакету ассигнований.

В зале поднялась суета. Журналисты бросились к выходу, спеша передать первые сенсационные отчеты в вечерние выпуски новостей.

Бэрроуз, белый как мел, спешно запихивал свои бумаги в портфель дрожащими руками, стараясь не смотреть в сторону молодого промышленника.

Брюс медленно поднялся из-за стола, застегнул пуговицу пиджака и подошел к Люциусу, который с невозмутимым видом закрывал замки дипломата.

— Красиво срезал, — тихо заметил Фокс уголком губ. — У Лютора в Метрополисе сейчас наверняка дым из ушей пойдет.

— Пусть идет, — усмехнулся юноша, направляясь к массивным дубовым дверям выхода. — Дым полезен для проветривания мозгов. Передай нашему заводу команду начинать сборку первой партии гаусс-установок для флота. Контракт у нас в кармане.

Глава 19

На широком дубовом столе в кабинете Люциуса стояла открытая картонная коробка из-под пиццы с пепперони из круглосуточной закусочной на углу сорок второй. Рядом остывали две бумажные чашки с фильтр-кофе и мерцал выпуклый экран новенького компьютера IBM с цветным монитором VGA. В динамиках магнитолы на подоконнике тихо наигрывал альбом «Blue Train» Джона Колтрейна — негромкий тенор-саксофон аккуратно заполнял ночную тишину семидесятого этажа.

Люциус Фокс сидел без пиджака, с ослабленным узлом полосатого галстука и засученными рукавами сорочки. Управляющий перебирал распечатки на перфорированной бумаге с широкой зеленой разлиновкой, то и дело делая пометки золотым пером.

Брюс стоял у окна с куском теплой пиццы в руке, разглядывая далекие огни подвесного моста через залив.

— Твой старик в гробу бы перевернулся, увидь он жирную коробку на антикварном столе девятнадцатого века, — не поднимая головы, заметил Фокс. — Томас признавал только фарфор, столовое серебро и прислугу в белых перчатках.

— Мой старик тратил слишком много времени на полировку фамильных ложек, Люциус, — отозвался юноша, откусив хрустящий край теста. — Пицца здесь отличная. Острая, сыр нормальный, а главное — ее доставляют за пятнадцать минут, пока она еще обжигает язык. В нашем деле скорость решает всё.

— Скорость? — Люциус снял очки и потер переносицу. — Брюс, зал заседаний на шестидесятом этаже пустует третью неделю. После того как ты вышвырнул Брэдфорда с Эллиотом и забрал почти восемьдесят процентов акций, в компании некому даже вякнуть против твоих решений. Никаких прений, никаких нудных голосований попечителей. Ты теперь абсолютный монарх в этих стенах. Казалось бы, сиди в пентхаусе, катай балерин на спорткарах и стриги дивиденды от оборонного контракта на гаусс-установки. Но ты присылаешь мне в три часа ночи эти чертежи.

Фокс постучал пальцем по стопке синек с грифом закрытого КБ в Бладхейвене.

— Промышленная автоматизация шестого поколения. Роботизированные манипуляторы с замкнутым гидравлическим контуром, лазерные раскройные станки, линии автоматической пайки микросхем поверхностного монтажа. Ты хочешь построить три завода в Детройте, Гэри и Бладхейвене, где не будет ни одного рабочего на конвейере.

— Ни одного, — подтвердил Брюс, поворачиваясь к столу и смахивая крошки с пальцев. — Только дежурная смена инженеров и наладчиков из двадцати человек на весь комплекс. Плюс взвод охраны из людей Слейда по внешнему периметру.

Люциус откинулся на спинку кожаного кресла и скептически прищурился:

— Профсоюзы попытаются сожрать нас живьем. Работяги в ржавом поясе и так готовы стрелять в каждого, кто заикается о сокращениях. Прошлым летом в Питтсбурге бастовали металлурги, перекрывали шоссе, жгли покрышки. Если на улицах узнают, что парень с Уэйн-Тауэр строит заводы-призраки, где вместо людей работают стальные манипуляторы, пикетчики разобьют витрины наших салонов по всей стране.

— Профсоюзы подавятся своими же взятками, — спокойно возразил Уэйн, садясь напротив и пододвигая к себе чашку с кофе. — Мы не станем закрывать старые предприятия с шумом. Мы выкупим обанкротившиеся литейные цеха за бесценок, оформим их как зоны экспериментального развития и наймем местных работяг на упаковку и складскую логистику. Пусть получают свою ставку и крутят скотч. А вот у станков встанет холодный расчет.

Парень сделал глоток кофе, глядя прямо в глаза старшему партнеру:

— Посмотри, что творится вокруг, Люциус. Девяносто первый год. Вся Америка помешалась на японцах. Из каждого телевизора кричат, что Токио скупает Манхэттен с потрохами. «Сони» купила киностудию «Коламбия Пикчерз», «Мицубиси» забрала Рокфеллер-центр. В магазинах техники на Пятой авеню стоят ряды телевизоров «Панасоник», кассетные плееры «Вокмен» лежат в кармане у каждого подростка, а видеомагнитофоны JVC продаются по пятьсот долларов за штуку. Американская радиоэлектроника лежит на лопатках.

— Японцы пашут по четырнадцать часов в сутки, у них жесткая корпоративная культура и государственные субсидии, — заметил Фокс. — Их министерство внешней торговли защищает свои заводы как родных детей. Против них трудно воевать по старым правилам.

— Мы не будем воевать по правилам. Мы сломаем им хребет, — жестко усмехнулся Брюс. — Живой сборщик устает. Человек ошибается при пайке дорожек шириной в микрон. Человек требует страховку, отпуск и надбавку за ночные часы. Мои станки не спят. Они не пьют пиво в баре по пятницам, не ходят на митинги и выдают погрешность в одну десятитысячную миллиметра круглосуточно.

Юноша достал из кармана маркер и провел четкую линию на чистом листе блокнота:

— Себестоимость сборки сложной платы у нас будет втрое ниже, чем на фабриках в Осаке. Втрое, Люциус. Мы выбросим на прилавки видеомагнитофон стандарта VHS за сто девяносто девять долларов. Надежный, в литом стальном шасси, с четырьмя головками и пультом управления. Японцы продают аналоги за четыреста пятьдесят.

— Сто девяносто девять? — Фокс даже привстал. — Это откровенный демпинг! Федеральная торговая комиссия сразу попытается открыть антимонопольное расследование!

— Пусть открывают, — рассмеялся Брюс, отхлебнув кофе. — Расследование длится полтора года. За это время покупатели в универмагах «Сирс» и «Волмарт» сметут с полок пять миллионов наших аппаратов под маркой «Уэйн Электроникс». С яркой наклейкой: «Сделано в Америке. Надежно, как сталь Детройта». Патриотический угар после войны в Заливе сейчас на пике. Народ хочет покупать свое, если оно не ломается через неделю и стоит дешевле импорта.

— А когда чиновники в Вашингтоне всё же поднимут вой?

— К тому моменту японские заводы начнут терпеть миллиардные убытки, а мелкие отверточные мастерские в Штатах обанкротятся, — сухо отчеканил Уэйн. — Мы придем в Сенат не как монополисты, а как спасители национальной индустрии. Мы скажем: «Господа сенаторы, мы вернули высокие технологии на родину. Вы хотите задушить американское производство в угоду азиатам?» Сенатор Хендерсон и его комитет похоронят любые претензии в закрытых папках за пару телефонных звонков. Мне больше не нужно оглядываться на чужое мнение. В компании есть только моя воля.

Люциус покачал головой, разглядывая молодого хищника:

— Ты строишь классическую вертикальную монополию времен Джона Рокфеллера. Захват сырья, контроль заводов, уничтожение конкурентов демпингом, а затем диктат собственных цен на пустом рынке.

— Не просто цен, Люциус. Стандартов, — поправил его Брюс. — Бытовая техника — это лишь ширма для обывателей и способ выкачать свободный кэш. Настоящая цель глубже. Через пару лет начнется бум персональных компьютеров. Люди потащат их в дома, школы и конторы. Если мы будем контролировать производство микропроцессоров, модулей памяти и жестких дисков на собственных роботизированных линиях, все остальные сборщики железа — IBM, «Эппл», «Компак» — станут нашими клиентами поневоле. Они либо будут покупать кремний у нас, либо вылетят в трубу.

В тишине кабинета саксофон Колтрейна сменился мягкой фортепианной партией.

Фокс взял кусок пиццы, откусил и задумчиво посмотрел в темное окно:

— Ты мыслишь масштабами целых эпох, Брюс. Иногда мне становится не по себе от того, с какой легкостью ты перекраиваешь целые отрасли. Тебе всего двадцать лет, ты даже колледж бросил.

— В колледжах учат быть хорошими винтиками в чужих механизмах, старик, — юноша улыбнулся живой, озорной улыбкой. — А жизнь учит самому ковать шестеренки. Лучше скажи, как там Люк? Слышал, он закончил четверть с высшим баллом по физике?

Лицо Люциуса потеплело, на губах появилась редкая родительская улыбка:

— Парень не глупый. На днях собрал приемник из деталей от старого радиоприемника, теперь слушает ночные трансляции бейсбола из Чикаго. Мечтает поступить в Массачусетский технологический. Жена ругается, что он завалил всю спальню канифолью и проводами, но я не лезу. Пусть пробует.

— Толковый малый, — кивнул Брюс. — Оформи ему подписку на закрытые бюллетени лабораторий Белла за счет компании. И выпиши персональный пропуск в наш опытный сектор по субботам. Пусть смотрит, как работают настоящие инженеры. Скоро нам понадобятся мозги, не забитые академической плесенью.

— Спасибо, Брюс. Он обрадуется, — Фокс сделал глоток кофе и насмешливо прищурился: — Кстати, о свежих новостях. Вчера в колонке светской хроники мисс Вэйл опять прошлась по твоей персоне. Пишет, что молодой промышленник провел полночи в закрытом ресторане с очаровательным доктором ботаники, пока полиция искала следы бандитских разборок в порту. Ты специально дразнишь репортеров?

— Пресса должна получать свою жвачку, Люциус. Если газеты перестанут писать о моих романах и дорогих ужинах, они начнут совать нос в железнодорожные накладные. Начнут спрашивать, куда уходят тысячи тонн лития, титана и бора из Бладхейвена. Пусть весь мир думает, что я обычный мажор, швыряющий отцовские миллионы ради красивых женщин.

Брюс подошел к столу, оперся на него кулаками и бросил взгляд на схемы:

— Запускай проект «Гефест». Начинаем с площадки в Детройте. Выделяю сорок миллионов прямым траншем без всяких согласований. К осени роботизированные линии должны выдать первую партию плат.

— Сделаем, — Фокс аккуратно собрал бумаги в папку и защелкнул замок дипломата. — Но если японцы попытаются устроить нам войну котировок на бирже, будет жарко.

— Пусть пытаются, — негромко усмехнулся юноша, глядя в сырую темноту за панорамным стеклом. — На бирже побеждает тот, у кого крепче нервы и дешевле производство. А наши роботы не просят зарплаты.

В угловом конференц-зале пентхауса Уэйн-Тауэр тихо шуршала тонкая магнитная лента в компактном диктофоне «Сони», лежавшем на стеклянном столике между двумя чашками остывшего капучино. За окном висел привычный серый полдень, а напротив хозяина корпорации сидела самая въедливая журналистка восточного побережья.

Лоис Лейн выглядела собранной и дерзкой: строгий сиреневый пиджак с широкими плечами по моде девяносто первого года, темные волосы чуть тронуты лаком, а в карих глазах светился тот самый цепкий блеск, за который ее ненавидела половина политиков Метрополиса.

— Итак, мистер Уэйн, — Лоис щелкнула автоматической ручкой, подавшись вперед. — Ваши недавние показания в Сенате относительно поставок гаусс-установок военным наделали шума от Вашингтона до Детройта. Лекс Лютор в утреннем интервью прозрачно намекнул, что ваша компания продвигает опасные военные прототипы исключительно ради давления на фондовый рынок. Что вы ответите на обвинения в лоббизме?

— Я отвечу, что мистеру Лютору пора сменить сорт успокоительного чая, мисс Лейн, — Брюс лениво улыбнулся, закинув ногу на колено и поправив манжет сорочки. — Лекс привык, что армейские генералы годами выписывают чеки его карманным фирмам за чертежи, которые пылятся на складах. Мы предложили работающее железо с фиксированной ценой, изготовленное на американских заводах. Если хозяин Метрополиса видит в этом заговор, ему стоит чаще выходить на свежий воздух.

— Звучит красиво для передовицы, — усмехнулась репортерша, быстро строча в блокноте. — А как насчет слухов о том, что вы намерены выпустить дешевые видеомагнитофоны и персональные компьютеры, чтобы обвалить японский импорт?

— Не слухи, а бизнес-план, Лоис. Можете дать это крупным шрифтом на первой полосе: «Уэйн Электроникс» вернет производство в Штаты, даже если биржевым маклерам с Уолл-стрит придется затянуть пояса. Записывайте каждое слово, я отдаю этот материал вам эксклюзивно. Ни «Нью-Йорк Таймс», ни местная пресса не получат от меня ни строчки до самого понедельника.

— Местная пресса будет в ярости, — заметила Лоис с тонкой женской усмешкой, явно намекая на светские сплетни вокруг одной готэмской журналистки. — Вики Вэйл из «Готэм Газетт» вас живьем съест за такую щедрость к чужой газете.

— Переживет, — отмахнулся парень. — У Вики слишком много амбиций и слишком мало хватки для серьезной аналитики.

В этот момент за спиной журналистки раздался неловкий шорох, сопровождаемый звоном задетой чашки.

Брюс перевел взгляд на спутника Лоис, который до этого тихо сидел на стуле у выхода, стараясь слиться с бежевой стеной.

Кларк Кент выглядел ходячей карикатурой на провинциального недотепу: мешковатый коричневый пиджак из дешевого твида, явно купленный в универмаге готового платья, застиранная голубая рубашка с нелепым коричневым галстуком и толстые очки в роговой оправе, постоянно сползавшие на широкий нос. Парень сутулился, прятал подбородок в воротник и судорожно сжимал толстый блокнот на пружине, словно пытался казаться вдвое меньше своего настоящего роста.

— Осторожнее, Кларк, — вздохнула Лоис, закатив глаза. — Мистер Уэйн, познакомьтесь, это наш стажер Кларк Кент из Смолвиля. Перри Уайт приставил его ко мне практиковаться в составлении заметок. Кларк, перестань крутить пальцами и поздоровайся с человеком, чьи заводы стоят больше, чем весь твой округ.

Кент неловко поднялся, шаркнув тяжелыми туфлями по наборному паркету. Он сделал два семенящих шага к столу, смущенно улыбаясь глуповатой деревенской улыбкой:

— Добрый день, сэр... Простите за неловкость. Мы в редакции очень впечатлены вашей речью в Конгрессе, правда.

Криптонец протянул широкую ладонь.

Брюс встал с кресла и шагнул навстречу. Внешне Уэйн сохранял маску расслабленного светского льва, но внутри молодого хищника мгновенно взвелись боевые пружины. Он внимательно разглядывал лицо парня, чью челюсть совсем недавно крошил в известняковом карьере его ручной акулий полубог. Синяков на скуле фермера уже не осталось: безумная регенерация стерла все следы за пару дней.

Юноша протянул руку и сжал ладонь репортера.

Кент, по всей видимости, попытался выдать стандартное деловое рукопожатие, но слегка не рассчитал калибровку своей чудовищной силы. Пальцы провинциала сомкнулись на кисти Брюса с плотностью гидравлического пресса. Металлический скелет, скрытый под мягкой человеческой кожей, на долю секунды дал о себе знать монолитным, негнущимся давлением, от которого у любого обычного клерка затрещали бы пястные кости.

Кларк тут же испуганно моргнул за стеклами очков, почувствовав собственную оплошность, и торопливо ослабил хватку, снова натягивая маску уважительного благоговения:

— Ой, простите, сэр... На ферме в Канзасе привык мешки с комбикормом таскать, руки грубые.

Брюс даже бровью не повел, удерживая его ладонь на полсекунды дольше положенного и насмешливо глядя прямо в голубые глаза пришельца:

— Отличная хватка для журналиста, мистер Кент. Крепкие кости, уверенный нажим. Берегите пальцы, на клавиатуре печатной машинки они вам еще пригодятся. В этом бизнесе слабые долго не живут.

— Спасибо, сэр, я постараюсь, — пробормотал Кларк, поспешно отступая назад и неловко поправляя дужку очков.

Когда гости покинули кабинет в сопровождении секретаря, Уэйн подошел к бару, достал чистый стакан и налил минеральной воды. Парень посмотрел на свою ладонь, где на коже остался слабый белесый след от чужих пальцев, и криво усмехнулся. Мальчик из Смолвиля отлично притворялся овцой, но под дешевым твидом прятался зверь, чей череп скоро займет почетное место в стазис-блоке «Ковчега» под зелеными лампами Стренджа.

Размышления прервал надрывный звонок телефона на рабочем столе.

Брюс снял трубку, даже не глядя на номер, и прижал ее к уху:

— У аппарата.

— Ах ты, самодовольный ублюдок! — в трубке раздался разъяренный вопль Вики Вэйл, от которого мембрана аппарата мелко завибрировала. — Ты отдал материал Лоис Лейн?! Ты слил чертов эксклюзив по электронике этой выскочке из Метрополиса?! Я полгода вылизывала твои пресс-релизы, прикрывала твой зад после портовой бойни, а ты зовешь в постель чужую газету?!

— Успокойся, дорогая, тебе вредно орать на пустой желудок, — лениво протянул Брюс, прикуривая сигариллу.

— Пошел ты к черту со своим спокойствием! — рычала женщина, захлебываясь матом. — Я сейчас приеду и лично разобью твой гребаный телефон об твой холеный лоб! Ты пожалеешь, что вообще родился на свет, Уэйн!

В трубке раздались короткие гудки.

Парень тихо рассмеялся, затушил окурок и спустился на скоростном лифте на закрытый подземный уровень парковки башни.

Там, под тусклыми лампами среди пустых бетонных колонн, стоял его черный матовый «Порше-911» с еще горячим после утренней поездки мотором. Брюс сел на крыло машины, вытянул ноги и стал ждать.

Ждать пришлось недолго.

Въездной шлагбаум с грохотом поднялся, и в пролет подземного гаража с визгом покрышек влетел красный седан журналистки. Машина затормозила в метре от бампера спорткара, подняв тучу пыли. Дверь распахнулась от удара ноги, и наружу выскочила разъяренная фурия.

Вики выглядела сногсшибательно в своей ярости: узкая черная юбка-карандаш, тонкие капроновые чулки на высоких каблуках и шелковая блузка с расстегнутыми верхними пуговицами. Рыжие волосы растрепались, помада смазалась, а в глазах горел пожар оскорбленного самолюбия. В руке она сжимала кожаную сумочку, которой явно собиралась проломить парню голову.

— Ты! — зашипела она, маршируя к нему на стучащих каблуках. — Ты хоть понимаешь, как меня сегодня полоскали на планерке?! Главный редактор орал, что я профнепригодная дура, пока Лейн строчит материал номера! Ты обещал мне этот контракт, сука!

Она замахнулась сумкой, метя ему в плечо, но Брюс даже не моргнул.

Одним слитным движением юноша перехватил ее запястье, вывернул сумочку из пальцев, швырнув ее в угол гаража, и резко дернул репортершу на себя. Вики налетела на его твердую грудь, шумно выдохнув воздух, попыталась оскалиться и влепить ему пощечину свободной рукой, но парень жестко сжал ее подбородок пальцами и грубо, глубоко заткнул ей рот жадным поцелуем.

Женщина забилась в его руках, издавая глухие, протестующие звуки в сомкнутые губы. Ее ногти впились в воротник его сорочки, зубы полоснули по нижней губе Уэйна до металлического привкуса крови, но Брюс лишь сильнее сдавил ее затылок, выбивая из женщины остатки спеси.

Он не отпускал ее губ, пока яростные толчки не сменились судорожными вдохами, а напряженное тело журналистки не обмякло в его хватке, предательски отзываясь на грубую силу.

Не прерывая поцелуя, Брюс развернул ее, подхватил под бедра и с размаху бросил спиной на широкий покатый капот «Порше».

Металл кузова, нагретый мощным мотором, отозвался глухим гулом. Вики глухо застонала, уперевшись локтями в теплое железо, ее юбка мгновенно задралась до самого пояса, обнажая белизну бедер и кружевной край чулок.

— Я же обещал тебе этот капот, Вики, — прохрипел парень прямо ей в горло, хищно усмехаясь и не давая прийти в себя. — Ты ведь сама выпрашивала этот разговор.

— Ненавижу тебя... мразь... скотина... — яростно хрипела она, пытаясь сжать колени, но Брюс уже раздвинул ее ноги своим телом, вжимаясь в нее всем весом.

Тонкая ткань белья с сухим треском разошлась под напором его сильных пальцев. Парень расстегнул пряжку брюк и вошел в нее резко, глубоко, до упора, заставив женщину судорожно выгнуться на капоте и вскрикнуть в бетонные своды гаража.

Ее рычание мгновенно захлебнулось сладострастным стоном.

Вики пыталась изображать гнев, царапала полированное крыло машины ногтями, прикусывала губу и злобно шипела оскорбления в пустоту, но ее бедра двигались навстречу каждому мощному толчку с отчаянной жадностью. Она стонала громко, с хрипотцой, раскинув руки по лобовому стеклу спорткара и ловя ртом душный воздух парковки.

Брюс вбивал ее в капот размеренно и жестко, не обращая внимания на грохот подвески. Его ладони властно сжимали ее талию, оставляя багровые следы на бледной коже, а пот стекал по вискам, капая на ее шелковую блузку.

— Ну что, шлюха из хроники, напишешь теперь про меня разгромную статью? — бросил он с ядовитой усмешкой, ускоряя темп до предела.

— Напишу... напишу, что ты ублюдок... о боже... еще... не смей останавливаться, Уэйн! — сорвалась на дикий крик женщина, запрокидывая голову назад и прижимаясь мокрой щекой к стеклу.

Кульминация накрыла их одновременно, сотрясши тяжелую машину под жалобный визг амортизаторов. Вики выгнулась дугой, вцепившись пальцами в стеклоочистители, и забилась в мелкой дрожи, всхлипывая от раздирающего удовольствия, пока Брюс глухо рычал ей в шею, выплескивая напряжение в ее податливое нутро.

Несколько минут в пустом гараже стояла влажная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора да их тяжелым, прерывистым дыханием.

Брюс медленно отстранился, застегнул ремень и достал из кармана шелковый платок, вытирая ладони.

Вики так и осталась лежать на теплом капоте, раскинув стройные ноги в разорванном белье. Ее блузка промокла от пота, волосы разметались по железу, а на лице блуждала сонная, удовлетворенная полуулыбка сытой кошки. Она скосила на него зеленые глаза и хрипло, со вкусом протянула:

— Ты все равно козел, Брюс. Но за интервью в следующий понедельник я потребую от тебя как минимум три таких захода прямо на столе в твоем кабинете.

— Договорились, акула пера, — усмехнулся юноша, бросив ей платок и направляясь к лифту. — Приведи себя в порядок. Твоя сумка лежит у мусорного бака.

Глава 20

Тяжелый хрустальный рокс приятно холодил пальцы, пока янтарный бурбон двадцатилетней выдержки омывал крупный кубик прозрачного льда. Это был виски со старой винокурни в Кентукки: густой аромат жженого дуба, карамели и дикого меда мягко обволакивал горло, оставляя сухой табачный привкус.

В углу кабинета на верхнем этаже Уэйн-Тауэр тихо гудел кинескоп телевизора «Сони Тринитрон». На экране сменялись кадры экстренного выпуска новостей из Метрополиса.

За окнами Готэм тонул в привычной мороси, но на картинке из соседнего штата сияло слепящее солнце. Камера показывала залитую белым светом мраморную эспланаду перед главным входом в башню «ЛексКорп». Повсюду развевались полосатые флаги, стояли ряды аккуратных стульев с синей обивкой, а на трибуне с позолоченным орлом красовался свежий плакат: «Возрождение Америки. Сила. Разум. Прогресс».

В кадре появилась Лоис Лейн.

Журналистка сжимала микрофон так, будто мечтала забить им гвоздь в чей-нибудь холеный лоб. На ней был темно-синий плащ с поднятым воротником, ветер трепал короткие каштановые пряди, а лицо казалось маской вежливой, но ядовитой сдержанности. Карие глаза Лоис метали искры прямо в объектив.

— Мы ведем репортаж с площади перед штаб-квартирой «ЛексКорп», — чеканила Лейн, и в каждом слоге звенела натянутая струна. — Всего полчаса назад завершилась пресс-конференция, которую представители крупного бизнеса уже называют исторической, а политологи — самым дерзким вызовом вашингтонской номенклатуре за последние двадцать лет.

Оператор показал короткую нарезку выступления. На трибуне стоял Лекс Лютор в строгом сером костюме. Магнат лучезарно улыбался, вздымал сжатый кулак к небу и вещал с напором проповедника:

— «...Америка устала от слабых политиков, которые прячутся за пыльными догмами! Нашей стране нужен не бюрократ с чемоданом пустых обещаний, а человек дела. Тот, кто умеет строить заводы, создавать рабочие места и защищать наши границы от любых угроз!»

Картинка снова вернулась к Лоис. Журналистка криво усмехнулась, даже не пытаясь скрыть сарказм:

— Да, дамы и господа. Мистер Лекс Лютор официально объявил о выдвижении своей кандидатуры на довыборах в Сенат Соединенных Штатов. Промышленник обещает избирателям налоговые каникулы, тотальную модернизацию инфраструктуры и щедрые субсидии фермерам. Однако за этим пышным фасадом трудно не заметить очевидного.

Лоис сделала шаг ближе к камере, понизив голос до заговорщицкого шепота, в котором сквозила чистая злость:

— Источники в избирательном штабе подтверждают: кресло сенатора для владельца «ЛексКорп» — лишь трамплин. Мистер Лютор не скрывает амбиций на президентскую гонку девяносто шестого года. Человек, чьи дочерние фирмы фигурируют в полудюжине закрытых расследований федеральной торговой комиссии, внезапно возжелал ключи от Овального кабинета. Тот самый филантроп, чьи грузовики загадочным образом взрываются на трассах Пенсильвании с незадекларированными грузами на борту, теперь учит нацию морали и обещает сделать каждого гражданина богатым. Наш корреспондент попытался задать мистеру Лютору вопрос о финансировании его предвыборного фонда через офшоры, но охрана вежливо перекрыла проход к телу кандидата. Что ж, добро пожаловать в большую политику, Лекс. Мы будем следить за каждым твоим шагом.

Эфир переключился на рекламу диетической колы с бодрой музыкой.

Брюс откинулся на спинку кожаного кресла и тихо рассмеялся, поднеся бокал к губам. Глоток бурбона приятно обжег нёбо.

— Какая прелесть, — пробормотал юноша в полумрак комнаты. — Лоис, ты просто чудо. Чуть ядом микрофон не прожгла в прямом эфире.

Лютор терял хватку. Проиграв бой за оборонные контракты в Сенате и лишившись конвоя со смолвильским камнем, лысый магнат решил перевернуть доску. Если систему нельзя прогнуть через подкупленных чиновников — нужно самому стать этой системой. Сенатский мандат, дипломатический иммунитет, доступ к секретным папкам Пентагона, а затем и президентский пост с ядерным чемоданчиком в руках.

Классический ход загнанного в угол нарцисса.

Тяжелая дверь кабинета мягко отворилась. В комнату вошел Альфред с серебряным подносом, на котором лежали вечерняя почта и свежий выпуск «Уолл-Стрит Джорнэл».

— Новости из Метрополиса, сэр? — сухо поинтересовался старик, поставив поднос на край стола и бросив мимолетный взгляд на экран. — Судя по выражению лица мисс Лейн, наш общий знакомый решил осчастливить нацию своим присутствием в Капитолии.

— Хуже, Альфред, — усмехнулся Брюс, крутя бокал в руке. — Он метит в Белый дом. Решил, что золотой унитаз в самолете президента подойдет к его лысине лучше, чем кресло в совете директоров.

— Политика — прекрасное убежище для людей с сомнительной репутацией, мастер Брюс, — невозмутимо заметил Пенниуорт, поправляя салфетку. — Мой покойный дядя в Йоркшире тоже баллотировался в окружные судьи сразу после того, как у соседей пропала дюжина племенных овец. К несчастью для него, избиратели умели считать шерсть.

— В Метрополисе овец считать некому, — парень сделал еще один глоток, разглядывая пустые улицы за окном. — Лекс зальет избирателей бесплатным супом, пообещает работу на фабриках и купит город оптом. Он умен, чертовски опасен и теперь будет прикрывать свои темные делишки флагом конфедерации и гимном морской пехоты.

Уэйн поставил пустой рокс на стол, пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал прямой номер Люциуса Фокса.

Гудок прошел мгновенно.

— Ты видел? — без предисловий спросил Люциус на том конце провода. В голосе управляющего слышалась тяжелая озабоченность.

— Видел, — ровно ответил Брюс. — Наш лысый друг решил пойти ва-банк.

— Это осложняет игру. Если Лютор получит мандат сенатора, комитет по оборонным ассигнованиям окажется под его влиянием. Он начнет тормозить наши гаусс-установки проверками безопасности, натравит инспекции на заводы в Бладхейвене и потребует аудита наших закрытых контрактов.

— Не успеет, — холодно отозвался юноша, и в его голосе прорезался сухой металл. — Выборы только осенью. До этого времени его избирательная кампания должна превратиться в кошмар. Свяжись с сенатором Хендерсоном. Пусть налоговая служба начнет выборочную проверку благотворительных фондов «ЛексКорп» прямо с понедельника. И слей Лоис Лейн копии экологических отчетов по буровым работам в Канзасе. Она вопьется ему в глотку с яростью бульдога.

— А что с Уоллер? — уточнил Фокс.

— Аманда уже знает, что делать, — усмехнулся Брюс. — Она не любит конкурентов на Капитолийском холме. Федералы тихо придушат пару его дочерних фирм в Техасе. А пока Лекс будет отбиваться от репортеров и судейских повесток, мы спокойно закончим монтаж третьего уровня «Ковчега». Пусть тратит миллионы на избирательные плакаты. Когда придет время, никакой мандат не спасет его от хорошей порции льда.

Брюс повесил трубку, подошел к панорамному стеклу и посмотрел на юг, где за плотной стеной дождя угадывались далекие огни Метрополиса.

Партия становилась все масштабнее. Пешки выходили в ферзи, ставки росли с каждым днем, но молодой хозяин Готэма лишь чувствовал, как в крови закипает чистый азарт настоящего стратега.

Президент Лютор? Звучит громко. Но даже президенты замерзают при температуре жидкого азота.

Тяжелые кованые створки ворот старого ботанического резервата на дальнем холме поместья Уэйнов разошлись без единого скрипа. Этот викторианский купол из клепаного чугуна и граненого хрусталя стоял заброшенным добрых сорок лет, пока бригады Фокса не превратили его в закрытую климатическую станцию.

Внутри царила теплая оранжерейная ночь. Воздух был густым, влажным, пропитанным ароматом цветущей бругмансии, прелой коры и терпкой сладостью диких лилий. Сквозь стеклянные секции свода падал пепельный свет луны, серебря широкий травяной ковер поляны в самом сердце парка.

На складном столике под раскидистыми ветвями реликтовой магнолии стоял переносной кассетник «Айва». Из маленьких колонок плыл гитарный перебор Криса Айзека — тягучая баллада «Wicked Game», звучавшая в девяносто первом из каждого ночного радиоприемника, идеально растворялась в шелесте широких листьев. Рядом ведерко со льдом охлаждало бутылку белого бургундского, а пара тонких бокалов тускло отсвечивала хрусталем.

Памела шагнула на мокрую траву, сбросив на ходу туфли на шпильках.

В лунном полумраке ее медные локоны казались темным золотом, рассыпанным по открытым плечам. На девушке было струящееся платье из шелка цвета болотного мха на тонких бретелях, мягко очерчивавшее плавные линии бедер. Босые ступни погружались в прохладную зелень, и на бледном лице ботаника читался чистый восторг.

— Ты безумец, Брюс, — негромко произнесла она, поворачиваясь к спутнику и принимая из его рук наполненный бокал. — Собрать под одной крышей образцы аконита, ядовитого дурмана и амазонской диффенбахии, да еще настроить им идеальную влажность... Большинство людей в этом месте задохнулись бы от страха через пять минут. Здесь яда в воздухе больше, чем в заводском отстойнике.

— Большинство людей не умеют ценить правильную компанию, Памела, — Уэйн подошел ближе, держа в пальцах второй бокал.

На парне были темные брюки и расстегнутая на две пуговицы льняная сорочка с закатанными рукавами. Юноша смотрел на нее без светской маски, открыто и насмешливо:

— Ты жаловалась, что городские рестораны пахнут бензином и чужими духами. Вот твой личный заповедник. Никаких любопытных репортеров, никаких сенаторов. Только ты, твои смертоносные любимцы и хорошее вино.

Айсли сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия. Тонкий минеральный вкус напитка с нотками спелой груши приятно осел на языке:

— Вино превосходное. Но скажи честно, мистер Уэйн, ты совсем не боишься стоять так близко к этой клумбе? Вон те белые колокольчики за твоей спиной — сорт ночного паслена с верховьев Ориноко. Достаточно слегка надломить стебель, и пыльца вызовет паралич сердца быстрее, чем ты успеешь вспомнить молитву.

— Пусть попробуют, — усмехнулся Брюс, ставя свой бокал на столик и протягивая ладонь девушке. — Пока рядом со мной их главная повелительница, я чувствую себя в полной безопасности. Потанцуй со мной, Пэм.

Айсли насмешливо вскинула бровь, но руку не отдернула. Тонкие прохладные пальцы легли в его широкую ладонь. Бокал отправился следом за первым на серебряный поднос, и девушка шагнула в объятия миллиардера.

Они двигались медленно, едва переступая босыми ногами по шелковистому ковру газона под неторопливый гитарный ритм. Памела положила левую руку ему на плечо, ощущая плотные мышцы под тонким льном рубашки. Правая ладонь Брюса властно легла на ее талию, притягивая тонкий стан вплотную к себе.

— Знаешь, Уэйн, ты очень странный хищник, — прошептала она, запрокинув голову и вглядываясь в его серые глаза. — Все вокруг твердят, что ты опасен. Селина шипит, стоит назвать твое имя, газетчики боятся твоего взгляда, а ты приволакиваешь меня в ядовитый сад, включаешь грустную музыку и делаешь вид, что умеешь быть нежным.

— Я не делаю вид, Пэм. Я просто беру то, что мне действительно дорого, — тихо ответил Брюс, наклоняясь к ее лицу.

От ее кожи пахло горьким миндалем, сырым мхом и свежим жасмином. Этот аромат дурманил голову сильнее любого коньяка.

— Слова, — мурлыкнула рыжеволосая красавица, но ее дыхание сбилось, когда губы юноши коснулись пульсирующей жилки на ее шее.

Памела вздрогнула от неожиданного жара, ее пальцы судорожно сжались на плече Брюса. Юноша не спешил. Он целовал ее шею, ключицы, поднимаясь выше к острому подбородку, пока девушка сама не подалась навстречу, накрыв его рот требовательным, голодным поцелуем.

Вкус ее губ отдавал холодным вином и опасной сладостью. Никаких светских расшаркиваний не осталось: Памела целовала его жадно, сплетаясь языком с его дыханием, запуская тонкие пальцы в темные волосы на затылке парня. Ее тело прижалось к нему всем весом, шелк платья натянулся, выдавая дрожь возбуждения.

Брюс перехватил ее под бедра, оторвал от земли и одним движением опустил на влажную зеленую траву прямо посреди раскрывшихся ночных бутонов.

Девушка тихо охнула, когда спина коснулась прохладной поляны, разметав огненные кудри среди папоротников. Тонкие бретели платья соскользнули с плеч от нетерпеливого рывка мужских рук. Ткань натянулась на высокой груди, обнажая бледную кожу, покрывшуюся мелкими мурашками от вечерней прохлады и вспыхнувшего огня.

— Брюс... они же ядовитые... — выдохнула Памела, но в ее изумрудных глазах полыхало дикое, пьяное пламя, начисто отрицавшее любые предостережения.

— Плевать, — хрипло бросил парень, прижимая ее запястья к мягкой земле по обе стороны от головы.

Одежда слетела за считанные секунды, брошенная прямо на влажные листья.

Их близость на этой сочной поляне была лишена напускной красивости дорогих спален. Это была чистая, яростная страсть без тормозов. Брюс вошел в нее глубоко и резко, заставив девушку вскрикнуть в гулкую тишину оранжереи. Ее длинные ноги мгновенно обвили его поясницу, вжимая мужчину в себя с удивительной для хрупкого тела силой.

Она не просила пощады. Напротив, Памела выгибалась дугой навстречу каждому тяжелому толчку, царапала его спину ногтями, оставляя алые следы на смуглой коже, и стонала в темноту без всякого стеснения. Листья редких орхидей сминались под их телами, лопались стебли, осыпая их плечи белыми и лиловыми лепестками, а горьковатый сок растертых растений смешивался с солоноватым потом их кожи.

— Еще... боже, Брюс, не смей останавливаться! — хрипела она ему в самое ухо, впиваясь зубами в твердое плечо парня.

Юноша вбивал ее в пружинящий ковер мха, упираясь коленями в землю и задавая бешеный, сокрушительный темп. Музыка из магнитолы давно утонула в звуках их тяжелого дыхания и шорохе растерзанных трав. Напряжение скрутило тело девушки тугим узлом, пока не разорвалось острой, долгой вспышкой восторга, заставившей ее забиться в сладких судорогах под весом молодого миллиардера. Спустя секунду, глухо зарычав от избытка сил, выплеснул свое напряжение и Брюс, рухнув на ее обнаженную грудь.

Ночь вокруг медленно возвращала свои права.

Капли конденсата срывались с хрустальных балок купола, глухо разбиваясь о широкие листья магнолии. Прохладный сквозняк остужал разгоряченные тела, а вокруг них кружились тонкие ароматы потревоженных ночных цветов.

Брюс перекатился на спину, заложив руки за голову, и шумно перевел дух.

Памела приподнялась на локте, смахивая прилипшую к влажной щеке прядь огненных волос. Листья папоротника запутались в ее кудрях, по бледным ключицам рассыпались мелкие царапины и следы поцелуев, но на ее губах играла ослепительная, победная улыбка. Зеленые глаза девушки светились в лунном свете тем самым колдовским, торжествующим огнем истинной хозяйки джунглей, покорившей своего зверя.

Она протянула тонкую руку, сорвала помятый фиолетовый бутон белены и насмешливо провела мягкими лепестками по мускулистой груди юноши, оставляя влажную дорожку на его коже:

— Ну что, завоеватель миров? Пульс в норме, зрачки целы. Кажется, мои яды сегодня признали твое превосходство.

Брюс повернул к ней голову, поймал ее пальцы с цветком и поднес их к губам, глядя в это сияющее, дерзкое лицо с нескрываемым восхищением:

— Твои цветы ни при чем, милый плющик. Главный яд здесь — ты сама. И я готов пить его хоть каждую ночь до самого рассвета.

Памела тихо, счастливо рассмеялась, роняя бутон в траву, и доверчиво опустила голову ему на плечо. Свет ее зеленых глаз в полумраке сада действительно стоил всех выигранных битв на этом проклятом свете.

Тяжелая герметичная дверь со свинцовой прослойкой провернулась на центральном шпинделе и с шипением стравила давление, открывая проход в сектор глубокой изоляции «Ковчега». Здесь, на стометровой глубине под гранитным основанием Готэма, воздух был непривычно сухим и пах синтетическим спиртом, фреоном и едва уловимым горьким озоном.

По длинному коридору, вдоль которого мерно гудели свинцовые кожухи приточно-вытяжной вентиляции, шагал Брюс. Молодой человек сменил строгий офисный костюм на темный свитер грубой вязки и армейские брюки, заправленные в ботинки. В руках юноша держал дымящуюся фарфоровую кружку с черным кофе без сахара, лениво поглядывая на показания аналоговых стрелочных дозиметров, вмонтированных в массивные переборки через каждые десять ярдов.

В глубине центрального зала, залитого белым светом галогеновых ламп, гостей уже ждали.

Посреди помещения высился круглый секционный стол из броневой стали, подключенный к отдельной криогенной магистрали. По гибким шлангам в станину непрерывно подавался жидкий азот, отчего металлические опоры покрылись ровным слоем инея. По одну сторону стола стоял Виктор Фрис: ученый облачился в плотный прорезиненный фартук поверх синего свитера, а его бесстрастное лицо скрывали толстые круглые очки с поляризационными стеклами. Напротив нервно расхаживал Хьюго Стрендж. Беглый профессор психиатрии сменил засаленный халат на белоснежный лабораторный комбинезон и непрерывно потирал холеные пальцы, поглядывая на накрытые сапфировым стеклом ложементы.

— Джентльмены, — Брюс подошел к столу, поставил кружку на край верстака и оперся ладонями о холодный металл. — Люциус подписал счета на три миллиона долларов за редкие изотопы из Европы, а Слейд уже второй день жалуется, что его парни в Бладхейвене сидят без работы. Надеюсь, вы позвали меня сюда не для того, чтобы показать очередной график распада радиоактивных элементов на школьном мониторе.

Стрендж криво усмехнулся, поправив золотую оправу очков, и первым шагнул к пульту управления:

— Графики оставьте для дураков из патентного бюро, мистер Уэйн. Нормальные ученые мыслят анатомией. Пока весь мир молится на ракеты «Томагавк» и считает, сколько танков сгорело в кувейтских песках, мы препарировали саму концепцию божественного бессмертия.

Профессор нажал тумблер на панели, и вакуумный купол в центре стола с мягким шипением поднялся вверх на гидравлических штоках.

Внутри ложемента, в отдельных гнездах из полированного свинца, покоились три типа боеприпасов. Сквозь полудюймовый защитный экран пробивалось тусклое, пульсирующее изумрудное свечение, от которого стрелка контрольного рентгенметра на стене едва заметно шелохнулась, замерев на безопасной границе зеленого сектора.

Фрис взял со стойки длинный пинцет с тефлоновыми губками, аккуратно подцепил массивный патрон калибра двенадцать и семь десятых миллиметра и повернул его к свету:

— Стандартный винтовочный патрон пятидесятого калибра для тяжелой винтовки «Макмиллан», с которой работает Флойд. Но стандартная здесь только гильза и пороховая навеска. Сердечник отлит из обедненного урана, покрытого слоем пиролитического графита. А вот дальше начинается физика, ради которой мы потратили ваши миллионы.

Виктор опустил патрон обратно, указав пинцетом на едва заметную насечку на медном пояске:

— Внутри головной части находится полость с суспензией измельченного метеоритного кристалла в жидком гелии. Напыление на внешней оболочке — микронный слой зеленого изотопа, связанный полимерной смолой. При выстреле пороховые газы не разрушают структуру благодаря термостойкой донной вставке. Скорость пули на срезе ствола — почти три тысячи футов в секунду.

— Красивая гильза, Виктор, — спокойно заметил Уэйн, прищурившись. — Но обычная стальная болванка отскакивает от груди летающего фермера, словно горох от чугунной сковороды. Почему этот патрон не сплющится в лепешку при контакте с его эпидермисом?

Стрендж подался вперед, в его глазах вспыхнул знакомый фанатичный блеск исследователя:

— Потому что вы мыслите категориями земной баллистики, Брюс! Сила этой особи — не в плотности мускулов. Это биологический фотосинтез колоссального масштаба. Каждая клетка его тела работает как микроскопический ядерный реактор, поглощающий излучение желтого солнца. Его клеточная мембрана держит кинетический удар только до тех пор, пока митохондрии генерируют плотное силовое поле вокруг белковых цепей.

Хьюго ткнул тонким пальцем в сторону пули:

— Излучение смолвильского камня работает в противофазе. Достаточно поднести этот минерал на дистанцию в три ярда, как клеточный метаболизм пришельца падает на восемьдесят процентов за доли секунды. Поле схлопывается. Неуязвимый титан превращается в обычного человека из плоти и костей, только очень испуганного. В момент, когда пуля Лоутона коснется его кожи, напыление снимет защитный барьер, а урановый сердечник войдет в грудину так же легко, как каленый нож входит в подтаявшее фермерское масло.

— А дальше сработает мой состав, — ровным, ледяным голосом продолжил Фрис. — Донный заряд подорвет внутреннюю капсулу прямо в грудной полости. Жидкий азот мгновенно заморозит ткани легких, превратив альвеолы в ледяную пыль, а десятки микроскопических осколков радиоактивного кристалла осядут в кровотоке. Даже если особь попытается регенерировать за счет солнечного света, чужеродный изотоп в сердечной мышце вызовет необратимый химический некроз. Время агонии — не более полутора минут.

Брюс медленно провел ладонью по гладкому краю стального стола, разглядывая смертоносные изделия:

— Лоутон оценит. С пятисот ярдов он всадит эту пулю ему точно между ребер. А что во втором гнезде?

Стрендж вынул из лотка короткий толстый цилиндр с широкой резьбой на донце — выстрел для подствольного гранатомета калибра сорок миллиметров. Корпус гранаты был выточен из анодированного алюминия и выкрашен в матовый черный цвет:

— Игрушка для ближнего боя. На случай, если божество решит спуститься с небес и устроить драку в замкнутом пространстве. Аэрозольный картридж мгновенного распыления. Мы назвали его «Сумерки».

— Состав нестабилен при комнатной температуре, — добавил Виктор, поправляя очки. — Внутри гранаты находятся две изолированные камеры. В первой — тонкодисперсная пыль криптонита, измельченная в ультразвуковой мельнице до фракции в два микрона. Во второй — летучий паралитический газ на основе нейротоксинов, предоставленных доктором Айсли. При детонации образуется плотное зеленое облако диаметром в двадцать ярдов. Газ оседает на слизистых оболочках, проникает сквозь поры кожи и намертво забивает дыхательные пути. Особь теряет ориентацию, падает на колени и начинает задыхаться собственной кровью. Слейд сможет расстреливать его в упор, пока тот будет пытаться сделать вдох.

Уэйн взял со стола деревянный карандаш, лежавший возле блокнота, подцепил им тяжелый патрон за проточку гильзы и поднял на уровень глаз. Зеленый отблеск металла отразился в серых зрачках молодого миллиардера:

— Вы проделали великолепную работу, господа. Но как насчет периода полураспада? На открытом воздухе изотоп сохраняет стабильность?

— Около сорока часов после снятия свинцовой рубашки, — сухо ответил Фрис. — Дальше начинается деградация кристаллической решетки, и интенсивность излучения падает в геометрической прогрессии. Поэтому боекомплект для штурмовых групп будет храниться в герметичных термоконтейнерах с питанием от бортовой сети броневиков. Заряжать магазины придется непосредственно перед выходом на рубеж атаки.

— Мы также разработали инъекторы, — вмешался Стрендж, указывая на узкий металлический стилет с толстым поршнем на рукояти. — Керамическая игла, способная пробить автомобильную дверь. Внутри — три кубика концентрированного раствора солей минерала. Если ваш ручной монстр Нанауэ сумеет зафиксировать пришельца в захвате хотя бы на пару секунд, одного укола в сонную артерию хватит, чтобы навсегда выжечь центральную нервную систему пришельца.

Брюс аккуратно опустил патрон обратно в свинцовое гнездо и бросил карандаш на верстак. Парень сделал глоток остывающего кофе, и на его губах появилась спокойная, безжалостная усмешка:

— Прекрасно. Мы не станем ждать, пока наш летающий друг решит надеть трико и объявить себя спасителем человечества. Лекс Лютор уже начал тратить миллионы на избирательную кампанию в Сенат, наивно полагая, будто мандат защитит его от конкурентов. Пусть тешит свое самолюбие. Пока политики спорят о налогах и делят кресла на Капитолии, мы забираем в свои руки абсолютный инструмент контроля.

Юноша повернулся к ученым, и в его голосе зазвучала сталь:

— Начинайте штучное производство. Снарядить пять сотен патронов для винтовок Лоутона, две сотни выстрелов для подствольников и подготовить шесть инъекторов для группы захвата. Слейд лично отберет двадцать ветеранов для тренировок с муляжами боеприпасов в условиях нулевой видимости.

— А капсула глубокой заморозки? — поинтересовался Виктор, глядя сквозь темные стекла очков. — Если мы захватим особь живой, одного льда будет недостаточно.

— Капсулу смонтируют в шестом секторе до конца месяца, — отрезал Брюс. — Стены из свинца толщиной в фут, замкнутый контур циркуляции жидкого гелия и радиационные излучатели по всему периметру камеры. Если он выживет после нашей первой встречи, он уснет в этой банке на столько лет, сколько потребуется, чтобы доктор Стрендж разобрал его ДНК до последнего нуклеотида.

Хьюго жадно облизнул пересохшие губы, потирая руки:

— Живой бог на лабораторном столе... Наука еще не видела подобного триумфа разума над слепой природой.

— Это не триумф науки, Хьюго, — Брюс развернулся к выходу, на ходу допивая кофе. — Это обычная санитарная обработка территории. Человечество слишком долго ползало на коленях перед небесными знамениями. Пора показать небесам, что пуля из земной стали убивает любых богов без лишних молитв.

Тяжелая дверь шлюза с глухим лязгом захлопнулась за спиной Уэйна, оставив ученых в холодном сиянии рукотворного апокалипсиса.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Глава 21

Октябрьский ливень хлестал по вывескам закусочных вдоль Четвертой авеню, превращая неоновые надписи в дрожащие маслянистые разводы на мокром асфальте. Ветер с залива трепал брезентовые навесы, гонял по водостокам пожелтевшую рекламу осенних распродаж и бил тяжелыми струями в серый фасад центрального полицейского управления. В Централ-сити пахло надвигающейся грозой: острый привкус озона смешивался с запахом мокрого бетона, прокисшего фастфуда и сырой штукатурки старого полицейского участка.

На четвертом этаже управления, в полутемной лаборатории криминалистической экспертизы, монотонно щелкал таймер центрифуги.

Барри Аллен сидел за заваленным бумагами столом, прижимая трубку служебного дискового телефона к плечу и торопливо строча отчет перьевой ручкой. Молодой криминалист выглядел уставшим: светлый пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были закатаны до локтей, а галстук сбился набок. За огромным стрельчатым окном под самой крышей то и дело вспыхивали зарницы, на мгновение заливая химические стеллажи мертвенно-белым светом.

В углу стола дымилась кружка с остывшим растворимым кофе, рядом лежали два недоеденных пончика в бумажном кульке и новенький пейджер «Моторола», купленный в кредит на прошлой неделе.

— Капитан Фрай, я прекрасно понимаю сроки, — частил Барри, поправляя свободной рукой очки. — Но токсикологический анализ по телу со стоянки дальнобойщиков требует времени. Реактивы старые, центрифуга греется каждые двадцать минут, а наш спектроскоп помнит еще высадку на Луну. Если вы хотите железные улики для окружного прокурора, мне нужно еще хотя бы три часа...

Дверь лаборатории распахнулась без стука, и на пороге возник сам капитан Дэрил Фрай. Старый детектив стряхнул капли с полей мокрой фетровой шляпы, держа в толстых пальцах распечатанный бланк с золотистым тиснением и гербом благотворительного фонда Уэйна.

— Забудь про свои пробирки до утра, Аллен, — пробасил Фрай, подходя к столу и бросая бумагу прямо поверх протокола вскрытия. — Только что звонили из мэрии. Наш департамент выиграл специальный федеральный грант на полную модернизацию технической службы. Четыреста тысяч баксов прямиком из Готэма, от парней Томаса Уэйна.

Барри опешил, округлив глаза за стеклами очков:

— Четыреста тысяч? От Уэйна? Капитан, но мы даже заявку не подавали! Наш запрос на обновление оборудования висит в городском совете с позапрошлого года!

— Большие шишки сами знают, кому давать деньги, сынок, — усмехнулся капитан, расстегивая тяжелый плащ. — Их представители уже внизу, оформляют документы с интендантом. В понедельник сюда завезут швейцарские хроматографы и нормальные японские микроскопы. А прямо сейчас у нас ЧП на южной окружной. Окружной шериф нашел сгоревший седан в кювете возле зернохранилища. Внутри два трупа, гильзы сорок пятого калибра, а местный коронер напился в стельку на дне рождения шурина.

Фрай ткнул пальцем в сторону вешалки:

— Хватай свой чемодан и дуй на трассу шестьдесят шесть. Патрульные уже перекрыли сектор. Дождь смывает следы пороха с обшивки, так что шериф ждет криминалиста с нормальными руками. Машина на дежурной стоянке заправлена.

— Но капитан, гроза... — Аллен бросил тревожный взгляд на стрельчатое окно, по стеклу которого стекали тяжелые ручьи воды. Небо за окном набухло фиолетовой чернотой, а воздух в комнате казался настолько плотным, что волоски на предплечьях парня встали дыбом. — У меня здесь реакция окисления идет, я оставил кислоты открытыми...

— Запри лабораторию на ключ и марш в машину, — отрезал капитан, разворачиваясь к выходу. — Если окружной прокурор из-за твоих кислот потеряет двух свидетелей по делу картеля, ты до конца года будешь мыть полы в тире. Живее, Аллен.

Барри тяжело вздохнул, натянул пиджак, торопливо защелкнул замки потертого кожаного саквояжа с реактивами и накинул плащ. Парень бросил последний взгляд на стройные ряды стеклянных колб на центральном стеллаже, повернул ключ в массивном латунном замке дубовой двери и торопливо зашагал по гулкому коридору вниз, к служебному выходу.

Спустя три минуты его старенький серый «Форд Гранада» выкатился со служебной парковки, разрезая фарами мокрую стену ливня.

Машина успела отъехать от города всего на шесть миль. Трасса на юг тонула в густом тумане, видимость упала до тридцати ярдов, а дворники едва справлялись с потоками воды на лобовом стекле. В радиоприемнике сквозь треск помех хрипел старый кантри-хит, когда из белесой пелены впереди внезапно вынырнули габаритные огни двух тяжелых черных фургонов «Шевроле», перекрывших обе полосы движения.

Аллен нажал на тормоз. Машину слегка занесло на мокром полотне, но парень удержал руль, остановившись в паре ярдов от выставленных аварийных конусов.

— Черт побери, дорожники опять забыли выставить знаки... — пробормотал криминалист, потянувшись к бардачку за служебным удостоверением.

Он не успел коснуться пластиковой крышки.

Боковые двери фургонов распахнулись синхронно, без лишнего шума. С обеих сторон к седану подошли четверо мужчин в глухих прорезиненных штормовках без шевронов и знаков различия. Их лица скрывали глубокие капюшоны, а двигались они с той плавной, обманчивой мягкостью, которая отличает кадровых армейских диверсантов от обычных полицейских патрульных.

Водительская дверь «Форда» распахнулась настежь. Струя холодного дождя ударила Барри в лицо, а в салон заглянул офицер с коротко стриженными седыми висками и жестким, выдубленным ветрами лицом.

Рик Флэг даже не доставал пистолета из кобуры под мышкой.

— Мистер Аллен? — голос полковника прозвучал спокойно, почти по-отечески, перекрывая монотонный рокот грома.

— Да... я криминалист управления полиции, спешу на вызов шерифа, — растерянно забормотал Барри, протягивая жетон. — В чем дело, парни? Авария на мосту?

— Вызов отменен, Барри. Как и ваша служба в полиции Централ-сити, — мягко произнес Флэг.

Оперативник за спиной полковника сработал с хирургической точностью. Тонкая латунная трубка пневматического инъектора коснулась шеи парня через открытое окно с пассажирской стороны. Раздался крошечный щелчок, похожий на звук лопнувшего мыльного пузыря.

Аллен дернулся, захлопал ресницами, пытаясь сфокусировать взгляд на сером воротнике офицера:

— Что... что это?..

— Специфический седативный коктейль профессора Стренджа, сынок, — ответил Рик, придерживая обмякшее тело молодого человека за плечи, чтобы тот не ударился головой о рулевую колонку. — Никакой головной боли, никаких судорог. Обычный глубокий сон на четырнадцать часов. Ты проснешься уже над Атлантикой, на борту чартерного «Боинга».

Второй оперативник ловко вытащил из внутреннего кармана плаща засыпающего криминалиста связку ключей от лаборатории, заменив ее запечатанным пакетом из плотного полиэтилена.

— В конверте твой новый заграничный паспорт, Барри, — негромко продолжал инструктаж Флэг, пока техники переносили парня на мягкие носилки внутри санитарного фургона. — А еще контракт на пять лет с исследовательской лабораторией Оксфордского университета. Должность ведущего токсиколога кафедры судебной медицины. Личный особняк в предместье, годовой оклад в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов и пожизненная медицинская страховка. Брюс Уэйн очень ценит талантливых ученых и не любит, когда светлые головы торчат в провинциальных моргах за триста баксов в неделю.

Аллен попытался пошевелить языком, но веки налились свинцом, а перед глазами поплыли радужные круги.

— А... мама... дело отца... — едва слышно прошелестел юноша, окончательно проваливаясь в черную вату медикаментозного забытья.

— Дело твоего отца уже на столе у лучших адвокатов Лондона и Нью-Йорка, — бросил Флэг, защелкивая ремни безопасности на носилках. — Если будешь сидеть тихо и не пытаться летать домой на праздники, через пару лет старика выпустят по УДО. Но если решишь проявить характер — британская виза аннулируется за пять минут, а дальше тобой займутся парни из МИ-6. Спокойной ночи, гений.

Двери фургона захлопнулись с глухим резиновым стуком. Тяжелая машина плавно развернулась на пустом шоссе и на приличной скорости взяла курс на закрытый военный аэродром под Чикаго. Старенький «Форд» криминалиста тем временем отогнали на заброшенную ферму в трех милях от дороги, где слесари Слейда уже готовили автоген для утилизации кузова.

В этот же самый момент в здании полицейского управления Централ-сити царило непривычное оживление.

Пока дежурный сержант на проходной подписывал накладные на поставку десяти новеньких компьютеров IBM и ящиков с американскими реактивами, по пожарной лестнице со двора поднялись трое.

Брюс шагал по скрипучим ступеням уверенно, не придерживаясь за перила. На молодом миллиардере был строгий темный дождевик из плотной ткани, руки скрывали тонкие кожаные перчатки, а в глазах читалось спокойное любопытство стратега, проверяющего последние расчеты перед генеральным сражением.

Следом поднимался Виктор Фрис, волоча за собой тяжелый чемодан с приборами электродинамического замера, а замыкал шествие Хьюго Стрендж. Беглый профессор психиатрии сменил лабораторный халат на элегантный шерстяной пиджак с замшевыми латками на локтях, непрерывно поправляя золотую дужку очков и жадно прислушиваясь к раскатам грома над крышей.

Связка ключей Барри Аллена мягко провернулась в скважине. Дубовая дверь отворилась, впуская ночных гостей в царство сухих реактивов и бумажной пыли.

— Лаборатория в нашем распоряжении, господа, — негромко произнес Брюс, прикрывая створку и не зажигая верхнего света. Достаточно было тусклого уличного фонаря за окном да пульсирующего сияния грозовых туч. — До пика фронта осталось ровно двадцать две минуты. Люциус заблокировал городскую диспетчерскую сеть: если местный трансформатор сгорит, аварийные бригады получат вызов с задержкой в три четверти часа.

Виктор опустил чемодан на пол, щелкнул замками и вытащил портативный осциллограф с длинными медными зондами:

— Ионизация воздуха в радиусе пятисот ярдов превышает норму в сорок раз. На крыше здания установлен стандартный латунный громоотвод с выходом на заземляющий контур шестьдесят второго года постройки. Шина окислилась, контакт нестабилен. При прямом попадании молнии заряд не уйдет в грунт, а пробьет арматуру перекрытия ровно по линии водопроводной трубы, проходящей за этим стеллажом.

Фрис указал щупом прибора на массивные деревянные полки, где теснились десятки склянок из темного стекла с притертыми пробками.

Стрендж подошел к полкам почти вплотную. Глаза профессора за толстыми линзами вспыхнули лихорадочным, фанатичным огнем. Он раскрыл свой саквояж, доставая несколько небольших пластиковых контейнеров с фабричной маркировкой лабораторий «ГотКорп»:

— Какая ирония эволюции. Мальчик Аллен расставил реактивы строго по алфавиту, как прилежный школяр. Соляная кислота, эфиры, органические растворители... Но для истинного чуда природе не хватает точной настройки.

Хьюго быстро, с грацией опытного аптекаря принялся переставлять бутыли.

Его пальцы двигались стремительно и выверено: он откупорил емкость с концентрированным раствором азотнокислого серебра, добавил туда три грамма сульфата калия, переместил склянку с тяжелыми фторидами на верхний ярус и выставил по центру открытый флакон с органическим фосфатом:

— Мы смещаем точку воспламенения на пятьдесят градусов вниз. Когда плазменный шнур пробьет окно, температура в эпицентре достигнет трех тысяч Кельвинов. Эфиры испарятся мгновенно, создав газовую взвесь с высокой проводимостью. Пары кислот сформируют электролитический купол, удерживающий кинетический разряд внутри биологического объекта, а не рассеивающий его по помещению.

Стрендж отступил на шаг, любуясь своей работой, и повернулся к Уэйну с кривой, торжествующей усмешкой:

— Природа слепа, Брюс. Случайные молнии чаще всего просто превращают человеческое тело в обугленную биомассу. Но с нашей химической матрицей... этот заряд перестроит нервную систему реципиента на клеточном уровне. Межсинаптические связи ускорятся в миллионы раз. Это не просто скорость, это квантовое скольжение сквозь временные пласты.

— Меня не интересуют временные пласты, Хьюго, — холодно отозвался Уэйн, глядя на наручные часы. — Меня интересует боевой потенциал. Если наш громила не сгорит в этой печке, мы получим таран, против которого у пришельца из Канзаса не останется ни единого шанса на маневр.

Брюс подошел к окну и бросил взгляд вниз, во внутренний двор управления.

Там, скрытый плотной пеленой ливня, тихо заурчал дизелем тяжелый бронированный рефрижератор с логотипом мясной фабрики Готэма. Задние двери машины плавно разошлись в стороны, и на мокрый бетон ступила колоссальная фигура в непромокаемом брезентовом плаще размером с корабельный парус.

— Готовьте датчики, джентльмены, — Брюс нажал клавишу внутренней связи на компактной армейской рации. — Слейд, поднимай Нанауэ наверх. Пора познакомить нашего малыша с большой наукой.

Старые дубовые стропила полицейского управления Централ-сити глухо вздрагивали от каждого удара грома, словно здание вот-вот готово было сорваться с фундамента и рухнуть на мокрые мостовые. Под самым потолком мансарды тускло мигали две аварийные лампы в железных сетках, бросая длинные косые тени на ряды химических столов, штативы и пожелтевшие протоколы старых допросов. Огромное круглое окно-розетка в торце зала вибрировало от ураганного ветра, и сквозь мутные, исхлестанные дождем стекла казалось, будто черное небо над городом кипит раскаленным свинцом.

Тяжелые створки грузового лифта со скрежетом разошлись, и бетонный пол лаборатории просел под тяжелой поступью.

В помещение протиснулся Нанауэ. Исполин едва не задел массивным гребнем дверной косяк, недовольно сопя и отряхивая воду с широкой серой морды. Поверх темно-синей чешуи на великане был натянут гигантский бандаж из матового кевлара и титановых пластин, стянутых широкими стропами на груди и мощном брюхе. От пояса полубога к полу тянулись две гибкие медные шины толщиной в мужскую руку каждая, заканчивавшиеся массивными заземляющими башмаками, которые с сухим железным грохотом волочились по линолеуму.

В когтистой трехпалой лапе Король Акул сжимал здоровенный копченый свиной окорок на кости, от которого с смачным чавканьем отдирал зубами пласты жирного мяса величиной с журнальный лист.

— Брюси, ты опять меня надул, — прогудел монстр, оглашая своды мансарды низким, вибрирующим басом, от которого жалобно зазвенели пустые пробирки на стеллажах. — Ты обещал, что мы едем на курорт. Говорил: «Нанауэ, дружище, снимем напряжение, погреем бока в модном солярии, попьешь коктейлей с зонтиками». А притащил в пыльный чулан к мертвецам. Здесь воняет тухлым уксусом, кислыми щами и старыми сапогами. От этого запаха у меня в жабрах свербит так, будто туда насыпали стирального порошка.

Великан с хрустом перекусил бедренную кость пополам, высасывая костный мозг, и уставился круглым темным глазом на молодого хозяина империи.

Брюс стоял у края лабораторного стола, неторопливо натягивая высокие резиновые диэлектрические перчатки поверх рукавов куртки.

— Перестань ныть, Нанауэ, — спокойно отозвался юноша, даже не обернувшись. — Солярий ты получишь через пару минут. Причем такой мощности, о которой в твоем Тихом океане даже не слышали. Если простоишь ровно на отметке и не дернешься, на обратном пути в Готэм я велю Слейду загнать на твой склад фуру с телячьими полутушами из Огайо. С чесноком, розмарином и крупной солью, как ты любишь.

Монстр на секунду замер, шумно втянул воздух ноздрями и довольно осклабился тройным рядом зубов:

— С розмарином — это дело. Только скажи этим двум головастикам в скафандрах, чтобы не целились в меня своими стекляшками. Они меня нервируют.

У противоположной стены, за массивными передвижными экранами из полудюймового свинца, суетились двое ученых.

Виктор Фрис и Хьюго Стрендж выглядели как исследователи радиоактивных катастроф: тяжелые защитные прорезиненные костюмы оранжевого цвета, фартуки с освинцованной подкладкой и герметичные шлемы с узкими смотровыми щелями из кварцевого стекла. Фрис неотрывно следил за зеленым лучом электронно-лучевой трубки на переносном осциллографе, пальцы в толстых перчатках плавно вращали регуляторы частоты:

— Разность потенциалов между нижним краем грозового фронта и шпилем управления достигла ста сорока миллионов вольт. Плотность статического заряда на куполе растет по экспоненте. Через девяносто секунд мы выйдем на точку пробоя диэлектрического барьера воздуха.

Стрендж, прильнув к окуляру спектрального детектора, нервно переступал с ноги на ногу. Голос профессора, приглушенный мембраной респиратора, звучал сипло, но в нем клокотал чистый научный восторг:

— Проводимость идеальная. Эфиры на стеллаже за спиной особи уже начали испаряться от наведенного поля. Молекулярная взвесь солей серебра и фосфатов висит ровным облаком. Это не случайность, это абсолютная математическая неизбежность! Брюс, велите этому ихтиандру встать ровно по центру медного контура! Если он сместится хоть на фут, вектор удара уйдет в водопроводную трубу!

— Слышал команду, боец? — Брюс повернулся к чудовищу, скрестив руки на груди. — Встань на крест из изоленты. И брось кость, а то останешься без зубов.

Нанауэ недовольно буркнул что-то о неблагодарных работодателях, с жалобным хрустом проглотил остаток мосла целиком и тяжело перевалился на середину зала, встав аккурат под круглым окном-розеткой. Медные башмаки с лязгом зафиксировались в пазах стальной плиты, намертво соединенной с заземлением.

В лаборатории наступила странная, давящая тишина.

Гул городского дождя за окном внезапно словно приглушили подушкой. Воздух в помещении сделался плотным, вязким, словно патока, и наполнился резким металлическим привкусом жженой меди. Мелкие стеклянные пробирки на столах начали мелко, противно вибрировать. Листы бумаги с отчетами Барри Аллена сами собой оторвались от деревянной столешницы и плавно зависли в воздухе на высоте нескольких дюймов, удерживаемые чудовищным статическим полем.

Шершавая серо-синяя кожа Нанауэ покрылась мелкими искрами. Полубог удивленно моргнул, вытянул вперед когтистую лапу и посмотрел, как с кончиков пальцев с сухим треском срываются крошечные синие дуги:

— Эй... Брюси... Меня покалывает, как от тех медуз у рифа... Это и есть твой соляр...

Он не успел договорить.

Стеклянный купол круглого окна взорвался внутрь миллионом сверкающих хрустальных брызг.

Это не было обычной линейной молнией из учебников физики. С небес в лабораторию рухнул ослепительный, извивающийся жгут плазмы, в котором ослепительно-белый огонь переплетался с густыми янтарными и алыми всполохами чистой Силы Скорости. Грохот удара был такой чудовищной силы, что во всем полицейском квартале разом лопнули стекла в рамах, а штукатурка с потолка осыпалась плотным серым градом.

Плазменный столб толщиной в ствол векового дуба ударил прямо в затылок Нанауэ.

В ту же долю секунды стеллаж с реактивами позади великана разлетелся на куски. Концентрированная серная кислота, растворы солей тяжелых металлов, азотнокислое серебро, органические эфиры и редкие фосфаты, нагретые до трех тысяч градусов, мгновенно перешли в состояние раскаленного аэрозоля. Под давлением электромагнитного удара эта химическая буря с визгом впечаталась в раскрытые поры, жабры и чешую Короля Акул, окутав его густым мерцающим коконом.

Свинцовые экраны позади заскрежетали, когда ударная волна ударила в защитные стенки.

Фрис с силой вцепился в поручни осциллографа, спасая прибор от падения, а Стрендж зажмурился сквозь фильтры шлема, задыхаясь от перегрузки датчиков:

— Семьсот миллионов вольт! Сила тока зашкаливает за сто тысяч ампер! Земная биология должна испариться! Там не должно остаться даже костей!

Любой человек — будь то Барри Аллен или тренированный олимпиец — в этом пекле превратился бы в горстку обугленного пепла за сотую долю секунды, если бы не мистическая природа аномалии. Но Нанауэ не был человеком.

Внутри колоссального тела древнего тихоокеанского божества дремала генетическая память первобытного океана, способная выдерживать давление Марианской впадины и жар подводных вулканов. И когда чужеродная, космическая кинетическая энергия хлынула сквозь его нервные волокна, его клетки не сгорели.

Они начали жадно, ненасытно пожирать этот поток.

Нанауэ запрокинул массивную морду к пробитому потолку и издал такой первобытный, оглушительный рев, что кирпичные стены лаборатории пошли глубокими трещинами.

Это был не крик боли. Это был утробный, ликующий вой хищника, которому в глотку влили концентрированную ярость самого мироздания.

Тело акулы озарилось изнутри. Сквозь толстую шкуру проступила светящаяся сетка кровеносных сосудов, пульсирующих чистым золотым светом. Вокруг мускулистых рук и широких плеч великана закружились плотные вихри ветвистых желто-голубых молний, с сухим треском стегавшие по бетонному полу и мгновенно испарявшие воду. Медные шины заземления не выдержали нагрузки — полуметровые пластины просто расплавились, растекшись по линолеуму лужами кипящего металла.

А затем монстр распахнул глаза.

Черные, маслянистые бусины хищника исчезли. На их месте горели два слепящих неоновых прожектора — бездонные, яростные, переполненные электрическим штормом. Воздух вокруг Нанауэ начал смазываться, дрожать и преломляться, словно тяжелая махина больше не подчинялась законам земной гравитации и трения.

Великан сделал крошечный шаг вперед, и в ту же секунду лабораторию сотряс первый сверхзвуковой хлопок, разметавший обломки дубовых столов в щепки.

Брюс, прикрывавший лицо рукой в диэлектрической перчатке, медленно опустил ладонь.

Холодный предрассветный туман плотным белесым саваном укутывал заброшенную авиабазу стратегического командования в тридцати милях к западу от Централ-сити. На многокилометровых взлетно-посадочных полосах, когда-то рассчитанных на взлет тяжелых бомбардировщиков Б-52 с ядерным оружием на пилонах, сквозь трещины в бетоне пробивался бурый полынный сухостой. Рядом высились массивные полукруглые ангары с облупившейся маскировочной краской, от которых веяло запахом сырого ржавого железа, прелой травы и застоявшегося авиационного керосина.

У кромки главной рулежной дорожки стоял армейский трехосный фургон мобильного командного пункта, от которого тянулся кабель к переносной параболической антенне полевого радара.

Брюс стоял у капота армейского «Хамви», грея ладони о металлическую кружку с горячим черным кофе из термоса. На молодом миллиардере была темно-зеленая полевая куртка М-65 без шевронов, плотные армейские брюки и перчатки из мягкой кожи. Парень неторопливо потягивал горький напиток, разглядывая расстилавшуюся впереди прямую бетонную стрелу длиной в три с половиной мили.

Рядом, прислонившись спиной к крылу внедорожника, стоял Слейд Уилсон. Ветеран курил крепкую сигариллу без фильтра, пуская сизый дым в сырой утренний воздух. В правой руке наемник сжимал тяжелый механический секундомер швейцарской фирмы «Хейер» в стальном противоударном корпусе на брезентовом шнурке.

Единственный зрячий глаз Слейда с неприкрытым скепсисом буравил массивный силуэт в полусотне ярдов от них:

— Уэйн, ты тратишь мои нервы и казенное дизельное топливо, — прохрипел Уилсон, стряхивая пепел щелчком ногтя. — Я видел наемников всех сортов на четырех континентах. Видел психов на амфетаминах в Анголе, которые бегали быстрее джипов по саванне. Но это? Это две с половиной тонны сырого хряща, чешуи и жареного мяса. Акулы созданы для того, чтобы неторопливо жрать тюленей на отмели, а не бить рекорды на стометровке. Если эта туша разовьет скорость быстрее груженого лесовоза фирмы «Мак», я лично сожру этот секундомер вместе со стальной цепочкой.

Чуть поодаль, оперев сошки тяжелой крупнокалиберной винтовки «Макмиллан» на мешок с песком, на корточках сидел Флойд Лоутон. Снайпер лениво подкручивал барабанчик фокусировки тепловизионного прицела «АН/ПАС-13», чей массивный цилиндр тихо гудел криогенным охлаждением матрицы.

— Не суди парня строго, Слейд, — усмехнулся Лоутон, не отрываясь от резинового наглазника. — Вчера ночью в него прилетело полмиллиарда вольт чистой небесной благодати. У меня в детстве соседского пуделя задело оборванным проводом от столба, так он потом три недели носился по двору со скоростью почтового экспресса и лаял исключительно на ультразвуке. А тут целый морской бог.

— Заткнитесь оба и смотрите на дорожку, — спокойно бросил Брюс, сделав последний глоток и поставив кружку на плоский капот машины.

На стартовой позиции, раскинув мощные лапы, переминался Нанауэ.

Вид у Короля Акул был дикий и пугающий даже для привыкших ко всему ветеранов. Обожженный ночной грозой титановый бандаж местами оплавился, по широким серым плечам и гребню непрерывно скользили ветвистые искры цвета жженого янтаря, а из жаберных щелей с шипением вырывались густые клубы белого пара, пахнущего концентрированным озоном. Глаза чудовища горели ровным, слепящим неоновым светом, в котором больше не осталось сонной тупости — только первобытная, концентрированная мощь.

Великан нетерпеливо скреб когтями трехдюймовый бетон полосы. Звук напоминал визг циркулярной пилы по рельсу: куски армированного покрытия крошились под его пальцами, словно сухой гипс.

— Брюси! — прогудел Нанауэ, и в его низком басе отчетливо слышался странный высокочастотный гул, похожий на вой турбины взлетающего реактивного штурмовика. — У меня в пятках червяки ползают! Они зудят! Я могу уже бежать, или мне дальше стоять и греть задницу в этом болоте?!

Брюс поднял к губам портативную армейскую рацию:

— Пошел, Нанауэ. Пять миль по круговому периметру. Выжми из себя всё, что сможешь.

Секунду ничего не происходило. Полубог лишь чуть глубже присел на задние лапы, вбивая когти в шов между плитами.

А затем предрассветную тишину полигона разорвал грохот, сопоставимый со взрывом пятисотфунтовой авиационной бомбы.

Звуковой барьер лопнул прямо на стартовой черте с таким сокрушительным сухим треском, что стекла в наблюдательной вышке за четверть мили осыпались дождем осколков. Ударная волна спрессованного воздуха ударила по капоту «Хамви», впечатав тяжелую подвеску вниз на добрых четыре дюйма и сорвав брезентовый тент с кузова. Густой утренний туман в радиусе ста ярдов просто перестало существовать: его буквально сдуло во все стороны ударным фронтом, обнажив мокрое растрескавшееся полосовое покрытие.

Из-под лап Нанауэ веером брызнул сноп белых электрических искр и раскаленной каменной крошки.

Исполин не бежал в привычном понимании слова. Это было нечеловеческое, кошмарное скольжение сквозь пространство. Огромная серая масса весом в две с лишним тонны сорвалась с места с ускорением зенитной ракеты. Воздух вокруг чудовища мгновенно раскалился докрасна: позади бегущего гиганта вытянулся двадцатиярдовый шлейф из пламени, ионизированного газа и желтых дуг молний, вгрызавшихся в бетон.

На первом вираже трехсотметровой дуги рулежной дорожки трение разорвало верхний слой асфальта.

Многотонный монстр заложил крутой вираж под углом в сорок пять градусов к земле. Сила инерции должна была размазать его тело о стену ближайшего железобетонного капонира, но Сила Скорости, переплетенная с божественной физиологией, искривляла саму физику: Нанауэ ввинтился в поворот, оставив за собой две глубокие, дымящиеся борозды из кипящего, черного гудрона.

В кабине фургона оператор радара в панике схватился за наушники:

— Засечка на секторе три! Скорость объекта — тысяча сто миль в час! Полтора Маха и продолжает разгон! Он преодолел первую контрольную отметку за две целых и четыре десятых секунды!

Слейд выронил сигариллу изо рта. Наемник стоял неподвижно, его палец судорожно застыл на кнопке пуска секундомера, а единственный глаз расширился до предела. Механическая стрелка прибора едва успела сделать полтора оборота, когда дальний край взлетной полосы, терявшийся в утренней дымке, озарился яростной оранжевой вспышкой.

Воздушный поток от пронесшейся мимо туши взметнул в небо тонны гравия, сухой листвы и куски колючей проволоки, превратив взлетную зону в зону песчаной бури.

— Лоутон, цель на рубеже! — сквозь грохот закричал Уэйн, прижимая воротник куртки к горлу. — Перехват!

Флойд выругался сквозь зубы, вжимая приклад «Макмиллана» в плечо до хруста в ключице.

Снайпер мирового класса, способный сбить летящую гильзу со ста ярдов, лихорадочно вел ствол вдоль северного сектора. В зеленоватом окуляре тепловизора царил сплошной ад. Вместо силуэта цели экран заливало сплошной, пульсирующей полосой белого каления: датчики прибора просто слепли от температурного следа, который Нанауэ выжигал в атмосфере.

— Я не вижу контура! — орал Флойд, пытаясь упредить движение цели на три мили вперед. — Там сплошная стена огня, картинка плывет! Он движется быстрее, чем процессор обновляет кадры на матрице! Я даже палец на спуск положить не успе...

Фраза оборвалась на полуслове.

Воздух за спиной Лоутона внезапно провалился в вакуумную пустоту, словно кто-то выкачал атмосферу насосом. Запахло жженой шерстью, грозовым озоном и морской солью. Тяжелый хлопок схлопнувшегося звукового следа ударил стрелка в спину со свистом ураганного ветра, сорвав с его головы вязаную шапку.

Звук топота прибыл с запозданием в целую секунду.

Сзади Лоутона, материализовавшись буквально из ниоткуда, стоял Нанауэ. От исполина шел такой жар, словно рядом распахнули створку мартеновской печи. Светящиеся глаза акулы озорно сузились, пасть растянулась в шикарной зубастой ухмылке, и гигантская лапа с пятидюймовыми когтями с дружеским размахом опустилась прямо на бронированное плечо снайпера:

— Флойди! Кого выцеливаешь, дружище?!

Удар тяжелой длани, даже смягченный остатками скорости, вогнал Лоутона в сырой гравий обочины по самые колени. Винтовка стоимостью в двадцать тысяч долларов выскользнула из рук киллера, чудом не уткнувшись дульным срезом в грязь, а сам стрелок издал хриплый, сдавленный стон, пытаясь поймать ртом выбитый из легких воздух.

— Твою... мать... чудовище... — прохрипел Флойд, упираясь ладонями в мокрую землю и силясь выдернуть ноги из образовавшихся ям. — Ты мне ключицу... чуть в трусы не вбил... скотина плавником порожденная...

Слейд медленно опустил секундомер. Стрелка замерла на отметке в двадцать восемь секунд. Ровно столько потребовалось акуле, чтобы оббежать пятикилометровый аэродромный периметр по внешнему кольцу. Ветеран перевел взгляд с застывшего хронометра на дымящуюся полосу, где бетон кое-где вспучился пузырями, и тихо выругался на испанском:

— Безумие. Абсолютное, чистое безумие. Если эта гора мяса на такой скорости врежется в танк «Абрамс», от экипажа останется только мокрая кашица на бронеплитах.

Однако триумф скорости продлился недолго.

Неоновое сияние в глазах Нанауэ внезапно мигнуло, потускнело и сменилось мутной маслянистой пеленой. Искры на чешуе затрещали глухо, с перебоями, а затем и вовсе растворились в воздухе. Серая шкура чудовища на глазах потеряла блеск, сделавшись сухой, пепельной и дряблой.

Колоссальный метаболизм, разогнанный Силой Скорости до космических величин, мгновенно сожрал все внутренние углеводные и жировые резервы организма. Внутри полубога словно открылась черная дыра.

В утробе великана раздался такой оглушительный, утробный грохот, будто в пустом железном трюме танкера сорвался с цепей тридцатитонный якорь.

Нанауэ покачнулся, его массивные колени подогнулись, и двухтонная туша с глухим стоном рухнула боком на мокрую траву летного поля, взметнув фонтан грязи. Монстр судорожно царапал землю когтями, жаберные щели раскрывались до предела, с сипом выталкивая перегретый воздух, а из пасти капала густая вязкая слюна.

— Брюси... — засипел великан, и в его голосе звучала неподдельная смертная тоска, смешанная с диким, первобытным отчаянием. — Живот... пусто... кишки жрут сами себя... Я умираю, Брюси! Мои бока ссохлись! Я сейчас сожру этот трактор вместе с колесами! Мяса! Дай мне жрать, ради всех морских чертей! ЖРА-А-АТЬ!

— Успокойся, боец, никто не умрет, — Брюс даже не вздрогнул от дикого вопля.

Юноша спокойно поднес рацию к губам и нажал тангенту:

— Борт четыре, к рулежной дорожке два. Полный ход. Открывайте шлюзы на ходу.

Из-за угла полуразрушенного ремонтного ангара с ревом дизеля выкатился тяжелый десятитонный рефрижератор с матовым серым кузовом. Водитель резко затормозил в десяти ярдах от лежащего монстра, распахивая задние термоизолированные створки.

Внутри фургона, подвешенные на крюках вдоль всего потолка, плотными рядами висели замороженные телячьи и бычьи полутуши — стратегический запас свежего мяса из Небраски, доставленный по приказу Уэйна еще затемно.

Нанауэ не стал ждать приглашения.

Почуяв сырой мясной дух, полубог не встал на ноги — он пополз к кузову на четвереньках с прытью голодной гиены, волоча за собой тяжелый хвост. Первая трехсоткилограммовая туша была сорвана со стального крюка одним движением лапы. Острые треугольные зубы с хрустом вонзились в промороженную плоть, раскалывая ребра и кости, словно сухие ветки. Монстр глотал мясо огромными комьями, едва пережевывая, утробно урча и захлебываясь от жадности. Ледяная кровь брызгала во все стороны, пачкая бетон и траву, но полубог не обращал внимания, вгрызаясь во вторую тушу еще до того, как успевал проглотить первую.

Лоутон, кое-как выбравшись из ямы и отряхивая брюки от комьев грязи, с ужасом посмотрел на эту бойню:

— Господи Иисусе... Он же сожрет всю эту фуру за десять минут. Вместе с ящиками и водителем, если тот не успеет запереться в кабине.

— Пусть жрет, — холодно отозвался Брюс, доставая из внутреннего кармана куртки маленький блокнот в черном кожаном переплете и золотой автоматический карандаш. — Логистика Фокса выдержит и десять таких фур в неделю. Это ничтожная цена за то, что мы только что увидели.

Уэйн открыл чистую страницу, на которой ровным, каллиграфическим почерком был расписан план нейтрализации ключевых аномалий восточного побережья.

Напротив пункта «Субъект: Кал-Эл / Провинциальный фермер» стояла пустая графа «Инструмент перехвата на сверхзвуковых траекториях».

Парень плавно поднес грифель к бумаге и уверенным, твердым росчерком поставил там жирный черный крест.

Брюс захлопнул блокнот, пряча его обратно в карман, и посмотрел на поднимающееся сквозь туман холодное осеннее солнце.

Кларк Кент мог летать со скоростью звука, жечь танки лазерами из глаз и мнить себя неуязвимым божеством среди хрупких смертных. Но теперь у смертных появился собственный таран. Существо, способное разогнаться быстрее мысли, перехватить пришельца на лету, сбить с небес на землю и вцепиться челюстями в горло еще до того, как тот успеет осознать, откуда пришла смерть.

Первый бог на этой земле только что потерял свое главное преимущество.

На широком столе из мореного дуба в кабинете Уэйна не осталось свободного места.

Поверх полированного дерева легла тяжелая батиметрическая карта восточного Средиземноморья и Эгейского моря, прижатая по углам массивными латунными гильзами от корабельных орудий. Сверху ее перекрывали глянцевые снимки высокого разрешения, полученные с военных спутников оптической разведки KH-11 через закрытые каналы Аманды Уоллер. На мутных черно-белых кадрах среди греческих архипелагов зияло идеально круглое белое пятно — устойчивая температурная и гравитационная аномалия диаметром в тридцать миль, которую армейские радары упрямо списывали на слоистые циклоны и погрешности оптики.

За окнами башни привычно шумел вечерний Готэм. Дождь барабанил по бронированному стеклу, а из проигрывателя в углу комнаты лился приглушенный, меланхоличный джаз Чета Бейкера: неторопливая труба сплеталась с шелестом ночных улиц.

На столе в медной турке лениво поднималась густая пена свежесваренного колумбийского кофе, наполняя кабинет ароматом жженых зерен и кардамона.

У стола стояли двое. Люциус Фокс в расстегнутом жилете поверх кремовой сорочки задумчиво вертел в пальцах золотую логарифмическую линейку. Напротив него, заложив руки за спину, застыл адмирал в отставке Томас Стерлинг — сухой, жилистый старик с выдубленным океанскими ветрами лицом и цепким взглядом серых глаз. Стерлинг сорок лет командовал эскадрами в Тихом океане, пока Уэйн не переманил его на должность главы военно-морского департамента Wayne Maritime.

Брюс сидел во главе стола, откинувшись на спинку кресла с дымящейся чашкой в руках. На молодом хозяине кабинета была простая черная водолазка с засученными рукавами, а в глазах читалось ледяное, расчетливое спокойствие человека, привыкшего препарировать античные мифы языком логистики и геополитики.

— Итак, джентльмены, — Брюс сделал глоток кофе, указав кончиком карандаша на снимок аномалии. — Пентагон считает этот сектор слепой зоной. Греческие рыбаки шепчут о проклятых водах, где стрелки компасов сходят с ума, а корабли натыкаются на невидимые скалы. Но мы с вами знаем правду. Перед нами Темискира. Остров Рай.

Люциус поправил очки, вглядываясь в батиметрические изолинии:

— Если верить записям Стренджа и историческим хроникам Британского музея, мы имеем дело с замкнутой биосистемой под куполом направленного оптического и электромагнитного преломления. Магический барьер, возведенный олимпийскими богами три тысячи лет назад. Изолированный матриархат. Никаких внешних контактов, абсолютная автаркия.

— И армия профессиональных убийц, тренирующихся с младенчества, — сухо вставил адмирал Стерлинг, постучав сухим пальцем по папке в брезентовой обложке. — Слейд прислал мне свой оперативный план два часа назад. Полковник Уилсон мыслит категориями Корпуса морской пехоты времен высадки на Тараве. Он предлагает подогнать три переоборудованных сухогруза, развернуть дивизион тяжелых реактивных минометов и выжечь побережье напалмом и глубинными бомбами. А затем высадить наемников в дыхательных аппаратах под прикрытием термобарических зарядов.

Брюс негромко, искренне рассмеялся, покачав головой:

— Слейд прекрасный тактик для грязи в Анголе или зачистки складов в доках Готэма. Но в большой стратегии он мыслит как обычный сержант с ящиком динамита. Сжечь Темискиру? Забросать тысячелетние мраморные храмы белым фосфором?

Юноша наклонился вперед, опершись локтями о карту:

— Амазонки — это не банда наркоторговцев из трущоб. Каждая из них физически превосходит олимпийского чемпиона втрое, обладает регенерацией тканей и владеет копьем лучше, чем наши снайперы винтовками. Но главное даже не это. На острове подрастает принцесса Диана — живое оружие, вылепленное из глины и освященное кровью античных богов. Если мы устроим там бойню, мы получим не победу. Мы получим взбесившуюся полубогиню, которая выйдет в большой мир не с оливковой ветвью, а с мечом, жаждущим крови каждого смертного. И ни один наш гаусс-карабин ее не остановит, пока она будет сносить Белый дом.

— Тогда каков приказ, сэр? — Стерлинг прищурился. — Полная блокада? Выставить кольцо гидроакустических буев и топить каждую лодку, которая попытается покинуть барьер?

— Блокада — это объявление войны, адмирал. А войну выигрывает тот, кто заставляет противника сдаться добровольно, — холодно произнес Уэйн. — Мы пойдем другим путем. Путем британской Ост-Индской компании. Мы не станем ломать эти ворота тараном. Мы купим этот остров с потрохами.

Люциус удивленно вскинул бровь:

— Купим? Брюс, они живут в бронзовом веке. У них нет биржи, нет банков, им плевать на федеральные облигации и чеки на предъявителя. Чем ты собираешься платить царице, которая помнит походы Александра Македонского?

— Тем, чего у них нет и никогда не будет внутри их стеклянной банки, — Брюс достал чистый лист блокнота и быстро набросал несколько строк. — Любая изолированная цивилизация кажется монолитной только снаружи. Стоит присмотреться к ее быту — и ты увидишь зияющие дыры.

Парень повернул лист к Фоксу:

— Во-первых, металлургия. Амазонки куют доспехи и клинки из озерного железа и оловянистой бронзы. Их шахты на острове истощены сотни лет назад. Они берегут каждый наконечник стрелы, переплавляя старый лом. Мы дадим им сверхчистый титан, молибден, ванадиевые сплавы и листовую инструментальную сталь. Металл, перед которым их мечи кажутся глиняными черепками. Любой кузнец Ипполиты продаст душу за слиток титанового проката.

— Разумно, — медленно кивнул Фокс, вчитываясь в список. — Военная элита всегда падка на лучшее оружие.

— Во-вторых, медицина, — продолжал Уэйн, и в его голосе зазвучал сухой цинизм. — Боги даровали им долголетие, но они не избавили их от сепсиса, столбняка и воспаления легких. В закрытом анклаве любая царапина от ржавого дротика или сложный перелом — это недели мучений. Мы привезем им кристаллический пенициллин, стрептомицин, антисептики, стерильный шелк для швов и хирургический инструмент из нержавеющей стали. Когда их лекари увидят, как ампула с антибиотиком за сутки поднимает на ноги умирающую от горячки воительницу, они будут молиться на наши ящики усерднее, чем на алтарь Афины.

Брюс отпил остывший кофе и посмотрел на адмирала:

— В-третьих — дефицит роскоши и быта. На острове нет хлопка тонкой очистки, нет синтетических красителей, нет бумаги машинной выделки. Они до сих пор пишут на пергаменте из козьих шкур. Мы загрузим трюмы тончайшим шелком, стеклянной посудой, редкими книгами классических авторов, изъятыми из частных коллекций Европы, и лучшими сортами бургундских вин.

— А взамен? — тихо спросил Стерлинг. — Что мы потребуем взамен этой щедрости?

— Тайну, — отчеканил Брюс. — И поводок. Мы скажем Ипполите правду, но в правильной упаковке. Мы объясним царице, что за пределами ее туманного купола мир изменился. На дворе девяносто первый год. Небо бороздят спутники с радарами бокового обзора, под водой рыщут атомные субмарины с ядерными боеголовками, а ученые расщепляют атомы. Время античной изоляции кончилось. Рано или поздно случайный разведывательный самолет или гидрографическое судно пробьет их маскировку.

Уэйн встал, подошел к панорамному окну и бросил взгляд на огни города:

— Мы предложим им защиту от внешнего мира. Wayne Maritime возьмет на себя охрану внешнего морского периметра под видом экологического мониторинга. Мы гарантируем им тишину и покой. Взамен они обязуются соблюдать строгий нейтралитет, не выпускать своих воительниц за пределы барьера и вести любые дела с миром людей исключительно через нашего представителя. Если принцесса Диана захочет посмотреть на мир смертных — она увидит его только через наши фильтры и под нашим полным надзором. Никаких полетов в Вашингтон, никаких наивных речей о любви и мире в ООН.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Лишь саксофон с пластинки тихо выводил меланхоличную мелодию.

Адмирал Стерлинг покачал головой, в его выцветших глазах мелькнуло искреннее уважение старого морского волка к дерзкому плану:

— Это не просто торговля, мистер Уэйн. Это классический протекторат. Без единого выстрела превратить остров полубогов в закрытую резервацию, зависящую от наших поставок антибиотиков и листовой стали.

— Именно так строились империи, адмирал, — ровно ответил юноша. — Римляне завоевали Галлию не только легионами, но и амфорами с вином и солью. Теперь о прикрытии. Операция должна выглядеть стерильно для международной прессы и береговой охраны Греции.

Фокс открыл свой дипломат, вытащив планшет с чертежами:

— Исследовательское судно «Аргонавт». Сто сорок футов длины, ледовый класс, водоизмещение две тысячи тонн. Официально числится за Институтом океанографии фонда Уэйнов. На борту — глубоководные сонары, батискаф и лаборатория для изучения путей миграции средиземноморских кашалотов. Под килем смонтирован экранирующий пояс от магнитных аномалий.

— Экипаж? — уточнил Брюс.

— Двадцать человек, — доложил Стерлинг. — Капитан — ветеран флотской разведки из моих доверенных парней. Матросы — бывшие боцманы с эсминцев. Никакого автоматического оружия на палубе, только гражданские сигнальные ракетницы и пара карабинов в сейфе капитана на случай пиратов. Но в трюме смонтированы скрытые датчики давления и мобильный гидроакустический комплекс. Если из тумана выйдет хоть одна галера, мостик узнает об этом за пять миль.

— Идеально, — Брюс повернулся к столу и размашисто расписался на сопроводительных документах экспедиции. — Погрузку груза начать завтра ночью в доках Бладхейвена. Слитки металлов маркировать гражданскими бирками, медикаменты упаковать в герметичные алюминиевые контейнеры. Лично проконтролируйте, чтобы на ящиках не было армейских штампов Пентагона.

Парень посмотрел на адмирала холодным, не терпящим возражений взглядом:

— Через две недели «Аргонавт» должен выйти в заданный квадрат Эгейского моря. На переговоры я полечу лично. Царицы древности не привыкли разговаривать с клерками и матросами. Им нужен правитель.

Люциус аккуратно уложил бумаги в папку и тихо хмыкнул:

— Ты действительно собираешься ступить на остров, где мужчин убивают при первой же попытке подойти к берегу?

— Меня трудно убить тем, чего я ожидаю, Люциус, — усмехнулся Брюс, затушив окурок сигариллы в тяжелой пепельнице. — К тому же я везу им самые сладкие яды нашей цивилизации: комфорт, технологии и иллюзию безопасности. От этого оружия еще не устояла ни одна крепость на земле.

Штиль на границе Эгейского архипелага казался противоестественным, словно само время здесь завязло в густой морской соли.

Вода за бортом «Аргонавта» отливала чистейшей бирюзой, прозрачной до головокружения, но в полусотне ярдов по курсу эта лазурь упиралась в глухую, недвижимую стену жемчужно-белого тумана. Мгла поднималась от самой глади на добрую сотню футов, клубясь тяжелыми, слоистыми кольцами и наотрез отказываясь таять под лучами полуденного средиземноморского солнца.

На ходовом мостике стометровой исследовательской яхты тихо щелкали реле.

Капитан судна, старый флотский служака с обветренным лицом, постучал ногтем по стеклу гирокомпаса: картушка прибора лениво крутилась вокруг своей оси, не находя севера. На круглом экране навигационного радара «Рейтеон» зеленая развертка вспыхивала хаотичной россыпью помех, словно перед носом корабля выросла гранитная стена толщиной в континент.

— Магнитное склонение ушло в бесконечность, сэр, — негромко доложил офицер, глядя на молодого хозяина. — Эхолоты показывают глубину в сорок футов, хотя по картам адмиралтейства здесь впадина под полмили. Мы уперлись в барьер. Двигатели на самом малом, работаем на маневровых винтах.

— Держите судно на нейтрали, капитан, — отозвался Брюс, стоявший у открытого крыла мостика с дымящейся чашкой кофе. — И заглушите вспомогательный дизель-генератор. Нам не нужен лишний треск в эфире.

Юноша спустился на главную палубу неторопливой, уверенной походкой.

Для этой встречи Брюс выбрал безупречный светлый костюм-тройку из тонкого итальянского льна, белоснежную шелковую сорочку с расстегнутым воротом и мягкие кожаные мокасины. Никаких бронежилетов, никаких кобур под мышкой или тяжелых часов на запястье. Молодой человек вышел на носовую площадку, заложил руки за спину и спокойно встал у фальшборта, подставив лицо теплому соленому ветру.

В тумане не раздалось ни всплеска, ни скрипа уключин.

Древняя гребная трирема выскользнула из белесой пелены с пугающим безмолвием, словно призрак давно затонувшего царства. Длинный, хищный корпус из черного кедра, просмоленный до матового блеска, рассекал лазурную воду без единой бурунной волны. На массивном носу тускло отсвечивал кованый таран из полированной бронзы, увенчанный головой ревущей львицы. Вдоль бортов в два яруса замерли весла, поднятые над водой под идеальным углом, а на боевой палубе шеренгой застыли полтора десятка воительниц.

Каждая амазонка казалась ожившей мраморной статуей работы Фидия: высокие, жилистые, с развитыми плечами и смуглой кожей, тронутой южным загаром. На женщинах были короткие хитоны цвета кошенили, пластинчатые панцири из темной меди и высокие шнурованные сандалии.

Дюжина натянутых композитных луков из рога и ясеня смотрела точно в грудь молодого миллиардера. Наконечники стрел с тремя гранями матово поблескивали на солнце, готовые сорваться с тетивы от малейшего подозрительного жеста чужака.

На носовом помосту триремы стояла предводительница отряда. Высокая темнокожая воительница с осанкой царского полководца сжимала в руке длинное копье с тяжелым наконечником, а на ее широком бедре в тисненых ножнах покоился изогнутый меч-ксифос. Генерал Филиппус смерила белоснежный силуэт современного корабля тяжелым, презрительным взглядом, в котором читалась тысячелетняя ненависть к сыновьям Ареса.

— Смертный! — раскатился над тихой гладью звучный, глубокий голос предводительницы, заставивший чаек на мачтах взмыть в небо. — Ты нарушил священные границы, установленные олимпийскими владыками! Закон Темискиры не знает пощады к мужчинам, осквернившим своим дыханием эти воды! Приготовься к смерти, чужак, ибо твой железный плот пойдет ко дну прежде, чем солнце коснется зенита!

Команда «Аргонавта» на мостике напряглась, матросы инстинктивно вжали головы в плечи, ожидая града стрел.

Брюс даже бровью не повел. Юноша плавно выпрямился, развел пустые ладони в стороны, демонстрируя чистоту намерений по всем канонам античного морского права, и сделал шаг к краю сходней.

Когда парень заговорил, над лазурной водой зазвучал не гортанный готэмский английский и не ломаный новогреческий диалект портовых торговцев. Брюс произносил слова на безупречном, кристально чистом аттическом наречии времен расцвета Афин — на том самом благородном языке, на котором Софокл слагал трагедии, а Перикл обращался к гражданам с трибуны Акрополя:

— Приветствую тебя, славная дочь Афродиты и хранительница священных рубежей, — ровный, глубокий голос молодого человека звучал спокойно и уважительно, разлетаясь над застывшей гладью моря. — Пусть гнев Геры обойдет этот берег стороной. Корабль под белым вымпелом пришел не с войной и не ради грабежа святилищ. Мы пришли по закону ксении — священного гостеприимства, хранимого Зевсом Отцом. Я ищу разговора с богоравной царицей Ипполитой, дабы вручить ей дары, достойные бессмертного племени амазонок.

На триреме повисла мертвая тишина.

Лучницы в строю едва заметно дрогнули, луки в натренированных руках опустились на пару дюймов. Воительницы переглядывались с откровенным, суеверным изумлением: смертный мужчина из внешнего мира, одетый в странные одежды без доспеха, говорил на их родном наречии с таким изяществом и чистотой акцента, словно только вчера покинул пир Платона.

Филиппус нахмурилась, ее темные глаза сузились, буравя наглеца:

— Откуда слуга Гефеста знает язык первых племен? Какой колдун вложил эти речи в твои уста, мужчина? Или сыновья Елены научились плести чары, чтобы обманывать стражей острова?

— Мудрость не имеет пола, благородная дева, — с легким полупоклоном ответил Брюс, не опуская открытых ладоней. — Знания древних мужей сохранились в великих книгохранилищах нашего мира. Я пришел не с пустыми руками и не с лживыми речами. Позволь вашим воительницам ступить на нижнюю палубу, дабы они своими глазами узрели подношения для царского чертога.

Филиппус сделала короткий знак копьем. Трирема плавно подошла к борту яхты, матросы амазонок набросили на стальные кнехты пеньковые канаты, и предводительница легко, со звериной грацией перемахнула через фальшборт, приземлившись на тиковый настил «Аргонавта». За ней последовали четверо рослых стражниц с обнаженными клинками.

В один смазанный рывок Филиппус сократила разделявшую их дистанцию.

Холодное лезвие ксифоса с сухим металлическим шелестом легло точно на боковую поверхность шеи Брюса, едва не коснувшись бледной кожи над сонной артерией. Воительница была на полголовы выше юноши, от ее медного доспеха веяло запахом оливкового масла, морской соли и нагретого металла.

— Одно лишнее движение, чужак — и твоя кровь окропит это дерево, — прошипела она прямо ему в лицо, буравя парня яростным взглядом. — Говори, зачем ты привел свое железное чудовище к нашим скалам. Царица не нуждается в подачках смертных.

Брюс даже не шелохнулся. Пульс парня оставался ровным, в серых глазах не мелькнуло ни тени страха — лишь холодное, расчетливое любопытство исследователя, нашедшего редкий артефакт:

— Если бы вы хотели меня убить, генерал, стрелы пробили бы мне грудь еще в тумане. Но вы разумны. И вы понимаете, что тот, кто знает ваше наречие, знает и цену вашим клятвам. Взгляните на груз.

Уэйн сделал едва заметный жест подбородком в сторону грузового люка кормовой палубы.

Двое матросов яхты, заранее проинструктированных адмиралом Стерлингом, сдвинули крышку трюма и выкатили на гидравлической тележке четыре массивных деревянных паллета, затянутых в промасленную парусину.

Брюс плавно, не обращая внимания на клинок у своего горла, откинул край ткани на первом поддоне.

Под лучами солнца тускло блеснули ровные ряды тяжелых слитков из матового серого металла с идеальной заводской фаской:

— Сверхчистый титан и молибден глубокой вакуумной очистки. Шестьдесят слитков. Ваши кузнецы в чертогах острова сотни лет переплавляют старую бронзу и болотное железо, выискивая крохи руды в истощенных штольнях. Этот металл легче вашей меди вдвое, но держит удар тяжелого тарана, не зная трещин и ржавчины. Из него ваши мастера скуют доспехи, которые не сможет пробить ни одна стрела смертных.

Филиппус невольно скосила глаза на штабель. Воительница провела кончиком пальца по холодной кромке верхнего бруска, поразившись его невероятной легкости и плотности: ее опытный взгляд ветерана мгновенно оценил ценность сплава, о котором древние оружейники не смели даже мечтать.

Брюс шагнул ко второму паллету, сдернув чехол со штабеля алюминиевых кейсов с красными крестами:

— Смерть не всегда приходит от меча. Я знаю, что ваши девы страдают от лихорадок, нагноения ран и сырости прибрежных пещер. Боги даровали вам века жизни, но они оставили вас беззащитными перед гниением плоти. Здесь концентрированный кристаллический пенициллин, стрептомицин и стерильные хирургические нити. Одна ампула этого порошка, разведенная в чистой воде, за два дня изгонит горячку из тела воительницы, которую ваши травницы сочли бы обреченной на погребальный костер.

Стражницы за спиной генерала переглянулись, их суровые лица дрогнули: каждая из них помнила сестер, сгоревших от банального сепсиса после тяжелых тренировочных боев в ущельях.

Юноша открыл третий ящик из темного полированного палисандра. Внутри, переложенные сухим бархатом, покоились десять толстых томов в кожаных переплетах:

— Утраченные списки великих мыслителей. Полные тексты трактатов Гераклита Эфесского, стихи Сапфо без цензуры византийских монахов и комментарии Аристотеля к законам полисов. То, что сгорело в огне Александрийской библиотеки, сохранилось в тайниках Рима и выкуплено моими людьми для чертогов вашей царицы.

И, наконец, последний подарок: четыре дубовых бочонка с клеймами лучших винокурен Бургундии.

— Вино урожая сорок пятого года, выдержанное в дубе дольше, чем длилась троянская осада. Дар гостеприимства от дома Уэйнов дому Ипполиты.

Филиппус медленно отвела острие меча от шеи молодого человека, убрав клинок в ножны с глухим сухим щелчком. На лице амазонки больше не было презрения: в ее глазах читалось глубокое, почти мистическое потрясение перед существом, которое привезло на их порог не оружие разрушения, а саму ткань комфорта, знания и исцеления:

— Ты странный муж, чужак. Ты говоришь речами древних героев, но привозишь дары, перед которыми бессильна наша гордость. Зачем тебе это? Какую плату ты потребуешь от бессмертных за эти богатства? Земли? Золото? Наших дев в рабство?

— Ни того, ни другого, ни третьего, о храбрая Филиппус, — Брюс мягко улыбнулся, и в его взгляде на миг проступила та самая ледяная глубина великого стратега. — Мне не нужно ваше золото, у меня его больше, чем в казне персидских царей. Мне нужен покой.

Парень подошел к фальшборту и бросил взгляд на туманную стену:

— Мир за пределами вашего купола изменился. Смертные научились расщеплять молнии и запускать железные птицы выше облаков. Время вашей безопасной изоляции подходит к концу. Рано или поздно чужие корабли найдут эти скалы. Я предлагаю острову протекторат и дружбу. Мои корабли закроют этот сектор от любых любопытных глаз под видом научной охраны моря. Мы обеспечим Темискире вечную тишину. Взамен я прошу лишь права честной торговли и обещания, что ни одна дева с мечом не покинет эти воды без нашего ведома.

Филиппус молчала добрую минуту, тяжело переводя дух.

Приказ царицы был ясен: топить любого мужчину, подошедшего к границе тумана. Но утопить этот груз? Отправить на дно металл, способный защитить тысячи сестер, лекарства, побеждающие смерть, и свитки великих мудрецов? Ни один полководец в здравом уме не пошел бы на такое святотатство перед лицом своего народа.

— Я доставлю твои дары к подножию трона царицы Ипполиты, Брюс из дома Уэйнов, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла воительница. — Но ты не ступишь на этот берег сегодня. Разверни свое судно и жди на краю тумана. Через семь дней, когда луна нальется серебром, мы вернемся с ответом верховного совета. Если боги сочтут твою ксению искренней — мы заключим договор. Если они увидят в твоих речах коварство — твои корабли сгорят вместе с тобой.

— Справедливое слово истинной воительницы, — склонил голову юноша. — Перегружайте дары, капитан.

Спустя полчаса тяжелые поддоны с титаном, ящики с антибиотиками и фолианты были бережно перенесены на палубу гребной триремы.

Кедровый корабль амазонок отдал швартовы, весла синхронно ударили по бирюзовой воде, и судно воительниц плавно растаяло в молочной пене прибрежного тумана, унося с собой троянского коня новой эпохи.

Брюс стоял на носу «Аргонавта», наблюдая за тем, как смыкается белая завеса.

Парень достал из кармана портсигар, щелкнул бензиновой зажигалкой «Зиппо» и глубоко затянулся терпким табачным дымом, выпустив сизую струю в морской воздух.

На губах молодого хозяина мира играла спокойная, победная усмешка.

Первая и самая прочная брешь в тысячелетней стене амазонок была пробита. Без единого выстрела, без крови и грохота пушек. Он дал им то, от чего они больше никогда не смогут отказаться: абсолютную металлургию и спасение от болезней. Пройдет год, от силы два регулярных поставок — и гордые воительницы древности окажутся на коротком поводке логистики Wayne Enterprises.

А юная принцесса Диана, чьи руки могли бы крушить танковую броню на полях грядущих сражений, останется в своем райском саду, листая переданные ей греческие свитки и даже не подозревая, что ее судьбу решили задолго до того, как она надела свои звездные доспехи.

— Право на борт, капитан, — не оборачиваясь, бросил Брюс в сторону мостика. — Ложимся на обратный курс. В Метрополисе нас ждет второй бог, и для него мы приготовили совсем другие подарки.

Глава 22

Вентиляционные шахты третьего подземного яруса «Ковчега» на стометровой глубине работали на пределе мощности, с низким утробным гулом прогоняя тысячи кубометров воздуха через угольные фильтры. Однако даже промышленным турбинам с трудом удавалось выветрить из тренировочного сектора густую смесь запахов.

Здесь пахло раскаленным древесным углем, обугленным жиром, терпким розмарином и чесночным маринадом, в который тонкой ядовитой нитью вплетался запах сухой оружейной смазки и жженого озона. В дальнем углу полигона, где пол был выстлан толстыми медными листами заземления, воздух до сих пор дрожал от остаточного электричества: с широких заземляющих шин с сухим треском то и дело срывались тонкие желто-голубые дуги, оставляя на металле радужные разводы побежалости.

Посреди зала, на массивной чугунной жаровне, раскочегаренной до вишневого жара, догорали березовые плахи. На длинном стальном вертеле остался лишь голый остов: целая баранья туша весом добрых сорок фунтов, запеченная с травами по рецептам греческих пастухов, исчезала с пугающей скоростью.

Нанауэ сидел прямо на бронированной плите, подмяв под себя толстый брезентовый мат. Исполин выглядел сытым, но жадным: колоссальный метаболизм, разогнанный ночной бурей в Централ-сити, требовал непрерывной топки. Огромная когтистая лапа чудовища с легкостью оторвала запеченную баранью лопатку, с мясом и хрустящей корочкой, и отправила ее в пасть целиком. Челюсти великана сомкнулись с коротким хрустом, раскалывая трубчатую кость, словно сухую галету, и по серому подбородку потек янтарный горячий сок.

Свободной рукой Король Акул подцепил за железный обруч тридцатилитровый дубовый бочонок с темным балтийским портером из запасов местной пивоварни. Деревянная затычка вылетела с глухим хлопком, и полубог опрокинул емкость в горло, шумно глотая густое пенистое сусло прямо из горловины, словно это была жестяная банка колы.

— Недурно, Брюси, — прогудел Нанауэ, шумно выдохнув облако пара с ароматом жженого солода и печеного чеснока. Его голос заставил завибрировать тяжелые подвесы осветительных плафонов. — Соли в меру, и корочка правильная. В детстве, помню, старик бросал мне в лагуну туши диких свиней, но их никто не мариновал. Жрать сырое мясо в морской воде — скучная штука, шкура становится жесткой, а в зубах застревает ил. Цивилизация смертных хороша хотя бы тем, что вы научились жарить баранов на углях.

Брюс сидел в пяти шагах напротив, устроившись на опрокинутом деревянном ящике из-под гидравлических насосов. Юноша был в выцветшей армейской майке и рабочих брюках, испачканных машинным маслом. На коленях молодого миллиардера лежала разобранная затворная группа экспериментального импульсного карабина, которую парень неторопливо протирал промасленной ветошью. Рядом стояла простая фарфоровая кружка с остывшим кофе.

— Цивилизация хороша тем, Нанауэ, что она умеет считать калории, — спокойно отозвался Уэйн, отложив возвратную пружину и посмотрев на монстра тяжелым, изучающим взглядом. — Твой забег по полигону сжег энергетический запас небольшой подстанции. Если бы мы не подогнали рефрижератор с мясом, твоя новая скорость сожрала бы твои собственные внутренности за полчаса. Скорость требует топлива. Чем быстрее ты двигаешься сквозь пространство, тем выше цена каждого шага.

Монстр с глухим стуком опустил опустевший бочонок на бетон, слизнул длинным шершавым языком капли жира с когтей и задумчиво прищурил круглые глаза, в глубине которых до сих пор тлели крошечные золотые искры:

— Макиавелли в шестой главе пишет, что государь, пришедший к власти благодаря чужому оружию или слепому случаю, удерживает ее с величайшим трудом. Он уподобляет таких правителей деревьям, что выросли слишком быстро и лишены глубоких корней: первая же буря вырывает их с корнем.

Брюс едва заметно усмехнулся уголком губ, оценив цитату:

— Неплохо для существа, которое полгода назад знало только слова «жрать» и «ломать». И к чему ты ведешь?

— К нашему летающему мальчику из кукурузных полей, — акула оперлась тяжелыми локтями о колени, подавшись вперед всем своим массивным торсом. От гиганта веяло жаром, словно от раскаленной печи. — Я много думал о нем, пока молнии крутили мои кишки в лаборатории очкарика. Этот парень в дешевом пиджаке считает себя венцом творения. Он думает, что если солнце накачало его мышцы железом, а глаза могут жечь траву, то высшие силы назначили его пастухом над этим миром. Наивный деревенский дурачок.

Великан оскалил тройной ряд зубов в кривой, насмешливой ухмылке:

— Но в океане пастухов не бывает, Брюси. На глубине в три тысячи саженей нет законов, нет морали и нет добрых шерифов с блестящими бляхами. Там есть только те, кто плывет вперед, и те, кого рвут на куски и пускают на корм крабам. Мальчишка силен только потому, что никто в его жизни не бил его первым со всей дури. Он привык, что мир вокруг сделан из хрупкого картона. Он ступает осторожно, дышит через раз, боясь сломать чужие игрушки. И в этой его жалости — его главная гниль. Когда хищник начинает жалеть добычу, он перестает быть хищником. Он становится просто большим куском жирного мяса, который ждет своего гарпуна.

— Верно, — сухо кивнул Брюс, отложив затвор и поднимаясь на ноги. — Но этот кусок мяса способен ударом кулака проломить борт линкора. И чтобы загнать его на вертел, философии мало. Нужна хирургическая точность.

Парень подошел к краю медной площадки, натянул тонкие стрелковые перчатки и сделал знак чудовищу:

— Вставай, Нанауэ. Хватит набивать брюхо. Проверим твои тормоза.

Великан тяжело поднялся, встряхнувшись всем телом. Металлические пластины его бандажа глухо звякнули, по синей чешуе на загривке пробежала серия мелких желтых искр.

— Если ты вздумаешь бегать по кругу в закрытом бункере, ты просто размажешься о гранитную стену, — Уэйн достал из кармана три полированных стальных шара от тяжелого шарикоподшипника диаметром в два дюйма каждый. — На открытом поле у тебя было три мили на торможение. В замкнутом пространстве склада в Метрополисе у тебя будет ровно сорок ярдов. Мне не нужен спринтер, который сносит несущие колонны и хоронит нас всех под завалом. Мне нужен контролируемый микро-рывок. Пять ярдов. Десять ярдов. Точечный перехват и мгновенная фиксация вектора.

Брюс взвесил тяжелый металл на ладони:

— Правила простые. Я бросаю шары в разные углы сектора с интервалом в полсекунды. Ты перехватываешь их до того, как они коснутся пола. Но если ты оставишь хоть одну борозду на бетоне или заденешь стойку с аппаратурой — следующую неделю проведешь на сухом армейском пайке и сырой треске. Понял?

В глазах Короля Акул снова вспыхнул тот самый холодный, электрический голод.

— Кидай свои железки, Брюси, — низко заурчал монстр, слегка проседая на лапах.

Рука молодого человека метнулась в сторону.

Первый стальной снаряд со свистом рассек воздух, устремляясь к бетонной колонне в тридцати футах слева. Доля секунды — второй шар полетел по крутой дуге под самый потолок, метя в вентиляционную решетку. Третий ушел по низкой траектории прямо под ноги исследовательской стойке Фриса.

То, что произошло дальше, человеческий глаз не смог бы зафиксировать без высокоскоростной камеры.

Воздух в секторе взорвался не грохотом, а сухим, коротким щелчком лопнувшего давления.

Фигура Нанауэ смазалась, превратившись в широкую серую тень, окруженную яростным золотистым ореолом. Никакого разбега: полубог сместился в пространстве мгновенно, словно перешагнул через кадр кинопленки.

Первый шар был пойман в воздухе в двух дюймах от бетона. В ту же микросекунду раздался второй хлопок: когтистая лапа великана сомкнулась под потолком, перехватив второй снаряд, а третья траектория оборвалась у самого пола — Нанауэ замер на месте, согнув колени и погасив колоссальную кинетическую инерцию через медные пластины без единого скольжения. Бетон под его ступнями даже не треснул.

Воздушная волна догнала движение с запозданием: подол майки Брюса резко хлестнуло ветром, подняв с пола облачко цементной пыли.

Исполин выпрямился во весь рост, шумно втягивая ноздрями озоновый воздух. На его широкой трехпалой ладони лежали все три шара, слегка примятые нечеловеческим давлением когтей.

— Ну как? — довольно прогудел Нанауэ, возвращая снаряды на ящик с легким стуком. — Хрящи в коленях скрипят, но держат. Эта желтая молния внутри... она словно густеет в суставах, когда я хочу остановиться. Как ил на отмели.

— Годится, — скупо похвалил Брюс, хотя внутри юноши всё пело от холодного восторга стратега. — Дисциплина тела на уровне. Теперь запоминай саму схему боя.

Уэйн подошел к чертежной доске, висевшей на переборке, и быстрым движением мела набросал схематичный план литейного цеха:

— Наш фермер летает за счет гравитационного смещения. Его тело генерирует поле, отталкиваясь от электромагнитных линий Земли. В воздухе он чувствует себя неуязвимым, потому что земное оружие не способно достать его на высоте птичьего полета. Он привык пикировать сверху, давя врага авторитетом и вспышками глаз.

Брюс нарисовал жирную стрелку, спускающуюся с потолка, и перечеркнул ее горизонтальной линией:

— Твоя задача — не драться с ним по правилам бокса. Забудь про честный размен ударами. Ты должен стать падающей наковальней. Ловушка захлопнется, форсунки со спорами Памелы и криптонитовой пылью дадут первый залп. Он начнет задыхаться, потеряет ориентацию на полторы секунды. В этот момент ты выходишь на сверхзвук снизу вверх или с фланга.

Парень повернулся к монстру, чеканя каждое слово:

— Ты должен сбить его на лету. Врезать всем своим весом на скорости полутора Махов точно в грудную клетку. Ты выбьешь из его легких остатки кислорода, лишишь опоры и впечатаешь в бетон фундамента. Никаких красивых бросков. Вдавливаешь его затылок в крошево пола, ломаешь траекторию шеи и держишь захват. Не давай ему поднять веки. Если он начнет прожигать тебя лучами — держи голову прижатой к земле, пока Лоутон с балки не загонит ему в бедро первую крио-капсулу со снотворным. Ты понял свою роль, Нанауэ?

Король Акул посмотрел на свои широкие перепончатые лапы, сжал кулаки так, что кости издали глухой пушечный звук, и оскалился в темноту тренировочного бункера:

— Понял, маленький босс. Сбить птицу на лету, сломать крылья и прижать к камням, пока взрослые достают веревки. Он узнает, каково это — тонуть без воздуха в собственной крови.

— Вот и отлично, — Брюс бросил испачканную мелом перчатку на стол и посмотрел на наручные часы: стрелки приближались к полуночи. — Доедай своего барана и ложись спать. Завтра ночью мы едем в Метрополис.

За панорамными окнами семидесятого этажа Уэйн-Тауэр расстилалась густая, липкая мгла октябрьской ночи 1991 года. Огни Готэма едва пробивались сквозь пелену мороси, превращая город в размытое скопление мутных желтых и неоновых пятен. В кабинете царил тяжелый рабочий полумрак, рассекаемый лишь зеленым светом настольной лампы с массивным латунным основанием да мягким зеленоватым мерцанием выпуклого экрана терминала IBM.

Воздух в помещении за долгие часы успел пропитаться запахом остывшего фильтр-кофе, терпкого трубочного табака, машинной смазки и свежей типографской краски.

Весь широкий стол из мореного дуба был погребен под бумажным хаосом. Стопки перфорированных распечаток с длинными бухгалтерскими проводками соседствовали с пухлыми гроссбухами в кожаных переплетах, где Люциус Фокс собственноручно сводил балансы тайных счетов корпорации. По центру лежала развернутая топографическая карта промышленного пояса Метрополиса с отметками железнодорожных веток и речных причалов, прижатая по углам тяжелой хрустальной пепельницей, до краев забитой окурками сигарилл. Рядом монотонно шуршал настольный калькулятор «Касио», выплевывая длинную ленту бумажного чека с рядами семизначных цифр.

Люциус сидел в глубоком кожаном кресле напротив Брюса, уперев локти в стол и массируя пальцами виски. Седые волосы управляющего растрепались, полосатый шелковый галстук свисал на расстегнутый ворот сорочки, а под глазами залегли темные круги хронического недосыпа.

— Если налоговое управление штата или федеральные ревизоры решат заглянуть в эту отчетность хотя бы одним глазком, нам не поможет даже армия адвокатов с Уолл-стрит, — хриплым от усталости голосом произнес Фокс, не поднимая головы от сводной ведомости. — Семнадцать подставных компаний на Каймановых островах и в Панаме. Закупка металлопроката через фиктивные фонды рекультивации земель. Переброска тяжелой строительной техники под видом ликвидации последствий утечки промышленных отходов. Брюс, мы потратили двадцать два миллиона долларов за четыре недели, и половина этих денег ушла на взятки инспекторам строительного надзора округа Берг.

Брюс стоял у края стола, неторопливо помешивая серебряной ложечкой сахар в фарфоровой чашке. Юноша выглядел пугающе бодрым для человека, который провел прошлую ночь в бункере за тренировками двухтонного чудовища. На молодом миллиардере были темные фланелевые брюки и тонкий кашемировый джемпер с закатанными рукавами, обнажавшими плотные предплечья со следами старых шрамов.

— Деньги существуют для того, чтобы решать проблемы до их появления, Люциус, — спокойно отозвался Уэйн, сделав глоток крепкого напитка. — Инспекторы в Метрополисе получают тридцать тысяч в год и мечтают о домике во Флориде. Мы дали им возможность оплатить колледж для детей и закрыть глаза на пару железнодорожных накладных. Ты лучше скажи, как продвигается главный объект. Подрядчики уложились в график?

Фокс тяжело вздохнул, достал из кармана жилета тонкий золотой карандаш и ткнул грифелем в восточную окраину карты:

— Литейный комплекс «Вулкан Индастриз». Завод обанкротился еще в восемьдесят восьмом, когда японцы обвалили цены на прокат. Двадцать акров заброшенной промзоны в излучине реки: глухой забор, ржавые эстакады, ни одного жилого квартала в радиусе трех миль. Идеальная могила для чужих тайн.

Управляющий перевернул страницу отчета, где красовались синие штампы строительного треста:

— Мои бригады закончили монтаж в центральном плавильном цехе сегодня в четыре утра. Мы сняли внутреннюю облицовку и обшили весь периметр — стены, перекрытия и скаты крыши — листовым свинцом высокой очистки. Толщина плит — полтора дюйма. Внешние ворота и оконные проемы усилены гидравлическими заслонками на независимых аккумуляторах. Стоит дернуть рубильник на распределительном щите, и цех превращается в глухой металлический сейф за четыре секунды.

Люциус отложил бумаги, снял очки в роговой оправе и посмотрел на юношу долгим, тяжелым взглядом:

— Мы оформили это безумие через программу министерства энергетики по временному захоронению радиоактивного мусора с медицинских складов. В прессе даже строчки не проскочило. Но ради всего святого, Брюс... Зачем полтора дюйма свинца в пустом литейном сарае? Ты ведь строишь не изолятор для отходов. Ты строишь клетку.

— Я строю операционную, Люциус, — ровно ответил юноша, подойдя к столу и взглянув на разметку объекта сверху вниз. — Свинец — единственный материал на этой планете, сквозь который не пробивается рентгеновское зрение нашего фермера из Канзаса. Когда он подлетит к заводу, его хваленые глаза упрутся в глухую серую стену. Он не сможет заглянуть внутрь. Не увидит ни форсунок с газом, ни стального капкана, ни тех, кто ждет его в тени цеха. Ему придется войти через крышу или главные ворота, полагаясь исключительно на слух.

Фокс медленно покачал головой, в его глазах читался неподдельный ужас разумного человека, заглянувшего на край пропасти:

— Ты говоришь об этом так, словно планируешь загонную охоту на оленя в лесах Мэна. Но это не зверь, Брюс! Ты сам показывал мне снимки со спутников и расшифровки телеметрии после аварии поезда в Канзасе. Это создание выдерживает прямое попадание противотанковой ракеты, не моргнув глазом! Он двигает груженые железнодорожные составы голой рукой и летает быстрее реактивного перехватчика! Если верить физикам, плотность его мышечной ткани такова, что он способен разорвать этот свинцовый ангар пополам одним движением плеча!

Голос Люциуса сорвался на глухой, эмоциональный шепот:

— Ты хоть понимаешь, какую силу пытаешься взять за горло?! Один неверный шаг, одна осечка в расчетах Стрендажа или сбой в гидравлике ворот — и он сотрет тебя в пыль прямо посреди этого цеха! Он сотрет всю нашу компанию, Брюс! И закон будет на его стороне, потому что мы затеяли вооруженное нападение на американского гражданина! Это чистое, ничем не оправданное безумие!

В просторном кабинете повисла звенящая, холодная тишина. Лишь капли дождя монотонно бились о панорамное стекло, стекая длинными кривыми ручьями.

Брюс даже не повысил тона. Парень не стал оправдываться или спорить. Юноша медленно обошел стол, подошел вплотную к креслу управляющего и положил ладонь на спинку из полированного дерева. В серых глазах молодого человека не было ни ярости, ни страха — лишь та самая ледяная, математическая ясность, которая заставляла членов совета директоров безропотно подписывать отказы от своих акций.

— Скажи мне, Люциус, — негромко, с бархатной мягкостью произнес Уэйн, глядя партнеру прямо в переносицу. — Сколько стоит человеческая жизнь в нашем прекрасном государстве?

Фокс нахмурился, не понимая, куда клонит собеседник:

— При чем здесь...

— Отвечай. Ты ведь финансист. Сколько стоит рабочий на нашей верфи в Бладхейвене?

— Страховой полис компании выплачивает семье погибшего семьдесят пять тысяч долларов, — сухо выдавил Фокс. — Плюс компенсация на погребение.

— Семьдесят пять тысяч зеленых бумажек за отца семейства, раздавленного сорвавшимся краном, — кивнул Брюс, и в его голосе проступила жесткая, обжигающая горечь. — Если наш завод допускает халатность, к нам приходят три инспекции, профсоюзный комитет и окружной прокурор. Нас таскают по судам, штрафуют на миллионы и требуют установить новые тормозные колодки на лебедки. Потому что в мире людей существует система сдержек, правил и ответственности. Но что происходит, когда в небе над этим городом появляется парень в красном плаще?

Уэйн выпрямился во весь свой рост, окинув темный силуэт мегаполиса за окном:

— Сегодня Кларк Кент — добрый мальчик с фермы, который переводит бабушек через дорогу и спасает котят с деревьев. Завтра он решит, что во имя всеобщего блага нужно остановить войну, и снесет пару правительственных бункеров на Ближнем Востоке. А послезавтра у него случится банальный нервный срыв. Или его ослепит горе, если погибнет его смертная мать. И когда это божество топнет ногой в центре Метрополиса, рухнет двадцать жилых кварталов. Погибнет сорок тысяч ни в чем не повинных людей. Женщин, стариков, детей.

Брюс повернулся к столу, с силой опустив ладонь на развернутую карту:

— И к кому пойдет вдова за компенсацией, Люциус? В какой суд она подаст иск? В небесную канцелярию? Кому сенаторы выпишут повестку — солнечному свету? Сила без системы отчетности — это не божественность, старик. Это заряженный армейский револьвер с взведенным курком, забытый пьяным сержантом на полу в переполненной детской комнате. Все ходят вокруг него на цыпочках, улыбаются и надеются, что ребенок не нажмет на спуск. Но я не привык надеяться на слепой случай. Мы просто забираем эту опасную игрушку, пока она не выстрелила в висок человечеству.

Люциус долго молчал. Мужчина взял со стола тяжелую металлическую зажигалку, щелкнул колесиком и прикурил длинную ментоловую сигарету, выпустив струю дыма в сторону потолочной решетки.

В глазах управляющего все еще плескалось сомнение, но многолетняя привычка доверять железной хватке наследника империи брала свое:

— Ты не оставишь ему шанса, верно?

— Ни единого, — отчеканил Брюс. — Никаких рыцарских турниров и речей о справедливости. Завтра ночью на заводе сработает сигнализация. Ложный вызов о пожаре и заблокированных в подвале сменах. Кент услышит панический сигнал своим сверхслухом и примчится на помощь, как мотылек на керосиновую лампу. Ловушка захлопнется в ту же секунду, как его ноги коснутся пола.

— А дальше? — тихо спросил Фокс. — Что ты сделаешь с ним, когда он упадет?

— Мы не станем его убивать, Люциус. Мертвый бог превратится в мученика и привлечет внимание тех сил из космоса, к встрече с которыми мы пока не готовы. Он просто уснет. В стазис-блоке «Ковчега» под тремя слоями свинца и круглосуточным криогенным контролем Виктора Фриса. Он будет жить в вечном сне, пока человечество строит свои заводы, осваивает новые технологии и учится защищать себя без чужой милости.

Юноша пододвинул к себе лежавшую на краю стола кожаную папку с гербовой печатью и размашисто поставил подпись на последнем финансовом распоряжении:

— Переведи финальный транш строителям. Завтра в полночь завод должен быть обесточен и переведен на автономный контур.

Брюс поднял взгляд на партнера, и на его губах появилась легкая, хищная полуулыбка:

— Иди домой, Люциус. Выпей виски и выспись. Завтра начнется новая эра, и мне понадобятся твои мозги в полной боевой готовности.

Фокс медленно поднялся с кресла, аккуратно защелкнул замки своего портфеля и поправил пиджак. Пожилой финансист задержал взгляд на молодом человеке, покачал головой и негромко произнес перед самым выходом:

— Твой отец был великим человеком, Брюс. Но ты... ты превращаешься в нечто совершенно иное. Я только надеюсь, что когда ты построишь свой новый идеальный мир, в нем останется место для обычных людей.

Тяжелая дубовая дверь кабинета бесшумно закрылась за управляющим.

Брюс остался один. Парень подошел к панорамному стеклу, сунул руки в карманы брюк и посмотрел на восток, туда, где за чертой горизонта спал огромный, ничего не подозревающий Метрополис.

Шахматная доска была расставлена до последней пешки. Ловушка ждала своего часа, и в эту ночь ни один бог на небесах не мог спасти того, кто осмелился спуститься на грешную землю.

На семьдесят втором техническом ярусе башни царило вечное душное лето, совершенно не похожее на сырую промозглость готэмских улиц за бронированным стеклом. Здесь тихо гудели насосы замкнутого цикла, а под высоким куполом из ребристого армированного акрила мерно шипели автоматические распылители, каждые сорок секунд выбрасывавшие в полумрак тончайшую водяную взвесь с минеральными солями. В теплом, неподвижном воздухе стоял густой, дурманящий настой из ароматов цветущей бругмансии, прелого торфа и диких амазонских орхидей, чьи мясистые лиловые лепестки свисали с подвесных гидропонных лотков прямо над металлическими мостками.

Брюс толкнул тяжелую герметичную дверь и перешагнул порог, расстегивая верхние пуговицы джемпера: тропическая влажность мгновенно оседала на коже мелкой испариной.

Памела стояла у центрального рабочего стола спиной к входу, склонившись над окулярами стереомикроскопа. На девушке был длинный, струящийся халат из тяжелого шелка цвета темного болотного золота, едва державшийся на тонком пояске и оставлявший открытыми покатые плечи и матовую бледность спины. Медные кудри были небрежно заколоты на затылке деревянной шпилькой, обнажая тонкую изящную шею, по которой медленно скатывалась прозрачная капля конденсата.

Девушка даже не обернулась на тихий щелчок замка. Острый слух и природная чуткость, обостренная растительными экстрактами, выдали гостя еще в лифтовом холле.

— Ты опоздал на двадцать минут, мой щедрый покровитель, — негромко протянула ботаник, крутя микрометрический винт тонкими пальцами. В ее грудном, чуть ленивом голосе сквозило чистое женское торжество. — Твой финансист внизу трясется над каждой копейкой, а мои девочки не любят ждать. Пришлось лично спеть им колыбельную, чтобы споры раскрылись вовремя и не сожгли сами себя от нетерпения.

— Люциус просто умеет считать деньги, Памела, — Брюс медленно подошел к столу, ступая мягко и разглядывая ряды стеклянных колб с темно-изумрудной суспензией. — А я умею платить тем, кто выдает результат раньше срока. Где состав?

Айсли наконец оторвалась от окуляров, распрямилась и плавно повернулась к молодому человеку.

Шелк халата колыхнулся, дразняще расходясь на бедре при каждом шаге. Зеленые глаза девушки светились насмешливым, почти колдовским блеском, а на полных губах играла та самая опасная полуулыбка, от которой у любого неподготовленного мужчины перехватило бы дыхание. Памела держала в руках небольшой плоский кейс из полированного дюралюминия с надежными вакуумными защелками.

Она опустила контейнер на край стола, но руку с полированной крышки не убрала, нагло сокращая разделявшее их расстояние:

— Бинарный комплекс «Сумерки». Точно по твоим безумным чертежам. Я выделила белковую фракцию из спор амазонского древесного дурмана и скрестила ее с синтетическим ферментом белены. Получилась микроскопическая взвесь с отрицательным электрическим зарядом. Твой ледяной доктор Фрис может быть доволен: эти споры прилипают к крупицам радиоактивной пыли намертво, словно голодные пиявки. При распылении взвесь моментально оседает на слизистой оболочке гортани, растворяя жировую пленку в альвеолах и открывая прямой путь изотопу прямо в легочные капилляры.

Она сделала еще полшага вперед, остановившись так близко, что тепло ее тела пробивалось сквозь тонкую ткань одежды Брюса:

— Даже если твой воображаемый титан сделан из цельного куска броневой стали, эта дрянь заставит его легкие буквально выхаркивать пену через сорок секунд после первого вздоха. Я создала шедевр, Брюси. Чистый, абсолютный яд, перед которым бессильна любая земная биология.

— Ты превзошла саму себя, милый плющик, — парень протянул руку, собираясь забрать кейс, но пальцы Памелы неожиданно легко скользнули по его запястью, удерживая ладонь.

Кожа девушки была горячей, сухой и источала едва уловимый, дразнящий аромат дикого меда и горького миндаля. Воздух вокруг нее словно сгущался от концентрированных растительных феромонов, бьющих прямо по первобытным инстинктам.

Айсли насмешливо склонила голову набок, разглядывая молодого хищника снизу вверх из-под полуприкрытых ресниц:

— И это вся твоя благодарность? Пара сухих дежурных комплиментов и деловой вид? Ты пахнешь оружейной гарью, сырым бетоном и чужим страхом, Брюс. В твоей голове крутятся только пушки, свинцовые плиты да расчеты засад в чужих городах. Неужели мысли о войне заводят тебя сильнее, чем живая женщина, которая ждала тебя всю ночь среди этих цветов?

Ее тонкие пальцы дерзко скользнули вверх по его предплечью, задержались на твердом бицепсе и медленно погладили воротник джемпера, дразняще задев теплую кожу шеи у самого основания челюсти:

— Ты ведь не железный, мальчик мой. Я вижу, как бьется жилка у тебя на виске. Ты можешь сколько угодно строить из себя хладнокровного полководца перед стариком Фоксом, но передо мной эта броня трещит по швам. Или ты боишься прикоснуться ко мне без своих резиновых перчаток? Боишься, что мой сок окажется слаще твоей власти?

Брюс не отшатнулся и не отвел взгляда. Напротив, в серых глазах юноши вспыхнуло то самое темное, неукротимое пламя, которое он часами держал на железной цепи трезвого расчета.

— Ты слишком много болтаешь для умного доктора, Памела, — негромко, с бархатной хрипотой в голосе отозвался юноша.

В следующее мгновение правила игры переменились.

Уэйн не стал тратить секунды на медленные ласки. Парень резко перехватил ее дразнящую руку за тонкое запястье, дернул девушку на себя так, что шелк ее халата распахнулся до самого пупка, и властно сгреб свободной ладонью тонкую талию botanistки, вжимая податливое женское тело в свои бедра.

Айсли тихо, прерывисто охнула от неожиданного напора, но в ее глазах вспыхнул дикий, победный восторг.

Она не успела произнести ни слова: Брюс широко взмахнул левой рукой, с глухим грохотом сметя с массивной дубовой столешницы всё, что попадалось на пути. Стеклянные чашки Петри с хрустом полетели на плиточный пол, штативы с пустыми пробирками покатились под ноги, тонкие листы с химическими формулами взметнулись в воздух от сквозняка, а тяжелый кейс с токсином парень ловко оттолкнул локтем на дальний металлический стеллаж, подальше от края.

— Брюс... чертежи... — с притворным испугом выдохнула Памела, но ее пальцы уже жадно вцепились в его темные волосы на затылке.

— К черту чертежи, — глухо бросил парень, впиваясь в ее приоткрытые губы жадным, сокрушительным поцелуем.

Вкус ее рта пьянил почище старого бурбона: горьковатая сладость цветочного нектара смешивалась с горячим, требовательным дыханием. Памела ответила на поцелуй с яростной, почти первобытной жаждой, вонзая ноготки в его плечи и прогибаясь в пояснице навстречу жестким рукам.

Брюс оторвал ее босые ноги от пола и одним движением усадил девушку на край освобожденного дубового стола. Шелк халата окончательно сполз с ее плеч, обнажив высокую грудь с твердыми сосками и бархатистую бледность живота. Парень рывком сдернул с себя джемпер, швырнув его прямо на растоптанные стекляшки на полу, и расстегнул ремень брюк, не разрывая удушающего поцелуя ни на секунду.

Когда его ладони грубо раздвинули ее бедра, заставив девушку шире распахнуть колени навстречу прохладному воздуху оранжереи, Памела запрокинула голову назад, с шумом ловя ртом влажный пар.

Он вошел в нее глубоко, властно и без малейшей пощады, заполнив ее тело целиком.

Гулкий стон сорвался с губ девушки, эхом отразившись от стеклянного купола под шелест распылителей. Памела с силой впилась ногтями в мускулистую спину юноши, оставляя багровые царапины на широких лопатках, и обвила его бедра длинными ногами, заставляя парня прижаться к себе еще плотнее.

— Вот так... да... бери меня, чертов псих... — с прерывистым хрипом шептала она ему в самое ухо, пока тяжелый дубовый стол мерно скрипел ножками по мокрой плитке в такт его сокрушительным толчкам.

Здесь не было места нежности или светским расшаркиваниям. Это была чистая, первобытная схватка двух опасных хищников, упивающихся силой друг друга. Брюс двигался размеренно и жестко, вбивая девушку в полированное дерево стола, чувствуя, как капли его пота падают на ее разгоряченную грудь, смешиваясь с конденсатом ночных трав.

Памела стонала без умолку, запрокидывая голову среди свисающих побегов плюща, ее рыжие кудри разметались по мокрой столешнице, а пальцы судорожно комкали край рассыпанных бумаг. Она подавалась навстречу каждому удару с ненасытной яростью, кусая его за плечо до соленого привкуса крови и задыхаясь от захлестнувшего восторга.

— Ты сведешь меня с ума... — хрипела она, задыхаясь в судорожных вдохах, пока пальцы парня до синяков сжимали ее округлые бедра. — Мой зверь... мое прекрасное, бессердечное чудовище... Уничтожь их всех... сожги этот чертов мир дотла, только не смей останавливаться...

Финальная волна накрыла их одновременно, сжав внутренности в тугой, пульсирующий узел. Памела забилась в его руках, издав протяжный, гортанный вскрик удовольствия, ее бедра мелко задрожали, принимая в себя его сокрушительный финал, пока Брюс глухо рычал ей в ключицу, выплескивая всю скопившуюся ярость в ее податливую глубину.

Несколько минут под сводами лаборатории слышался лишь тихий свист форсунок да их прерывистое, тяжелое дыхание.

Брюс медленно выпрямился, упершись ладонями в края стола по обе стороны от ее бедер, и перевел дух. Пот градом катился по его рельефному торсу, блестя в лучах фитоламп.

Памела так и осталась лежать на спине, раскинув руки среди обрывков исписанных черновиков. Ее халат превратился в мокрую шелковую тряпку, на нежной коже алели следы его тяжелых ладоней, а на влажных губах застыла пьяная, сытая улыбка абсолютного подчинения и безграничной власти одновременно. Зеленые глаза девушки светились тихим, торжествующим огнем.

Она лениво приподнялась на локтях, потянулась, словно большая кошка после сытного обеда, и заправила выбившуюся медную прядь за ухо:

— Пожалуй, мне придется выписать тебе еще один грант, мистер Уэйн. На восстановление лабораторной мебели и разбитой посуды.

Брюс криво усмехнулся уголком рта, проведя тыльной стороной ладони по ее разгоряченной щеке:

— Впиши это в накладные на военные расходы, доктор Айсли. Люциус оплатит не глядя.

Парень аккуратно отстранился, поднял с пола брюки, застегнул ремень и подошел к металлическому стеллажу, где лежал невредимый кейс с токсином. Щелкнув замками, юноша проверил целостность ампул с зеленоватой взвесью: капсулы сидели в поролоновых гнездах идеально.

Памела натянула халат на плечи, спустила босые ноги со стола и посмотрела на него долгим, влюбленным взглядом, в котором читалась слепая преданность соратницы по общему безумию:

— Будь осторожен в Метрополисе, Брюс. Если этот летающий мальчик сломает тебе шею, мне будет чертовски скучно варить яды для кого-то другого.

— Он не сломает, Пэм, — Брюс подхватил кейс за ручку, накинул джемпер и бросил на девушку прощальный взгляд перед выходом. — Боги умирают первыми, когда за дело берутся те, кто умеет пачкать руки. Жди новостей по телевизору.

Дождь над восточной окраиной Метрополиса хлестал с тупой, монотонной яростью, превращая заброшенную промзону у излучины реки в сплошное месиво из мокрой угольной пыли, ржавчины и мазутных луж. Здесь не было сияющих неоновых вывесок центральных проспектов и вылизанных мраморных эспланад делового квартала. Вокруг высились лишь слепые, полуразрушенные громады заводских корпусов да скелеты портовых кранов, замерших над свинцовой водой залива.

Посреди этого индустриального кладбища темным утесом высился главный корпус давно обанкротившегося литейного завода «Вулкан Индастриз».

Огромное здание из закопченного красного кирпича и клепаных стальных ферм казалось мертвым. На ржавых воротах висели сорванные цепи, под сводами крыши завывал сырой октябрьский сквозняк, а по выбитым оконным проемам верхних ярусов барабанили тяжелые капли. Но внутри мертвого гиганта пульсировала едва слышная, скрытая жизнь.

На высоте сорока футов, за тенями мостовых кранов, тихо потрескивали высоковольтные реле автономной энергосети, запитанной от закопанных в подвале дизельных генераторов. По периметру цеха мигали крошечные рубиновые глазки датчиков движения, а вдоль несущих балок вились толстые бронированные кабели гидравлических приводов.

В полумиле от завода, на узловой подстанции номер девять, стоял ничем не примечательный серый фургон ремонтной службы связи.

Внутри машины мерцала зеленая сетка портативного осциллографа. Оперативник из людей Слейда в глухой армейской куртке без шевронов сверил показания аналогового хронометра на приборной панели, щелкнул тумблером на металлическом пульте радиоуправления и сухо бросил в микрофон гарнитуры:

— Время — ноль-двадцать семь. Инициация по первому протоколу.

На открытом распределительном щите подстанции сработали три радиоуправляемых бризантно-кумулятивных заряда размером со спичечный коробок.

Тонкие медные кумулятивные струи с идеальной точностью перебили керамические изоляторы главного масляного трансформатора. Воздух разорвало слепящей голубовато-белой вспышкой чудовищного короткого замыкания. Тысячи галлонов кипящего трансформаторного масла вспыхнули с глухим, утробным ревом, взметнув в дождливое небо столб густого черного дыма. Сеть рухнула, мгновенно погрузив весь промышленный квадрат в непроглядную тьму, а в небесную высь полетели снопы яростных рыжих искр.

В следующую секунду в главном плавильном цехе «Вулкана» сработала автоматическая цепь пиротехнических патронов.

В пустые вентиляционные шахты хлынули клубы густого, едкого фальшивого пара из дымогенераторов, заряженных смесью глицерина, серы и сырой резины. Замигали аварийные красные фонари пожарной тревоги, заливая закопченные стены тревожными багровыми отблесками. А на крыше завыла тяжелая пневматическая сирена гражданской обороны — надрывный, панический вой заполнил сырую ночь, эхом отражаясь от низких грозовых туч.

Одновременно с этим по перехваченным частотам полицейской волны и на дежурные пейджеры экстренных служб Метрополиса ушел закольцованный сигнал бедствия. Запись, сгенерированная на оборудовании «Ковчега», звучала пугающе натурально: сквозь треск помех и свист пламени пробивался захлебывающийся, сорванный голос ночного диспетчера:

— ...Всем постам! Код красный! Взрыв на подстанции, пожар перекинулся на цеха «Вулкан Индастриз»! В подвале литейного заблокирована ремонтная смена, двенадцать рабочих! Огонь отрезал лестничные марши, разрушены аммиачные магистрали охлаждения! Люди задыхаются, до обрушения перекрытий не более пяти минут! Повторяю, двенадцать человек в ловушке!..

В этот же самый миг, в тридцати милях к западу, на шестом этаже редакции газеты «Дейли Плэнет» царила привычная полуночная суета.

В огромном зале для репортеров монотонно гудели флуоресцентные лампы в железных коробах, стрекотали каретки пишущих машинок и пахло свежей типографской краской, остывшим кофе из автомата и сигаретным пеплом. Большинство столов уже пустовало, но в дальнем углу, под массивным настенным календарем с рекламой автомобилей «Форд», кипела работа.

Лоис Лейн яростно лупила пальцами по клавишам своего «Ундервуда», зажав телефонную трубку между плечом и ухом. На журналистке был рабочий твидовый жилет поверх кремовой блузки с засученными рукавами, темные волосы торчали во все стороны, а на щеке красовалось свежее пятно от копировальной бумаги.

— Мне плевать, что пресс-служба сенатора спит, Чарли! — почти рычала женщина в трубку, не прекращая печатать. — Если они не дадут комментарий по поводу счетов Лютора до двух часов ночи, утренняя полоса выйдет с заголовком «ЛексКорп скрывает налоги»! Да, именно так! До связи!

Она с грохотом швырнула трубку на рычаги, схватила чашку с кофе, поморщилась от холодного глотка и в упор посмотрела на соседа по столу.

Кларк Кент сидел, сгорбившись на шатком стуле, и старательно ковырял одним пальцем клавишу портативной машинки «Смит-Корона». На парне был тот самый нелепый мешковатый коричневый пиджак из дешевой шерсти, купленный на распродаже в Канзасе, застиранная фланелевая рубашка и массивные роговые очки, постоянно съезжавшие на переносицу. Рядом высилась стопка подшивок городской криминальной хроники, а в руках вертелся огрызок простого карандаша.

Внезапно Кларк замер.

Его пальцы застыли над клавиатурой. Глаза за толстыми стеклами очков широко распахнулись, а зрачки резко сузились. Сверхчеловеческий слух, способный улавливать биение сердца птицы над Гудзоном, отсек монотонный стрекот ньюсрума и уличный шум.

В его ушах вспыхнул тот самый радиосигнал полицейского сканера. Сквозь вой сирены криптонец отчетливо услышал панические крики людей: стоны, удушливый кашель, мольбы о помощи и металлический треск лопающихся под огнем балок.

«Двенадцать человек... Они горят заживо...» — мысль обожгла виски фермера с силой электрического удара.

Мышцы под широкой рубашкой напряглись, превратившись в стальные канаты. Кларк судорожно сглотнул, медленно поднимаясь со стула и неловко задев ногой корзину для мусора. Жестянка с грохотом покатилась по линолеуму, рассыпая скомканные черновики.

— Кент! — рявкнула Лоис, не отрываясь от правки текста красным карандашом. — Ты можешь хотя бы пять минут не изображать медведя на ярмарке? До сдачи номера сорок минут, а у тебя заметка о забастовке мусорщиков готова всего на треть!

— Лоис... я... мне нужно отойти, — пробормотал юноша, отчаянно пытаясь придать лицу выражение виноватой деревенской простоты. Голос предательски дрожал от выброса адреналина. — Желудок скрутило. Я сбегаю вниз, в круглосуточную закусочную на углу. Возьму пару пончиков с корицей и свежий кофе. Тебе захватить датский рулет?

Журналистка подняла на него усталый, уничтожающий взгляд поверх очков для чтения:

— Пончики? Кент, на дворе дождь стеной стоит, а до дедлайна меньше часа! Если ты сейчас свалишь за выпечкой, Перри сожрет тебя живьем на утренней летучке!

— Я мигом, Лоис! Честное слово, пять минут, я бегаю быстро! — выпалил Кларк и, не слушая дальнейших ругательств начальницы, торопливо засеменил к запасному выходу на пожарную лестницу.

Едва тяжелая металлическая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая шум редакции, деревенский увалень исчез.

Кларк сорвал с носа роговые очки, сунув их во внутренний карман. В одно плавное, неуловимое движение пальцы сорвали пуговицы пиджака и рубашки, обнажив мускулистую грудь. Лицо провинциального репортера застыло, превратившись в строгий, чеканный лик античного титана с горящими синими глазами.

Шагнув на узкую площадку наружной металлической лестницы под хлещущие струи ледяного ливня, парень оттолкнулся от мокрого настила.

Воздух в переулке взорвался сухим, приглушенным хлопком.

Фигура в темноте взмыла вертикально вверх, рассекая потоки воды с ускорением баллистической ракеты. Через долю секунды Кларк пробил нижний край грозовых туч на высоте двух тысяч футов, заложил крутой вираж над залитыми огнями крышами Метрополиса и устремился на восток со скоростью, вдвое превышающей звук.

Грохот его полета потонул в очередном раскате октябрьского грома. Дождевые капли разбивались о его лицо и широкие плечи, превращаясь в пар от невероятного трения атмосферы, а взгляд был прикован к далекому зареву пожара на горизонте.

Внизу показался темный силуэт литейного завода «Вулкан Индастриз».

Огромный комплекс полыхал фальшивым огнем: из вентиляционных дефлекторов валила густая, удушливая белесая пелена, рубиновые всполохи тревожных маяков метались по мокрым кирпичным стенам, а вой сирены рвал барабанные перепонки.

Кларк спикировал вниз, зависнув в воздухе в полусотне футов над коньком крыши.

Парень напряг зрение, пытаясь просветить здание насквозь своими рентгеновскими лучами, чтобы точно определить местоположение подвала и число пострадавших.

Но привычная картинка не сложилась.

Его взгляд, способный видеть сквозь толщу скал и стальные сейфы, уперся в глухую, матовую серую пелену. Стены и скаты кровли завода словно превратились в цельный кусок мертвого, непроницаемого камня.

«Свинец... — на долю секунды мелькнула удивленная мысль. — Старый завод по переработке тяжелых металлов? Стены обшиты защитными плитами от радиации?..»

Раздумывать было некогда. Снизу, сквозь вой сирены, его слух снова уловил звук: приглушенные удары железа о железо и хриплый, надсадный кашель задыхающихся людей, доносившийся откуда-то из самого центра главного плавильного зала.

Секундное промедление могло стоить жизней невинным рабочим.

Кларк сжал кулаки, выставил плечо вперед и камнем рухнул вниз, целясь точно в остекленный фонарь центрального светового проема на крыше.

Удар был сокрушительным.

Старые деревянные рамы, армированные стекла и проржавевшие кровельные балки разлетелись в пыль под весом падающего титана. Сноп искр и стеклянный град хлынули внутрь помещения, когда Кент с глухим, пушечным грохотом приземлился на растрескавшийся бетонный пол центрального пролета, взметнув веер пыли и оставив под ногами двухдюймовую вмятину.

Парень мгновенно выпрямился во весь рост, расправив плечи и готовый рвануть к подвальным люкам:

— Держитесь! Я здесь! Где выход к печам?!

Ответа не последовало.

Внутри огромного, колоссального зала стояла противоестественная, мертвая тишина, которую не нарушал ни треск реального огня, ни шаги бегущих спасателей. Никаких рабочих в цехе не было. На чугунных решетках дренажа стояли три мощные дымовые шашки, выбрасывавшие едкий серый пар, а на стене мерно крутились две магнитофонные катушки армейского полевого вещателя, транслировавшие крики ужаса через мощные рупорные громкоговорители.

Кларк замер, его дыхание перехватило. Инстинкты хищника, дремавшие в глубине криптонской природы, взвыли от запоздалого осознания:

«Это ловушка...»

Он не успел сделать даже шага назад, чтобы взмыть обратно в пробитый проем крыши.

В глубине заводских перекрытий щелкнули мощные электромагнитные реле, и десятки гидронасосов разом вдавили рабочую жидкость в магистрали под давлением в четыреста атмосфер.

Грохот захлопывающихся заслонок напоминал залп тяжелой береговой батареи.

Сверху, прямо над головой пришельца, сорвавшись со стопорных замков, с чудовищной скоростью рухнула вниз трехсекционная стальная плита, обшитая полуторадюймовым свинцом. Она намертво запечатала пробитый световой проем кровли, заблокировав путь в небо тяжелыми механическими засовами толщиной в человеческую ногу.

Следом за ней, поднимая тучи вековой ржавчины и пыли, по направляющим рельсам с грохотом обрушились внешние свинцовые щиты на всех без исключения оконных проемах и въездных воротах цеха. Замки щелкнули синхронно, герметично перекрывая малейшие щели и вентиляционные отдушины.

Свет ночного неба, огни пожара на подстанции и шум дождя исчезли в одно мгновение.

Огромный литейный цех превратился в гигантскую, абсолютно темную, звуконепроницаемую свинцовую банку, внутри которой воздух застыл ледяной, неподвижной массой.

Кларк остался один в кромешной тьме, и сквозь эту мертвую тишину до его обостренного слуха донесся лишь тихий, вкрадчивый щелчок открывающихся потолочных форсунок системы газового пожаротушения.

В глухой, свинцовой темноте запечатанного цеха на мгновение воцарилась противоестественная тишина, нарушаемая лишь затихающим шуршанием магнитной ленты в динамиках да тяжелым, растерянным дыханием Кларка.

Парень сделал шаг вперед, протянув руку к источнику фальшивых стонов. Его пальцы нащупали грубый брезент. Сдернув ткань, криптонец обнаружил не обожженных рабочих, а три металлических каркаса с электрогрелками, испускавшими тепловое излучение, и армейские громкоговорители, из которых доносились закольцованные звуки агонии.

— Обман... — выдохнул юноша, и в его голосе прорезалась первая нота тревоги.

Осознание ловушки подстегнуло инстинкты. Кент сорвался с места, взмывая в воздух на пару ярдов, и со всей дури ударил правым кулаком в массивную плиту ближайшей стены. Удар, способный снести локомотив с рельсов, отозвался лишь глухим, вязким звоном.

Стена даже не шелохнулась. Полуторадюймовый свинцовый лист, намертво посаженный на стальной швеллер и залитый армированным бетоном, сработал как идеальный демпфер. Но страшнее было другое: пальцы Кларка обожгло острой, ледяной болью.

На полированную поверхность свинца тончайшим пульверизатором был нанесен прозрачный полимерный лак, насыщенный мельчайшей фракцией смолвильского камня. При прямом физическом контакте микрочастицы минерала мгновенно ударили по биополю пришельца. Мышцы предплечья свело судорогой, в костях разлилась мучительная, ломящая слабость, а колени предательски дрогнули, заставив парня рухнуть на бетон.

В этот момент под потолком цеха ожили форсунки.

С резким, шипящим свистом в замкнутое пространство хлынули сотни кубических футов сжатого газа. Аэрозоль «Сумерки» заполнял объем с пугающей скоростью, окрашивая темноту в мертвенный, пульсирующий изумрудный цвет. Воздух сделался ледяным, густым, пахнущим жженой медью, серой и парами жидкого азота.

Кларк инстинктивно втянул воздух, пытаясь восстановить сбитое дыхание, и это стало его фатальной ошибкой.

Белковая фракция спор амазонского дурмана, скрещенная Памелой с радиоактивным изотопом, сработала с безупречной жестокостью. Микроскопическая ядовитая взвесь намертво облепила слизистые оболочки гортани, растворяя защитную пленку в альвеолах и открывая радиоактивной пыли прямой доступ к капиллярам легких.

Из горла юноши вырвался надсадный, хриплый кашель. Легкие словно залили кипящей кислотой: Кларк согнулся пополам, упав на четвереньки, и по его подбородку на раскрошенный пол потекла темная кровь вперемешку с белесой пеной. В глазах поплыли радужные круги, неуязвимая плоть налилась свинцовой тяжестью, а солнечное сияние внутри его клеток начало стремительно угасать, пожираемое ядовитым излучением.

— Что... что это такое... — прохрипел он в пустоту, силясь поднять отяжелевшую голову.

Ответом ему стал громоподобный треск лопнувшего звукового барьера.

Из темного проема дальнего разгрузочного туннеля, где воздух заранее охладили криогенными установками, вырвалась серая тень.

Нанауэ шел на перехват по идеальной дуге. Окутанный вихрем яростных янтарных молний, полубог разогнался до полутора чисел Маха за долю секунды. Двухтонная масса из чешуи, мускулов и титанового бандажа превратилась в живой кинетический снаряд.

Удар пришелся ослабленному криптонцу точно в грудину.

Грохот столкновения напоминал падение многотонного пресса на наковальню. Остатки защитного поля Кента схлопнулись с сухим звоном, ребра издали жалобный хруст, и воздух из его легких выбило до последней капли. Исполин не просто сбил парня с ног — он впечатал его тело в бетонный фундамент цеха, пробив двухфутовую воронку и разметав во все стороны обломки арматуры.

Прежде чем Кларк успел пошевелить онемевшими пальцами, тяжелая трехпалая лапа Короля Акул с размаху опустилась на его затылок.

Когти с пятидюймовыми лезвиями вонзились в каменное крошево по обе стороны от висков пришельца, намертво вдавливая его лицо в пыль и острые осколки щебня.

Нанауэ навис над поверженным фермером, шумно выдыхая из жабр клубы озонового пара. Глаза чудовища горели ровным неоновым огнем, а широкая зубастая пасть растянулась в торжествующем, диком оскале:

— Лежи смирно, летающий цыпленок! — утробно зарокотал полубог, и его бас заставил содрогнуться металлические стропила. — Брюси был прав: в океане нет места для святых пастухов. Ты просто глупая кефаль, заплывшая в чужую бухту. А акула всегда жрет то, что плавает медленнее нее!

Кент попытался напрячь мышцы спины, из его глаз едва не брызнули алые лучи теплового зрения, но в следующую микросекунду сверху щелкнули два резких пневматических выстрела.

Флойд Лоутон, закрепившийся на верхней решетчатой балке под самым куполом, не стал тратить патроны попусту. Модифицированная винтовка выплюнула две тяжелые иглы из закаленной хирургической стали. Снаряды, покрытые свинцовой фольгой для защиты состава от распада, вошли в правое бедро дергающегося криптонца с сочным стуком.

Капсулы Фриса сработали внутри мышечных волокон мгновенно: концентрированный паралитический раствор на основе солей криптонита и нейротоксинов ударил по крупным нервным узлам, превращая ткани ноги в бесчувственный лед.

Тело пришельца мелко задрожало, пальцы разжались, и парень окончательно обмяк под тяжелой лапой чудовища, теряя остатки сознания.

В цехе зажегся дежурный желтый свет.

Сквозь редеющую изумрудную муть аэрозоля послышались неторопливые, размеренные шаги подкованных армейских ботинок.

Брюс приближался без спешки. На молодом миллиардере был глухой черный плащ из прорезиненной ткани и тяжелый тактический респиратор с двумя угольными фильтрами по бокам, защищавший дыхательные пути от ядовитых спор. В руках юноша не держал оружия — в нем больше не было нужды.

Уэйн остановился у края воронки, посмотрел на лежащее ничком тело и сделал короткий знак рукой:

— Ослабь нажим, Нанауэ. Не сломай ему шею раньше времени.

Великан недовольно буркнул, но лапу приподнял, позволив Брюсу подойти вплотную.

Парень присел на одно колено, запустил пальцы в черные кудри криптонца и резким, жестким движением вздернул его голову вверх, заставив повернуться лицом к свету.

Кларк с трудом разлепил веки. В затуманенных, налитых кровью голубых глазах пришельца читалось беспредельное, детское непонимание происходящего. Губы парня из Смолвиля дрожали, пачкая подбородок сукровицей, а дыхание вырывалось свистящими, короткими толчками:

— Ты... Уэйн... зачем?.. Мы ведь... могли помочь... людям...

Брюс разглядывал лицо сверхчеловека без ненависти, без ярости и без малейшей тени дешевого злорадства. В серых глазах юноши светился лишь холодный, беспощадный рассудок хирурга, удаляющего злокачественную опухоль с тела пациента:

— Земле не нужны чужие пастухи, Кларк, — негромко произнес Брюс, и его голос сквозь мембрану респиратора прозвучал глухо и отчужденно. — Твои предки превратили свой мир в радиоактивный пепел, а затем швырнули тебя в колыбели через космос на нашу планету. Но этот дом принадлежит нам. Смертным. Слабым, несовершенным людям, которые строят свои города кирпич за кирпичом и платят за каждую ошибку собственной кровью. Мы сами выберем свою дорогу и сами ответим за свои грехи. Без твоего божественного снисхождения и без чужих чудес.

Уэйн разжал пальцы. Голова Кента бессильно рухнула обратно на щебень: сознание окончательно покинуло молодого криптонца.

Тяжелые внутренние ворота со скрежетом разошлись, впуская в цех группу санитаров в защитных белых комбинезонах.

Впереди шел Виктор Фрис, облаченный в массивный криогенный экзоскелет с круглыми темными очками на шлеме. Следом за ученым двое наемников Слейда катили массивную стальную тележку, на которой высился герметичный цилиндрический саркофаг из броневой стали со свинцовой футеровкой толщиной в четыре дюйма. От капсулы с мягким свистом отходили толстые шланги, по которым непрерывно циркулировал жидкий гелий, покрывая корпус ровным слоем пушистого инея.

— Биологические показатели на грани коллапса, — бесстрастным голосом доложил Виктор, поднеся электронный щуп к виску лежащего титана. — Клеточное поле деградировало на девяносто шесть процентов. Сердечный ритм — двенадцать ударов в минуту. Поражение легочной ткани стабильное. Он готов к витрификации.

— Запечатывайте, — сухо скомандовал Брюс, поднимаясь на ноги и стряхивая бетонную пыль с колен. — Температурный режим — минус сто восемьдесят пять по Цельсию. Постоянная подача суспензии изотопа в контур дыхательной смеси. Если стрелка датчика метаболизма шелохнется хоть на полделения — увеличить дозировку паралитика вдвое.

Санитары сработали слаженно, словно на конвейере.

Отяжелевшее тело Кларка переложили на выдвижной анатомический ложемент, зафиксировали широкими титановыми скобами на груди, поясе и лодыжках и плавно задвинули внутрь стазис-камеры. Массивная бронированная крышка с глухим стуком легла в пазы, гидрозажимы провернулись с лязгом корабельных затворов, и из клапанов сброса давления вырвался белый султан ледяного газа.

На цифровом табло капсулы вспыхнули зеленые цифры: «СУБЪЕКТ 002. СТАТУС: СТАЗИС СТАБИЛЕН».

Ни единого выстрела из тяжелых орудий. Ни одной разрушенной улицы Метрополиса. Никаких пафосных манифестов в прессе. Опаснейшее создание во вселенной было нейтрализовано за четыре минуты благодаря четырем миллионам долларов, пятидесяти фунтам свинца и точной химической формуле.

Брюс стянул респиратор, глубоко вдохнул прохладный воздух и посмотрел на часы: хронометр показывал без четверти два ночи.

— Грузите саркофаг в санитарный трейлер, — бросил юноша в сторону Рика Флэга, стоящего у выхода с группой прикрытия. — Маршрут через южные карьеры прямо в шестой сектор «Ковчега». Стрендж уже ждет в лаборатории с подготовленным оборудованием для снятия генетической карты.

Уэйн повернулся к выходу, доставая из кармана пачку сигарилл, и бросил последний взгляд на пустой, разбитый литейный зал.

Первый и самый опасный бог занял свое законное место на полке подземного хранилища. Впереди оставался целый мир, полный нерешенных задач, но теперь правила игры на этой планете диктовал только один человек.

Глава 23

Стекла армейского внедорожника подрагивали от сухого пустынного ветра, несшего колючую пыль с полигона Неллис. Здесь, в шестидесяти милях к северо-западу от Лас-Вегаса, ночь в октябре девяносто первого года ощущалась ледяной и мертвой. Вокруг темнели лишь зубчатые хребты да заброшенные испытательные площадки, где в пятидесятых годах взрывали первые атомные заряды на башнях.

Вспомогательный сектор 44-B не значился ни на одних гражданских картах.

Вход в бункер прятался под остовом проржавевшего ангара для метеорологических ракет. На поверхности торчала только бетонная будка КПП с облупившейся серой краской и тусклым фонарем под козырьком.

Когда тяжелая створка гермодвери со скрипом провернулась, из глубины шахты пахнуло затхлым воздухом давно забытого склепа: застарелой хлоркой, влажным бетоном, дешевым армейским кофе и едкой гарью паленой проводки.

Вниз по лестничному маршу бесшумно скользили тени в черном штурмовом камуфляже. Бойцы ЧВК «Авангард» двигались без суеты, держа сектора автоматическими карабинами с глушителями.

Никакой стрельбы не понадобилось. Полчаса назад техники Рика Флэга врезались в вентиляционную магистраль объекта и пустили по трубам очищенный паралитический аэрозоль из лаборатории Памелы. На контрольно-пропускных пунктах дежурные караульные ВВС просто уткнулись носами в журналы учета, сжимая в онемевших пальцах пластиковые стаканчики. Старая база жила по протоколам времен Карибского кризиса, и ее охрана состояла из полутора десятков скучающих тыловиков, охранявших то, о чем им запрещалось даже думать.

Слейд Уилсон спустился на нижний горизонт последним, на ходу стягивая с лица респиратор. Ветеран щелкнул зажигалкой, прикурив сигариллу, и бросил быстрый взгляд на мерно жужжащие шкафы ламповых вычислителей:

— Семьдесят футов под скалой, а воняет как в доме престарелых. Уэйн, твоя жирная дама из Вашингтона не соврала? Если мы вскрыли охраняемый объект ВВС ради ящиков со старыми пайками и секретных отчетов о венерических болезнях в гарнизоне, я заставлю Флэга лично оплачивать патроны.

— Уоллер слишком дорожит своей шеей, чтобы скармливать мне фальшивки, Слейд, — раздался спокойный голос из темноты центрального зала.

Брюс стоял у массивного пульта управления, освещенного зелеными экранами аналоговых осциллографов и тусклыми неоновыми индикаторами. На молодом миллиардере был черный шерстяной свитер грубой вязки, тактические брюки и тонкие перчатки из кевларовой нити. Парень перебирал пожелтевшие папки из плотного картона с грифом «Проект Олимп. Совершенно секретно. Доступ только по разрешению президента».

Рядом тихо скрипели перья механических самописцев, нанося тонкие чернильные зигзаги на рулонную миллиметровку.

— Пятьдесят пятый год, — неторопливо произнес Брюс, листая машинописные страницы с потускневшими печатями Пентагона. — Доктор Эрделл запустил экспериментальный передатчик пространственных волн в обсерватории неподалеку отсюда. Ученый получил сердечный приступ, когда из энергетического луча прямо на пол лаборатории выпало вот это. Военные оцепили район за час. Тело доставили сюда, признали потенциальной биологической угрозой высшего класса и с тех пор держат на непрерывной капельнице.

Уэйн указал рукой на центр зала.

Там, за бронированным стеклом толщиной в четыре дюйма, высился цилиндрический автоклав из клепаной котловой стали. Внутри резервуара, погруженное в мутный желтоватый раствор барбитуратов и нейролептиков, покачивалось гигантское тело.

Даже сквозь искажающую толщу акрила оно внушало первобытный трепет. Рост под семь футов, могучий торс с плотными пластинами мышц и гладкая, безволосая кожа пепельно-зеленого оттенка. Лицо существа казалось высеченным из камня: массивный подбородок, тяжелые надбровные дуги и впалые глазницы с плотно сомкнутыми веками. От затылка и вдоль позвоночника пришельца тянулись десятки латунных игл, через которые армейские насосы круглые сутки закачивали в его вены чудовищные дозы хлорпромазина.

Слейд подошел к стеклу, смерив великана единственным глазом:

— Здоровый черт. Похож на циркового борца, которого забыли в чане с зеленкой. Генералы тридцать шесть лет держали его под наркозом только потому, что не знали, как его пристрелить?

— Потому что генералы боялись сойти с ума, — холодно отозвался Брюс. — В пятьдесят шестом году сюда прислали группу армейских психиатров. Существо на полминуты очнулось от наркоза. Все четверо врачей вскрыли себе вены канцелярскими ножами прямо у пульта, не выходя из изолятора. Этот парень — телепат планетарного масштаба. Он слышит мысли на расстоянии сотен миль, умеет становиться неосязаемым, как туман, менять плотность тела до прочности алмаза и перекраивать клеточную структуру за доли секунды. Если бы он проснулся по-настоящему, от этой базы остался бы только радиоактивный кратер.

Из бокового шлюза с металлическим грохотом выкатили тяжелую тележку.

Виктор Фрис в массивном термоизоляционном фартуке лично катил две криогенные емкости с жидким азотом, от которых валил густой морозный пар. За ним семенил Хьюго Стрендж: беглый профессор сжимал в руках странный обруч из полированного титана, оплетенный тонкими золотыми проводками и миниатюрными радиолампами.

— Мозговая активность особи начинает расти, — взволнованно пробормотал Стрендж, ткнув пальцем в дрожащую стрелку энцефалографа. — Уровень седативных препаратов в контуре падает. Рефлексы восстанавливаются! Мистер Уэйн, если его синапсы замкнутся, он выжжет нам кору головного мозга прежде, чем мы успеем нажать хоть одну кнопку!

— Не успеет, — отрезал Брюс. — Флэг, разворачивайте периметр.

Оперативники «Авангарда» сработали с молниеносной точностью. Вокруг стеклянного автоклава на штативах установили шесть коротких толстых форсунок, соединенных гибкими армированными шлангами с ранцевыми огнеметами. В баках плескалась не обычная зажигательная смесь: это был термодинамический гель на основе магниевой стружки, термита и керосина, дававший при воспламенении температуру под три тысячи градусов.

Слейд удивленно вскинул бровь:

— Решил устроить шашлык прямо в лаборатории?

— Психосоматика, — сухо бросил Брюс, подходя к пульту слива раствора. — Зеленые марсиане не просто горят в огне. Их цивилизация тысячелетиями развивалась в симбиозе с коллективным разумом. Огонь для их расы — это генетический, первобытный кошмар, разрушающий саму способность к концентрации. Стоит ему увидеть открытое пламя, как его воля распадается на куски. Он не сможет удерживать форму, не сможет уйти в фазовый сдвиг сквозь стены и не сможет связать двух мыслей для телепатического удара.

Парень положил ладонь на массивный латунный маховик клапана:

— Виктор, держи шланги наготове. Заморозка начнется ровно через пять секунд после вспышки. Хьюго, готовь блокиратор. На счет три.

Брюс рванул маховик на себя.

Трубы под полом отозвались утробным скрежетом. Желтая жижа внутри автоклава с шумом и бульканьем хлынула в дренажные колодцы. Стеклянный цилиндр стремительно опустел, обнажив мокрое, лоснящееся тело пришельца, повисшего на кожаных ремнях.

Внезапно стрелка энцефалографа с глухим стуком ударилась об ограничитель.

Воздух в бункере задрожал. Лампы под потолком замигали желтым, затем налились багровым светом, а из динамиков внутренней связи повалил надрывный, пульсирующий ультразвуковой гул.

Всех присутствующих в комнате накрыло чудовищной ментальной волной.

Это не было словами. Это была концентрированная, всепоглощающая боль, тоска по сожженному мертвому миру и слепая, яростная паника пробудившегося бога. У Флэга из носа потекла тонкая струйка крови, двое наемников у дверей пошатнулись, выронив карабины и зажимая виски ладонями.

Огромные веки марсианина распахнулись.

Глаза пришельца полыхнули яростным, неземным алым пламенем. Зеленые мышцы вздулись канатами, кожа за долю секунды начала терять плотность, становясь призрачной, полупрозрачной и дымчатой. Дж’онн Дж’оннз попытался шагнуть вперед прямо сквозь четырехдюймовое стекло, растворяя свои молекулы в пространстве.

— Огонь! — скомандовал Брюс, не дрогнув под ментальным прессом.

Шесть огнеметов рявкнули одновременно.

Зал озарился ослепительной, невыносимой белой вспышкой. Снопы магниевого термита с грохотом ударили в бронированное стекло автоклава, мгновенно раскалив его до красна и окружив пришельца ревущим кольцом ослепительного, адского пламени.

Психический вой, сотрясший сознание людей, достиг предела.

Это был крик раненого зверя, попавшего в горящий капкан. Фазирование захлебнулось в ту же долю секунды: молекулярная структура марсианина потеряла стабильность от невыносимого ужаса, тело снова обрело монолитную плотность, а зеленая кожа покрылась волдырями и копотью. Пришелец рухнул на колени на дне цилиндра, зажимая руками уши и содрогаясь в конвульсиях от первобытного кошмара, намертво зашитого в его хромосомы. Его разум, способный двигать континенты мыслей, схлопнулся в точку слепого ужаса.

Стекло треснуло под напором жара.

— Виктор, лед! — крикнул Брюс.

Фрис шагнул вперед, направляя спаренные сопла прямо в пробитые дыры колбы.

Две струи жидкого азота с шипящим визгом ударили в обожженное тело метаморфа. Белый морозный вихрь мгновенно поглотил пламя, температура внутри камеры рухнула на двести градусов за три секунды. Копоть на коже марсианина застыла коркой льда, мышцы одеревенели, сосуды промерзли до хрусталя, а алый огонь в распахнутых глазах сменился мутной, белесой коркой глубокой витрификации.

Тело гиганта замерло в немой, застывшей позе отчаяния.

— Готово! — взвизгнул Стрендж, бросаясь вперед сквозь пар.

Профессор ловко перемахнул через обломки стекла и с размаху надел титановый венец на покрытый инеем череп пришельца. Тонкие иглы блокиратора вошли в виски монстра с сухим хрустом. Лампы на приборе вспыхнули ровным синим светом, подавляя остаточные тета-ритмы мозга и погружая сознание Дж’онна в абсолютную пустоту искусственной комы.

В бункере повисла звенящая тишина. С потолка капал конденсат, остывающий термит шипел на бетонном полу, а в воздухе стоял удушливый запах паленого мяса и жженого сахара.

Слейд опустил автомат, вытер рукавом холодный пот со лба и покачал головой:

— Дьявольщина... У меня в башке до сих пор словно колокол бьет. Ты знал, что эта тварь боится спичек?

— Я знаю цену страхам, Слейд, — ровно ответил Брюс, перешагивая через обгоревшие провода.

Парень подошел к разбитому автоклаву, достал из кармана медицинский фонарик и посветил в остекленевший зрачок пришельца: реакция отсутствовала.

Из темноты коридора двое санитаров выкатили третий бронированный саркофаг — точную копию того, в котором уже спал на глубине фермер из Канзаса. Толстые стенки из броневой стали, свинцовая изоляция и замкнутый контур циркуляции фреона.

Замороженное тело марсианина срезали с креплений автогеном и аккуратно переложили на ложемент. Крышка с шипением опустилась, защелкнулись пневматические замки, и на панели загорелся зеленый транспарант: «СУБЪЕКТ 003. СТАТУС: ВИТРИФИКАЦИЯ СТАБИЛЬНА».

Брюс подошел к металлическому борту, провел пальцем по холодной крышке и достал из кармана маркер, размашисто выведя на металле инвентарный номер.

— Грузите в санитарный борт, — бросил юноша в сторону Флэга. — Доставка в «Ковчег», блок глубокой консервации. Уоллер получит подтверждение, что объект утилизирован в связи с радиационной аварией.

— А мы куда теперь? — спросил Слейд, проверяя магазин карабина.

Брюс взглянул на наручные часы: стрелки показывали три часа ночи. В глазах молодого стратега вспыхнул холодный, азартный огонь:

— В пустыню Мохаве. Спутники Люциуса засекли падение неопознанного болида сорок минут назад. ВВС думают, что это упал советский спутник-шпион. Нам нужно оказаться на месте раньше, чем Хэл Джордан протрет глаза в своем ангаре. Пора забрать у космоса его главное оружие.

Холодный ветер с перевала гонял сухую песчаную пыль по гребням дюн, закручивая ее в призрачные белесые смерчи под мертвенным светом ущербной калифорнийской луны. В пустыне Мохаве стояла редкая для осени стылая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием иссушенных стеблей юкки да далеким низким гулом турбин, шедшим со стороны горного хребта.

В сорока милях к западу, в диспетчерской авиабазы ВВС США «Эдвардс», дежурный капитан неторопливо допивал третью кружку остывшего порошкового кофе, щурясь на монохромный экран кругового обзора. Стрелка старого радара дважды зацепила аномальную отметку на высоте восьмидесяти тысяч футов — объект вошел в атмосферу под немыслимым углом в шестьдесят градусов, сбросил скорость с шестнадцати Махов до дозвуковой за считанные секунды и пропал в слепой зоне за холмами. Офицер чертыхнулся, постучал пальцем по пластиковому кожуху лампового блока и лениво записал в журнал: «2:48. Сбой синхронизации метеорологического поста номер четыре. Вероятна температурная инверсия».

А в придорожном мотеле у трассы триста девяносто пять гражданский летчик-испытатель Хэл Джордан спал тяжелым пьяным сном прямо поверх застиранного покрывала, не сняв пыльных ковбойских сапог. На тумбочке у изголовья сиротливо стояли четыре пустые банки дешевого пива «Шлиц», в пепельнице дотлевал окурок, а стрелка будильника лениво ползла к трем часам ночи. Космос мог готовить любые откровения, но в девяносто первом году судьба землян измерялась не звездными знамениями, а банальной скоростью перехвата.

Над черными гребнями дюн бесшумно вынырнули тяжелые тени.

Два транспортных вертолета «Сикорский S-61» в матовой черной окраске без бортовых номеров и опознавательных знаков шли на предельно малой высоте, едва не цепляя колесами верхушки кактусов. Спутниковая группировка Wayne Aerospace, развернутая на полярных орбитах под видом телекоммуникационных ретрансляторов связи, зафиксировала тепловой след чужого двигателя с точностью до трех ярдов еще в стратосфере.

Машины зависли над пологой котловиной между двумя песчаными грядами, подняв лопастями ревущую песчаную бурю, и мягко коснулись каменистого грунта.

Брюс спрыгнул на спекшийся гравий первым. На молодом человеке был глухой летный комбинезон из негорючего номекса, тяжелые армейские ботинки и плотные перчатки, сшитые по особому заказу в лабораториях Фриса: трехслойный сэндвич из мелкодисперсного свинца, пиролитического графита и кевлара, полностью отсекавший радиоактивное, электромагнитное и пси-излучение.

Воздух в котловине обжигал ноздри.

Здесь пахло чудовищной смесью запахов: раскаленным докрасна кварцем, едким синтетическим топливом, похожим на смесь аммиака с эфиром, и резким, густым озоном, от которого во рту моментально появлялся кислый медный привкус. В центре низины зияла двадцатифутовая воронка, дно которой превратилось в сплошную корку черного расплавленного стекла, еще светившуюся изнутри багровым жаром.

В самой глубине кратера покоились обломки корабля.

Это не было похоже на земные аппараты с их клепаным дюралем, связками гидравлики и рядами болтов. Корпус челнока напоминал хитиновый панцирь глубоководного ската из матового зеленовато-серого органического сплава, иссеченного миллионами микроскопических метеоритных оспин. Левое крыло аппарата вырвало с корнем, носовая часть была сплющена о гранитное основание плато, а из разорванных полостей с шипением сочилась густая люминесцентная жидкость, испарявшаяся на горячем песке едким зеленоватым дымом.

Следом за Уэйном по кромке воронки спустились Слейд Уилсон и четверо наемников с тяжелыми гидравлическими резаками и герметичными ящиками на плечах.

— Черт побери, на советский спутник это не тянет даже после ящика джина, — негромко прохрипел Слейд, опуская на лицо тактические очки с поляризационными фильтрами. — Бронеплиты живые, словно черепаший панцирь, а горит без копоти. Мы лезем в чужой огород, Уэйн.

— Земля — это наш огород, Слейд, — ровно отозвался Брюс, ступая по хрустящему шлаку прямо к пролому в борту челнока. — А непрошеные гости обязаны сдавать оружие при входе. Шевелитесь, у нас сорок минут до того, как дежурные на базе «Эдвардс» сообразят сличить данные оптических постов.

Внутри развороченной кабины царил полумрак, рассекаемый тусклым изумрудным светом умирающей бортовой консоли.

В глубоком кресле из переплетенных эластичных волокон, намертво зажатый искореженными плитами переборки, хрипел пилот.

Абин Сур умирал. Офицер Корпуса Зеленых Фонарей, страж космического сектора 2814, выглядел чуждым и пугающим для любого неподготовленного взгляда: высокий гуманоид с гладкой, безволосой кожей глубокого пурпурно-алого оттенка, удлиненным черепом и тонкими, изящными чертами лица. Из рваной раны на груди, пробитой осколком внешней обшивки, толчками вытекала темная, почти черная жидкость. Веки пришельца мелко подрагивали, а из пересохшего горла вырывались тяжелые, клокочущие звуки на языке, который не слышала ни одна земная цивилизация.

На среднем пальце левой руки инопланетянина тускло тлело массивное кольцо из неизвестного темно-зеленого металла.

Почувствовав приближение смерти носителя, артефакт начал оживать.

Граненый изумрудный кристалл в оправе засветился ровным, пульсирующим светом. В воздухе над раненым офицером задрожала призрачная голографическая проекция стилизованного фонаря, а в ушах присутствующих раздался тонкий, вибрирующий звук, похожий на шелест натянутой струны. Механизм кольца переходил в режим экстренного сканирования сектора, готовясь разорвать связь с угасающим телом и сорваться в ночь в поисках подходящего разума — кандидата, способного преодолеть великий страх.

Брюс не стал дожидаться, пока искусственный интеллект Стражей Вселенной начнет свою космическую лотерею над спящей Калифорнией.

Юноша шагнул в пролом, перешагнув через лужу шипящей органики, и опустился на одно колено рядом с креслом пилота.

Широкая ладонь Уэйна в толстой свинцово-графитовой перчатке властно перехватила тонкое запястье пришельца. Кожа Абина Сура на ощупь казалась холодной, сухой и шершавой, словно выделанная змеиная шкура. Умирающий страж с трудом приоткрыл тяжелые веки: его золотистые, лишенные зрачков глаза на мгновение сфокусировались на суровом, бесстрастном лице молодого человека.

В глубине угасающего марсианского или оанского разума мелькнула немая мольба о помощи, попытка передать долг, священную клятву защитника сектора. Губы инопланетянина шевельнулись, силясь произнести первые слова протокола передачи.

Брюс даже не моргнул. В серых глазах юноши не было ни капли священного трепета перед тайной далеких звезд — только холодная, хирургическая беспощадность.

— Твоя смена окончена, патрульный, — негромко произнес Брюс по-английски, глядя умирающему прямо в зрачки. — Этот сектор больше не нуждается в чужих надзирателях. Мы сами наведем порядок в своем доме.

Пальцы парня сжались на мерцающем кольце.

Артефакт зашипел, попытавшись выбросить защитную волну концентрированной воли, но свинцовая прослойка и графитовая сетка перчатки сработали как глухой изолятор, сбив импульс на физическом уровне. Уэйн резким, сильным движением сорвал кольцо с холодеющего пальца гуманоида.

В ту же секунду юноша свободной рукой распахнул стоявший рядом цилиндрический контейнер с вакуумными зажимами. Внутренние стенки капсулы были выложены дюймовым слоем очищенного свинца и экранирующей медной сеткой Фарадея, разработанной Стренджем для блокировки пси-волн.

Кольцо легло в мягкое гнездо. Брюс с силой захлопнул тяжелую крышку и провернул латунный ригельный замок.

Зеленое свечение в кабине оборвалось, словно перерезали провод. Призрачные символы в воздухе мгновенно растворились без следа. Лишенное связи с центральной батареей на Оа и запертое в абсолютной экранирующей ловушке, кольцо погрузилось в глубокий анабиоз, не успев отправить в космос ни единого аварийного сигнала о гибели своего оператора.

Абин Сур судорожно выгнулся в кресле, шумно выдохнул воздух в последний раз и замер. Золотые глаза подернулись мутной пепельной пленкой, голова бессильно запрокинулась на переборку.

— Кольцо изолировано, — Брюс поднялся во весь рост, передавая запертый кейс подошедшему Флэгу. — Теперь батарея. Она должна быть в кормовом отсеке. Ищите объект в форме керосинового фонаря с широким основанием. Никаких ударов по корпусу, крепежи срезать гидравликой.

Наемники Слейда действовали слаженно, словно на конвейере разборки разбитых автомобилей.

Тяжелые челюсти гидравлических кусачек с чавкающим хрустом перекусили волокнистые шпангоуты за спинкой кресла. Спустя две минуты двое бойцов бережно вытащили из технологической ниши тяжелый монолитный предмет из темно-зеленого кристаллического минерала, напоминавший античный переносной светильник. От артефакта веяло мягким теплом и едва уловимым гулом спящей колоссальной энергии.

Батарею немедленно упаковали во второй демпферный саркофаг, наглухо затянув крепежные ремни.

Следом техники начали срезать электронные блоки бортовой навигации: странные прозрачные пластины с плавающими внутри микроскопическими кристаллическими нитями аккуратно извлекались из пазов и маркировались желтой изолентой.

— Что с телом? — Слейд ткнул стволом карабина в сторону мертвого инопланетянина.

— В термоконтейнер с сухим льдом, — распорядился Уэйн. — Доктор Стрендж полгода умолял меня привезти ему органику истинного внеземного разума. Пусть препарирует его ткани, изучает строение коры и состав крови. Знания о физиологии тех, кто командует этим сектором, скоро станут нашим главным щитом.

Четверо бойцов споро спеленали тело Абина Сура в плотный армейский мешок для транспортировки погибших, затянули молнию и скрылись в грузовом люке вертолета.

На часах Брюса светилось без двадцати четыре. До рассвета оставалось меньше часа, а горизонт на востоке уже начинал едва заметно наливаться серой мутью.

— Зачистка периметра, — бросил юноша командиру группы обеспечения. — Ни одного винтика, ни грамма чужого металла не должно остаться на этой земле.

К воронке подкатили две передвижные цистерны с нагнетателями высокого давления. В баках плескался чудовищный химический коктейль, сваренный на химических заводах Бладхейвена по формуле Памелы и Виктора: смесь плавиковой, серной кислоты и концентрированного гидразина.

Два толстых шланга выплюнули в кратер пенящиеся белесые струи.

Едкая жижа шипела, разъедая органический сплав челнока прямо на глазах. Тонкие пластины корпуса вскипали пузырями, растворяясь в мутную зеленую жижу, которая тут же впитывалась в раскаленный песок на глубину в три фута. Кислотный туман стоял такой плотности, что наемникам пришлось затянуть ремни респираторов до боли в скулах.

Через пятнадцать минут от сложнейшего космического перехватчика не осталось даже следа: лишь дымящаяся, спекшаяся серная корка на дне ямы.

Следом на краю котловины взревел тяжелый армейский тягач с широким отвалом. Мощный нож сгреб тысячи тонн сухого гравия и песка с соседней дюны, заваливая воронку пятифутовым слоем грунта. А затем вертолеты поднялись в воздух: нисходящие потоки от их гигантских несущих винтов разровняли свежие насыпи, стерев следы колес и превратив место недавней катастрофы в идеально ровное, унылое песчаное поле, неотличимое от окружающего пейзажа.

Брюс сидел в открытом проеме десантного люка улетающего вертолета, держа на коленях тяжелый запертый кейс с кольцом.

Внизу проплывала темная громада спящей пустыни Мохаве.

Где-то там, в дешевом мотеле, храпел нетрезвый пилот Хэл Джордан, так и не узнавший, что его судьбу только что хладнокровно вычеркнули из реестров мироздания. Завтра парень проснется с раскалывающейся от похмелья головой, натянет куртку и поедет на аэродром прожигать государственное топливо в учебных полетах, проживая обычную, серую человеческую жизнь.

А на далекой планете Оа, в самом сердце галактики, древние бессмертные старцы будут часами всматриваться в потухший сектор 2814, гадая, какая космическая бездна поглотила их лучшего воина вместе с его оружием.

Они не знали, что бездна смотрела на них в ответ. И эта бездна носила дорогой шерстяной свитер, курила горькие сигариллы и не собиралась отдавать свою планету ни богам, ни их зеленым марионеткам.

Тяжелые бронированные плиты полигона в секторе «Омега» хранили следы десятков жестоких испытаний: оплавленные выбоины от термитных зарядов, глубокие борозды от титановых когтей и копоть от сгоревшей гидравлики. Под сводами стометрового бункера висел плотный, почти осязаемый дух подземной войны: едкая оружейная смазка, холодный бетон, сырой озон от высоковольтных шин и дразнящий, густой аромат жареной свинины с чесноком и жженым сахаром, доносившийся с дальнего верстака.

Посреди зала, на массивной чугунной тумбе, стоял открытый демпферный контейнер со свинцовой крышкой. Внутри, на черном бархате, покоилось кольцо Абина Сура.

Темно-зеленый инопланетный металл казался тусклым, почти мертвым, пока Брюс не снял защитные перчатки и не коснулся оправы голой рукой.

Парень медленно надел артефакт на средний палец правой руки.

Металл мгновенно ожил. Он не просто нагрелся — кольцо сжалось, подгоняя внутренний диаметр точно под фалангу юноши с тихим шелестом живой ртути. В ту же секунду в виски Брюса ударил резкий импульс, словно кто-то прикоснулся обнаженным проводом под напряжением к основанию черепа. В глубине сознания прозвучал бесстрастный, синтетический голос искина Стражей Оа, сканирующий эмоциональный спектр нового носителя: поиск страха, сострадания, верности далекому космическому корпусу.

Брюс не стал вступать в диалог с заложенной программой.

Вместо благородного пафоса или слепой веры в абстрактное добро юноша обрушил на чужеродный кристалл всю тяжесть своего ледяного, монолитного рассудка. Он мыслил не образами героев, а формулами сопромата, баллистическими таблицами и жесткими законами термодинамики. Это была не вспышка слепой ярости — это была абсолютная, подавляющая диктатура воли человека, привыкшего подчинять себе советы директоров, армии наемников и саму плоть полубогов.

Изумрудный кристалл яростно вспыхнул, зашипел, попытался вытолкнуть чуждую директиву, но под железным прессом воли Уэйна сломался за доли секунды. Зеленый огонь, вырвавшийся из оправы, перестал хаотично метаться по переборкам и сжался в идеально ровное, ослепительно-четкое кольцо света вокруг кисти.

Обычный человек на месте Брюса наплодил бы в воздухе наивных детских фантазий: гигантских зеленых кулаков, цепей, мечей или пулеметов из комиксов.

Уэйн презирал подобную безвкусицу.

Парень лишь слегка шевельнул пальцами, и изумрудный свет материализовался в метре от него. Никаких мультяшных силуэтов. В воздухе возникла монолитная плита толщиной в четыре дюйма с идеальной матовой текстурой карбида вольфрама, перехваченная шестигранными ребрами жесткости. Мысленный щелчок — и плита мгновенно распалась на три сотни тонких, игловидных кинетических дротиков, зависших в воздухе идеальным строем со стабилизаторами на концах. Еще импульс — пространство перед грудью юноши очертила сфера с нанометровой толщиной стенки, переливающаяся дифракционной лазерной решеткой, способной рассеивать световые и плазменные лучи любой плотности.

Свет был осязаемым, твердым, холодным и подчинялся малейшему движению мысли быстрее, чем сокращались мышцы руки.

— Эй, Брюси! — донесся с противоположного конца полигона раскатистый, сытый бас. — Ты светишься ярче рождественской елки в витрине универмага! Эта стекляшка не сделает тебя вегетарианцем? А то от зеленых овощей у меня в брюхе всегда революция!

Нанауэ поднялся с широкой металлической площадки, лениво потягиваясь и похрустывая суставами. Великан успел отдохнуть после забегов в Мохаве, и его серо-синяя чешуя лоснилась от нанесенного медицинского жира. На массивных плечах и шее монстра глухо звякали титановые звенья бандажа, а в глубине круглых глаз уже начинали тлеть знакомые янтарные искры поглощенной Силы Скорости.

— Не сделает, Нанауэ, — усмехнулся Брюс, гася дротики и выставляя перед собой полупрозрачный ростовой щит с углом наклона в тридцать семь градусов. — Хватит чесать язык. Проверим, насколько эта космическая пластмасса держит настоящую физику. Разгонись до предела. Бей в центр плоскости. Не жалей сил.

Король Акул осклабил тройной ряд зубов, из жаберных щелей с шипением вырвался клуб перегретого озонового пара:

— Сам напросился, маленький босс! Если я размажу тебя по бронеплитам, Люциусу придется долго отскребать твой модный свитер шпателем!

Исполин присел на задние лапы. Воздух вокруг двухтонной туши мгновенно загустел, по чешуе с сухим треском побежали ветвистые дуги желтых молний.

Хлопок перехода через звуковой барьер прозвучал суше и злее выстрела гаубицы.

Нанауэ сорвался с места не бегом — он полетел над полом с ускорением противокорабельной ракеты, взметнув за собой вихрь бетонной крошки и раскаленных газов. Расстояние в восемьдесят ярдов перестало существовать за сотую долю секунды. Двухтонный таран из мышц, чешуи и кинетической энергии несся точно в грудь молодого человека.

Удар пришелся в изумрудную плоскость.

Звук столкновения напоминал падение чугунного мостового пролета на наковальню. Воздушная волна выбила пыль из всех щелей вентиляции, сорвав брезентовые чехлы с ящиков у стен. Зеленый твердый свет брызнул во все стороны снопами ослепительных изумрудных искр, похожих на брызги кипящей меди.

Любая обычная преграда — стальной ДОТ, борт крейсера или гранитная скала — разлетелась бы в щебень от такого удара. Но щит Брюса не был пассивной стеной.

В момент контакта юноша не стал принимать колоссальную инерцию на себя. Мысленным усилием он изменил геометрию плоскости, изогнув ее параболой и перенаправив вектор чудовищного движения вниз и в стороны. Твердый свет спружинил, поглотил кинетический импульс через микроскопические деформационные ребра и вдавил остатки скорости Нанауэ прямо в бронированные плиты пола.

Король Акул с глухим рычанием пропахал когтями две дымящиеся борозды в металле настила, погасив остаточный импульс, и замер в трех футах от молодого миллиардера, шумно переводя дух.

Брюс даже не сдвинулся с места. Его подошвы остались на той же линии, а дыхание оставалось идеально ровным: обратная отдача просто растворилась в энергетическом контуре артефакта.

— Черт побери... — прогудел Нанауэ, ошарашенно разглядывая монолитную зеленую преграду, на которой не появилось даже волосяной трещины. Монстр потряс массивной головой, встряхивая онемевшие челюсти. — Будто в скалу влетел. Только скала обычно колется, а эта зеленая дрянь даже не нагрелась.

— Векторное распределение массы, — спокойно пояснил Брюс, развеивая щит коротким мысленным приказом. Изумрудное свечение вокруг кисти погасло, оставив на металле кольца лишь слабый внутренний отблеск. — Энергия воли гасит кинетику, если ты понимаешь, куда направить силу. Но батарея расходуется быстро. Один такой таран сожрал три процента заряда.

— Значит, пора жрать мне, — заключил полубог, теряя интерес к физике и моментально разворачиваясь к верстаку. — От этой твоей магии у меня в желудке соловьи поют панихиду.

Монстр тяжело протопал к дальнему ящику, плюхнулся на него с протяжным скрипом дерева и сгреб когтистыми лапами широкий эмалированный противень.

На подносе высилась гора запеченных свиных ребер, щедро залитых густым томатным соусом с кайенским перцем, патокой и давленым чесноком. Нанауэ схватил сразу четыре ребра, с хрустом вогнал зубы в мясо и захлебнулся от гастрономического экстаза. Соус брызнул на его серый подбородок, кости лопались под челюстями великана, как хворост, а из пасти доносилось утробное, довольное урчание.

Брюс подошел к верстаку, достал из кармана шелковый платок и принялся неторопливо протирать оправу кольца, разглядывая тонкие инопланетные руны на внутренней стороне ободка.

— Знаешь, Брюси, — прошамкал Нанауэ с набитым ртом, запивая мясо добрым глотком портера прямо из горлышка бутылки, — я на днях дочитал Светония. Тот кусок, где он описывает падение республики и приход Цезаря. Забавная штука эта ваша история.

Великан слизнул острый соус с когтя и насмешливо прищурил круглый глаз:

— Римские сенаторы столько веков орали о свободе, законах предков и чистоте нравов, надували щеки в тогах, а закончилось всё тем, что один лысый полководец перешел мелкую речку с парой легионов ветеранов, и вся эта великая республика сложилась, как мокрая картонная коробка. Знаешь, почему?

— Просвети меня, профессор ихтиологии, — хмыкнул Брюс, прислонившись бедром к краю верстака.

— Потому что республика сдохла от собственной сытости и лицемерия, — отчеканил полубог, разламывая очередную порцию ребрышек. В его голосе звучала пугающая для дикого чудовища глубина исторического анализа. — Тацит верно подметил: плебеям плевать на трибунов и высокие речи о добродетели, пока в амбарах есть даровое зерно, а в цирках рубят головы гладиаторам. Свобода — это дорогая штука, Брюси. Обычный человек не хочет нести за нее ответственность. Он хочет спать в тепле, жрать дешевый хлеб и знать, что легионы на границе режут германцев быстрее, чем те успеют переплыть Рейн. Рим держался не на законах, а на закрытых распределителях зерна и железной дисциплине центурий. А когда сенат стал слаб, армия просто выбрала себе хозяина, который умел платить золотом и не боялся крови.

Брюс поднял руку, посмотрев сквозь темно-зеленый кристалл кольца на тусклые своды подземного бункера.

— Стражи Оа считают себя такими же сенаторами, Нанауэ, — негромко произнес молодой человек, и в его голосе проступили холодные ноты истинного монарха. — Миллиарды лет кучка синекожих бессмертных стариков сидит на своей идеальной планете в центре галактики и учит миры морали. Они создали кольца, чтобы раздавать их «достойным». Но кто для них достоин? Наивные мальчишки с чистыми помыслами. Летчики, романтики, идеалисты. Обычные марионетки, готовые лететь на край вселенной и умирать по первому щелчку чужих пальцев, пока сами Стражи играют в космическую демократию.

Уэйн сжал кулак, и кольцо отозвалось глухим изумрудным гулом:

— Они раздали оружие богов детям, наивно полагая, будто доброе сердце способно остановить энтропию. Но космос — это не трибуна для дискуссий. Это темный океан, кишащий чудовищами почище тебя. Рано или поздно сюда придут силы, перед которыми их зеленые фонарики погаснут, как спички на ветру. Параллакс, титаны с Апоколипса, пожиратели миров. И если Земля встретит их толпой ряженых в трико с их детскими иллюзиями — наш мир просто сгорит.

Юноша снял кольцо с пальца и аккуратно опустил его обратно в свинцовое гнездо контейнера:

— Это кольцо — не священный артефакт и не божественный дар. Это инструмент высшей диктатуры интеллекта над материей. Мы разберем его до последнего квантового кристалла. Фрис и Стрендж скопируют принципы поля твердого света, а заводы в Детройте поставят эти технологии на промышленный поток. Мы превратим эту планету в неприступную крепость задолго до того, как космические паразиты решат внести ее в свои звездные каталоги.

Нанауэ с громким хрустом догрыз последний мосол, облизал пальцы и довольно осклабился:

— Звучит как толковый имперский эдикт, Цезарь. Только помни, чем закончил Юлий в мартовские иды. У него было слишком много друзей с ножами под тогами.

— У меня нет друзей, Нанауэ, — Брюс захлопнул свинцовую крышку кейса, провернув тяжелый замок. — У меня есть только расчет, союзники на жестких контрактах и оружие, способное заморозить любого бога.

Парень бросил взгляд на настенные часы полигона: стрелки показывали начало седьмого вечера. Пора было сменить промасленный комбинезон на вечерний смокинг.

— Доедай мясо и возвращайся в казарму, — бросил юноша чудовищу, направляясь к выходу из сектора. — У меня сегодня важный дипломатический ужин на самом верху. Кошачье племя требует внимания, а с хищниками нужно говорить на их языке.

— Смотри, чтобы кошка не оцарапала твой мраморный лоб, Цезарь, — заржал Нанауэ, опрокидывая в пасть вторую бутылку пива. — Женщины опаснее любых зеленых колец. От них щитом не закроешься.

За тяжелыми панорамными стеклами пентхауса на семидесятом этаже башни ночной Готэм девяносто первого года казался бескрайним черным морем, подернутым мутной маслянистой пленкой дождя. Осенний ливень хлестал по бронированному остеклению с глухим шелестом, размывая неоновые вывески центральных авеню в дрожащие полосы ядовито-желтого и рубинового цвета. В гостиной царил бархатный, согревающий полумрак: в широком камине из полированного черного мрамора мерно потрескивали березовые поленья, а на массивной дубовой вертушке крутился виниловый диск, откуда лилась ленивая, приглушенная труба Майлза Дэвиса, переплетавшаяся с ударами контрабаса.

Овальный стол у огня был сервирован старинным серебром из фамильных запасов. На хрустальном блюде с мелким колотым льдом лежали полтора десятка свежих атлантических устриц с дольками лайма, рядом темнел тартар из мраморной говядины с перепелиными желтками и каперсами, а в серебряном ведерке охлаждалась темная бутылка Dom Pérignon урожая восемьдесят второго года.

Лифт звякнул одиночным мягким колокольчиком, створки бесшумно разошлись, и на персидский ковер ступили черные замшевые туфли на высокой шпильке.

Селина Кайл появилась в комнате со скользящей, ленивой грацией хищницы, привыкшей считать чужие владения своими охотничьими угодьями. На ней было длинное вечернее платье из струящегося черного шелка, скроенное по косой. Ткань подчеркивала каждый изгиб ее бедер и тонкой талии, оставляя спину полностью обнаженной до самого поясничного прогиба. Высокий разрез на левом бедре при каждом шаге дерзко открывал бледную кожу в паутинке тончайшего чулка, а короткие смоляные кудри обрамляли точеные скулы, подведенные темной помадой винного оттенка. На ее шее не было украшений: воровка презирала безвкусные побрякушки, предпочитая брать лишь то, за что стоило рисковать жизнью.

Она скользнула взглядом по столу, задержалась на огне и наконец остановилась на Брюсе.

Хозяин пентхауса стоял у бара спиной к камину, неторопливо срезая кончик сигариллы серебряной гильотиной. На молодом человеке был безупречный вечерний смокинг из темно-синей шерсти с атласными лацканами, белоснежная сорочка с перламутровыми пуговицами и расстегнутая бабочка, концы которой небрежно свисали на грудь. Никаких следов недавней пыли и копоти полигона: гладко выбритый, спокойный, с тяжелым взглядом серых глаз, он излучал ту скрытую угрозу, которую женщина с ее чутьем уловила моментально.

— Какая образцовая буржуазная идиллия, Брюс, — протянула Селина, и в ее низком, чуть хрипловатом голосе зазвучали насмешливые нотки. — Устрицы, лед, винтажное шампанское и треск дров... Не хватает только старика Альфреда с подносом и репортеров из светской хроники. Ты заманил меня сюда, чтобы показать новый фарфор, или просто соскучился по хорошей компании в дождливый вечер?

— Альфред отдыхает в поместье, а хороший тартар не терпит суеты, Селина, — Брюс чиркнул спичкой, раскурил сигариллу и указал мундштуком на кресло с высокой кожаной спинкой. — Садись. Шампанское набрало нужную температуру, а лед под моллюсками тает быстрее, чем твое терпение.

Кайл грациозно опустилась в кресло, закинув ногу на ногу так, что разрез платья распахнулся почти до пояса. Она оперлась локтем о стол, подперев подбородок ладонью с темным лаком на ногтях, и насмешливо прищурила зеленые раскосые глаза:

— Мое терпение тут совершенно ни при чем. Я просто не люблю, когда от меня прячут секреты в моем собственном городе.

Она подцепила устрицу серебряной вилочкой, выдавила пару капель лайма и отправила моллюска в рот, прикрыв глаза от мимолетного удовольствия:

— Вкус безупречный. Но утренние новости в порту звучали куда интереснее. Контрабандисты в доках шепчутся, будто твоя карманная армия на днях переправила через залив три десятка тонн броневого листа и армейские антибиотики. А прошлой ночью на товарных путях творился форменный цирк: железнодорожники до сих пор заикаются, вспоминая, как шесть платформ с листовым свинцом бесследно растворились на заброшенном заводе за пару часов до какого-то загадочного пожара.

Селина открыла глаза, и ее взгляд стал колючим:

— Ты затеял опасную игру, Брюс. Но самое забавное даже не это. На днях я видела на закрытой парковке под твоим офисом рыжую дамочку из ботанического сада. Ту самую докторшу, которая сутками сидит в оранжерее наверху и колдует над ядовитыми плющами. А на первых полосах газет Вики Вэйл расписывает твои благотворительные вечера с таким придыханием, будто ты лично вытащил ее из горящего дома. Ты собрал вокруг себя целый зверинец, милый. Но забываешь, что кошки не любят делить территорию с чужаками. Если в Готэме режут большой пирог, я привыкла забирать лучший кусок.

Брюс даже не повел бровью. Он наполнил два высоких узких бокала игристым вином, поставил один перед гостьей, а свой поднял, рассматривая игру пузырьков в хрустале.

— Ты путаешь инструменты и союзников, Селина, — спокойно произнес юноша, сделав глоток. — Вики пишет ровно то, что должны читать обыватели, чтобы спокойно спать по ночам и верить в честную полицию. Памела разрабатывает химию, способную решить проблемы там, где бессильны обычные пули. Они знают свое место и получают ровно столько, сколько стоят их услуги. А ты продолжаешь лазить по карнизам, воруя ожерелья у жирных банкиров и удивляясь, почему улицы вокруг становятся слишком тесными.

— Мне нравится этот спорт, Брюс, — парировала воровка, пробуя шампанское. — Чужой сейф пахнет риском. Взламывать замки тех, кто считает себя хозяевами жизни — это чистое искусство.

— Это глупая суета в песочнице, — отрезал юноша.

Он отставил бокал, уперся ладонями в край стола и подался вперед. В полумраке его плечи казались неестественно широкими, а спокойная, давящая уверенность хищника заполнила пространство между ними, заставив Селину невольно напрячься:

— Ты крадешь побрякушки на сотню тысяч долларов у людей, которым страховые компании возмещают убытки за сутки. Рискуешь свободой ради крошек только потому, что никто никогда не предлагал тебе настоящей добычи. Ты привыкла прятаться в водостоках и гордиться тем, что тебя не поймали патрульные третьего участка. Но времена карманных краж прошли, Селина. Старый криминальный мир с мафиози в плащах уже сгнил на свалке.

Брюс опустил руку во внутренний карман смокинга и достал плоский тяжелый футляр из темно-зеленого сафьяна. С глухим щелчком крышка откинулась назад.

Пламя камина вспыхнуло в гранях камня, заставив воровку замереть на полувдохе.

На черном бархате покоилось массивное платиновое колье. В центре висел колоссальный колумбийский изумруд размером с крупное яйцо, ограненный безупречным восьмигранником. В его глубоком, холодном зеленом сиянии читалась насмешливая параллель с недавним космическим трофеем, подчиненным воле Уэйна в бункере. Камень казался живым: в его недрах переливались густые изумрудные тени, спорящие с жаром каминного огня.

Кайл не сдержала короткого вздоха. Ее пальцы потянулись к бархату, но замерли на полпути. Она подняла глаза на Брюса с тем самым ненасытным блеском истинной охотницы:

— Шахта Музо... Старая колониальная огранка. Чистота воды невероятная. На аукционе за такой камень перегрызли бы глотки арабские шейхи... Откуда он у тебя, Брюс?

— Какая разница? — юноша вынул колье из футляра. Тяжелый металл и холодный камень глухо звякнули в его пальцах. — Для меня это просто красивая порода, которую я забрал по пути в офис.

Брюс обошел стол, ступая мягко по ковру, и остановился прямо за ее спиной.

От него пахло дорогим табаком, кедровым деревом и тем металлическим привкусом силы, от которого у женщины побежали мурашки по коже. Он наклонился, коснулся теплыми пальцами ее ключиц, вызвав едва заметную дрожь, и платиновая цепь легла на ее грудь. Массивный изумруд опустился в ложбинку между грудей, обжигая нежную кожу ледяным прикосновением.

Защелкнув замок на шее воровки, Брюс не стал убирать рук.

Его ладони властно легли на ее обнаженные плечи, чуть сжав их, а губы коснулись мочки уха, обдав горячим дыханием:

— Ты можешь забрать этот камень прямо сейчас, Селина. Уйти через балкон, продать скупщикам в Париже за треть цены и еще пару лет прятаться на Ривьере, убеждая себя в собственной свободе.

Его голос звучал негромко, уверенно и гипнотически, перекрывая меланхоличную мелодию Дэвиса:

— А можешь остаться. Стать хозяйкой моей внешней тени. Глазами, ушами и когтями империи, которая строится прямо сейчас под этим дождем. Мне нужны не просто форточницы. Мне нужны те, кто способен вскрывать сейфы иностранных посольств, вытаскивать шифровальные книги и держать за горло министров. Я предлагаю тебе не подачки, а весь этот чертов мир на блюде. Но с одним условием: ты играешь по моим правилам и признаешь мой поводок.

Селина сглотнула, чувствуя, как тяжелый камень мерно вздымается на ее груди в такт участившемуся пульсу.

Вся ее напускная дерзость, колкие шутки и броня циничной воровки рассыпались в прах. Она привыкла крутить мужчинами, играть на их слабостях и оставлять с носом, но сейчас за ее спиной стоял не влюбленный мальчишка с чековой книжкой.

Перед ней был безжалостный хищник, который только что хладнокровно растоптал сильнейшее существо на планете и теперь спокойно предлагал ей встать рядом.

Этот запах абсолютной, непререкаемой власти опьянил ее сильнее любого шампанского. Внутри вспыхнуло то самое дикое, острое чувство, которое невозможно было заглушить рассудком. Низ живота свело тягучей горячей волной, а в глазах зажегся откровенный, яростный огонь.

Она запрокинула голову назад, прижавшись затылком к его груди. Ее губы с темной помадой приоткрылись, обнажив белые зубы в хищной усмешке:

— Ты наглый, самоуверенный ублюдок, Брюс... Думаешь, повесил на меня этот булыжник и я сразу стану ласковой домашней кошечкой?

— Я знаю, что станешь, Селина, — тихо ответил он, и его ладонь жестко скользнула с ее плеча вперед, властно обхватив горло под холодным ободком колье. — Потому что хищники всегда безошибочно чуют своего вожака.

Она резко развернулась в кресле, смахнув локтем хрустальный бокал. Шампанское шипящей лужей расплылось по ворсу ковра, но ни один из них не обратил на это внимания.

Селина вскочила на ноги, вцепившись пальцами в атласные лацканы его смокинга, прижалась всем телом к его бедрам и посмотрела ему прямо в зрачки с диким, пьяным вызовом:

— Докажи это, Брюс... Покажи мне, на что ты способен, и попробуй сломать меня до утра.

Тяжелые двустворчатые двери из массива ореха захлопнулись с сухим, глухим щелчком латунного ригеля, отсекая мягкую трубу Майлза Дэвиса и звон разбитого бокала на ковре гостиной.

В спальне хозяина пентхауса царил густой, почти осязаемый сумрак. Сквозь приоткрытую стеклянную створку террасы тянуло сырым осенним сквозняком, пахнущим мокрым рубероидом крыш и остывающим дождем. Тонкие струи холодного воздуха лениво шевелили тяжелые шелковые шторы цвета спелой сливы, сталкиваясь у камина с теплом тлеющих углей. Пламя в очаге почти угасло, но багровые отблески все еще плясали на зеркально натертых досках дубового паркета и глубоко отражались в полированных створках гардеробных шкафов.

Напряжение, копившееся между ними весь вечер, сдетонировало в ту же секунду, когда замок встал в паз.

Селина не стала ждать продолжения светских бесед. Воровка развернулась всем телом, с яростным, прерывистым шипением вцепившись пальцами в лацканы его смокинга. Ее пальцы с темным лаком мгновенно превратились в когти: тонкие ткани треснули, когда женщина дернула ткань в стороны, срывая перламутровые пуговицы с сорочки Уэйна. Мелкий костяной град с сухим дробным стуком брызнул по полу, а ее губы с влажной темной помадой впились в его рот с сокрушительной, жадной жестокостью.

Это не было поцелуем для флирта — женщина пыталась откусить кусок его спеси, вырвать дыхание прямо из легких, наказывая за ледяную уверенность за столом. Ее язык был горячим, дерзким, со вкусом шампанского и лайма, а ногти яростно полосовали напряженные мышцы его плеч через разорванную ткань.

Брюс даже не поморщился. Парень сбросил тяжелый синий пиджак на паркет одним движением лопаток, перехватил верткую воровку за талию и с глухим выдохом оторвал ее от пола.

Ладони юноши жестко легли под бедра женщины, сминая струящийся черный шелк платья до самого пояса. Пальцы нащупали кружевную резинку чулка: короткий, резкий рывок в сторону отозвался сухим треском рвущейся синтетики. Дорогая паутинка лопнула, обнажив бледную, гладкую кожу бедра, и Брюс без малейших сантиментов впечатал спину женщины в массивный дубовый комод у самого входа.

Старинное дерево жалобно скрипнуло под их общим весом, стоявшие на столешнице хрустальные флаконы с одеколоном мелко зазвенели, а Селина запрокинула голову, с сипом поймав ртом воздух:

— Черт... Брюс... ты с ума сошел...

Она не успела закончить фразу. Уэйн развел ее колени в стороны, с силой вжав бедра женщины в дубовый торец мебели, и вошел в нее в один сокрушительный толчок, заполнив ее тело целиком, жестко и без предупреждения.

Гулкий, надсадный стон сорвался с губ воровки, растворившись под высокими сводами спальни. Пальцы Селины судорожно впились в оголенные плечи юноши, оставляя багровые следы на плотной коже, а платиновое колье с тяжелым изумрудом качнулось на ее груди, обжигая разгоряченные соски ледяным металлом.

Женщина попыталась перехватить ритм, податься вперед, куснуть его за шею, чтобы вернуть привычный контроль над ситуацией, но хозяин пентхауса двигался монолитно и беспощадно. Его руки держали ее бедра железным прессом, вбивая податливое податливое женское тело в полированную древесину комода с каждым новым движением.

— Нравится... играть в силу, мальчик? — прохрипела она ему прямо в ухо, сжимая бедра вокруг его поясницы и задыхаясь от темной, пьянящей волны, поднявшейся из самого низа живота. — Думаешь... повесил на шею булыжник... и я сломаюсь?..

— Ты уже сломалась, Селина, — глухо бросил Брюс, не сбавляя сокрушительного темпа. Его голос звучал ровно, с той пугающей внутренней мощью, которая заставляла ее дрожать от первобытного восторга. — Ты пришла сюда за поводком. И ты его получишь.

Уэйн не стал задерживаться у входа. Оторвав стонущую воровку от комода, парень перехватил ее на руки, не разрывая контакта ни на долю секунды, и широким шагом пересек полутемную комнату, направляясь к огромной стене панорамного остекления.

Там, за тонкой преградой триплекса, расстилалась черная бездна ночного города.

Брюс развернул женщину лицом к стеклу, властно прижал ее обнаженную грудь к ледяной поверхности окна и навалился сзади, вдавливая ладони воровки в холодное остекление по обе стороны от ее головы.

Селина судорожно вскрикнула от дикого температурного контраста: раскаленный живот и горячие бедра встретились с мертвенным холодом ночного триплекса, за которым в трехстах футах внизу зияла мокрая пустота улицы. Перед ее глазами расплывались рубиновые огни перекрестков и серые полосы ливня, бьющего прямо в стекло на уровне ее лица.

— Смотри вниз, — прорычал парень, перехватив ее за волосы на затылке и заставив выгнуть тонкую шею. — Смотри на город, который ты считала своим.

Он вошел в нее снизу вверх с удвоенной яростью.

Стекло глухо вибрировало от каждого удара. Под тяжелыми толчками Брюса тяжелое колье на ее груди билось о триплекс, высекая тихий хрустальный звон, а на запотевшей от ее дыхания поверхности оставались размытые следы ее ладоней с растопыренными пальцами. Селина стонала без умолку, запрокидывая голову назад, ее зубы впились в нижнюю губу почти до крови, а бедра инстинктивно подавались назад, жадно принимая в себя его сокрушительную поступь.

— Дьявол... какой же ты дикарь... — задыхалась она, теряя остатки связной речи, пока отражение в стекле двоилось и плыло от слепящего жара внутри. — Еще... не смей... тормозить...

Она попыталась огрызнуться, резко повернув голову и вонзив острые зубы в его ключицу. Горячая соленая капля крови обожгла ее язык, но Брюс лишь жестче перехватил ее за тонкую талию, вдавив пальцы в податливую плоть до синяков, и ускорил движение, превращая поединок в чистое избиение ее гордости.

В глазах воровки темнело от накатывающего экстаза: этот мужчина не торговался, не просил ласки и не ждал ее снисхождения. Он брал свое по праву абсолютного хозяина, методично выжигая из нее любые мысли о сопротивлении.

С глухим стоном Селина обмякла в его руках, когда первая волна судорожного оргазма выбила почву у нее из-под ног. Ее колени подогнулись, но Уэйн не позволил ей упасть: подхватив мокрое от испарины женское тело, он поволок ее к центру спальни, где у черного мраморного камина стояло глубокое кожаное кресло с высокой спинкой.

Она рухнула на мягкую кожу спиной, закинув длинные ноги на деревянные подлокотники. Черный шелк разорванного платья сбился бесформенной тряпкой на животе, изумруд в платиновой оправе мерцал зловещим зеленым огнем в свете догорающих углей, а ее раскосые глаза горели шальным, ненасытным огнем.

— Думаешь, победил? — прохрипела она, пытаясь дерзко улыбнуться разбитыми, распухшими губами, хотя ее грудь вздымалась так тяжело, будто она только что пробежала милю по ночным карнизам. — Ты взял только раунд, Уэйн...

Брюс шагнул к креслу, сбросил с себя остатки сорочки, обнажая бугристые мышцы груди и плотную сетку старых шрамов от ножей и тренировочных пуль. В отблесках углей его фигура казалась вылитой из темной античной бронзы.

Парень опустился на колени прямо перед ней, на тяжелый шерстяной ковер, сгреб ее ступни в свои широкие ладони и снова подался вперед, безжалостно сминая ее защитные барьеры:

— Я не беру раунды, Селина. Я забираю всё до последнего цента.

Новый виток страсти накрыл спальню с яростью шторма.

Они сплелись на грубом ворсе ковра, перекатываясь по паркету среди скомканных простыней, отброшенных подушек и обрывков ее шелкового платья. Женщина царапала его лопатки, кусала плечи, то требовательно стонала ему в губы, то срывалась на хриплый, утробный визг, когда он переворачивал ее на живот, сжимая бедра и вбивая ее в шерстяной настил с неумолимостью тяжелого поршня.

В этой схватке не осталось места светской Селине Кайл и миллионеру Брюсу Уэйну. Были лишь два опасных, матерых зверя, нашедших друг друга в сырых сумерках каменных джунглей и упивающихся превосходством общей силы.

Финальная точка была поставлена уже на огромной постели под тяжелым балдахином, когда стрелки часов перевалили за пять утра.

Смятое шелковое белье промокло от пота, простыни были сбиты к изножью, а воздух в комнате стал плотным, душным, пахнущим сексом, женским мускусом, остывшим пеплом и сыростью с террасы. Последний рывок выжал из них остатки сил: Селина забилась в его руках в долгой, изматывающей судороге, впившись пальцами в его темные волосы и уткнувшись лицом в шею парня с протяжным, угасающим стоном полного, безоговорочного подчинения.

Брюс выдохнул сквозь зубы, закончив движение внутри нее глубоким, пульсирующим толчком, и замер, чувствуя, как ее внутренние мышцы медленно отпускают его плоть.

Наступила тишина.

Прошло полчаса, прежде чем дыхание в комнате окончательно выровнялось.

Измотанная, покрытая тонкой пленкой блестящей испарины воровка свернулась калачиком на правом боку, положив щеку на мускулистую грудь Брюса. Одной рукой она бессознательно сжимала массивный изумруд колье, все еще висевший на шее, а ее длинные ресницы мелко подрагивали во сне. Селина спала глубоко, спокойно и безмятежно — так спят сытые кошки, нашедшие самое безопасное и сильное логово в округе.

Брюс не спал.

Юноша лежал на спине, заложив левую руку за голову и глядя в высокий потолок, затянутый полумраком. За окнами террасы ночная чернота начала лениво уступать место холодному, пепельно-серому рассвету девяносто первого года. Дождь почти стих, оставив на стеклах лишь редкие, ленивые потеки.

В голове молодого стратега царила абсолютная, кристальная ясность, какую дает лишь идеальное завершение сложнейшей многоходовки.

Первый эшелон угроз был ликвидирован. Земные боги перестали существовать как фактор хаоса.

Кларк Кент спал в крио-саркофаге на стометровой глубине, запечатанный жидким гелием и паралитиком под свинцовыми плитами «Ковчега». Зеленый марсианский метаморф лежал в соседнем стазис-блоке, скованный термитным страхом и титановым венцом Стренджа. Барри Аллен пил чай в туманном Оксфорде, навсегда отлученный от грозовых лабораторий Централ-сити. Нанауэ превратился в управляемый сверхзвуковой таран, признающий только его команды, а Ипполита на Темискире пересчитывала титановые слитки и ампулы с пенициллином, добровольно затягивая на шее острова удавку торговой блокады.

В пальцах правой руки Брюс ощутил едва заметный холодок от фантомного веса кольца Зеленого Фонаря.

Артефакт лежал в сейфе под надежной охраной, готовый раскрыть свои инженерные тайны лабораториям Фокса и Фриса. Планета была зачищена от внутренних аномалий. Смертные получили передышку, которой у них никогда не было в канонической истории.

Но юноша прекрасно понимал: это было лишь начало.

Устранив защитников Земли, он взял на себя их долг перед лицом куда более темной бездны. Рано или поздно Корпус потребует ответа за исчезнувшего Абина Сура. Рано или поздно радары засекут приближение металлических флотов Брейниака или огненных порталов с Апоколипса.

Земля обязана была встретить этот день не кучкой растерянных идеалистов в ярких костюмах, а ощетинившимся монолитом из орбитальных орудий, автоматических заводов и тяжелых эскадр под единым, беспощадным командованием.

Брюс осторожно, чтобы не разбудить спящую женщину, повернул голову к окну.

Серый рассвет заливал холодным стальным светом верхушки готэмских небоскребов. Шахматная доска земного масштаба была пуста. Пришло время расставлять фигуры для партии за всю галактику.

Глава 24

Третьи сутки над Метрополисом висела липкая, холодная морось, превращавшая свет уличных фонарей в мутные желтые кляксы на мокром асфальте. В ньюсруме «Дейли Плэнет» пахло остывшим дешевым кофе из автомата, застарелым сигаретным пеплом и едкой типографской краской. На часах перевалило за два ночи. Большинство столов пустовало, лишь на четвертом этаже монотонно гудели старые люминесцентные лампы в железных коробах да лениво постукивал по клавишам дежурный ночной хроникер.

Лоис Лейн сидела за своим столом, прижав плечом к уху тяжелую бакелитовую трубку служебного телефона. Пальцы женщины нервно теребили незажженную сигарету. На столе перед ней высились три слоя бумаг: официальные сводки полицейского управления, копии отчетов пожарной службы и пухлая папка с каракулями Кларка, брошенными прямо посреди незаконченной заметки о забастовке портовых докеров.

Стол напротив пустовал.

Там сиротливо пылилась дешевая портативная машинка «Смит-Корона», стопка подшивок местной криминальной хроники и глиняная кружка с засохшим чайным пакетиком. Парень из Канзаса не вернулся ни через двадцать минут, как клятвенно обещал, ни на следующее утро, ни вчера. Он словно испарился в воздухе между редакторским кабинетом и круглосуточной пончиковой на углу.

В трубке раздались долгие гудки междугородней связи, а затем тихий, растерянный женский голос:

— Алло? Ферма Кентов, слушаю вас...

— Миссис Кент, доброй ночи. Это снова Лоис Лейн из «Дейли Плэнет», — женщина сразу подалась вперед, вслушиваясь в каждый шорох на том конце провода. — Простите за поздний звонок, но Кларк до сих пор не вышел на смену. Перри Уайт уже собирается подписать приказ об увольнении по статье. Вы уверены, что он дома?

В трубке повисла странная, неестественная пауза. Сквозь треск канзасской телефонной линии Лоис отчетливо уловила глухой шорох плотной бумаги, словно кто-то лихорадочно разворачивал машинописный лист прямо перед микрофоном. А следом — едва слышный, сдавленный мужской кашель и резкий сухой щелчок зажигалки «Зиппо», явно сделанный кем-то, кто стоял в паре футов от пожилой женщины.

— Да... да, мисс Лейн, — голос Марты Кент звучал механически, слишком ровно и плоско, без привычной материнской теплоты. — Я же вам уже говорила вчера утром. Кларку... Кларку предложили срочную стажировку. Престижная стипендия от частного благотворительного фонда. Изучение передовых агротехнических комплексов в Европе. Он улетел вечерним рейсом из Чикаго. С ним все в полном порядке.

— В Европу? Посреди рабочей недели? — Лоис прищурилась, прижимая трубку плотнее. — Миссис Кент, ваш сын носит пиджак за двенадцать долларов из универмага в Топике и экономит на обедах в столовой. У него даже загранпаспорта не было в личном деле, я лично проверяла анкету в отделе кадров! Кто оплатил эту стажировку? Назовите фонд!

— Это закрытая программа... поддержка молодых талантов из глубинки, — скороговоркой выпалила женщина, и в ее голосе прорезались панические, дрожащие нотки. — Пожалуйста, мисс Лейн, не нужно больше звонить. Кларк сам свяжется с редакцией, когда появится возможность. Всего доброго.

Связь оборвалась короткими гудками.

Лоис медленно опустила трубку на рычаги, не отрывая взгляда от пустого стула Кента. Женщина достала металлическую зажигалку, чиркнула колесиком и глубоко затянулась, выпустив струю терпкого дыма в сторону потолочной решетки.

Она знала людей слишком хорошо. Марта Кент читала текст по бумажке. Ей надиктовывали каждое слово — спокойно, вежливо и под дулом пистолета или под угрозой чего-то куда более весомого.

Лоис схватила со стола утренний полицейский пресс-релиз.

«Инцидент на восточной подстанции номер девять признан техногенной аварией, вызванной предельным износом масляных трансформаторов шестидесятого года постройки. Возгорание в нежилых цехах завода "Вулкан Индастриз" ликвидировано силами пожарных расчетов третьего округа. Пострадавших нет. Ложный сигнал о заблокированных рабочих квалифицирован как хулиганские действия неустановленной группы лиц...»

— Сказки для слабоумных домохозяек, — прошипела журналистка, гася окурок в стеклянной пепельнице.

Дежурный диспетчер службы спасения, которому она сунула полсотни долларов вчера в обед, божился, что запись вызова стерли с магнитных бобин спустя полчаса после полуночи по прямому распоряжению федералов. А патрульные экипажи, выехавшие в промзону, развернули назад за три мили до объекта люди в глухих серых куртках с удостоверениями министерства энергетики.

Лоис поднялась, натянула непромокаемый бежевый плащ, сунула во внутренний карман тяжелый фонарь на щелочных батареях, блокнот и маленький японский диктофон «Панасоник». Натянув кожаные перчатки, женщина решительно зашагала к запасному выходу.

Спустя сорок минут ее старенький синий «Плимут» замер в темноте заброшенного тупика у железнодорожной насыпи.

Восточная окраина Метрополиса казалась вымершей. За ржавыми путями чернела громада литейного завода «Вулкан Индастриз». Дождь перешел в мелкую водяную пыль, стоявшую в воздухе тяжелым туманом.

Ворота завода были заперты на массивную цепь, поверх которой висели желтые ленты с надписью «Осторожно, химическая опасность». Однако замок на калитке для пешеходов оказался сорван: дужка была срезана аккуратно, гидравлическим инструментом, а сама створка едва заметно покачивалась на сыром ветру.

Лоис проскользнула внутрь, стараясь ступать по мокрой траве обочины, чтобы не шуметь гравием.

Заводской двор напоминал разворошенный муравейник. Под ногами чавкала грязная жижа из угольной пыли, битого кирпича и машинного масла. Журналистка включила фонарь, прикрыв стекло ладонью, оставив лишь узкую полоску света.

На мокрой глине у центрального пандуса четко отпечатались следы тяжелых колес: широкие протекторы многоосных тягачей и спаренные шины тяжелых рефрижераторов, которых не могло быть на давно мертвом предприятии.

Женщина подошла к главному въезду в плавильный цех.

Тяжелые двустворчатые ворота были распахнуты настежь. Лоис шагнула внутрь, и ее ноздри мгновенно обожгла густая, чудовищная смесь запахов.

Здесь пахло не сыростью заброшенного сарая. В неподвижном холодном воздухе стоял удушливый настой из жженой меди, едкой серы, синтетического аммиака и концентрированного озона, от которого во рту моментально появился горький металлический привкус. Подобный запах Лоис чувствовала лишь однажды, когда в семьдесят девятом делала репортаж об испытаниях дуговой сварки на военных верфях.

Луч фонаря скользнул по внутренним стенам цеха, и репортер не сдержала изумленного выдоха.

Вся кладка, все оконные проемы и скаты высокой кровли были наглухо зашиты массивными серыми листами. Свинец. Толстые, полуторадюймовые плиты, намертво стянутые стальными болтами и герметизированные по швам. На многих секциях красовались свежие сорванные пломбы с заводскими клеймами металлургического комбината, а сами плиты покрывал тонкий, едва заметный налет высохшего прозрачного лака. Лоис осторожно коснулась поверхности перчаткой: материал казался ледяным, неестественно гладким и словно отталкивал свет фонаря.

— Кто, черт возьми, обшивает свинцом пустой литейный склад?.. — прошептала она в пустоту.

Женщина перевела луч под ноги и медленно двинулась к центру зала, где в полумраке чернело нечто огромное.

Посреди цеха зияла воронка.

Двухфутовое углубление в армированном бетонном фундаменте выглядело так, словно сюда с высоты пятисот футов сбросили тяжелую чугунную наковальню. Трещины паутиной разбегались во все стороны на двадцать ярдов, арматурные прутья толщиной в палец были согнуты и вырваны из заливки, а бетонная крошка вокруг оплавилась до состояния серого шлака.

Лоис опустилась на одно колено у края провала, стараясь не наступать на рассыпанные по полу тонкие металлические гильзы. Это были не обычные пули от револьверов или армейских винтовок: короткие латунные трубки пневматических инъекторов без капсюлей, из которых пахло чем-то аптечным и холодным.

Рядом, втоптанный в бетонную пыль, темнел продолговатый предмет.

Женщина протянула руку, смахнула пальцем слой цементной грязи и замерла. Сердце в груди пропустило тяжелый, болезненный удар.

Это была дужка от очков.

Дешевый коричневый пластик под черепаховый панцирь с обломанным шарниром. На внутренней стороне оправы виднелась крошечная царапина от канцелярской скрепки — точно такая же, какую Кларк оставил две недели назад, пытаясь подогнуть разболтавшийся винтик прямо за рабочим столом в редакции.

Дужка была раздавлена нечеловеческой силой: плотный пластик сплющило, словно по нему проехал дорожный каток. А рядом на сером бетоне алели три засохшие, темные капли крови.

Лоис судорожно сжала находку в кулаке, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под подкладкой плаща.

«Кларк был здесь... — мысли метались в голове с бешеной скоростью, складываясь в кошмарную картину. — Его заманили сюда фальшивым вызовом. Но зачем? Ради кого запечатывать целое здание тоннами свинца? И кто... кто мог оставить ТАКУЮ воронку в бетоне?»

Она вспомнила, как увалень из Канзаса сорвался с места, бросив недопечатанный текст. Вспомнила его странные, слишком быстрые исчезновения, его нелепую силу, когда он однажды шутя приподнял застрявший шкаф с архивами, и те редкие моменты, когда в его глазах за стеклами дешевых очков мелькала бездонная, древняя печаль.

Кларк не был простым провинциальным мальчишкой. Но кем бы он ни был — в эту ночь на него устроили профессиональную, хладнокровную охоту. И те, кто держал капкан, обладали ресурсами, перед которыми пасовала городская полиция.

Лоис спрятала обломок оправы в карман, поднялась на ноги и поспешила к выходу. Задерживаться на объекте становилось смертельно опасно.

К пяти утра репортер уже сидела в пыльном подвале городского архива железнодорожных перевозок штата.

Сторож — седой старик с одышкой, помнивший еще Великую депрессию, — за две двадцатидолларовые купюры согласился оставить женщину наедине с металлическими шкафами грузовых накладных за последний месяц.

Лоис крутила ручку тяжелого проектора микрофильмов, щурясь на зеленоватый экран. Перед ее глазами мелькали тысячи транспортных манифестов: уголь, зерно, пиломатериалы, руда.

Она искала свинец. Десятки тонн листового броневого свинца высокой степени очистки.

На тридцатой минуте поисков пленка щелкнула, остановившись на реестре внеплановых железнодорожных составов за прошлый вторник.

Лоис затаила дыхание.

Шесть тяжелых платформ. Погрузка: терминал номер четыре, порт Бладхейвена. Пункт назначения: тупиковая ветка литейного завода «Вулкан Индастриз», Метрополис. В графе «Груз» значилось: «Материалы биологической защиты для программы утилизации промышленных отходов».

Женщина перевела взгляд на графу заказчика.

Счет был выставлен на имя компании «Атлантик Стил Корпорейшн», зарегистрированной в Панаме. Но в нижнем углу накладной стоял крошечный, почти незаметный штамп клирингового банка: «Оплачено по безотзывному аккредитиву номер 77-B через доверительный траст "Фокс энд Партнерс"».

Лоис знала эту фамилию. Люциус Фокс. Правая рука, финансовый гений и бессменный управляющий гигантской корпоративной машины, базирующейся через залив.

Женщина откинулась на спинку деревянного стула, тупо глядя на светящийся экран.

Конечным плательщиком по всем шести платформам значилось дочернее строительное подразделение Wayne Enterprises.

Готэм.

Двадцатилетний миллиардер Брюс Уэйн, не сходивший с первых полос таблоидов со своими пьяными гонками на европейских спорткарах, балеринами и благотворительными балами. Тот самый мальчик с обложки, который пару недель назад в этом самом городе строил глазки на благотворительном вечере и неуклюже шутил про погоду.

Лоис медленно выключила проектор. Лампа погасла, погрузив пыльный архив в серый предрассветный полумрак.

В голове щелкнула последняя шестеренка. Маска плейбоя дала трещину. За спиной исчезнувшего стажера из Смолвиля и дымящейся свинцовой бойни на заводе стоял не мафиозный синдикат и не правительство.

Там стоял Брюс Уэйн. И журналистка намеревалась выбить из него правду, чего бы ей это ни стоило.

На восемьдесят пятом этаже башни «ЛексКорп» пахло так, как пахнет в штабном блиндаже за час до капитуляции. Вдоль панорамного остекления из темного тонированного стекла, за которым серый осенний Метрополис тонул в пелене дождя, мерно трещали три брокерских терминала «Квотрон». Зеленые электронно-лучевые трубки выбрасывали сплошные колонки биржевых котировок, а матричный принтер в углу захлебывался, выплевывая на перфорированную бумагу рулоны финансовых сводок с Нью-Йоркской фондовой биржи.

Все цифры горели красным.

На полированном черном граните массивного стола громоздились пустые чашки с присохшей на донышках кофейной гущей, раскрытая пачка крепких сигарет «Лаки Страйк» и наполовину пустой хрустальный графин с двадцатилетним бурбоном. В воздухе висел тяжелый, удушливый коктейль из остывшего табачного дыма, кислого запаха эспрессо и терпкого пота загнанного, смертельно уставшего зверя.

Лекс Лютор стоял у окна, сжимая в кулаке тяжелый хрустальный стакан так, что побелели костяшки пальцев.

Безупречный шерстяной костюм от лондонских портных за три тысячи долларов был помят, шелковый галстук сбился набок, а воротник белоснежной сорочки расстегнут. Блестящий череп магната покрывала мелкая испарина, а под налитыми кровью глазами залегли сизые тени. Вторые сутки он не смыкал глаз, пытаясь удержать руками карточный домик, по которому со всех сторон методично лупили тяжелой артиллерией.

Селектор внутренней связи на столе зашипел, и сквозь треск помех пробился испуганный, срывающийся голос личного секретаря:

— Мистер Лютор... служба безопасности на первом этаже... они не смогли его задержать. У него специальный пропуск от ликвидационной комиссии федерального резерва... Он поднимается на служебном экспрессе.

— Пошла вон, Мисс Тешмахер, — хрипло бросил Лютор, даже не повернув головы.

Двери персонального лифта из матовой бронзы разъехались без звонка.

Брюс Уэйн шагнул на гранитный пол кабинета неторопливой, бесшумной походкой человека, пришедшего осматривать купленную за бесценок недвижимость. На молодом миллиардере было безукоризненное темно-серое пальто из кашемира, расстегнутый двубортный костюм в тонкую полоску и тонкие кожаные перчатки. В руках юноша держал лишь тонкую папку из тисненой черной кожи с золочеными уголками.

Никакой напускной светской глупости, никаких ужимок скучающего наследника с обложек таблоидов, выходившего из пентхаусов под ручку с балеринами. В серых глазах двадцатилетнего хозяина Готэма светилась лишь абсолютная, выверенная до сотой доли процента математическая жестокость.

Лютор медленно развернулся к гостю, кривя тонкие губы в ядовитой, ненавидящей усмешке:

— А вот и наш готэмский сиротка. Мальчик, который научился нажимать на кнопки в кабинетах взрослых дядей. Пришел лично посмотреть, как горит мой дом, Уэйн?

Брюс прошел к центру зала, не обращая внимания на взвинченный тон хозяина кабинета. Он опустил папку на край гранитного стола, отодвинул пальцем грязную кофейную чашку и спокойно сел в глубокое кресло для гостей, закинув ногу на ногу:

— Твой дом не горит, Лекс. Он просто идет с молотка за долги по ипотеке. Настоящий пожар выглядит куда громче, уж поверь мне на слово.

— Не строй из себя гребаного Рокфеллера! — Лютор со стуком швырнул стакан на гранит. Бурбон янтарной лужей растекся по полировке, закапав биржевую распечатку. Магнат подался вперед, уперев кулаки в столешницу, его глаза лихорадочно горели. — Думаешь, я слепой?! Думаешь, я не знаю, откуда дует этот ветер?!

Лекс ткнул пальцем в сторону потолка:

— Сегодня в семь утра четыре десятка агентов Службы внутренних доходов ввалились в мой центральный избирательный штаб на Пятой авеню! Заблокировали все предвыборные счета, опечатали сейфы с наличными и арестовали благотворительные фонды избирательной кампании в Сенат! По какому-то липовому доносу о сокрытии пожертвований через подставные фонды в Делавэре! Федералы действовали по прямой наводке той жирной стервы Аманды Уоллер и ее карманных шавок из спецкомитета Конгресса! А ее поводок, Уэйн, уже полгода как намертво привязан к твоей чековой книжке!

— Если ты переводишь три миллиона неучтенных долларов со счетов оборонного субподрядчика на счета пиар-агентств через банк в Нассау, глупо ждать, что налоговая закроет на это глаза, — ровно ответил Брюс, доставая из кармана серебряный портсигар. — Закон суров, Лекс. Ты ведь сам любил повторять это с трибуны на партийных съездах.

Уэйн щелкнул бензиновой зажигалкой, прикурил тонкую сигариллу и выпустил ровную струю сизого дыма прямо в перекошенное лицо соперника:

— Но налоговая — это всего лишь административная шелуха. Твоя настоящая проблема сейчас ползет по ленте терминала за твоей спиной.

Лютор дернулся, скрипнув зубами так, что звук разнесся по пустой комнате.

— Твой гребаный демпинг... — прошипел лысый магнат, и в его голосе прорезалась неподдельная ненависть конструктора, чье детище растоптали армейским сапогом. — Ты обрушил рынок потребительской микроэлектроники за сорок восемь часов. Твои автоматизированные сборочные линии в Детройте... Вы выкатили на прилавки видеомагнитофоны и портативные плееры по сто девяносто девять долларов! При себестоимости японских комплектующих в двести сорок! Вы торгуете в минус, выжигая склады! Акции полупроводникового крыла «ЛексКорп» упали на тридцать восемь процентов с утра вторника! Биржевые брокеры сбрасывают наши облигации миллионными пакетами!

— Мы не торгуем в минус, Лекс. Мы просто избавились от жадности посредников и перешли на прямые поставки полимеров с собственных заводов в Бладхейвене. А твои склады забиты устаревшим хламом, собранным вручную профсоюзными рабочими, которым ты платишь по двадцать долларов в час. Ты проиграл гонку себестоимости. В капитализме побеждает не тот, кто громче кричит в микрофон, а тот, кто умеет штамповать транзисторы дешевле грязи.

Брюс положил ладонь на черную кожаную папку и слегка подтолкнул ее вперед:

— Но я пришел сюда не читать лекции по макроэкономике. Открой.

Лютор замер. Тяжело дыша, магнат медленно протянул руку, словно перед ним лежала ядовитая змея, и откинул клапан.

Внутри лежало три документа, скрепленных синими нотариальными печатями верховного суда штата Нью-Йорк.

Лекс пробежал глазами первые строки, и его зрачки сузились до булавочных уколов:

— Скупка долговых обязательств... Консорциум «Уэйн Энтерпрайзис» и «Морган Стэнли» консолидировал семьдесят четыре процента краткосрочных коммерческих векселей «ЛексКорп Дифенс»... Срок погашения — понедельник, девять утра...

Магнат поднял ошарашенный взгляд на юношу:

— Это же шантаж. У меня нет сорока миллионов ликвидности на счетах после ареста избирательных фондов!

— Я знаю, — спокойно подтвердил Брюс. — Именно поэтому в девять ноль одну в понедельник я объявляю дефолт по твоим обязательствам, ввожу внешнее управление и забираю весь твой оборонный сектор: полигоны в Аризоне, цеха по производству композитной брони, ракетные патенты и контракты с ВВС США. «ЛексКорп» как военный подрядчик перестанет существовать до обеда.

Лютор вдруг сорвался на яростный, сдавленный рык. Он сгреб бумаги со стола и с силой швырнул их обратно в папку, подавшись всем телом вперед:

— Ты украл его, сукин сын! Ты! На заснеженной трассе семьдесят в Канзасе полгода назад! Твои наемники расстреляли мой броневик из криогенного оружия, вырезали конвой и вскрыли сейф! Ты забрал образец смолвильского зеленого камня! Ты украл мои геологические карты! А потом подкупил сенатора Бэрроуза, выставив меня перед генералами идиотом с радиоактивным мусором! Ты планомерно душил меня каждый чертов день, прячась за спинами своих шлюх из прессы и продажных судей!

Брюс даже не моргнул. Юноша медленно стряхнул столбик пепла с сигариллы прямо в стоящую рядом хрустальную пепельницу.

Взгляд Уэйна сделался пугающе тяжелым, давящим, словно над кабинетом внезапно захлопнулась гранитная плита склепа:

— Ты слишком много болтаешь о камнях, Лекс. И слишком мелко мыслишь для человека, который мнит себя гением эпохи. Ты нашел в кукурузе кусок метеорита и всё, на что хватило твоей мелкой провинциальной фантазии — это попытаться построить на нем грязную политическую карьеру, шантажируя генералов байками о космических угрозах. Ты хотел кресло в Сенате. Хотел лимузин с мигалкой, аплодисменты идиотов в конгрессе и жирные государственные субсидии. Ты мыслишь как мелкий лавочник, дорвавшийся до биржевого терминала.

Брюс затушил окурок о дно пепельницы, поднялся на ноги и застегнул среднюю пуговицу пиджака:

— Камень у тех, кто знает, как с ним обращаться. Оборонные контракты у тех, кто строит заводы, а не пускает пыль в глаза. А теперь слушай сюда очень внимательно, Лекс. Это твой единственный шанс выйти из этой комнаты на своих двоих, а не в наручниках маршалов юстиции.

Юноша достал из внутреннего кармана тонкую белую карточку и положил ее поверх папки:

— На обороте номер факса в офисе Люциуса Фокса. До полуночи воскресенья ты подписываешь добровольную уступку всех патентов на композитную металлургию, спутниковую телеметрию и радиолокационные поглотители. Безвозмездно, в счет покрытия долговых обязательств перед консорциумом. Взамен я отзываю иск по векселям. Ты сохраняешь за собой гражданскую химию, сеть заправок и фармацевтику. Ты остаешься богатым человеком, Лютор. Зализываешь раны, платишь штрафы налоговой и тихо сидишь в своей башне, не высовывая носа за пределы округа.

Лекс криво усмехнулся, вскинув подбородок:

— А если я пошлю тебя к черту? Если я соберу прессу прямо сейчас и расскажу, как готэмский плейбой держит в кулаке Пентагон через тайные ЧВК?

— Тогда завтра в утреннем выпуске «Дейли Плэнет» выйдет специальное расследование. Двадцать полос с полными проводками твоих фиктивных компаний на Кайманах, распечатками платежей колумбийским наркокартелям за отмывание предвыборной кассы и показаниями твоего главного бухгалтера, который уже третий час дает показания агентам ФБР в закрытом номере отеля «Плаза».

Брюс наклонился к самому лицу магната, и его голос прозвучал с ледяной, убийственной отчетливостью:

— Ты потеряешь не компанию, Лекс. Ты потеряешь свободу. Тебя упекут в федеральную тюрьму в Марион на сорок лет без права на досрочное. И поверь мне, в общей камере никого не будут волновать твои патенты и твои наполеоновские планы на президентское кресло.

В кабинете повисла мертвая, душная тишина.

Лишь матричный принтер в углу со щелчком выплюнул очередной лист перфорированной бумаги, зафиксировав очередное падение акций «ЛексКорп» еще на полтора пункта.

Лютор стоял неподвижно. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу землисто-серой. Кулаки магната бессильно разжались. Он смотрел на молодого человека перед собой и впервые в жизни чувствовал не злость, а всепоглощающий, липкий ужас перед силой, которую невозможно было ни подкупить, ни переиграть в суде.

Этот парень не просто уничтожил его бизнес. Он просчитал каждый вздох, каждый резервный счет и каждый шаг отступления задолго до того, как переступил порог его кабинета.

— Ты чудовище, Уэйн... — едва слышно, разбитыми сухими губами прошептал Лютор.

— Я просто умею вести дела в девяносто первом году, Лекс, — спокойно ответил Брюс, разворачиваясь к выходу. — До полуночи воскресенья. Не опаздывай с факсом. Второй попытки купить себе жизнь у тебя не будет.

Створки лифта плавно сомкнулись за спиной гостя.

Лекс Лютор остался один среди треска биржевых терминалов и запаха пролитого алкоголя. Ноги магната подогнулись, и он тяжело рухнул в кресло, тупо глядя на оставленную на столе белую карточку. Империя, которую он строил пятнадцать лет, только что была сломана пополам за пятнадцать минут разговора.

Внешний край сектора 1417 тонул в первобытном безмолвии, где расстояние между звездами измерялось неделями полета на околосветовых скоростях, а редкие туманности напоминали застывшие мазки фиолетовой и охристой пыли на черном полотне вечности. Здесь не было ни звуков, ни трения, лишь ледяная пустота да монотонный шепот гравитационных волн, огибавших мертвые астероидные пояса.

Посреди этого вакуума неподвижно висела одинокая фигура.

Таал Синестро парил в открытом космосе без громоздкого скафандра, защищенный лишь тончайшей, едва заметной пленкой изумрудного биополя, непрерывно генерируемого кольцом на пальце правой руки. Офицер Корпуса Зеленых Фонарей выглядел безупречно, словно сошел с парадного монумента в столице родного Коругара: строгий черно-зеленый комбинезон без единой складки, гладкая кожа насыщенного пурпурно-рубинового оттенка, аккуратные тонкие усы и смоляные волосы, зачесанные назад с идеальной геометрической строгостью.

В янтарных глазах инопланетянина не отражалось ни благоговения перед красотой звезд, ни страха перед бездной. В них горел лишь холодный, расчетливый огонь абсолютного порядка.

Для Синестро космос никогда не был обителью чудес. Он видел во Вселенной колоссальный, запущенный механизм, пораженный хаосом, энтропией и глупостью населявших его низших видов. На Коругаре он уже выжег скверну анархии каленым железом: преступность исчезла, суды выносили приговоры за секунды, а граждане ходили строем, боясь поднять взгляд на ночное небо, где висел их бессмертный хранитель. Стражи на Оа робко называли его методы чрезмерно жесткими, но никто из бессмертных карликов не мог поспорить с цифрами отчетов: в четырнадцать-семнадцать царил образцовый, кристальный покой.

Внезапно тишину эфира разорвал резкий, вибрирующий звук, от которого в глубине черепа коругарца заныли нервные узлы.

Кольцо на его пальце вспыхнуло не привычным мягким светом, а яростными, пульсирующими всполохами аварийного регистра. Изумрудный кристалл выбросил в пустоту сноп направленных лучей, сфокусировавшихся в трех футах перед лицом патрульного.

Пространство дрогнуло, свернувшись в миниатюрную гравитационную воронку, из которой проступила объемная голографическая проекция.

Перед Синестро возник призрачный силуэт одного из Стражей Вселенной: крошечное морщинистое существо с синей кожей, облаченное в струящуюся шелковую мантию с алым знаком Корпуса на груди. Лицо древнего старца выражало ту степень растерянности, которую бессмертные правители Оа не позволяли себе демонстрировать смертным уже несколько сотен тысячелетий.

— Синестро, — голос Стража звучал одновременно отовсюду, отражаясь прямо в слуховых нервах фонаря через ментальную связь кольца. — Прерви патрулирование внешнего периметра. Центральная Батарея зафиксировала критический сбой в координационной сети Корпуса.

Коругарец слегка склонил голову, не меняя позы и держа руки за спиной:

— Я слушаю, владыка. Мой сектор стабилен. Если мятежники в соседних скоплениях снова нарушили границы пактов, мне потребуется не более трех ротаций, чтобы привести их вождей к покорности.

— Дело не в мятежниках, офицер, — проекция Стража мерцала, искажаясь помехами далеких ретрансляторов. — Сектор 2814. Биологические маркеры патрульного Абина Сура прекратили существование девять квадрантов назад. Его жизненные показатели рухнули до абсолютного нуля в гравитационном колодце третьей планеты системы невзрачного желтого карлика.

Бровь Синестро едва заметно дрогнула. Абин Сур был не просто коллегой — он был ветераном, чья несокрушимая воля и преданность уставу вызывали у коругарца редкое, почти искреннее уважение. Унгарец пережил сотни войн, усмирял звездных пиратов и исследовал запретные сектора, где гибли целые эскадры.

— Абин погиб? — холодно уточнил Синестро, сжав кулак. — От чьей руки? В том квадранте нет цивилизаций третьего ранга, способных бросить вызов защитному полю фонаря.

— В этом и заключается аномалия, которая тревожит Совет, — лицо бессмертного помрачнело еще сильнее. — Корабль Сура вошел в атмосферу примитивной планеты в поврежденном состоянии. Но после физической смерти носителя кольцо обязано было активировать стандартный протокол наследования: провести мгновенный поиск существа, способного преодолеть великий страх, закрепиться на новом операторе и отправить отчетные телеметрические пакеты на Оа. Этого не произошло.

Голограмма развернула мерцающую звездную карту, где рукав Млечного Пути пересекала тонкая изумрудная линия, внезапно обрывавшаяся черной слепой воронкой:

— Сигнал кольца не перешел на запасную частоту. Аварийный радиомаяк челнока отключился через двенадцать секунд после удара о грунт. Силовая батарея сектора перестала отвечать на квантовые запросы. Сектор двадцать восемь четырнадцать полностью ослеп. Это невозможно в рамках заложенных алгоритмов твердого света, если только артефакт не был уничтожен антиматерией или поглощен сингулярностью. Но в той части пространства нет черных дыр.

Синестро издал сухой, презрительный смешок, обнажив ровный ряд белых зубов:

— Третья планета... Я просматривал каталоги этого захолустья, когда принимал соседние сектора. Грязь, вода и атмосфера из азота и кислорода. Обитатели едва научились расщеплять тяжелые ядра, жгут сырую нефть в примитивных поршневых двигателях и до сих пор убивают друг друга из-за границ на картах. Дикари. Жалкие, агрессивные двуногие приматы, чье развитие застряло на стадии племенной вражды. Неужели вы допускаете мысль, будто пещерные жители смогли взломать высшую технологию Оа?

— Мы не строим догадок, Синестро, — отрезал Страж, и в его голосе проступила тысячелетняя властность. — Мы констатируем слепое пятно на карте галактики. Оружие Корпуса не должно оставаться без контроля в руках незрелых видов. Ты ближайший старший офицер с подтвержденными полномочиями инспектора. Твоя задача — прибыть в систему, обнаружить следы Абина Сура, вернуть силовую батарею и доставить кольцо на Оа для переназначения. Если аборигены проявили агрессию или попытались присвоить собственность Корпуса — примени устав шестого уровня.

— Порядок будет восстановлен, — коротко ответил коругарец. — Я выжгу неповиновение в зародыше.

Голограмма мигнула и растаяла в пустоте, оставив офицера наедине с холодным сиянием далеких солнц.

Синестро медленно поднял правую руку, разглядывая кольцо. Зеленый огонь в оправе мерцал ровно, послушный железной дисциплине разума своего хозяина.

Коругарец искренне презирал отсталые миры. Он считал политику Стражей, запрещавшую прямое колониальное вмешательство в развитие примитивных рас, опасной и близорукой либеральной блажью. Оставлять дикарей наедине с их ядерными арсеналами и суеверными страхами означало лишь плодить хаос, который рано или поздно выплеснется в открытый космос. Таким планетам не требовались послы и советники. Им нужен был железный кулак, комендантский час на всей поверхности материков и орбитальные батареи, готовые распылить любой очаг неповиновения в пепел.

«Если эти приматы вообразили, будто падение зеленой звезды дарует им силу богов, их ждет быстрое и жестокое разочарование», — мысленно усмехнулся патрульный.

Коругарец вытянул руку вперед.

Энергия воли, сжатая до предела, хлынула из кристалла кольца узким, ослепительным лучом. Зеленое сияние не стало принимать форму оружия или щитов — оно впилось в саму ткань пространства перед Синестро, разрывая материю вакуума с сухим, беззвучным треском искривленной метрики.

Перед офицером распахнулся устойчивый гиперпространственный тоннель, внутри которого переливались изумрудные силовые кольца, ведущие сквозь подпространство прямиком к рукаву Ориона.

Синестро шагнул в портал, и его тело мгновенно растворилось в вихре твердого света, устремляясь через световые годы со скоростью, во много раз превышавшей бег земного времени. Космический инспектор летел карать зарвавшихся дикарей, уверенный в собственном абсолютном превосходстве и неприкосновенности своего статуса.

Офицер не подозревал, что на маленькой третьей планете, укутанной осенней дождливой мглой, законы галактики уже перестали действовать.

Там, в глубоких гранитных бункерах под Готэмом, лаборатории доктора Фриса уже замеряли спектральные частоты захваченного изумрудного кристалла. Слейд Уилсон снаряжал крупнокалиберные стволы боеприпасами с белым фосфором и химическими ингибиторами, Нанауэ с хрустом перемалывал кости очередного барана, ожидая команды на новый сверхзвуковой рывок, а двадцатилетний смертный в безупречном костюме спокойно чертил на карте сектора новую линию обороны, готовясь сбить с небес второго звездного гостя.

Вечернее солнце над Темискирой медленно катилось к лазурному краю Эгейского моря, заливая покатые мраморные террасы дворца Ипполиты тяжелым золотом. В неподвижном воздухе, прогретом за долгий полдень, витал терпкий настой из подсушенной солнцем хвои горных сосен, горьковатого дикого лавра и остывающего оливкового масла из храмовых лампад. Лишь далеко внизу, у подножия отвесных скал, мерно дышал прибой, а с нижних уступов, где размещались оружейные мастерские, доносился звонкий, сухой лязг тяжелых бронзовых молотов.

Там, на широком дворе главного арсенала, собрался малый совет старейшин.

Воительницы в коротких хитонах и медных перевязях плотным полукольцом окружили низкие каменные верстаки, куда люди Филиппус выгрузили дары с борта человеческого судна.

Главная кузнечная мастерица острова, жилистая спартанка Эвбея с опаленными углями предплечьями, уже четверть часа не выпускала из рук массивный брусок титана глубокой вакуумной очистки. Женщина осторожно подбрасывала слиток на ладони, морщась от необъяснимого несоответствия: металл размером с добрый строительный кирпич весил едва ли больше сосновой плашки, но когда его положили на наковальню и ударили со всего размаха двенадцатифунтовым боевым молотом, закаленная бронза бойка отскочила с протяжным колокольным звоном.

На серой грани не осталось даже царапины. Ни трещины, ни вмятины, лишь идеальная матовая плоскость чужого фабричного клейма.

— Это не железо сыновей Ареса, — негромко проговорила Эвбея, обводя сестер хмурым, озадаченным взглядом. — Железо крошится, медь гнется, а болотная сталь, которую мы вывариваем в печах, съедается морской солью за три сезона. Этот сплав легче пера гарпии, но им можно пробивать крепостные ворота. Если перековать привезенные слитки на наконечники стрел и оковку щитов, наши панцири станут невесомыми, а мечи будут рассекать шлемы дорийцев, словно спелые тыквы. Откуда у смертных мужей такое ремесло? Неужели сам Гефест сошел в их дымные города?

— Гефест здесь ни при чем, — раздался с верхней галереи тихий, уверенный голос главной врачевательницы Текмессы.

Целительница спустилась по мраморным ступеням, держа в руках тонкую стеклянную ампулу с бесцветной жидкостью. Ее белые одежды пропахли сухой полынью и винным уксусом, но в строгих глазах читалось редкое, почти благоговейное изумление.

— В нижнем портике лежали четверо молодых дев из дальнего дозора, — обратилась целительница к совету, аккуратно прижимая склянку к груди. — Их легкие хрипели, плоть горела черной лихорадкой после сырых осенних бурь на рифах. Наши настои из корня мандрагоры и припарки не сбивали жар третью ночь, мы готовились петь погребальные гимны. Но генерал Филиппус велела развести порошок из белого ларца в чистой ключевой воде и ввести его тонкой стальной иглой под кожу. К полудню дыхание сестер очистилось. Жар ушел. Две из них уже просят хлеба и вина. Этот смертный привез на своих парусах не яд, а средство, заставляющее отступить саму смерть.

Вдоль колоннады пронесся взволнованный шепот. Воительницы переглядывались, трогали пальцами гладкие грани молибденовых слитков, перебирали тяжелые дубовые бочонки с французским вином и недоумевали. Тысячи лет мир за пределами невидимого купола представлялся им царством диких варваров, где мужчины знали лишь насилие, грязь и бесконечную резню. А теперь этот внешний мир постучался в их ворота руками вежливого чужака, осыпав остров сокровищами, превосходящими милость богов.

Лишь одна женщина на террасе не разделяла всеобщего восторга.

Царица Ипполита стояла у центральной колонны, опершись рукой о золоченый скипетр. В ее темных волосах, перехваченных тонким золотым венцом, сверкали редкие нити седины, а взгляд, устремленный на разложенные богатства, оставался сумрачным и холодным.

— Вы слепы, дочери мои, — негромко произнесла правительница, и ее ровный царственный голос заставил шепот во дворе мгновенно угаснуть. — Вы видите прочные щиты и исцеленные раны, но не замечаете тонкой уздечки, которую этот человек набрасывает на наши шеи.

Царица сошла с помоста, ступая тяжелыми сандалиями по нагретым плитам, и носком обуви коснулась штабеля титана:

— Он дал нам металл, который мы не умеем плавить в наших горнах. Дал снадобья, тайну трав и солей которых знают только его лекари. Пройдет пять лет, наши оружейники привыкнут к этой легкой броне, лазареты перестанут варить старые отвары, уповая на стеклянные трубочки из внешнего мира. А затем его железные ладьи не придут к назначенному сроку. Что тогда? Мы пойдем на поклон к смертным? Будем просить лекарства в обмен на нашу землю и свободу? Это троянский конь, завернутый в шелка и мудрые речи. Чужак покупает наше спокойствие, чтобы связать нам руки.

Пока совет спорил о коварстве сыновей Адама, в тенистом саду за внутренним перистилем дворца царила совершенная тишина.

Здесь, под сенью раскидистых смоковниц и цветущих олеандров, журчал холодный горный ключ, сбегавший по замшелым мраморным чашам. На широкой каменной скамье сидела Диана.

Юная принцесса Темискиры казалась воплощением самого полуденного света: высокая, гибкая, с сильными плечами охотницы и водопадом густых темных кудрей, небрежно перевязанных тонким кожаным шнурком. На ней был простой тренировочный хитон цвета небеленого льна, оставлявший открытыми длинные мускулистые ноги со следами недавней возни на песчаном ристалище. Рядом на траве сиротливо лежали снятый круглый щит из полированной бронзы и короткий тренировочный клинок.

Девушка забыла про вечернюю тренировку. На ее коленях лежал тяжелый фолиант в темном переплете из тисненой воловьей кожи.

Диана бережно, едва дыша, касалась подушечками пальцев плотных шершавых страниц ручной работы. Глаза принцессы жадно скользили по ровным строкам типографского набора, где на чистейшем древнегреческом наречии застыли мысли Гераклита Эфесского — фрагменты трактатов о вечном движении и очищающем огне космоса, которые ее мать считала навсегда сгинувшими в пожарищах великих войн. Рядом лежала раскрытая книга стихов Сапфо: живые, страстные строки о любви, тоске и ветре над Лесбосом, не тронутые цензурой византийских монахов.

Каждое слово отзывалось в душе бессмертной девы странным, щемящим эхом. Мир смертных, о котором Ипполита рассказывала лишь как о рассаднике порока и жестокости, внезапно раскрылся перед ней бездной тонкой мысли, красоты и неутолимой человеческой тоски по совершенству.

По гравиевой дорожке послышались тяжелые, мерные шаги.

Филиппус подошла к скамье, тихо звякнув медными накладками на перевязи. Темнокожая предводительница дозора выглядела усталой: соленая корка въелась в складки ее походного плаща, на широком предплечье темнел след от ремня тяжелого щита, но в глазах ветерана до сих пор плескалось глубокое внутреннее напряжение.

— Ты прячешься от совета, принцесса, — проговорила Филиппус, прислонившись плечом к стволу старой оливы. — Царица требует сжечь эти свитки на костре Гекаты вместе с ящиками вина, дабы дух внешнего тлена не смущал умы юных воительниц.

Диана вздрогнула и инстинктивно прижала тяжелую книгу к груди, словно защищая раненую птицу:

— Мать несправедлива к ним, Филиппус. Как можно предавать огню слова мужей, искавших истину о природе сущего? Послушай, что пишет мудрец из Эфеса: «Этот космос, один и тот же для всего сущего, не создал никто из богов и никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами вспыхивающим и мерами угасающим». Разве эти речи не достойны чертогов Афины Паллады? Разве рабы и варвары способны слагать такие песни?

Воительница тяжело вздохнула, сорвала с ветки зрелый темный плод инжира и задумчиво разломила его пополам:

— Дело не в стихах, дитя. Дело в том, чья рука положила их на палубу нашего дозорного корабля.

Диана отложила том на теплый мрамор скамьи, подобрала под себя ноги и посмотрела на наставницу с тем неукротимым, чистым любопытством, которое много лет безуспешно пытались обуздать жрицы:

— Расскажи мне о нем еще раз. Каким он был? Он действительно не испугался твоих копий?

Филиппус помолчала, глядя сквозь листву на золотистую полосу заката над морем. Память упрямо возвращала ее на борт той белоснежной ладьи из странного холодного железа, где пахло машинным духом и горьким табаком.

— Он был молод, Диана, — медленно произнесла предводительница, подбирая слова. — На вид ему едва ли больше двадцати зим. Ни бороды, ни шрамов от почетных ран на лице. На нем не было ни панциря, ни шлема, лишь тонкие белые одежды из заморского льна. Когда наши стрелы смотрели ему в горло, а мой ксифос прижался к его сонной артерии, его дыхание не сбилось ни на волосок. Ни страха в зрачках, ни спеси наглого юноши. Только лед. Холодная, пугающая глубина взгляда, какая бывает у полководцев, выигравших сотню сражений на картах еще до того, как затрубят первые трубы.

— И он говорил на нашем наречии? Без переводчика?

— Лучше многих наших младших сестер, — неохотно признала Филиппус. — Он произносил слова так чисто и веско, словно пировал с Периклом и Сократом у подножия Парфенона. Он назвал закон ксении, почтил Зевса и принес дары, зная наперед каждую нашу нужду. Он знал, что наши рудники пусты, знал про болезни в прибрежных пещерах и про свитки, погибшие в Александрии. Он изучил нас так, как опытный охотник изучает тропы раненой лани перед броском сети.

Диана встала со скамьи, подошла к парапету террасы и посмотрела на далекую полосу молочно-белого тумана, клубившегося на самом горизонте за внешними рифами. Там, за этой непроницаемой стеной штормов, жил огромный, непостижимый мир, породивший смертного, который осмелился бросить вызов тысячелетней тишине их острова.

— Как его имя, Филиппус?

— Брюс из дома Уэйнов, — глухо отозвалась воительница. — Так он назвал себя перед лицом совета. Он ушел в туман, сказав, что вернется, когда луна нальется полным серебром.

Принцесса коснулась пальцами серебряного наконечника стрелы на парапете. В груди девушки, под кожей бессмертной полубогини, забилось странное, беспокойное пламя. Ее учили ненавидеть сыновей Ареса, учили защищать райские рощи от скверны внешнего мира. Но этот смертный царь пришел без меча, принеся с собой поэзию, спасение от недугов и загадку, которую невозможно было разрешить ударом копья.

Она знала, что через четыре ночи туман расступится вновь.

И когда белый корабль снова коснется границы священных вод, юная Диана твердо решила быть на передовых рифах, чтобы своими глазами увидеть человека, чья тень заставила дрогнуть несокрушимый покой Темискиры.

В кабинете главного редактора на третьем этаже старого здания «Дейли Плэнет» пол вибрировал мелкой, непрерывной дрожью: глубоко в подвале, в бетонных недрах типографии, на полную мощность молотили ротационные печатные машины, вбивая свежую типографскую краску в бесконечные рулоны бумаги.

В комнате стоял такой плотный сизый туман, что висящие на стенах пожелтевшие передовицы за сорок лет существования газеты казались размытыми тенями.

Перри Уайт сидел за заваленным гранками столом, зажав в зубах погасшую сигару и свирепо вычеркивая строки из репортажа о городской канализации тупым красным карандашом. Массивная хрустальная пепельница рядом с телефоном была забита окурками до состояния тлеющей печной топки, а воротник его сорочки взмок от жары, поднимавшейся по вентиляционным трубам от сушильных барабанов.

Дверь распахнулась от удара ноги так резко, что стекло с надписью «Главный редактор» жалобно дребезжало добрых пять секунд.

Лоис Лейн влетела в кабинет, швырнув на стол перед носом начальника толстую стопку машинописных листов, перехваченных металлической канцелярской клипсой. Глаза женщины пылали лихорадочным, злым азартом, темные волосы выбились из строгой заколки, а на лацкане бежевого плаща еще блестели капли ночной осенней мороси.

— Перри, снимай с утренней полосы репортаж о выборах мэра! — выпалила журналистка, уперев ладони в захламленную столешницу и тяжело переводя дух. — У нас есть бомба, которая разорвет этот город на куски от Бэйсуотера до самых доков!

Главный редактор даже не поднял головы от своих бумаг, лишь глубже вонзил зубы в размочаленный табачный лист:

— Лейн, если ты опять притащила сплетни о том, что комиссар полиции берет взятки ветчиной в китайском квартале, я лично спущу тебя в экспедицию сортировать бесплатные приложения с купонами. До сдачи номера сорок минут, печатники уже заливают краску в резервуары, а у меня в первой полосе дыра размером с мост Метрополис-Брук!

— К черту комиссара и к черту купоны! — Лоис с силой хлопнула ладонью по первой странице своей рукописи, где жирным маркером красовался кричащий заголовок: «Свинцовый заговор Уэйна и исчезновение репортера Кента». — Прочитай хотя бы лид, Перри! Пожар на литейном заводе три дня назад был фальшивкой от первого до последнего слова. Там не взрывался трансформатор! Туда заманили человека, запечатали здание полуторадюймовыми свинцовыми плитами и устроили внутри настоящую войсковую операцию!

Уайт медленно вынул изо рта сигару, бросил карандаш на бумаги и наконец посмотрел на свою лучшую сотрудницу тяжелым, налитым кровью взглядом:

— Опять Кент? Мальчишка из канзасской глуши не выдержал темпа нашей редакции и сбежал домой доить коров, а ты строишь вокруг этого теории заговора с марсианами?

— Кент не сбегал в Канзас! — в голосе Лоис зазвенели стальные ноты, и она выдернула из кармана плаща прозрачный полиэтиленовый пакет, швырнув его поверх рукописи.

Внутри пакета тускло блеснула сплющенная, растоптанная в бетонную пыль черепаховая дужка от дешевых очков:

— Я нашла это сегодня ночью в центре цеха на «Вулкан Индастриз». В двухфутовой воронке от удара, который не смогла бы оставить и тонная авиабомба. Там кровь, Перри. Настоящая свежая кровь и стреляные ампулы от армейских шприц-тюбиков с криогенными препаратами. А свинец для обшивки стен привезли на шести железнодорожных платформах из закрытых терминалов Бладхейвена. Знаешь, кто оплатил счета через подставной фонд в Панаме? Wayne Enterprises. Двадцатилетний мальчик Брюс Уэйн, который улыбается фотографам на благотворительных раутах, пока его личные наемники стирают людей с лица земли в пяти милях от нашего офиса!

Перри опустил глаза на накладные, подколотые к тексту статьи. Опытный газетчик мгновенно оценил номера счетов, синие штампы портовой таможни и выписки клиринговых палат. Лицо редактора посерело, морщины на лбу обозначились глубже:

— Лоис... Ты хоть понимаешь, под какой каток ты суешь голову? Обвинить в похищении человека и незаконных военных операциях наследника крупнейшей промышленной корпорации Восточного побережья? Без официальных комментариев полиции? Без тела? Без прямых свидетелей? Адвокаты Уэйна сотрут нас в порошок еще до того, как газеты доедут до киосков на вокзале! Совет директоров вышвырнет меня на пенсию без выходного пособия, а тебя затаскают по судам за клевету до конца твоих дней!

— Пусть попробуют! — ожесточенно крикнула женщина. — Правда не бывает удобной, Перри! Кларк работал за соседним столом, он был нашим коллегой, черт побери! Если мы проглотим это дерьмо и промолчим, то грош цена нашему названию над входом!

Дверь кабинета снова открылась.

На этот раз без грохота и спешки. Две полированные створки плавно разошлись в стороны, и в прокуренный кабинет главного редактора вошли трое мужчин, появление которых заставило шум печатных станков в подвале показаться далеким и незначительным.

Впереди шел Брюс Уэйн.

Молодой человек снял темное пальто из кашемира, небрежно перебросив его через предплечье. В безупречном сером костюме-тройке, с гладкими темными волосами и холодным, абсолютно невозмутимым лицом он выглядел чужеродным телом среди обшарпанных кирпичных стен редакции.

Справа от юноши держался Люциус Фокс — финансист сжимал под мышкой массивный кожаный портфель с латунными замками, его лицо выражало строгую деловую сосредоточенность. Сзади маячили двое пожилых юристов с золотыми запонками и папками с государственными гербовыми штампами штата Делавэр.

Перри Уайт опешил, сжимая в кулаке потухшую сигару:

— Какого черта?.. Кто вас впустил сюда в три часа ночи?! Охрана спит на первом этаже, что ли?!

— Ваша охрана выполняет распоряжения нового руководства, мистер Уайт, — мягко, с бархатистой учтивостью произнес Фокс, шагнув к столу и выложив из портфеля тяжелую пачку документов в пластиковых переплетах. — Полтора часа назад в филиале Ситибанка на Уолл-стрит завершилась внеочередная сессия синдиката кредиторов. Акционерное общество «Дейли Плэнет Паблишинг» уже второй квартал подряд находилось в состоянии фактического технического дефолта по облигационному займу семьдесят девятого года. Траст «Уэйн Инвестментс» выкупил долговые расписки за шестьдесят восемь центов за доллар и конвертировал их в пятьдесят четыре процента голосующих акций холдинга.

Люциус аккуратно развернул страницу с синими банковскими печатями прямо перед носом онемевшего редактора:

— Сделка закрыта. Уведомление в Федеральную комиссию по ценным бумагам отправлено по телеграфу сорок минут назад. Поздравляю вас, мистер Уайт. Ваша зарплата вырастет на двадцать процентов, а типография получит новые немецкие станки до Рождества.

В кабинете повисла густая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как где-то за окном надрывно гудит клаксон застрявшего в луже такси.

Лоис медленно повернулась к Брюсу. В глазах журналистки плескалась бешеная, клокочущая смесь ярости и бессилия:

— Ах ты ублюдок... Ты купил газету. Просто пришел и купил всю чертову контору целиком, чтобы закрыть мне рот?

Брюс даже бровью не повел. Юноша повернул голову к юристам и управляющему:

— Люциус, заберите мистера Уайта в приемную. Подпишите с ним новые трудовые контракты и дайте главному редактору спокойно выпить кофе. Мне нужно пять минут наедине с мисс Лейн.

Перри растерянно посмотрел на Лоис, затем на документы с миллионными суммами долга, висевшими на редакции дамокловым мечом последние три года, тяжело вздохнул и молча поплелся к выходу, волоча ноги. Дверь закрылась, щелкнув замком, оставив их вдвоем среди табачного марева.

Лоис стояла неподвижно, скрестив руки на груди и сверля молодого миллиардера уничтожающим взглядом:

— Ну давай, Уэйн. Зови своих головорезов. Увольняй меня по статье за нарушение корпоративной этики, конфискуй черновики, заблокируй пропуск в здание. Думаешь, я испугалась твоих миллионов? Я пойду в «Геральд», пойду в телевизионные новости, выйду на улицу с листовками! Я знаю, что ты сделал с Кларком! Ты превратил завод в бойню, парень из Канзаса исчез, а его бедная мать боится дышать в телефонную трубку, потому что твои цепные псы держат ее на прицеле! Где он, Брюс?! Что ты с ним сделал?!

Уэйн не стал повышать голос. Он даже не подошел к ней вплотную.

Юноша спокойно обошел редакторский стол, отодвинул ногой корзину с мусором и сел на край столешницы, достав из кармана брюк тонкий серебряный портсигар. Щелкнув крышкой, парень достал сигариллу, прикурил от бензиновой зажигалки и выпустил тонкую струю ароматного дыма в потолок:

— Никто не держит миссис Кент на прицеле, Лоис. Женщина получила пожизненную ренту от благотворительного фонда имени Томаса Уэйна, ее ферма выкуплена за тройную рыночную стоимость, а счета за электричество закрыты на двадцать лет вперед. Она живет лучше, чем когда-либо за последние полвека.

— Не смей прикрываться благотворительностью! — зашипела журналистка, сделав шаг вперед. — Ты похитил ее сына!

— Кларк Кент был опасной аномалией, — ровно произнес Брюс, и в его серых глазах проступил тот самый металлический, нечеловеческий холод, от которого у женщины перехватило дыхание. — Существом, чья биология и возможности находились за пределами любого контроля. Ты видела лишь наивного деревенского парня в мешковатом пиджаке, который краснел при виде твоих чулок. Но ты не видела, что происходит, когда существо с силой водородной бомбы теряет самообладание. Его изолировали ради безопасности этого города. Без боли, без пыток и без смертного приговора. Он уснул, Лоис. И он больше никогда не вернется на эти улицы.

— Ты чудовище... — прошептала она, сжав кулаки. — Ты решил, что имеешь право судить, кому жить среди людей, а кому гнить в твоих подвалах?

— Да. Имею, — отчеканил Брюс без тени сомнения в голосе. — Потому что у меня хватает смелости брать на себя ответственность за последствия, пока остальные прячутся за дешевыми лозунгами о свободе.

Юноша неторопливо полез во внутренний карман пиджака и извлек на свет увесистую картонную папку из плотной серой бумаги, перевязанную черной тесьмой. Парень бросил ее на стол прямо поверх черновика Лоис.

Папка глухо шлепнулась о столешницу, подняв облачко бумажной пыли.

— Твоя статья о свинце и Кенте никогда не выйдет в печать, Лоис, — спокойно продолжил Брюс, стряхнув пепел в хрустальную чашу. — Не потому, что я куплю цензоров. А потому, что ты профессионал и прекрасно понимаешь цену доказательствам. На заводе «Вулкан Индастриз» уже работают бригады дезактивации. Весь свинец срезан автогеном и переплавлен, воронка залита свежим бетоном под фундамент нового логистического центра, а обломок оправы в твоем кармане любой окружной судья сочтет мусором со свалки. Ни один федеральный прокурор не примет иск против Wayne Enterprises на основании фантазий расстроенной женщины.

Уэйн указал кончиком сигариллы на серую папку:

— Но я пришел сюда не для того, чтобы затыкать тебе рот угрозами. Открой.

Лоис заколебалась, подозрительно покосилась на юношу, но журналистское любопытство взяло верх. Женщина дернула за тесьму и заглянула внутрь.

Первые же строчки заставили ее дыхание замереть.

Перед ней лежало полное, исчерпывающее досье на империю Лекса Лютора. Не газетные догадки и не слухи с Уолл-стрит: подлинные платежные поручения панамских офшоров с личными факсимиле магната, схемы преднамеренного банкротства пенсионных фондов оборонных заводов в Огайо, стенограммы прослушки телефонных разговоров с членами сенатского комитета по вооружениям и списки подкупленных судей верховного суда штата с номерами ячеек в цюрихских банках.

Это был компромат такой убойной силы, перед которым померк бы даже Уотергейтский скандал.

— Здесь всё, Лоис, — негромко произнес Брюс, глядя, как дрожат пальцы репортера, перебирающие страницы. — Полная финансовая анатомия «ЛексКорп». Свидетельства фиктивных сделок, взятки генералам из Пентагона и проводки на избирательную кампанию в Сенат. Лютор не сможет откупиться. Ему не помогут лучшие адвокаты страны. Этот материал гарантирует три пожизненных срока для самого могущественного человека Метрополиса.

Женщина оторвала ошарашенный взгляд от бумаг, тяжело сглотнув:

— Откуда у тебя это?.. Это же секретные материалы министерства юстиции...

— Это цена благоразумия, Лоис, — Брюс медленно затушил окурок о дно пепельницы и поднялся во весь рост. — Ты получаешь главный репортаж десятилетия. Твое имя будет на первых полосах всех мировых изданий. Ты получишь Пулитцеровскую премию, признание профессионального сообщества и скальп человека, который годами вытирал ноги о законы этой страны. Ты сделаешь то, о чем мечтал каждый честный журналист Америки — уничтожишь зарвавшегося титана силой печатного слова.

Юноша шагнул к двери, задержавшись у самого порога:

— Но взамен тема завода «Вулкан Индастриз» закрывается навсегда. Кларк Кент уехал на европейскую стажировку и больше не работает в «Дейли Плэнет». Никакого свинца, никаких загадочных воронок, никаких расследований в отношении моих предприятий. Ты берешь Лютора и становишься живой легендой журналистики. Или продолжаешь охотиться за призраком в канзасских полях, теряя карьеру, репутацию и оставаясь у разбитого корыта в пустой комнате.

Лоис стояла над столом, чувствуя, как внутри все сжимается от горького, удушливого понимания.

Это была идеальная, безупречная золотая клетка.

Ей не угрожали пистолетом у виска. Ей просто бросили под ноги величайший триумф в ее жизни, заставив своими руками похоронить правду о единственном человеке, который искренне пытался творить добро в этом прогнившем городе. Брюс Уэйн не просто купил здание и типографские станки — он хладнокровно купил ее собственную совесть, завернув сделку в блестящую обертку национального триумфа.

— Ты дьявол, Уэйн... — хрипло выдохнула она, не в силах оторвать пальцев от заветных страниц досье на Лютора.

— Я просто умею расставлять приоритеты, мисс Лейн, — спокойно отозвался Брюс, взявшись за ручку двери. — Номер выходит через три часа. Перри уже ждет ваш текст на первую полосу. Напишите хорошую статью. Город заслужил узнать правду о своем сенаторе.

Дверь тихо закрылась.

Лоис осталась одна в полутемном, прокуренном кабинете. Внизу мерно, с неумолимой тяжестью грохотали ротационные прессы, сотрясая вековые кирпичные стены. Информационное поле Метрополиса окончательно и бесповоротно захлопнулось под тяжелой железной пятой молодого хозяина Готэма.

Глава 25

Ноябрьский ливень хлестал по наклонным стеклянным сводам Зимнего сада на крыше «Готэм Плаза», разбиваясь в мутные ручьи над головами сотен респектабельных гостей. Под тяжелыми коваными ребрами чугунного купола было душно и шумно: живой джаз-квартет на эстраде лениво тянул меланхоличный стандарт Коула Портера, в воздухе висел тяжелый, обволакивающий дурман дорогих духов «Опиум» от Сен-Лорана, трубочного табака «Кавендиш» и свежесрезанных белых гардений, выставленных в кадках вдоль мраморных балюстрад.

Ежегодный благотворительный вечер в пользу Городской психиатрической ассоциации собрал весь цвет готэмского истеблишмента. Седые судьи в двубортных смокингах цедили виски с содовой, их усыпанные бриллиантами супруги обсуждали скандальные сплетни из «Дейли Плэнет», а члены попечительского совета лечебницы Аркхем подобострастно жали руки окружному прокурору.

Брюс стоял у пятифутовой стеклянной пирамиды с шампанским, держа в пальцах узкий хрустальный бокал. Парень был в классическом смокинге из тонкой английской шерсти с шалевым воротником, сидевшем на его широких плечах так свободно, будто юноша родился в этом фраке. На губах молодого миллиардера блуждала та самая легкая, чуть рассеянная полуулыбка скучающего наследника, которая так нравилась репортерам светской хроники.

Каждые пять минут к нему подходили важные старики: выражали соболезнования по поводу былых семейных трагедий, набивались в партнеры по гольф-клубу и шепотом поздравляли с блестящей биржевой атакой на Лютора. Уэйн кивал, шутил невпопад, изображая ветреного мальчишку, которому просто сказочно повезло с наемными финансистами, и незаметно отправлял в рот крошечные канапе с черной икрой. В кармане его жилета лежал тонкий пейджер «Моторола», на чьем зеленом экранчике полчаса назад Люциус Фокс отбил короткое сообщение: «Счета заблокированы. Совет директоров подписал передачу оборонных патентов. Отдыхай».

— Если вы продолжите с таким трагическим лицом смотреть в бокал, мистер Уэйн, шампанское скиснет прямо в хрустале.

Голос прозвучал справа — звонкий, чуть насмешливый, с явным бруклинским акцентом, который говорящая даже не пыталась маскировать под светское бостонское произношение.

Брюс повернул голову.

Возле стола с фруктами стояла молодая женщина, которой на вид едва ли можно было дать больше двадцати трех лет. На ней было строгое вечернее платье из плотного черного бархата с квадратным вырезом, явно купленное на распродаже в универмаге «Мэйсис», но сидевшее на ее точеной, спортивной фигуре с обезоруживающим изяществом. Копна светлых, цвета спелой пшеницы волос была собрана на затылке в небрежный узел, из которого во все стороны выбивались озорные кудри. На тонкой переносице девушки сидели круглые очки в аккуратной золотой оправе, за стеклами которых горели огромные, пронзительно-голубые глаза, смотревшие на хозяина вечера с нескрываемым, почти хулиганским любопытством.

В руках незнакомка держала крошечную фарфоровую тарелку, до краев заваленную шоколадными эклерами.

— Обычно на таких раутах дамы подходят, чтобы выразить восторг по поводу моей благотворительности, мисс... — протянул Брюс, вскинув бровь с привычной светской ленцой.

— Квинзель. Доктор Харлин Квинзель, если вам угодно соблюдать академические приличия, — девушка ловко отправила в рот половину пирожного, промокнула губы кружевной салфеткой и протянула ему руку в тонкой белой перчатке. — Хотя пока просто интерн отделения закрытого надзора в Аркхеме и по совместительству младший стипендиат Бруклинского университета. А что касается восторга... Увольте. Я наблюдаю за вами последние сорок минут от колоннады. Ваш спектакль великолепен для провинциального театра, но в клиническом смысле шит белыми нитками.

Парень слегка пожал ее пальцы, с интересом разглядывая собеседницу. Рукопожатие оказалось на удивление крепким, сухим — ладонь гимнастки, привыкшей держать снаряд, а не томно махать веером.

— И что же разглядел свежеиспеченный доктор за моим фасадом? Неужели запущенный эдипов комплекс из-за богатого папочки?

— Банальщина, — фыркнула Харлин, забавно сморщив нос и поправив очки указательным пальцем. — Фрейдистские сказки про папочек оставьте для местных выживших из ума профессоров, которые до сих пор лечат меланхолию электросудорожной терапией и теплыми клизмами. Нет, мистер Уэйн. Ваш случай куда занятнее.

Она сделала шаг ближе, бесцеремонно сокращая светскую дистанцию. От нее пахло не тяжелым салонным парфюмом, а свежим детским мылом, миндальным кремом и чуть заметно — типографской краской от свежих научных журналов:

— Третье издание руководства по психическим расстройствам легло бы перед вами на обе лопатки. Вы стоите посреди зала, улыбаетесь сенаторам, вовремя поддакиваете городским шишкам, но ваши зрачки даже не расширяются, когда к вам обращаются. Полная, совершенная ангедония на лице, абсолютный эмоциональный холод в жестах. Вы не выпили ни глотка из этого бокала за весь вечер — просто крутите ножку в пальцах, чтобы занять руки. Вы сканируете выходы каждые три минуты, фиксируете слепые зоны у охраны и оцениваете людей вокруг исключительно как препятствия или расходный материал.

Девушка понизила голос до заговорщического полушепота, в ее глазах вспыхнули веселые, шальные искры:

— Нарциссический контроль высшей пробы, помноженный на глубоко запрятанную, маниакальную потребность подчинять себе окружающую среду. Вы не скучающий миллиардер, Брюс. Вы первостатейный, функциональный социопат с манией величия размером с крайслеровский небоскреб. Единственное, что меня искренне восхищает — это то, как виртуозно вы упаковали этого хищника в смокинг за пять тысяч долларов. Моя диссертация о деструктивных паттернах сверхбогатых просто рыдает по такому живому экспонату.

Уэйн не отстранился. Парень медленно опустил бокал с шампанским на проплывавший мимо серебряный поднос официанта, сунул руки в карманы брюк и посмотрел на девушку сверху вниз.

Его светская улыбка растаяла без следа. Лицо молодого человека застыло, превратившись в ту самую непроницаемую, пугающую маску, от которой вчера в Метрополисе сводило челюсти у опытных репортеров и матерых биржевиков.

— Бруклинский университет, выпуск этого лета, — негромко произнес Брюс, и в его голосе зазвучали сухие, металлические нотки, мгновенно сбившие с девушки налет насмешливости. — Диплом с отличием по экспериментальной нейропсихологии. Вступительное эссе о границах вменяемости у серийных правонарушителей. Вы получили место в Аркхеме не по протекции попечителей, а потому что главный врач испугался вашей статьи в вестнике психиатрии штата, где вы разнесли в пух и прах его методику изоляции хронических психотиков.

Харлин замерла с надкушенным эклером в руке. Ее брови взлетели вверх:

— Вы... навели обо мне справки? Зачем?

— Потому что я изучаю людей до того, как они входят в комнату, доктор Квинзель, — парень слегка склонил голову набок, разглядывая живую мимику девушки. — Аркхем сегодня — это гнилой склеп, набитый сломленными бродягами, карманниками с манией преследования и старыми садистами в белых халатах. Вы тратите свой исключительный, редкий ум на то, чтобы слушать бред мелких воров и заполнять учетные карточки для страховых компаний за двадцать четыре тысячи долларов в год. Вам скучно. Вы ищете настоящую бездну, Харлин. Пытаетесь нащупать границу, где человеческий разум ломается под давлением чужой воли, но вокруг вас лишь серая, унылая плесень.

Квинзель нервно сглотнула, медленно опустив тарелочку на край скатерти. Вся ее напускная бруклинская бравада внезапно натолкнулась на монолитную стену чужого, непостижимого масштаба. Она привыкла ставить диагнозы богатым бездельникам, щелкая их пороки как орехи, но человек перед ней сам препарировал ее душу за три коротких предложения.

— Допустим, — хрипловато выдавила она, упрямо вздернув подбородок. — И что с того? У вас есть рецепт от моей скуки, мистер Всезнайка? Решите выписать чек на новую мебель для женского отделения? Или пригласите меня на свой роскошный катер кататься под луной в обмен на пару сеансов психоанализа?

Брюс тихо, бархатно усмехнулся:

— Дешевый флирт оставьте студентам из общежития, доктор. У меня нет времени на морские прогулки. Wayne Enterprises открывает закрытый исследовательский центр поведенческого анализа при новом медицинском фонде. Официально — изучение экстремальных посттравматических синдромов у ветеранов горячих точек и глубоких личностных деформаций. На деле — создание абсолютно новой школы практической психиатрии.

Юноша сделал шаг вперед, наклонившись к самому уху девушки, так что она ощутила тепло его дыхания и терпкий запах хорошего табака:

— Мне нужен специалист, который не падает в обморок, когда пациент говорит на мертвом шумерском наречии или утверждает, что прибыл с другой планеты. Мне нужен диагност с бульдожьей хваткой, способный вскрывать чужие психозы быстрее, чем хирург вскрывает нарыв скальпелем. Никаких цензоров из мэрии, никаких замшелых комиссий по этике. Полный карт-бланш на исследования, неограниченный бюджет на аппаратуру и оклад в сто пятьдесят тысяч в год со служебной квартирой на Парк-авеню.

Харлин уставилась на него сквозь круглые линзы очков, и ее зрачки расширились от шока:

— Сто... сколько?! Вы шутите? Кто ваши пациенты, Уэйн? Беглые агенты КГБ с промытыми мозгами?

— Те, о ком мир еще не имеет права знать, — отрезал Брюс, и в глубине его глаз на мгновение мелькнул ледяной отблеск далеких подземных саркофагов «Ковчега». — Необычные субъекты с уникальной анатомией и изломанным восприятием реальности. Если согласитесь, вы получите материал, который перевернет мировую науку через десять лет. Если откажетесь — вернетесь к своим карточкам в Аркхеме и будете всю жизнь гадать, что же скрывалось за этой дверью.

Девушка нервно облизнула пересохшие губы, разглядывая молодого человека с совершенно новым, жадным и опасным трепетом. Ее природная склонность к игре с огнем, дремавшая под маской примерной студентки, отозвалась на этот зов с бешеной силой.

— Вы чертовски опасный парень, Брюс, — прошептала она, и на ее щеках вспыхнул живой, азартный румянец. — Настоящий маньяк в дорогом костюме. Но, господи помилуй... если бы вы только знали, как меня достали эти чертовы карточки в Аркхеме.

— В понедельник в девять утра вас будет ждать машина у подъезда, — Брюс достал из кармана визитную карточку из плотной тисненой бумаги без единого телефона, лишь с черным адресом офиса Люциуса Фокса.

Парень вложил картонку в ее тонкие пальцы, слегка сжав ладонь:

— Выспитесь на выходных, доктор Квинзель. Скучно вам больше не будет. Никогда.

Грохот надземной ветки метро сотрясал старый особняк на углу Четвертой улицы каждые восемь минут. Чугунная эстакада проходила в каких-то двадцати футах от закопченных эркеров второго этажа, и каждый раз, когда грузный состав с металлическим визгом заходил на поворот, в гостиной начиналось мелкое, тоскливое землетрясение. Дрожали хрустальные висюльки на пыльной бронзовой люстре, в серванте жалобно звенел выщербленный сервиз, а с высокого лепного карниза на потертый ковер осыпалась серая штукатурная пыль.

В старом районе Даймонд время остановилось где-то в начале века, когда особняки угольных баронов еще не превратились в трущобы для портовой бедноты. Внутри дома Кобблпотов стоял удушливый, невыветриваемый настой из нафталина, сырого камфарного спирта, дешевых рыбных консервов и застарелой пыли, въевшейся в тяжелые бархатные портьеры.

Вдоль стен на резных деревянных консолях замерли чучела морских птиц — кривые, вылинявшие от сырости тушки кайр, тупиков и жирных чаек с выцветшими стеклянными глазами, взирающими на разруху фамильного гнезда с мертвым равнодушием.

Освальд сидел у круглого стола на гнутом венском стуле, прижимая к разбитой скуле мокрое вафельное полотенце.

Парню едва исполнилось двадцать три, но выглядел он на добрый сорокет: одутловатое, землисто-бледное лицо с тяжелым, крючковатым птичьим носом, редкие сальные волосы, прилипшие ко лбу, и мешковатый, штопаный на локтях твидовый пиджак, висевший на сутулых плечах, как на огородном пугале. Правая нога, исковерканная врожденной хромотой, вытянулась вперед в неловкой позе. Рядом с ножкой стола валялся его старый черный зонт с погнутой стальной спицей.

Из спальни за тяжелой ширмой донесся скрипучий, надсадный стон, перешедший в требовательный визг:

— Освальд! Мерзкий, неблагодарный ублюдок! Где мой чай?! Мои ноги леденеют, а этот калека сидит сиднем! Ты хочешь свести меня в могилу раньше срока, как свел твой никчемный папаша?!

Кобблпот вздрогнул, втянув голову в плечи. Пальцы юноши, короткие и пухлые, судорожно сжали края замызганной портовой ведомости:

— Сейчас, матушка... Вода только закипает, — хрипло отозвался он, морщась от резкой боли в треснувших ребрах.

Два часа назад двое подручных Сала Марони подкараулили его в переулке за рыбными складами. Освальда втоптали в мазутную жижу, вывернули карманы, забрали недельное жалованье младшего клерка и напоследок растоптали тяжелым ботинком карманные серебряные часы его деда. Они требовали три тысячи долларов — старый карточный долг его покойного дядюшки, который мафия с процентами повесила на остатки некогда знатной семьи. Если в пятницу денег не будет, громила в кожанке пообещал переломать парню вторую ногу и поджечь этот трухлявый склеп вместе со старухой.

В тяжелую дубовую дверь на первом этаже внезапно постучали.

Удар был четким, размеренным — три сухих щелчка костяшек пальцев о массивную филенку.

Освальд замер, похолодев. Сердце заколотилось где-то в горле. Неужели парни Марони вернулись за серебряными ложками? Клерк неловко поднялся, опираясь о край стола, хромая потащился в полутемный коридор и схватил с каминной полки длинную железную кочергу.

— Кто там?.. У нас ничего нет! Я вызову полицию третьего участка! — выкрикнул он сорванным, фальцетным голосом, прижимаясь глазом к мутной латунной замочной скважине.

— Полиция третьего участка не приедет даже на выстрелы, Освальд. Открывай. Сквозняк портит сукно на моем пальто.

Голос за дверью звучал негромко, спокойно и с той холодной, безупречной выправкой, которую невозможно было перепутать с хриплым говором докеров или уличных рэкетиров.

Кобблпот замешкался, но дрожащей рукой отодвинул ржавую задвижку и приоткрыл тяжелую створку на пару дюймов, держа кочергу наготове.

На крыльце под козырьком, укрытый от ноябрьского дождя, стоял Брюс Уэйн.

Молодой миллиардер был одет в безукоризненное черное пальто поверх темно-серого костюма, на руках темнели тонкие кожаные перчатки, а на широких плечах не было ни единой капли сырости. За спиной гостя на мостовой тихо урчал длинный представительский «Роллс-Ройс» с включенными габаритами. Рядом с машиной застыл молчаливый водитель плотного телосложения, державший в руках огромную плетеную корзину, накрытую белоснежным полотенцем, и полированный деревянный футляр с латунными уголками.

Освальд вытаращил глаза, не веря собственному зрению. Он сотни раз видел это холеное, аристократическое лицо на первых полосах газет, когда подшивал городскую хронику в конторе:

— Мистер... мистер Уэйн?.. Какого черта... Что вы здесь делаете?

— Пришел навестить соседей по старой части города, — Брюс мягко, но непреклонно толкнул дверь ладонью в перчатке, заставив хромого парня невольно отступить на шаг назад в прихожую. — Впусти нас, Освальд. Невежливо держать гостей на сыром пороге.

Водитель внес корзину и ящик в холл, поставил их на шаткую деревянную тумбу подле вылинявшего чучела альбатроса и по знаку Уэйна бесшумно удалился, прикрыв за собой входную дверь.

Из гостиной снова послышался сварливый крик старухи:

— Кто там шляется в моем доме?! Освальд, если это бродяги, спусти на них собак! Где твоя гордость, щенок?!

Брюс невозмутимо снял перчатки, спрятал их в карман и первым шагнул в проем, откуда тянуло камфарой и старческой немощью.

Гертруда Кобблпот сидела в высоком кресле, укутанная до самого подбородка в засаленную шерстяную шаль. Ее пергаментное, иссушенное морщинами лицо перекосило от злобы, а скрюченные артритом пальцы судорожно комкали край пледа. Но стоило старухе разглядеть высокую фигуру вошедшего, как ее челюсть отвисла, обнажив желтые редкие зубы.

Брюс подошел к креслу со скользящей, выверенной грацией истинного патриция. Парень плавно склонил голову, опустился на одно колено прямо на грязный ворс ковра и осторожно взял дряблую, покрытую старческой гречкой руку хозяйки дома.

— Мадам Кобблпот, — произнес юноша низким, бархатистым голосом, почтительно коснувшись сухими губами холодной кожи ее пальцев. — Простите за поздний визит без предупреждения. Брюс Уэйн. Мой отец Томас часто вспоминал приемы в вашем загородном поместье на холмах. Он всегда говорил, что во всем Готэме не было женщины с более тонким вкусом к опере и фарфору, чем хозяйка дома Кобблпот.

Старуха замерла, шумно втянув носом воздух. В ее выцветших, мутных глазах внезапно блеснул давно забытый свет девичьей гордости. Губы женщины задрожали, на щеках проступил бледный румянец:

— Томас... Ах, благородный доктор Томас... Ты так похож на него, дитя мое... Настоящий джентльмен среди этого вонючего сброда... Ты слышишь, Освальд?! Слышишь, как разговаривают истинные аристократы с твоей матерью, бестолковый ты мешок с костями?!

Брюс поднялся, сделал знак в сторону коридора, и сам принес из холла деревянный футляр. Щелкнули латунные замки. На атласном ложементе блеснул старинный чайный сервиз мейсенского фарфора восемнадцатого века — тончайшие полупрозрачные чашки с ручной росписью кобальтом и золотом. Рядом из плетеной корзины появились баночки с нормандским паштетом из гусиной печени, шотландский апельсиновый джем, головка зрелого стилтона и бутылка винтажного портвейна тридцать седьмого года.

— Скромный знак уважения от нашей семьи, мадам, — с легким поклоном добавил Брюс. — Настоящая знать должна поддерживать друг друга в эти смутные времена.

Гертруда всхлипнула, судорожно прижимая к груди тонкую фарфоровую чашку и совершенно забыв о сыне.

Уэйн повернулся к ошарашенному клерку, который так и стоял в дверях с кочергой в руке, тупо хлопая глазами:

— Выйдем в коридор, Освальд. Нам нужно обсудить пару хозяйственных вопросов.

В полутемной прихожей пахло пылью и мокрым перьями чучел. Очередной поезд метро прогрохотал по эстакаде, заставив стекла в рамах протяжно завыть.

Брюс прислонился спиной к деревянной панели, достал из кармана серебряный портсигар и щелкнул крышкой. Парень протянул сигариллу собеседнику.

Освальд сглотнул, бросил кочергу в угол и дрожащими, перепачканными чернилами пальцами взял табак. Уэйн поднес огонек зажигалки, разглядывая багровый кровоподтек под глазом парня:

— Сал Марони берет тридцать процентов в неделю?

Кобблпот поперхнулся первой же затяжкой, закашлялся, с ужасом уставившись на гостя:

— Откуда... Откуда вы знаете?

— Я знаю всё, что происходит в доках, Освальд, — ровно произнес Брюс, выпустив струю дыма в сторону стеклянных глаз мертвого кайры. — Ты работаешь младшим учетчиком на третьем пирсе шестой год. Получаешь сорок два доллара в неделю, из которых тридцать пять отдаешь рэкетирам за долги покойного дяди. Твои начальники — тупые ирландские пьяницы, которые считают тебя уродливым шутом и заставляют разгружать ящики вручную, несмотря на твою ногу.

Уэйн сделал шаг вперед, нависая над съежившимся клерком:

— Но они идиоты. А я нет. Я видел твои отчеты, которые ты ведешь втайне от таможни в своих черных тетрадях. У тебя феноменальная, абсолютная память. Ты помнишь номера всех грузовых контейнеров, пришедших из Роттердама и Палермо за последние три года. По осадке сухогруза у причала ты с точностью до трех ящиков определяешь, сколько контрабандного колумбийского сырья спрятано под тоннами мороженой трески. Ты держишь в своей голове всю теневую логистику восточного побережья, Освальд. Ты гений, которого заставили мыть полы в конторе.

Кобблпот задрожал всем телом. В его маленьких, глубоко посаженных глазках мелькнула безумная смесь страха и вспыхнувшего дикого самолюбия. Впервые в жизни кто-то смотрел сквозь его горб, кривой нос и дешевые лохмотья прямо в его ненасытный, холодный мозг.

— Чего... чего вы хотите, мистер Уэйн? — прохрипел Освальд, стискивая зубы.

— Я хочу забрать тебя отсюда, — отчеканил Брюс. — Завтра утром к твоему дому подъедет санитарный автомобиль. Твою мать перевезут в частный пансионат в Гринвиче. Там свежий морской воздух, собственный парк, сиделки в накрахмаленных чепчиках и лучший уход, который можно купить за деньги. Ей останется жить в тепле и покое столько, сколько отмерит господь.

Уэйн затушил сигариллу о старую латунную пепельницу на полке:

— А ты получишь пост ведущего аналитика в департаменте морских перевозок Wayne Shipping. Отдельный кабинет, неограниченный доступ к таможенным серверам, служебную квартиру в центре и оклад в девяносто тысяч долларов в год для начала.

Освальд судорожно поймал ртом воздух, словно вынырнул из ледяной воды:

— Девяносто... тысяч?.. А долг Марони? Они убьют меня, если я исчезну!

Брюс тихо, тяжело усмехнулся, и в полумраке его глаза блеснули ледяным огнем:

— Долга больше нет, Освальд. Через сорок минут двое ребят Слейда Уилсона найдут тех двоих шестерок, что сломали тебе зонт, в их любимом баре на Девятой авеню. Утром полиция выловит их из залива с привязанными к лодыжкам кусками рельсов. Сал Марони получит предупреждение: любой, кто косо посмотрит в твою сторону, будет отправлен на корм ракам. Ты больше не жертва, парень. Ты становишься частью системы, которая перемалывает таких, как Марони, в фарш.

Кобблпот посмотрел на свои разбитые ботинки, затем на дверь гостиной, откуда доносилось довольное чавканье старухи, поедающей заморский паштет, и в его душе что-то окончательно надломилось. Жалкий, забитый калека умер прямо в этом темном коридоре. На свет пробивался расчетливый, злопамятный хищник с жаждой безграничной власти.

— Я согласен, мистер Уэйн, — выдохнул Освальд, расправляя сутулые плечи. — Когда начинать?

— Прямо сейчас, — бросил Брюс, распахивая входную дверь. — Забирай пальто. Я познакомлю тебя с человеком, который станет твоей второй половиной.

Спустя полчаса тяжелый «Роллс-Ройс» спустился на минус третий уровень подземного исследовательского крыла Уэйн-Тауэр.

Здесь не было роскоши кабинетов правления. В длинном, залитом белым флуоресцентным светом бункере мерно гудели ряды мощных мейнфреймов IBM с вращающимися катушками магнитных лент. По полу змеились толстые бронированные кабели, воздух пах озоном, горячим пластиком и свежей бумагой из матричных принтеров, которые с непрерывным сухим стрекотом выплевывали перфорированные простыни расчетов.

В дальнем углу зала, окруженный баррикадами из раскрытых справочников, перфокарт и пустых жестянок из-под диетической колы, метался тощий долговязый парень в круглых очках и мятом зеленом кардигане.

Эдвард Нигма напоминал взвинченного хорька, объевшегося амфетаминами. Его длинные пальцы, перепачканные фиолетовыми чернилами, с пулеметной скоростью лупили по клавиатуре терминала, а тонкие губы непрерывно шевелились, бормоча под нос бесконечные математические ряды:

— ...Если вектор перемещения капитала через дочерний филиал в Кюрасао отклоняется на ноль-ноль три процента, то интеграл погрешности неизбежно приводит к... Загадка! Какая птица летает быстрее ветра, но всегда возвращается в клетку из шестнадцатеричного кода?! Время пошло, Эдди, думай!..

— Электронный перевод через систему СВИФТ, Эдвард, — спокойно раздался голос Брюса от входа.

Нигма подскочил на месте, едва не смахнув со стола банку с колой, резко обернулся и поправил съехавшие на кончик носа очки:

— Мистер Уэйн! Вы нарушаете статистический баланс помещения! Я просил не входить во время компиляции массивов! Я нашел флуктуацию! Пентагон списывает сорок миллионов на фиктивную закупку титановых лопаток для вертолетов, но деньги растворяются в воздухе между Балтимором и Швейцарией! Это уравнение с тремя неизвестными!

Брюс шагнул вперед, пропуская вперед хромающего Освальда, который с опаской озирался по сторонам, опираясь на свой зонт:

— Это не уравнение, Эдвард. Это логистика. Познакомься. Это Освальд Кобблпот. Твой новый ведущий специалист по практической географии.

Нигма смерил кривоногого толстяка презрительным взглядом из-под линз:

— Это шутка? Вы привели мне клерка из портового сарая? Что этот... этот пингвин может знать о теории фракталов и вероятностных матрицах распределения потоков?!

Освальд прищурил свои маленькие глазки, ковырнул носком ботинка распечатку на полу и внезапно хрипло, ядовито осклабился:

— Лопатки не растворились в Швейцарии, очкарик. Третий причал терминала «Сиборд», сухогруз «Святая Анна» под либерийским флагом. Груз оформили как партию бракованных стальных труб и перегрузили на баржу в прошлый вторник в четыре утра, пока таможенная смена пила виски в кабаке у доков. Баржа ушла вниз по течению в частный арсенал ЧВК в Делавэре. Твои цифры в компьютере слепы, парень, если ты не знаешь, сколько берет за молчание старший крановщик.

Эдвард застыл с открытым ртом. Его мозг, привыкший к абстрактным формулам, мгновенно сопоставил факты с дырой в балансе. В глазах математика вспыхнул яростный, голодный блеск:

— Святая Анна... Плотность осадки тридцать два фута... Масса груза сходится до фунта... Боже правый! Физический мир действительно существует за пределами экранов!

Брюс подошел к центральному монитору, положив руки на спинки их кресел и сведя их взгляды вместе:

— Вы оба изгои в этом городе. Над тобой, Освальд, смеялись портовые громилы. Тебя, Эдвард, совет директоров считал психованным чудаком, пригодным только для сортировки налоговых деклараций. Но вместе вы — абсолютное оружие.

Голос молодого миллиардера зазвучал тяжело и властно:

— Эдвард строит математические модели, шифрует каналы и находит аномалии в глобальных потоках. Освальд знает каждый ржавый болт, каждую контрабандную щель и каждого продажного чиновника отсюда до Панамы. Вы создадите для меня разведывательный аппарат, который будет видеть перемещение каждого цента, каждого барреля горючего и каждого ящика с оружием на этой планете за трое суток до того, как о нем узнает ЦРУ.

Уэйн бросил на стол две золотые пластиковые карты с высшим уровнем допуска к серверам «Ковчега»:

— Ваши ресурсы безграничны. Ваши полномочия абсолютны. Работайте.

Освальд и Эдвард переглянулись. В глазах хромого портового клерка и безумного математика больше не было растерянности. Два опасных психопата, объединенные гением холодного стратега, нашли свою общую стаю.

В полдень над северными окраинами Боготы воздух превращался в мутное, дрожащее марево, пахнущее жженым пластиком, дизельной гарью и гниющими нечистотами. Сезон дождей девяносто первого года запаздывал: раскаленное экваториальное солнце выжигало глинистые холмы вокруг тюрьмы «Ла Модело», нагревая бетонные заборы с мотками колючей проволоки до состояния раскаленной сковороды.

Внутри тюремного периметра человеческая жизнь стоила дешевле пачки колумбийских сигарет «Пикадуро».

После череды кровавых разборок между сикариос Медельинского картеля и боевиками из Кали внутренние дворы тюрьмы напоминали укрепрайон во время осады. Охрана в пропотевшей серо-зеленой форме не совалась в бараки без заряженных помповых ружей: на верхних галереях то и дело вспыхивала ругань на хриплом пайса, звенели ржавые решетки, а во внутреннем дворике пятого блока каждые пару часов раздавались глухие, трескучие очереди из пистолетов-пулеметов «Узи» — заключенные деловито перераспределяли контроль над торговлей кокаиновой пастой.

К тяжелым чугунным воротам внешнего КПП на тяжелой передаче подкатили три черных бронированных «Шевроле Субурбан» с тонированными в ноль стеклами и усиленными стальными бамперами-таранами.

Следом за внедорожниками, поднимая тучи сухой рыжей пыли, тяжело переваливался четырехосный армейский бронетранспортер без номеров и опознавательных знаков. Из машин высыпали восемь бойцов ЧВК «Авангард»: глухие черные комбинезоны без шевронов, кевларовые шлемы с противоосколочными забралами, штурмовые карабины «Кольт Командо» у бедра. Наемники перекрыли подъездную дорогу за тридцать секунд, наставив стволы на караульные вышки так деловито и слаженно, что дежурные пулеметчики национальной гвардии предпочли медленно убрать руки с затворов крупнокалиберных «Браунингов».

Никакого штурма не потребовалось.

В кабинете начальника тюрьмы, полковника Мендосы, под потолком лениво гонял душный воздух старый трехлопастной вентилятор, завывавший на высоких оборотах. Сам хозяин кабинета — одутловатый усатый мужчина в расстегнутом форменном кителе, с пятнами пота под мышками и кобурой на пузе — торопливо наполнял стаканы мутным тростниковым ромом, нервно косясь на двух гостей.

Рик Флэг стоял у окна, не снимая темных солнцезащитных очков «Авиатор» и заложив руки в кожаных перчатках за спину.

На деревянном столе полковника стояли два плоских дипломата из толстой коричневой кожи с кодовыми замками. Крышки были откинуты: внутри ровными кирпичами, плотно упакованными в вакуумный полиэтилен, лежали полмиллиона долларов новыми стодолларовыми купюрами Федерального резерва США, пахнущими типографской химией и свежей хлопковой бумагой.

— Вы забираете американца, сеньоры, — Мендоса нервно промокнул лысину засаленным платком, размашисто ставя фиолетовый гербовый штамп на плотный лист канцелярской бумаги. — В журнале учета третьей роты уже сделана запись: заключенный номер четыреста двенадцать, гражданин США Виктор Зас, скончался сегодня в десять утра от острой токсической дизентерии и обезвоживания. Тело кремировано на тюремном хоздворе во избежание вспышки холеры. Родственников нет, претензий со стороны посольства не поступит.

Полковник придвинул бумагу к Флэгу, дрожащими пальцами захлопнул замки первого кейса и с трудом сглотнул вязкую слюну:

— Только ради святой Девы Марии, увозите этого бешеного пса подальше от Колумбии. Мои надзиратели отказывались спускаться к нему даже за двойную пайку.

В глубине карцеров нижнего яруса, в узком каменном колодце без крыши, солнце стояло в зените, превращая дно ямы в раскаленную духовку.

Виктора Заса вытаскивали на поверхность четверо наемников при помощи альпинистских веревок и тяжелых брезентовых строп. Человек на конце троса напоминал обтянутый кожей скелет первобытного зверя: серые впалые щеки, искусанные в кровь потрескавшиеся губы, дикий оскал обнаженных зубов и спутанные, слипшиеся от мазута и засохшей крови светлые волосы. На нем не осталось почти никакой одежды, кроме драных армейских штанов, покрытых коркой грязи и экскрементов.

Но страшнее всего было его тело.

Худая бледная кожа на впалой груди, предплечьях и ключицах была густо исполосована. Это были первые, хаотичные, неровные борозды — короткие рваные порезы, сделанные краями ржавой жестяной банки из-под тушенки, которой он две недели назад перепилил сонные артерии троим надзирателям картеля в подпольном казино, когда боевики пришли забирать его почку за долги. Раны воспалились на жаре, покрылись желтоватой сукровицей и коростой, но в глазах этого существа — воспаленных, неестественно расширенных от боли и безумия — не было ни капли страха. Лишь слепая, клокочущая ненависть ко всему живому.

Когда наемники выволокли его в тюремный коридор, Зас дернулся всем телом, попытавшись впиться зубами в шею ближайшего оперативника, но получил короткий, точный удар прикладом под дых и затих, хрипя и отплевываясь желчью.

Спустя десять минут тяжелый бронированный «Шевроле» уже летел по пыльной пригородной трассе в сторону военного аэродрома Катама, уходя от трущоб Боготы на скорости под восемьдесят миль в час.

В просторном салоне внедорожника работал мощный кондиционер.

Воздух внутри был прохладным, сухим и чистым, пахнущим натуральной бежевой кожей сидений, оружейным маслом и крепким черным кофе из термоса. Этот комфорт казался чудовищным контрастом с вонью и грязью, которую источал сидевший на заднем диване узник.

Виктор был намертво прикован тяжелыми титановыми наручниками к стальным проушинам в полу автомобиля. Его руки были разведены в стороны, ноги стянуты широким кевларовым ремнем. Он сидел, скорчившись, тяжело дыша через нос и не отрывая налитого кровью взгляда от человека напротив.

Брюс Уэйн сидел в глубоком кожаном кресле напротив пленника, закинув ногу на ногу. На юноше был легкий льняной пиджак песочного цвета, тонкая темная рубашка без галстука и безупречные кожаные мокасины. В руках молодой миллиардер держал тонкую пластиковую папку с семейным досье Засов, лениво перелистывая машинописные страницы с фотографиями загородных клубов Готэма:

— Виктор Зас. Двадцать пять лет. Единственный наследник промышленной группы «Зас Энтерпрайзис». Ваши родители разбились на моторной яхте у берегов Флориды три года назад. Классическая история золотого мальчика: глубокая депрессия, потеря интереса к семейному бизнесу, закрытые карточные клубы на Манхэттене, затем казино в Панаме и, наконец, частные притоны картелей в Боготе. За четырнадцать месяцев вы спустили в блэкджек и рулетку сорок два миллиона долларов чистыми. Заложили верфи, заводы отца, родовое поместье.

Брюс захлопнул папку и небрежно бросил ее на соседнее сиденье:

— А когда люди дона Фабио заперли вас на заброшенной скотобойне, чтобы вырезать органы на покрытие оставшихся полутора миллионов долга, вы внезапно обнаружили в себе истинное призвание. Отрезали крышку от консервы и пустили под нож троих вооруженных охранников за сорок секунд. Без боевой подготовки. Без оружия. Чистый, первобытный порыв мясника, почувствовавшего вкус человеческого мяса.

Зас дернул скованные руки. Металл наручников со звоном натянулся, впившись в его исхудавшие запястья до крови.

Из горла пленника вырвался хриплый, каркающий смех, обнаживший покрытые налетом зубы:

— Ты приехал... почитать мне нотации, чистенький мальчик? А?! Хочешь вернуть блудного сына в светские гостиные Готэма?! Надеть на меня смокинг, накормить устрицами и научить правильно держать вилку для рыбы?!

Виктор подался вперед всем телом, его безумные глаза впились в лицо собеседника с нескрываемым, лихорадочным восторгом:

— Ты ничего не понимаешь в этом мире, щенок! Они все мертвы! Все эти люди на улицах, шлюхи в казино, генералы, судьи, мои покойные родители... Они просто пустые, набитые дерьмом куклы из мяса и костей! Они ходят по кругу, жрут, спят, совокупляются и копят свои вонючие зеленые бумажки, надеясь обмануть пустоту! А внутри у них — ничего! Холодная, темная дыра!

Зас провел языком по пересохшим губам, дергая плечом, на котором алел свежий, воспаленный рубец:

— Я освободил тех троих на скотобойне. Понимаешь?! Освободил! Когда сталь входит в горло, кукла перестает дергаться на веревочках. В этот короткий миг, пока из них хлещет теплая кровь, они наконец-то становятся настоящими! Они перестают врать себе! Я дал им покой! И за каждого освобожденного я оставляю метку на своей шкуре... Метку памяти о том, что еще одна кукла обрела тишину... Дай мне нож, парень! Дай мне гребаный нож, и я покажу тебе, как лопаются твои собственные ниточки!

Брюс даже не моргнул под этим безумным взглядом. В серых глазах юноши не отразилось ни отвращения, ни ужаса перед психопатом. Лишь та самая ледяная, математическая ясность, с которой инженер осматривает ржавый, но рабочий инструмент, найденный на свалке.

— Я не священник, Виктор, — спокойно произнес Брюс, и его низкий голос заставил бесновавшегося пленника осечься на полуслове. — И мне глубоко плевать на твоих родителей, твой проигранный бизнес и философские бредни о пустых куклах. Спасать твою душу я не собираюсь: спасать здесь попросту нечего.

Уэйн наклонился вперед, достал из кармана пиджака тяжелый черный футляр из плотной кожи и с глухим стуком бросил его на пол прямо к босым, грязным ногам Заса.

Защелка раскрылась.

Внутри, на тонком сером поролоне, аккуратным строем лежали двенадцать хирургических скальпелей разного профиля. Полированная золингеновская сталь холодно блеснула в полумраке салона идеальной лазерной заточкой лезвий. Рядом лежали запасные лезвия в вакуумных блистерах, зажимы и медицинский антисептик.

Зас замер. Взгляд психопата прилип к блестящему металлу, его зрачки сузились, а дыхание перехватило, словно перед ним распахнули врата рая. Дрожащие пальцы заключенного непроизвольно потянулись к рукояткам, но длины наручников не хватало на пару дюймов:

— Что... что это?..

— Инструмент, — отчеканил Брюс. — Ты резал людей консервной жестянкой в зловонной яме, Виктор. Ковырял собственную шкуру ржавыми гвоздями, рискуя сдохнуть от столбняка в канаве через трое суток. Твое освобождение кукол — это пока всего лишь убогая, бессмысленная грязь сумасшедшего бродяги. Вандализм на помойке.

Юноша достал сигариллу, неторопливо раскурил ее и выпустил струю терпкого дыма в сторону вентиляционной решетки:

— Я предлагаю тебе структуру. Wayne Enterprises ведет дела по всему миру. В Южной Америке, в Африке, в Юго-Восточной Азии. Иногда на нашем пути встают люди, которые считают себя неподсудными: наркобароны, полевые командиры, продажные губернаторы и продажные шпионы. Они прячутся за высокими заборами, за армиями телохранителей и думают, что их защищают законы или пулеметы.

Брюс посмотрел пленнику прямо в переносицу:

— Ты станешь моим скальпелем, Виктор. Ты не вернешься в Штаты: там ты официально мертв и похоронен на тюремном кладбище Боготы. Ты будешь жить на конспиративных базах в Европе и Латинской Америке. Получишь доступ к лучшим клиникам, чистому жилью, оружию и документам любого государства. Тебе будут называть имена и координаты. Ты будешь входить в их дома по ночам и делать то, к чему так жадно стремится твое нутро — освобождать кукол от их ниточек.

Уэйн указал кончиком сигариллы на расчерченную шрамами грудь безумца:

— Но отныне ни одна черта на твоей коже не появится просто так. Каждая линия будет стоить миллион долларов и иметь стратегическую цель. Никаких случайных прохожих. Никаких слепых приступов ярости в переулках. Абсолютная дисциплина ликвидатора. Ты режешь только тех, на кого укажет система. Взамен ты получаешь охоту высшего уровня и право заполнять свое тело шрамами столько, сколько выдержит твоя плоть.

В салоне внедорожника повисла тяжелая тишина.

Лишь мерно гудел кондиционер, да за бронированными стеклами с сухим треском пролетали телеграфные столбы колумбийской трассы.

Зас смотрел на набор немецких скальпелей, затем медленно поднял голову на молодого миллиардера.

В глазах маньяка больше не было слепой ярости забитого зверя. В них зажегся новый, холодный и страшный свет — свет человека, чье безумие наконец-то обрело рамку из закаленной стали. Он увидел перед собой существо бесконечно более страшное, чем тюремные палачи или картельные убийцы: человека, который не боялся тьмы, а хладнокровно покупал ее оптом для своих собственных, планетарных целей.

Виктор оскалился, и на этот раз его улыбка была пугающе спокойной:

— Они будут стонать, Брюс... Все эти важные господа в шелковых пижамах... Они будут плакать, когда я стану резать их нити.

— Мне плевать, что они будут делать перед смертью, — Брюс постучал костяшками пальцев по бронестеклу водительской перегородки. — Снимите с него железо. Отвезите в лазарет базы, промойте раны и дайте чистое белье. Вечером у него первый контракт в Медельине. Местный интендант картеля забыл оплатить партию нашей электроники.

Замки наручников щелкнули, освобождая запястья Виктора.

Зас медленно опустился на колени на кожаный пол, протянул худую дрожащую руку и благоговейно коснулся холодного матового металла первого скальпеля. Еще одна шестеренка огромной, беспощадной машины Уэйна встала на свое законное место.

Серый ангар из гофрированного железа на заброшенной посадочной полосе у мыса Флэттери продувался насквозь сырым океанским ветром. С Тихого океана наползала рваная пелена низких туч, швыряя в металлические ворота колючую морось вперемешку с соленой водяной пылью. В полумраке помещения пахло авиационным керосином марки JP-4, едким растворителем для чистки стволов, машинной смазкой и остывающим железом.

В дальнем углу мерно свистели турбины тяжелого многоцелевого вертолета «Белл-212» в темной матовой окраске. Двухлопастной несущий винт лениво рассекал воздух на малых оборотах, прижимая к бетонному полу обрывки старых ветошек и поднимая сухую пыль.

Слейд Уилсон сидел на перевернутом деревянном ящике из-под семидесятимиллиметровых неуправляемых ракет, подперев широкую спину верстаком. На наемнике была лишь выцветшая армейская майка оливкового цвета да застиранные камуфляжные штаны, заправленные в стоптанные прыжковые ботинки. Плотные предплечья ветерана, сплошь покрытые бугристыми шрамами от осколков и ожогов, двигались с монотонной размеренностью маятника: на длинном бруске арканзасского камня мужчина правил тяжелый полуторный клинок из вороненой инструментальной стали.

Шипящий, сухой звук скользящего металла эхом отскакивал от высоких сводов ангара, соревнуясь с ровным гулом вертолетных двигателей.

Настроение у Дефстроука было под стать ноябрьской погоде на побережье. Правое колено, собранное полевыми хирургами после взрыва мины в джунглях Камбоджи, мерзко ныло на сырость, а левое плечо тянуло тупой, ноющей болью. Но больше старых ран ветерана изводила тоска. Последние три недели превратились в бесконечную цепочку тыловой рутины: сопровождение тяжелых рефрижераторов по глухим шоссе, охрана свинцовых саркофагов на дне готэмских подвалов и проверка караулов в Неваде. Для человека, чье ремесло заключалось в чистом насилии и охоте на равных, роль высокооплачиваемого ночного сторожа при чужих научных экспериментах вставала поперек горла.

Тяжелая боковая калитка лязгнула, впуская в ангар порцию ледяного сквозняка.

Брюс Уэйн вошел внутрь широким, пружинистым шагом. Никаких следов недавнего визита в колумбийские трущобы или светских раутов: юноша был одет в глухую тактическую куртку из плотного рипстопа без знаков различия, армейские брюки и перчатки из тонкой кевларовой ткани. Под мышкой молодой миллиардер держал плотную папку из водонепроницаемого пластика, а в левой руке нес компактный кейс из графитового композита с массивным кодовым замком.

Слейд даже не повернул головы на стук закрывшейся двери. Мужчина перевернул клинок другой стороной, провел пальцем по режущей кромке, снимая невидимый заусенец, и сплюнул темную табачную слюну прямо на бетон у своих ног:

— Если ты притащил мне очередной контракт на охрану грузов с жидким азотом, Уэйн, можешь разворачивать свой вертолет обратно в Готэм. Я наемник высшего разряда, а не нянька для твоих замороженных инопланетных кукол. У меня бойцы начинают стрелять по крысам на складах просто от скуки.

Брюс подошел к верстаку, с глухим стуком опустил кейс на деревянный настил и бросил пластиковую папку прямо поверх разобранного автомата Слейда:

— Охрана кончилась, Слейд. Настало время полевой работы. Причем исключительно для нас двоих.

Уилсон замер. Оселок застыл на полированном металле лезвия. Единственный зрячий глаз наемника — холодный, светлый и настороженный — медленно поднялся на молодого человека, скользнув по его спокойному лицу:

— Полевой работы? Против кого? Опять натравишь своего ручного акулообразного громилу на какого-нибудь беглого мутанта из лаборатории?

— Нанауэ сейчас восстанавливает связки в «Ковчеге» после забегов в пустыне, — ровно отозвался Брюс, доставая из папки веер широкоформатных аэрофотоснимков с грифом спутниковой разведки. — К тому же эта цель требует хирургической работы, а не сноса кварталов на скорости полутора Махов. Взгляни сам.

Слейд нехотя отложил клинок на верстак, вытер ладони о промасленную ветошь и придвинул к себе снимки.

На черно-белых глянцевых листах с сеткой координат проступали очертания прибрежного города на северо-западе страны. Стар-сити. Залив, забитый грузовыми терминалами, старые промышленные кварталы и огромный комплекс заводских корпусов с логотипом в виде стилизованной буквы «Q» на водонапорных башнях.

Следом шли оперативные фотографии с приборов ночного видения: мужчина на крыше портового склада в кожаном капюшоне изумрудного цвета, с длинным блочным луком в руках и колчаном за спиной.

Один глаз ветерана сузился, а пальцы с загрубевшей кожей непроизвольно сжались в кулак:

— Оливер Куин. Папенькин сынок, возомнивший себя лесным разбойником из детских сказок.

— Именно, — Брюс опперся бедром о верстак, наблюдая за реакцией наемника. — Три года назад этот мальчишка с трастовым фондом в двести миллионов долларов потерпел кораблекрушение в Южно-Китайском море. Остров Лиань Ю. Помнишь этот забытый богом клочок суши, Слейд?

Челюсти Уилсона сжались так, что на скулах заходили желваки. Память ветерана моментально услужливо подкинула влажную духоту тропических зарослей, запах болотной гнили и хрипы умирающих сослуживцев.

— Трудно забыть место, где взвод моих лучших ребят лег в землю из-за сгнившего китайского генерала и пары ящиков со старыми химическими боеголовками, — глухо прорычал Слейд, и в его голосе проступила застарелая, невыветрившаяся ярость. — А этот богатенький щенок бегал по кустам в трусах из пальмовых листьев, стрелял из самодельного лука по моим дозорам и воображал, будто ведет священную войну за выживание. Мы ушли с острова с потерями, а Куин вернулся домой национальным героем.

— Он вернулся не героем, а лицемером высшей пробы, — холодно отчеканил Брюс, ткнув пальцем в финансовую сводку, приколотую к досье. — Днем Оливер заседает в благотворительных комитетах, толкает речи о защите рабочего класса и финансирует бесплатные столовые для бездомных. А по ночам натягивает капюшон, выбивает зубы мелким наркодилерам на углах и считает себя защитником угнетенных. Но вот какая ирония, Слейд: химические заводы его собственной компании сбрасывают неочищенные фенольные отходы прямо в бухту Стар-сити, отравляя рыбу и загоняя в могилу семьи тех самых рабочих. А налоги холдинга выводятся через трасты в Делавэре с такой виртуозной наглостью, какой позавидовал бы даже покойный дедушка Фальконе.

Уэйн скрестил руки на груди, глядя прямо в единственный глаз наемника:

— Он играет в справедливость ради скуки, Слейд. Ради адреналинового угара, чтобы заглушить кошмары острова и доказать себе, что его никчемная жизнь чего-то стоит. Типичный романтик с луком, уверенный, что мир делится на плохих парней в черных куртках и благородных стрелков в зеленом. Очередная бесконтрольная угроза, возомнившая себя судьей над людьми.

Слейд медленно поднялся с ящика во весь свой внушительный рост. Ветеран подошел к карте Стар-сити, разглядывая контуры доков «Куин Консолидейтед», и на его изуродованном шрамами лице появилась хищная, злая усмешка:

— Ты ведь не собираешься снимать его из крупнокалиберной винтовки с километровой дистанции, верно, парень? Слишком просто для твоего вкуса.

— Пуля калибра пятьдесят сотая оборвет его жизнь за долю секунды, — ровно ответил Брюс. — Он умрет мучеником в глазах прессы, а его наследники наймут новых адвокатов. Мне не нужен труп. Мне нужен сломанный, уничтоженный символ. И я знаю, что у тебя к этому парню личный счет.

Юноша сделал шаг вперед, понизив голос до жесткого шепота:

— Мы берем его ночью на его же складах. Никаких армий ЧВК, никакого оцепления. Только ты и я. Ты получаешь его в ближнем бою, Слейд. Можешь переломать ему все кости, выбить зубы, растоптать его лук и втоптать его напыщенную спесь прямо в портовую грязь. Закрой этот долг чести своими собственными кулаками. Я даю тебе полную свободу действий.

Уилсон тяжело выдохнул, и в его единственном глазу вспыхнул тот самый смертоносный огонь, который делал его самым опасным контрактником полушария. Но затем взгляд наемника скользнул к графитовому кейсу на столе:

— А ты зачем летишь? Чтобы стоять в сторонке и хлопать в ладоши?

Брюс положил ладонь на крышку контейнера. Пальцы юноши быстро набрали шестизначный код на электронном замке. Защелки щелкнули, открывая толстый слой свинцовой изоляции, внутри которой в гнезде из темного бархата тускло пульсировало зеленое кольцо Абина Сура.

Воздух в радиусе пяти футов моментально налился тяжелым, вибрирующим озоновым жаром.

— На полигоне в бункере мы проверяли статические нагрузки и векторное сопротивление, — спокойно пояснил Уэйн, разглядывая инопланетный артефакт. — Но любая теория мертва без полевых испытаний против живого, непредсказуемого противника. Оливер стреляет быстрее, чем бьется человеческое сердце. Его арсенал разнообразен: шоковые заряды, термит, кумулятивные наконечники, ультразвук. Лучшего полигона для проверки боевых конструкций твердого света в условиях городской застройки мне не найти. Я хочу увидеть, как технологии Корпуса работают против баллистики и партизанской тактики в реальном времени.

Слейд посмотрел на мерцающее кольцо, затем перевел взгляд на молодого миллиардера и покачал головой с хриплым, одобрительным смешком:

— Ты настоящий маньяк, Уэйн. Использовать оружие звездных богов, чтобы ловить стрелы богатенького лучника в сырых доках... Мне нравится этот план.

Ветеран развернулся к верстаку, сгреб ножны с полуторным мечом, защелкнул широкий кожаный ремень на поясе и натянул через плечо штурмовой жилет с запасными магазинами:

— Пилот уже прогрел баки. До Стар-сити полтора часа лета на крейсерской скорости вдоль береговой линии. К полуночи над заливом поднимется шторм — идеальная погода, чтобы переломать Робин Гуду его хваленые стрелы.

— Тогда не будем заставлять мистера Куина ждать, — Брюс захлопнул кейс, и зеленое сияние исчезло в глухой темноте свинцового саркофага.

Через две минуты тяжелый «Белл-212» оторвался от растрескавшегося бетона полосы, заложил крутой вираж над свинцовыми гребнями волн и растворился в холодной мгле ноябрьской ночи, устремляясь на юг, навстречу очередной охоте.

Штормовой ноябрьский ливень превратил заброшенные доки «Куин Консолидейтед» на южной окраине Стар-сити в ревущий лабиринт из мокрого железа, мазутных луж и гниющих бревен старых причалов. Ветер с Тихого океана налетал яростными порывами, раскачивая стрелы портовых кранов, которые протяжно стонали ржавыми шарнирами в темноте. Разбитые уличные фонари на внешней эстакаде лишь изредка плевались желтыми искрами короткого замыкания, а далеко на востоке, за пеленой секущей воды, тоскливо выли сирены патрульных машин, застрявших в пробках центральных кварталов.

Оливер Куин мягко приземлился на мокрый настил между двумя рядами сорокафутовых морских контейнеров, даже не плеснув водой из глубокой колеи.

На мужчине был темно-зеленый походный костюм из промасленной кожи, наглухо скрывавший плечи, и глубокий капюшон, с которого струями стекала дождевая вода, закрывая тенью верхнюю половину лица. В левой руке стрелок сжимал тяжелый блочный лук из углепластика и титанового сплава, сделанный на заказ в лабораториях собственного холдинга. Пальцы в стрелковых перчатках привычно нащупали в заспинном колчане оперение первой рабочей стрелы.

Два часа назад анонимный пейджер в его подвальном убежище принял координаты разгрузки: партия армейских штурмовых карабинов и колумбийского сырья, якобы ожидавшая перегрузки в неприметном ангаре номер девять. Но внутри ангара стояла противоестественная, стеклянная тишина. Ни часовых с сигаретами у ворот, ни солярного чада от погрузчиков, ни лая сторожевых псов. Лишь голые бетонные полы да ряды пустых деревянных поддонов.

Куин прикоснулся к миниатюрному радиопередатчику в ухе, пытаясь вызвать дежурный канал городской полиции:

— Черная канарейка, ответь. На объекте пусто. Здесь нет груза, похоже на фальшивку...

В динамике вместо ответа взвизгнул глухой, плотный ультразвуковой писк, мгновенно перешедший в шипящую стену белого шума.

Сверхширокополосная военная глушилка накрыла всю акваторию доков в радиусе двух миль, выжигая гражданские частоты. В ту же секунду по периметру забора щелкнули пневматические приводы: тяжелые стальные ворота железнодорожного въезда с лязгом захлопнулись, запечатав единственный наземный выезд трехдюймовыми ригелями.

Оливер резко развернулся, натягивая тетиву до самого уха.

Из черного проема между штабелями контейнеров навстречу ему неторопливо двигался человек.

Незнакомец не прятался и не спешил. На нем был глухой тактический комбинезон из черного матового кевлара без шевронов и номеров, усиленный композитными пластинами на груди и бедрах, а лицо скрывала полумаска, оставлявшая открытыми лишь холодные, расчетливые серые глаза.

Но поразило лучника другое: на среднем пальце правой руки незнакомца ровным, густым изумрудным огнем пульсировало массивное кольцо из неизвестного сплава. Зеленый свет выхватывал из темноты хлещущие струи дождя, заставляя капли вспыхивать крошечными неоновыми искрами, а воздух вокруг фигуры вибрировал от сухого, обжигающего озона.

— Стоять на месте! — рявкнул Куин, целясь наконечником стрелы прямо в переносицу чужака. — Одно движение, и эта игла пробьет твою гортань насквозь! Кто слил координаты склада?!

Брюс даже не замедлил шага. Молодой человек не стал тратить слова на пустые предупреждения.

Пальцы Оливера разжались рефлекторно.

Титановая стрела со свистом рассекла ливень, неся в головной части конденсаторный шоковый заряд напряжением в пятьдесят тысяч вольт. Обычный человек не успел бы даже моргнуть, но Уэйн даже не поднял руки.

Кольцо на пальце отозвалось мгновенным изумрудным импульсом.

Прямо перед лицом Брюса, под углом ровно в сорок пять градусов, возникла полупрозрачная плоскость твердого света толщиной в полдюйма с идеальной кристаллической решеткой. Стрела ударила в барьер, но вместо взрыва ее траектория просто соскользнула в сторону: кинетический демпфер перенаправил импульс вниз, и снаряд безвредно вонзился в асфальт у ног юноши, разрядив электрическую дугу в грязную лужу.

— Какого черта... — выдохнул Куин, отступая на два шага назад.

Стрелок выхватил из колчана сразу две модифицированные стрелы. Первая — термобарическая, начиненная жидким гексогеном, вторая — с раскрывающимися стальными тросами для обездвиживания тяжелых целей. Лук согнулся в тугую дугу, тетива запела, выпуская парный залп по расходящимся траекториям.

На этот раз Брюс проверил более сложную боевую матрицу.

Мысленный приказ юноши материализовал в воздухе лазерную дифракционную сетку. Изумрудные линии толщиной в человеческий волос вспыхнули между контейнерами с сухим треском лопнувшего эфира. Обе стрелы влетели в световую преграду на скорости трехсот футов в секунду — и были мгновенно рассечены на аккуратные двухдюймовые цилиндры еще до того, как сработали взрыватели. Обрубки углепластика и бесполезные капсулы со взрывчаткой с глухим стуком посыпались в лужу, шипя в холодной воде.

Прежде чем Оливер успел потянуться за четвертой стрелой, пространство между ними сжалось.

Зеленый луч сорвался с кольца, сформировав в воздухе пару массивных тисков из твердого света с гранями, напоминавшими полированный вольфрам. Конструкция захлопнулась прямо на рукояти лука Куина за сотую долю секунды. Раздался оглушительный, сочный треск: полуторатысячедолларовый композитный лук переломился пополам, разлетевшись на пучки острой углеродной щепы, а лопнувшая тетива с визгом хлестнула Оливера по предплечью, распоров кожу до крови.

Куин отшатнулся, выронив обломки оружия, и уставился на свои окровавленные пальцы. На лице героя Стар-сити застыло выражение абсолютного, беспомощного шока.

Он сталкивался с наркоторговцами, продажными копами, наемниками из триад и даже психами с гранатометами, но перед ним стояло нечто совершенно иное. Человек в черной броне не играл мускулами и не выкрикивал пафосных лозунгов. Он методично, с ледяным спокойствием хирурга разбирал его тактику на части, используя технологию, нарушавшую базовые законы земной физики.

— Ты... что ты такое?.. — прохрипел Оливер, судорожно сжимая кулаки и вставая в боксерскую стойку. — Пришелец? Мета-человек?

— Я тот, кто закрывает твою лавочку, Оливер, — спокойно ответил Брюс, опуская руку. Изумрудное сияние кольца послушно угасло, оставив доки во власти серой дождливой мглы. — Твое оружие уничтожено. Твои стрелы закончились. А теперь настало время оплатить старые счета.

Уэйн сделал шаг в сторону, освобождая проход между контейнерами.

Из темноты за его спиной, тяжело ступая коваными армейскими ботинками по залитому водой бетону, вышел второй человек.

Оливер вгляделся в высокую фигуру, и его сердце оборвалось в ледяную пустоту.

Двухцветная черно-оранжевая маска из баллистического композита, глухой пластинчатый бронежилет, широкий кожаный патронташ и тяжелый полуторный клинок в ножнах за спиной. Единственный глаз наемника, видневшийся в узкой прорези забрала, горел тем самым безжалостным, убийственным пламенем, которое Куин надеялся никогда больше не увидеть после своего спасения с острова.

— Слейд... — едва слышно сорвалось с губ лучника. — Ты... ты выжил на Лиань Ю...

— Разочарован, щенок? — низкий, рокочущий бас Уилсона заставил капли дождя на лезвии его ножен мелко задрожать. — Надеялся, что я сгнил в тех джунглях вместе с моими ребятами, пока ты катался на белоснежных яхтах и раздавал автографы репортерам?

Куин попытался броситься вперед, выставив левый прямой джеб, чтобы разорвать дистанцию и уйти перекатом под защиту крана. На острове он учился выживать, дрался насмерть голыми руками и считал себя закаленным бойцом.

Но против Дефстроука этот опыт стоил меньше мокрой газеты.

Слейд даже не стал блокировать удар. Наемник качнул корпусом влево, пропуская кулак Оливера мимо челюсти, и с чудовищной скоростью модифицированного суперсолдата провел встречный короткий свинг бронированным локтем снизу вверх.

Удар пришелся точно в левую ключицу Куина.

Кость лопнула с сухим, хрустящим звуком ветки, переломанной сапогом. Оливер захлебнулся собственным криком боли, но Слейд не дал ему упасть.

Тяжелая рука наемника в кевларовой перчатке железными тисками сомкнулась на горле плейбоя, вздернув его над землей, а правый кованый носок ботинка Уилсона с размаху врезал в коленный сустав лучника. Связки правого колена разорвались с мерзким, чавкающим треском: нога Оливера неестественно вывернулась наружу под углом в сорок градусов.

Куин рухнул на колени в грязь, задыхаясь от болевого шока.

Слейд схватил сломанного героя за ворот кожаного капюшона, рванул на себя и трижды, методично и безжалостно, впечатал его лицо в залитый мазутом бетон. Нос Оливера сплющило, губы превратились в кровоточащее месиво, зубы раскрошились, а по серому камню расплылась темная, смываемая дождем лужа сукровицы.

Лучник хрипел, царапая мокрый асфальт сломанными пальцами и не в силах поднять отяжелевшую голову.

Слейд медленно опустил тяжелый армейский берец на горло поверженного противника, вдавливая трахею Куина в бетон ровно настолько, чтобы тот мог делать лишь короткие, сипящие вдохи. Ветеран наклонился вперед, опершись локтем о колено, и заглянул в заплывшие, налитые кровью глаза богатого наследника.

В голосе Дефстроука не было ярости драки — лишь концентрированная, выдержанная годами желчь старого солдата:

— Посмотри на себя, Куин. Жалкий, сопливый мальчишка с трастовым фондом в четверть миллиарда. Ты вернулся с войны и решил, что стал воином света? Напялил зеленую кожу, нацепил капюшон и бегаешь по ночам, избивая мелкую шпану в подворотнях? Думаешь, пара сломанных челюстей уличных торговцев искупают грехи твоей поганой семейки?

Слейд надавил на горло чуть сильнее, заставив Оливера судорожно выгнуть спину:

— Твой папаша сколотил свое состояние на военных поставках и грязных свалках, а ты играешь в Робин Гуда, чтобы заглушить вину за собственную сытую, бесполезную жизнь! Пока восемнадцатилетние парни из бедных кварталов Огайо гнили в джунглях и возвращались домой в цинковых гробах без ног и глаз, ты пил шампанское в загородных клубах! А когда судьба швырнула тебя на Лиань Ю, ты возомнил, будто прошел через ад! Ты не знаешь, что такое ад, Оливер. Ад — это когда ты видишь, как твои товарищи горят заживо от напалма, а в Вашингтоне генералы делят премии за удачную операцию.

Ветеран презрительно сплюнул на разбитое лицо пленника:

— Ты не герой. Ты просто скучающий, самовлюбленный паразит, которому надоели кокаин и шлюхи. Ты играл в войнушку чужими жизнями, но настоящая война никогда не прощает дилетантов. Твое время вышло, Робин Гуд.

Уилсон убрал ногу с шеи хрипящего лучника и брезгливо вытер подошву о мокрый борт контейнера.

В дальнем конце портового проезда взревел дизель.

Тяжелые створки въездных ворот разошлись в стороны, пропуская в доки черный санитарный фургон с тонированными стеклами. Машина мягко затормозила в пяти ярдах от лежащего тела, подняв волну грязной воды.

Задние распашные двери распахнулись. Из салона, окутанного белесыми клубами ледяного пара, спустился Виктор Фрис.

Ученый был облачен в облегченный криогенный экзоскелет с круглыми затемненными очками на глазах, а на плече нес портативный пневматический инъектор, соединенный гибким шлангом с ранцевым баллоном. Следом двое наемников «Авангарда» деловито выкатили массивную стальную тележку, на которой темнел цилиндрический саркофаг из толстой броневой стали со свинцовой изоляцией.

— Биологические показатели объекта нестабильны, — бесстрастно доложил Фрис, присев на корточки рядом с лежащим Оливером и приставив электронный сканер к его виску. — Множественные переломы лицевых костей, разрыв капсульно-связочного аппарата колена, закрытая черепно-мозговая травма. Болевой порог превышен, субъект на грани потери сознания.

— Вводите седативный состав, Виктор, — скомандовал Брюс, подойдя ближе и пряча кольцо в экранированный контейнер на поясе. — Температурный режим глубокой консервации. Переломы срастутся в стазисе, ткани зафиксировать криогелем.

Фрис прижал пневматический инъектор к боковой поверхности шеи Куина.

Раздался резкий шипящий щелчок.

Концентрированный паралитический коктейль на основе синтетических солей криптонита и токсинов Памелы ударил прямо в сонную артерию лучника. Зрачки Оливера мгновенно закатились, дыхание перешло в редкие, едва заметные судорожные вздохи, а тело окончательно обмякло на залитом дождем бетоне.

Наемники ловко подхватили сломанного плейбоя за руки и ноги, переложили на выдвижной ложемент стазис-камеры и защелкнули широкие титановые фиксаторы на груди и бедрах. Тяжелая бронированная крышка саркофага опустилась в пазы с глухим гидравлическим шипением. Запорные ригели провернулись, клапаны сброса давления выбросили струю жидкого азота, покрывшую стальной корпус ровным слоем пушистого инея.

На цифровом табло капсулы вспыхнули ровные зеленые символы: «СУБЪЕКТ 004. СТАТУС: ВИТРИФИКАЦИЯ СТАБИЛЬНА».

Слейд достал из кармана мятую пачку сигарет, чиркнул армейской зажигалкой, прикрывая огонек широкой ладонью от секущего ливня, и глубоко затянулся терпким дымом. Наемник посмотрел на запечатанный саркофаг, затем перевел единственный глаз на молодого миллиардера:

— Четвертый пошел. Фермер, марсианин, фонарь, а теперь и этот лесной стрелок. Ты зачищаешь планету быстрее, чем чума в средние века, Уэйн. Кто следующий в твоем списке на вечный сон?

Брюс посмотрел на темную гладь залива, где вдали, за пеленой шторма, мерцали тусклые огни маяка на скалах:

— Тот, кто считает себя хозяином океана, Слейд. Артур Карри слишком долго глушит виски в своих прибрежных кабаках, воображая, будто соленая вода защитит его от законов земли.

Юноша повернулся к машине, натягивая капюшон куртки:

— Грузите саркофаг. Курс на «Ковчег». Впереди большая работа, а до рассвета нужно успеть очистить эти доки от чужой крови.

Двери реанимобиля захлопнулись. Тяжелый фургон тронулся с места, унося в своих стальных недрах очередную поверженную икону старого мира, а над пустынными причалами Стар-сити продолжал бесноваться холодный ноябрьский дождь, смывая в океан последние следы существования Зеленой Стрелы.

Глава 26

На четвертом подземном ярусе «Ковчега» царил специфический, пробирающий до костей холод, какой бывает в портовых доках перед самым началом ледостава. Воздух здесь был тяжелым, спертым, настоянным на парах формалина из анатомических колб, едкой соли, столярном клее старинных переплетов и сухом озоне, который мерно выплевывали в вентиляцию трансформаторы гидроакустических комплексов.

Посреди круглого сводчатого зала стояли три тяжелых дубовых стола, заваленных чертежами, рулонами кальки и спутниковыми снимками побережья Новой Англии. Вдоль стен высились стеллажи из черного чугуна: нижние полки занимали тяжелые папки с грифом военно-морской разведки США, а на верхних рядами темнели латинские инкунабулы, средневековые атласы и коробки с осколками античной керамики, извлеченными со дна Средиземного моря. На массивных консолях тускло мерцали зеленые электронно-лучевые трубки армейских сонаров AN/UQQ, сканируя пустые частоты Атлантики монотонной изумрудной полосой.

Брюс стоял у центрального стола, опершись кулаками о батиметрическую карту залива Мэн за текущий девяносто первый год. На юноше был простой темный свитер грубой вязки с закатанными рукавами и серые фланелевые брюки. Парень вглядывался в череду черно-белых снимков, сделанных скрытой оптикой оперативников «Авангарда».

На фотографиях, разложенных веером по зеленому сукну, оживал сонный приморский городок Эмнисти-Бей.

Сквозь зерно тридцатипятимиллиметровой пленки проступали обшарпанные причалы, просмоленные шхуны для ловли омаров, облезлые вывески портовых пивных и старый кирпичный маяк на продуваемом всеми ветрами скалистом мысу. И почти на каждом кадре присутствовал один и тот же человек.

Артур Карри.

Здоровяк лет двадцати пяти с широкими, как судовой люк, плечами, спутанной гривой выгоревших до соломенного цвета волос и густой бородой. На снимках он выглядел типичным бродягой с побережья: застиранная фланелевая рубаха поверх тельняшки, резиновые сапоги до колен, руки по локоть в соли и рыбьей чешуе. На одном снимке Карри в одиночку, без лебедки, вытаскивал на берег трехсоткилограммовый чугунный дизель от баркаса. На другом — сидел в углу прокуренной таверны с кружкой дешевого разливного эля, угрюмо глядя в окно на пенные буруны прибоя.

А на третьем, снятом с борта спасательного катера береговой охраны в разгар октябрьского урагана, из темных ревущих волн виднелась лишь рука Артура, удерживавшая на плаву рулевого тонущего траулера.

Из темноты архивного прохода с тихим скрипом подкатила металлическая тележка с реактивами. Доктор Хьюго Стрендж подошел к столу, поправил круглые очки в толстой роговой оправе и выложил на свет люминесцентной лампы прозрачный пластиковый контейнер.

Внутри, залитая консервирующим гелем, плавала плотная полоска мышечной ткани размером с палец и две ампулы с густой, неестественно темной венозной кровью.

— Материал получен сорок восемь часов назад, мистер Уэйн, — скрипучим, бесстрастным голосом произнес ученый, поглаживая аккуратную эспаньолку. — В субботу ночью объект устроил драку в портовом кабаке с четверкой заезжих матросов из Бостона. Трое отделались сломанными челюстями, четвертый вылетел в окно вместе с дубовой рамой. Наш полевой агент под видом санитара местной клиники наложил Карри пару швов на предплечье и аккуратно снял излишки биоматериала прямо со скальпеля.

Брюс взял пинцетом предметное стекло с каплей сыворотки, поднес к свету и вгляделся в мутную рубиновую взвесь:

— Что показал спектральный анализ, Хьюго?

— Это не человек, — сухо ответил Стрендж, придвигая к краю стола распечатанные электрофореграммы. — Точнее, человек лишь наполовину. Концентрация миоглобина в мышечных волокнах превышает норму глубоководных кашалотов почти в четыре раза. Плотность клеточной мембраны такова, что ткани способны без малейшей деформации переносить гидростатическое давление свыше тысячи атмосфер. Для него прогулка по Марианской впадине — все равно что для нас с вами выход на террасу в теплый вечер.

Стрендж постучал ногтем по графику плотности костей:

— Вторичная сосудистая система содержит колоссальный запас кислорода в связанной форме. Он может не дышать атмосферным воздухом часами. А зрачки... На сетчатке обнаружен массивный слой отражающих кристаллов гуанина — точно такой же тапетум, как у глубоководных акул. Он видит в абсолютном мраке на глубине трех миль так же отчетливо, как мы с вами при полуденном солнце.

— А нервная система? — Брюс отложил стекло и указал на снимок, где Карри стоял на краю волнореза, окруженный десятками вынырнувших чаек и нерп. — Откуда эта связь с фауной?

— Электрорецепция, — Хьюго снял очки, близоруко щурясь на графики нейросети. — У него под кожей в районе висков и основания черепа развиты рудиментарные структуры, аналогичные ампулам Лоренцини. Объект генерирует микротоки низкой частоты, модулируя биоэлектрические поля вокруг себя. Для примитивных морских созданий с развитой боковой линией эти импульсы звучат как прямой приказ стволовым центрам мозга. Он не говорит с рыбами, мистер Уэйн. Он буквально вдавливает свои рефлексы в их нервные узлы.

Брюс медленно прошелся вдоль стеллажа, заложив руки за спину. Парень остановился у стенда, где на деревянных подставках покоились три тяжелых латинских фолианта в потемневшей от времени свиной коже.

Пальцы юноши осторожно перевернули шершавую страницу старинного трактата семнадцатого века: под латинским текстом темнела гравюра, изображавшая морских чудовищ, разбивающих галеры, и фигуру правителя с зубчатым венцом, сжимающего трезубец из чешуйчатого металла.

— Он сам не понимает, кто он такой, — произнес Брюс, не оборачиваясь. — Смотритель маяка подобрал его мать на рифах, вырастил мальчика на суше и вбил ему в голову, что тот просто сильный деревенский увалень с хорошим здоровьем. Артур глушит пиво в кабаках, чинит отцовские генераторы и таскает сети, уверенный, что его предназначение — спасать пьяных моряков во время осенней путины.

Уэйн повернулся к ученому, и в его взгляде застыл холодный расчет:

— Но его мать звали Атланна. Королева изолированного подводного царства, сбежавшая на сушу от династического брака. За спиной этого простоватого вышибалы из Мэна лежит не сказка о русалках, Хьюго. Там покоится древняя, замкнутая на себе цивилизация. Семь Королевств Атлантиды. Высокоразвитая автократия с собственным энергетическим оружием, плазменными реакторами на термальных источниках и десятками тысяч генетически модифицированных солдат, способных разорвать человеческий фрегат голыми руками.

Юноша подошел к коробке с археологическими артефактами и достал небольшой тусклый брусок металла, переливавшийся в полумраке глубоким золотисто-багровым огнем.

— Орихалк, — Брюс взвесил сплав на ладони. — Образец из затонувшего карфагенского святилища. Температура плавления выше, чем у вольфрама. Абсолютная стойкость к коррозии и уникальная проводимость плазменных разрядов. Их оружие выковано из этого материала. Трезубец Атлана, о котором шепчутся монахи в архивах Ватикана, — это не символ власти римского божка, а командный интерфейс, способный перегружать тектонические плиты и управлять гидродинамическими полями целых океанов.

Уэйн бросил металл обратно на бархат подложки:

— Если Карри однажды осознает свое происхождение и наденет венец, мы получим не героя в трико, а владыку враждебной империи, контролирующей семьдесят процентов поверхности нашей планеты. Он перекроет морские торговые пути щелчком пальцев. Его нужно изолировать до того, как подводные дозоры найдут его след на берегах Новой Англии.

— Каковы его слабые стороны, мистер Уэйн? — Стрендж достал из нагрудного кармана перьевую ручку, приготовившись вносить пометки в протокол. — Физически он превосходит любого сухопутного хищника. Обычные пули отскакивают от его фасций, как дробь от корабельной брони.

Брюс подошел к батиметрической карте и ткнул пальцем в глубокую синюю впадину в сорока милях к востоку от Портленда:

— Физиология глубоководных организмов крайне консервативна, Хьюго. Его тело идеально сбалансировано для соленой воды и чудовищного давления. Отсюда вытекают три критические уязвимости. Первая — осмотический шок. Если сбросить соленость окружающей среды до нуля или резко поднять содержание тяжелых щелочей, проницаемость его эпителия нарушится. Кожа потеряет влагу за считанные минуты, начнется катастрофическое обезвоживание мышечных волокон.

Юноша достал из папки чертеж цилиндрического шприц-инъектора:

— Вторая слабость — биохимия дыхания. Легочно-жаберный контур Артура защищен тончайшим слоем натурального липидного сурфактанта. Лаборатория Памелы Айсли синтезировала специальное фторированное поверхностно-активное вещество. При контакте с водой оно образует густую эмульсию, мгновенно растворяющую этот жировой слой. Его жабры просто слипнутся, а в легких начнется острый спазм. Он утонет в собственной стихии, как обычный человек с перебитой трахеей.

— А его связь с фауной? — напомнил Стрендж. — Если он призовет косяки хищников или китов, батискаф просто сомнут массой.

— Для этого у нас есть акустика, — Брюс развернул лист с технической спецификацией тяжелого исследовательского батискафа «Левиафан-4», переоборудованного на верфях в Балтиморе. — Корпус из кованого титана выдерживает погружение на шесть миль. На носовой турели смонтированы низкочастотные гидроакустические излучатели мощностью в сорок киловатт. Частота колебаний настроена на инфразвуковой спектр тревоги горбатых китов и белых акул. В радиусе пяти миль от источника ни одно морское существо крупнее сельди физически не сможет приблизиться к зоне контакта: их слуховой аппарат будет выжжен, а ориентация в пространстве уничтожена. Карри останется абсолютно один среди глухой, ревущей боли.

Стрендж одобрительно кивнул, делая быструю запись в блокноте:

— Идеальная анатомическая ловушка. Остается единственный вопрос: как выманить объект на глубину, где он будет отрезан от берега, но при этом останется в пределах досягаемости наших манипуляторов? Он редко отходит от прибрежных банок дальше пяти миль на своей лодке.

Брюс едва заметно усмехнулся. Взгляд молодого человека скользнул к расписанию морских рейсов торгового флота, лежавшему на соседней тумбе:

— Карри считает себя защитником слабых, Хьюго. Он не может пройти мимо чужой беды. Это его главный порок, который погубит его так же верно, как погубил Кента и Куина.

Юноша придвинул к себе чистый бланк оперативной директивы и размашисто вывел координаты точки сброса:

— В следующий четверг в двадцать два ноль-ноль супертанкер «Атлантик Прайд», принадлежащий Wayne Maritime, выйдет из Сент-Джона с полными танками сырой техасской нефти. На траверзе отмели Кашес, в двадцати пяти милях от маяка Эмнисти-Бей, судно сымитирует отказ рулевого управления и сядет днищем на гранитную гряду. Танкер даст сигнал бедствия, объявит о пробоине и угрозе разлива ста тысяч баррелей мазута в нерестовые зоны залива.

Брюс поднял глаза на доктора, и в полумраке бункера его лицо казалось высеченным из камня:

— Карри услышит вой сирен с берега. Он увидит масляное пятно, увидит гибнущих птиц и поплывет спасать залив своими собственными руками. А на дне, прямо под килем севшего судна, его уже будет ждать «Левиафан» с полным боекомплектом паралитических сетей и химических эмульсий.

Уэйн бросил ручку на карту и взглянул на часы: стрелки приближались к четырем часам утра.

— Готовьте батискаф, Хьюго, — тихо произнес юноша, направляясь к выходу из архива. — Завтра мы закроем вопрос с Атлантикой раз и навсегда. А сейчас мне нужно размяться. Слейд ждет в верхнем зале, и старый солдат не любит, когда его спарринг-партнеры опаздывают.

Под потолком верхнего тренировочного зала «Ковчега» надрывно гудели два промышленных вентилятора, вытягивая через круглые решетки тяжелое марево разгоряченных тел. Пахло здесь просто и зло, без малейшего намека на лабораторную стерильность нижних ярусов: едкая магнезия, промасленный кожаный брезент, оружейный воск, железо и солоноватый пот, въевшийся в массивные доски настила из мореного дуба. Этот пол настилали корабельные плотники, зная, что ему предстоит выдерживать удары сотен фунтов стали и человеческого мяса без риска пустить трещину или выбить занозу.

Слейд Уилсон сбросил армейское полотенце на скамью у стены и шагнул на центр зала. Ветеран был по пояс обнажен, открывая бугристую карту старых ранений: косые борозды от шрапнели под ребрами, белесые кратеры от пуль семидесятого калибра на плече и темный след от термического ожога, тянувшийся вдоль всей поясницы. Наемник только вчера прилетел с плантаций Медельина, где закрывал хвосты за местными боевиками, но в его походке не читалось даже намека на джетлаг. В здоровом глазу ветерана горел голодный, въедливый огонек матерого волкодава, которого слишком долго держали на собачьей привязи в караулке.

— Значит, кольцо осталось в свинцовой коробке у Стренджа? — Слейд поддел носком армейского ботинка тяжелый тренировочный меч, лежавший на брезентовой подстилке, и ловко подбросил его в воздух, перехватив рукоять на лету.

Затупленный полуторный клинок из вороненой инструментальной стали рассек воздух с низким, утробным свистом.

— Никаких зеленых фокусов, Уэйн. Если ты выставишь между нами хоть одну свою светящуюся стенку, я брошу железо и пойду допивать джин в мотель. С богами и мутантами воюют техникой, а мужчину проверяют только костью и железом.

Брюс молча затянул кожаную оплетку на запястьях, втирая белую пыль магнезии в сбитые суставы пальцев. Юноша стоял босиком на дубовом настиле, одетый лишь в свободные хлопковые штаны армейского образца. Его широкая спина и рельефный пресс лоснились от короткой разминки, а серые глаза под темной челкой смотрели на наемника с той абсолютной, отрешенной собранностью, которая обычно предшествует выстрелу снайпера.

— Правила простые, Слейд, — юноша поднял с подставки точно такой же затупленный полуторник, взвесив тяжелый эфес в ладони. — Работаем в полный контакт. Без ограничений по зонам поражения и грязным захватам. Твоя сыворотка ускоряет синапсы почти в десять раз, так что фору давать мне не требуется.

— Фору? — Дефстроук осклабился, обнажив прокуренные зубы. — Мальчик, на войне фора бывает только у тех, кого хоронят в цинковых ящиках за казенный счет. Защищайся.

Уилсон сорвался с места без замаха, подтверждая репутацию идеального убийцы. Для обычного взгляда его движение смазалось бы в серую тень: ветеран сократил восьмифутовую дистанцию за долю секунды, вложив всю массу плечевого пояса в диагональный нисходящий удар, нацеленный в основание шеи.

Сталь врезалась в сталь с оглушительным, вибрирующим звоном, от которого заломило зубы.

Брюс не стал принимать удар на жесткий блок — глупо спорить силой с модифицированным телом, способным гнуть ломом рельсы. Юноша сместил плоскость своего клинка на сорок градусов, пропуская чужую тяжесть по касательной вниз, и одновременно шагнул внутрь дистанции, вбивая жесткий локоть в ребра наемника.

Удар пришелся в цель, но Слейд даже не сбил дыхания. Мышцы ветерана спружинили, словно армированная резина, и Уилсон тут же ответил встречным движением: круговой подсечкой под опорную ногу и коротким тычком тяжелого металлического яблока эфеса прямо в скулу парня.

Уэйн едва успел отдернуть подбородок. Круглое навершие вспороло воздух в полудюйме от его кожи, сбив каплю пота с виска, но инерция нападающего уже развернула их в плотный, жестокий клинч. Мечи скрестились у самых крестовин, металл протяжно заскрежетал, выбрасывая запах жженого оружейного воска.

Два бойца уперлись лбами, тяжело и часто дыша друг другу в лицо.

— Неплохо для наследника фабрик, — прохрипел Слейд, наваливаясь всем весом и пытаясь коленом пробить пах юноши. — Но ты слишком академичен, Брюс! Тебя учили драться японские монахи и французские фехтовальщики, а в джунглях плевать хотели на чистоту стоек!

Уилсон резко дернул головой вперед, нанося расчетливый удар переносицей в бровь соперника.

Кожа над глазом Брюса лопнула, теплая соленая струйка мгновенно залила веко, застилая обзор мутной пеленой. Любой уличный драчун на месте молодого человека инстинктивно зажмурился бы или отшатнулся назад, открывая шею для добивающего замаха. Но Уэйн лишь жестче оскалился. Используя толчок наемника, парень поднырнул под его ведущую руку, провернул рукоять своего меча и со всей силы впечатал гарду в локтевой сгиб Слейда.

Сустав ветерана хрустнул. Пальцы Уилсона непроизвольно разжались, выронив полуторник на дубовый пол с глухим грохотом, однако наемник не отступил ни на шаг. Левой рукой он намертво вцепился в запястье Брюса, выкручивая сухожилия на излом, а правой выдернул из ножен на поясе тяжелый тренировочный нож с широким матовым лезвием.

— Переходим на короткую дистанцию, щенок! — рявкнул Дефстроук, бросаясь вперед с коротким вспарывающим движением снизу вверх.

Брюс выпустил собственный меч, позволяя оружию упасть к ногам, и перехватил клинок противника голой ладонью за тупую плоскость у самого перекрестья. Кожу на пальцах содрало до мяса, кровь брызнула на светлое дерево настила, но юноша не дрогнул. Резким скручиванием корпуса через бедро он оторвал сто девяносто фунтов наемника от земли и с глухим стуком впечатал его лопатками в армированный мат.

Они покатились по полу, превратив спарринг в клубок из переплетенных конечностей, коротких ударов коленями и удушающих захватов.

Слейд давил опытом сотен реальных рукопашных схваток во Вьетнаме, Никарагуа и Анголе: бил пальцами в глаза, сдирал кожу локтями, пытался переломить ребра жестким захватом ножниц. Брюс отвечал безупречной кинематикой: перехватывал суставы в момент максимального натяжения связок, гасил инерцию противника микродвижениями бедер и методично, как отбойный молоток, вколачивал основание ладони в челюсть и солнечное сплетение ветерана.

Финальный размен ударов прозвучал сухо и резко.

Уэйн блокировал выпад ножа предплечьем, провел болевой залом кисти, заставив лезвие со стуком отлететь к дальней решетке вентиляции, но в ту же секунду подошва армейского ботинка Уилсона тяжело впечаталась ему в грудину, отбросив парня на добрых пять футов назад.

Оба замерли, тяжело опираясь руками о колени и жадно глотая воздух.

В тишине зала слышался лишь надрывный гул моторов вытяжки да частое, сбитое дыхание двух измотанных бойцов. Брюс стоял, расставив босые ноги, с его рассеченной брови на грудь мерно капала кровь, смешиваясь с ручейками пота, а разбитые костяшки пальцев мелко подрагивали от запредельного напряжения связок.

Слейд сплюнул на пол сгусток темной сукровицы из разорванной губы, потер занывшее плечо и медленно, с хриплым смешком выпрямился во весь рост.

— Черт меня дери, Уэйн... — наемник провел тыльной стороной ладони по подбородку, размазывая кровь по щетине. — Если бы ты не родился с фамильным замком и банковскими счетами размером с бюджет мелкой банановой республики, из тебя получился бы лучший командир диверсионной группы в Сайгоне. Тебя бы там ненавидели за дотошность, но на задания просились бы только в твой взвод.

Брюс выпрямился, промокнул бровь чистым краем брошенного полотенца и подошел к скамье, бросив наемнику холодную жестяную банку с изотоником:

— Ты слишком медленно уходишь с линии атаки при развороте влево, Слейд. Твое раненое колено дает микрозадержку в одну десятую секунды. Обычный человек этого не заметит, но мета-человек оторвет тебе ногу по самый тазобедренный сустав.

Уилсон ловко поймал жестянку, со щелчком сорвал кольцо и жадно сделал три больших глотка, запрокинув голову. По его жилистому горлу с гулким звуком покатился кадык:

— Знаю я про свое колено, умник. Хирурги на базе во Флориде собирали его из титановых штифтов и старых воспоминаний. Против физики не попрешь. Но ты сегодня отработал на пределе. Без своего зеленого кольца, на чистых рефлексах... Честно говоря, я думал, что сломаю тебе пару ребер на третьей минуте. У тебя реакция на уровне лучших парней из «Дельты», прошедших десять лет непрерывной мясорубки. Кто тебя натаскивал?

— Разные люди, — уклончиво ответил Брюс, прикладывая лед к разбитой надбровной дуге. — Те, кто брал деньги за науку, и те, кто пытался меня убить в трущобах Гонконга и Каира. Лучшие учителя — это те, кто бьет всерьез.

Слейд сел на деревянную скамью, вытянув травмированную ногу, и бросил пустую банку в угол. Взгляд его единственного глаза стал тяжелым и деловым:

— Раз уж мы заговорили о мета-людях... Стрендж передал мне твои выкладки по Артуру Карри. Ты правда собираешься брать этого амбала в соленой воде?

— В соленой воде он чувствует себя хозяином, — Брюс опустился на край настила напротив ветерана, не обращая внимания на саднившие ссадины на плечах. — А когда человек уверен в своей стихии, он теряет бдительность.

— Ты недооцениваешь глубинных тварей, парень, — покачал головой Уилсон, доставая из кармана брюк помятую пачку крепкого «Кэмела». Он щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил струю сизого дыма прямо в решетку вытяжки. — Я видел парней из морской пехоты, которые ломались от простого погружения на шестьдесят футов в шторм. А этот ублюдок живет там, где тонны воды плющат стальные субмарины, как пивные банки. Его мышечные фасции плотнее кевлара пятого класса защиты. Обычная сталь об него просто сомнется. Если ты сунешься к нему с ножами или гарпунами, он переломает твоих водолазов пополам вместе с их дыхательными аппаратами.

— Никто не собирается колоть его ножами, Слейд, — спокойно отозвался Уэйн, наблюдая за тлеющим огоньком сигареты. — Против абсолютной плотности бесполезно применять точечный урон. Нужен гидравлический захват, распределяющий давление по всей площади тела, и биохимическое удушение. На суше человек задыхается без кислорода. В воде Карри утонет, если смыть защитную пленку с его дыхательных каналов.

Слейд прищурился сквозь табачный дым, внимательно разглядывая молодого нанимателя:

— Ты расчетлив, как гребаный бухгалтер похоронного бюро. Ломаешь их не силой, а знанием их собственной биологии. Фермера сдул криптонитом, стрелка загнал в угол железом, теперь готовишь сеть на рыбу... Иногда мне кажется, что ты опаснее любого из тех уродов, которых мы пакуем в морозильники в подвале.

— Они опасны своей безответственностью, — ровно произнес Брюс, поднимаясь на ноги и собирая тренировочные клинки с пола. — Сила без дисциплины и понимания последствий — это просто стихийное бедствие. Карри может быть неплохим парнем за стойкой бара, но пока он способен разрушить прибрежную инфраструктуру континента по щелчку пальцев, он остается угрозой национальной безопасности.

Уилсон затушил окурок о подошву ботинка, поднялся и хлопнул юношу здоровой ладонью по мокрому плечу:

— Черт с тобой, стратег. Готовь свой титановый гроб. Мои парни в «Авангарде» уже проверили гидрокостюмы и глубинные заряды. Если эта океанская селедка дернется, мы упакуем ее быстрее, чем бостонские рыбаки фасуют треску. А пока... иди смой кровь с морды. Тебе еще перед прессой красоваться, а ты выглядишь так, будто тебя переехал товарный состав в Бладхейвене.

— Пресса переживет, — сухо усмехнулся Брюс, направляясь к душевым. — Легкие синяки на лице миллиардера лишь добавляют акциям устойчивости. Рынок любит тех, кто умеет держать удар.

В пищевом блоке испытательного сектора «Ковчега» стоял густой, одуряющий дух хорошей полевой кухни, способный свести с ума любого голодного докера. Здесь пахло запеченным свиным окороком, нашпигованным чесноком и сушеной гвоздикой, поджаренной на сале картошкой с крупной морской солью и свежим, кисловатым яблочным сидром, который доставили в тяжелом дубовом бочонке из фермерских погребов Вермонта.

Массивный стол из мореного дуба, стянутый по углам коваными скобами, жалобно поскрипывал под циклопическим весом своего главного завсегдатая.

Нанауэ сидел на усиленной чугунной скамье, подперев широченную чешуйчатую спину стеной из бетонных блоков. Время от времени по его пепельно-серой шкуре пробегали бледные, едва заметные желтоватые искры: остаточное напряжение поглощенной Силы Скорости медленно разряжалось через массивные медные шины заземления, вмонтированные прямо в настил под его чудовищными когтистыми лапами. При каждом таком всполохе воздух потрескивал, рождая слабый запах грозового озона, но сам полубог даже глазом не моргал.

Перед исполином высилась груда пустых железных противней, а в когтистых пальцах чудовище аккуратно, с почти комичной деликатностью держало тонкую костяную вилку и длинный разделочный нож.

Акулья морда великана сохраняла выражение глубокой, благодушной сытости. Пасть с тремя рядами треугольных зубов раскрывалась плавно, без дикого рычания, отправляя внутрь фунтовые ломти сочного дымящегося мяса. Но самым поразительным зрелищем были не гастрономические аппетиты тихоокеанского бога, а то, что лежало по левую руку от мясного блюда.

Рядом с эмалированной кружкой сидра аккуратной стопкой покоилась свежая пресса за вторую неделю ноября девяносто первого года.

Сверху лежал свежий номер журнала «Форин Афферс» с раскрытой статьей о распаде восточного блока, под ним темнел плотный выпуск «Нэшнл Интерест», а прямо перед носом чудовища была расправлена утренняя полоса «Вашингтон Пост». Огромный серый коготь Нанауэ, способный вскрыть броню бронетранспортера, осторожно перевернул страницу газеты, не надорвав тонкую типографскую бумагу даже на миллиметр.

Брюс перешагнул порог кухни, вытирая влажные после душа темные волосы коротким вафельным полотенцем. На юноше были свежая хлопковая рубашка с засученными рукавами и чистые брюки, а рассеченную Слейдом бровь стягивали две узкие полоски медицинского пластыря.

— Ты научился переворачивать листы, не оставляя на них дыр от зубов, — заметил парень, выдвигая тяжелый табурет напротив гиганта. — Месяц назад ты просто жевал передовицы вместе с переплетом, утверждая, что так быстрее усваивается суть.

Нанауэ медленно поднял круглые, глубоко посаженные черные глаза. В их древней бездне больше не плескалась слепая, бездумная ярость океанского людоеда. Теперь там мерцал холодный, цепкий и пугающе живой огонек интеллекта, помноженного на чудовищный природный эгоизм.

— Бумага отдает древесной кислотой и дешевым хлором, Брюс, — прогудел исполин. Его низкий, рокочущий бас заставил кружку на столе мелко завибрировать. — Желудок переваривает целлюлозу за сорок минут, но типографский свинец оставляет мерзкое послевкусие на жабрах. Глазами впитывать эту писанину куда занятнее. Ваши газетчики в округе Колумбия слагают такие дифирамбы своему триумфу, будто лично закололи советского медведя в его берлоге и теперь делят шкуру на пиру победителей.

Акулочеловек подцепил ножом кусок запеченного сала, отправил в пасть, с хрустом перекусил кость и указал кончиком лезвия на заголовок статьи Джорджа Буша-старшего о «Новом мировом порядке»:

— Смотри, как поют. «Победа идеалов свободы», «конец эпохи страха», «вечный мир под сенью звездно-полосатого стяга»... Какой пафос, какое упоение собственной непогрешимостью! Они всерьез верят, что наступил конец истории, а их демократическая лавочка теперь станет храмом для всей ойкумены.

— Обывателям нужны простые сказки, Нанауэ, — Брюс налил себе из кувшина немного сидра, сделал глоток и опперся локтями о стол. — Десять месяцев назад армия генерала Шварцкопфа сожгла иракскую бронетехнику в Кувейте за сотню часов. Советский Союз доживает последние недели, треща по швам от Прибалтики до Кавказа. Вашингтон чувствует себя единственным хозяином на планете. В девяносто первом году трудно не поддаться соблазну назвать себя властелином мира, когда твой главный соперник умоляет о кредитах на пшеницу.

— Властелином мира? — Нанауэ издал короткий, утробный звук, отдаленно напоминавший раскатистый смех, от которого с потолочной балки посыпалась известка. — Римляне говорили точно так же после третьего пожара в Карфагене. Сципион плакал над пепелищем, вспоминая строки Гомера о падении Трои, потому что понимал: когда врагов не остается, гнить начинает само чрево победителя. А ваши сенаторы не плачут. Они заказывают шампанское в ресторанах Джорджтауна и выбивают субсидии для авиастроительных заводов в Огайо.

Монстр перевернул страницу, скользнув взглядом по сводке ближневосточных цен на нефть марки «Брент»:

— Я читал Тацита и мемуары Суллы, которые ты притащил мне из семейной библиотеки, Брюс. Человеческая порода не меняется тысячелетиями. Ваши политики натянули на себя декоративные тоги праведников, но под этой тонкой тканью скрывается все та же ненасытная, вонючая пасть мелкого ростовщика. Они разнесли Багдад не ради спасения угнетенного кувейтского эмира, а ради того, чтобы вентили на скважинах крутились по щелчку из Белого дома. Демократия — прекрасная ширма. Она позволяет грабить провинции с улыбкой на лице, уверяя рабов, будто они сами выбрали свой хомут на избирательных участках.

Брюс слегка усмехнулся, глядя, как чудовищная лапа морского бога ловко разделывает свиную лопатку:

— Ты рассуждаешь как римский трибун, Нанауэ. Не боишься, что избыток политологии испортит твои охотничьи инстинкты?

— Сила без понимания того, где проходят чужие сухожилия, годится только на то, чтобы давить крабов на мелководье, — отрезал исполин, сверкнув глазами. — На Гавайях жрецы пели мне хвалы, бросали в воду девственниц и думали, что я просто хочу жрать их теплое мясо. Дураки. Жертва имеет смысл только тогда, когда она укрепляет порядок стаи. Твой порядок, Уэйн, мне понятен. Ты строишь клетку, но строишь ее из титана и здравого смысла. А мир наверху сейчас похож на стадо ожиревших тюленей, вообразивших, будто косатки вымерли просто потому, что вода сегодня кажется чуть теплее.

Исполин наклонился вперед, его массивная морда оказалась в паре футов от лица Брюса, обдав юношу жаром сытого дыхания:

— Ваши генералы уверены, что на планете больше нет силы, способной бросить им вызов. Они сокращают военные бюджеты, делят дивиденды и грызутся за кресла в Конгрессе. Но они забыли, что суша — это всего лишь тонкая корка застывшей грязи, окруженная бездной.

— Именно поэтому я спустился сюда, — голос Брюса стал тише, отрезая праздную болтовню. — Через три дня мы выходим в море. Залив Мэн. Нам предстоит забрать кое-кого, кто считает океан своей личной купальней.

Нанауэ медленно отложил нож. Столовый прибор со звоном лег на металл противня. Маленькие черные глазки чудовища прищурились, в них проступило древнее, глубинное узнавание:

— Мальчишка с маяка? Сын королевы Атланны?

— Ты знаешь о нем?

— Океан помнит запах королевской крови семи ветвей, — Нанауэ глухо зарычал, и его спинной плавник едва заметно напрягся под кожей. — Мой отец, Великий Акулий Бог глубин, презирал этих чешуйчатых чистоплюев с их плазменными копьями и хрустальными дворцами. Они заперлись в своих впадинах за силовыми куполами, возомнив себя богами морей, но боятся сделать глоток неочищенной воды за пределами барьеров. Артур Карри — полукровка. Смесь царской спеси и сухопутной слабости. Зачем он тебе, Брюс? Скорми его мне. Моему желудку не повредит порция атлантских хрящей.

— Он нужен мне живым, — спокойно отчеканил Уэйн. — В стазисе, рядом с фермером и марсианином. За спиной Карри стоят технологии, способные превратить наши прибрежные города в груды мокрого щебня за пару приливов. Если мы спровоцируем войну с подводным миром сейчас, флот США пойдет на дно за сорок восемь часов, а береговая линия превратится в кладбище. Мне нужен контроль над их наследником, чтобы держать Атлантиду на коротком поводке, пока наши заводы не освоят орихалк и глубоководную плазму.

Нанауэ долго смотрел на молодого человека, словно взвешивая каждое слово на своих внутренних весах. Затем исполин шумно втянул носом воздух и снова потянулся к кружке с сидром, осушив ее в один огромный глоток:

— Ты жаден до власти, смертный. Куда жаднее сенаторов в Вашингтоне. Но твоя жадность холодна, как вода на глубине пяти миль. Это мне по нраву.

Чудовище поднялось со скамьи, расправляя плечи. Чугунные пластины пола под его ногами глухо застонали, а остаточные молнии Скорости с сухим треском ушли в медный контур:

— Я пойду с тобой на дно, Брюс. Я сломаю хребет этому принцу прибоя, если он вздумает махать кулаками. Но запомни: когда мы достанем его со дна, ты отдашь мне его пояс из китовой кожи. В нем хорошая, крепкая пряжка из древней меди. Люблю вещи с историей.

— Договорились, — Брюс поднялся из-за стола, спрятав полотенце в карман. — Заканчивай с мясом, Нанауэ. И отложи газеты. Через час у тебя контрольный прогон на треке в секторе «Омега». Посмотрим, как твои плавники держат перегрузку в тридцать g после плотного обеда.

— Мои плавники держат все, что способна породить эта вселенная, мальчик, — пророкотал Король Акул, подцепляя пальцем последний кусок свинины. — Главное, чтобы твои приборы не расплавились от моей поступи.

Брюс развернулся и зашагал к выходу из пищеблока. Впереди была долгая дорога наверх, в холодный осенний Готэм, где среди тумана и фамильных призраков его ждал другой долг, требующий совсем иного оружия.

Тяжелые кованые ворота поместья на холмах Крестфолл-Хилл разошлись с глухим, натужным стоном несмазанных петель, пропуская темный седан на длинную подъездную аллею.

Здесь, в десяти милях от чадящих заводских труб и неонового зарева центрального Готэма, ноябрьские сумерки казались почти осязаемыми. Густой, промозглый туман, поднявшийся с торфяных болот и низин залива, лениво перетекал через поросшие мхом каменные парапеты, цепляясь за оголенные кроны вековых вязов. В воздухе стояла сырая, промозглая взвесь, пахнущая прелой дубовой листвой, мокрым гравием и близкой большой водой.

Сам особняк Уэйнов вырастал из этой серой пелены огромной, угрюмой громадой викторианской готики. Высокие стрельчатые окна верхних этажей глядели в пустоту черными, нежилыми провалами. Лишь на первом этаже, за тяжелыми витражами парадного холла, слабо мерцал одинокий желтый огонек дежурного бра. Ни дыма из высоких каминных труб, ни лая собак во дворе — лишь редкие капли конденсата, с монотонным стуком падавшие с медных клювов водосточных горгулий на плиты террасы.

Массивная дубовая дверь, обитая потускневшими бронзовыми полосами, поддалась с привычным мягким сопротивлением замка.

Брюс шагнул в парадный холл, и за его спиной с глухим стуком захлопнулась створка, отсекая шум ветра. Внутри царила та особенная, музейная тишина, от которой невольно закладывало уши.

Огромный двухсветный зал с мраморными колоннами и галереей второго яруса тонул в зябком полумраке. Воздух здесь был неподвижным и холодным: пахло полированным темным палисандром, дорогим пчелиным воском, застарелой сыростью известковой штукатурки и той специфической, нежилой прохладой, какая поселяется в домах, где слишком долго не слышно человеческих голосов. Звук шагов юноши по натертому паркету отозвался под высокими сводчатыми потолками гулким, сиротливым эхом, словно он переступил порог фамильного склепа.

Со стороны галереи послышались негромкие, размеренные шаги. Они звучали сухо и четко, с той выверенной военной размеренностью, которую невозможно было вытравить никакими годами гражданской службы.

Альфред Пенниуорт спускался по широкой парадной лестнице, держа в левой руке серебряный поднос с нераспечатанной почтой, а в правой — неизменную щетку из натуральной щетины для чистки шерстяных пальто.

Отставной сержант полка королевских стрелков Ее Величества выглядел так же безупречно, как и десять лет назад: накрахмаленный воротничок-стойка, строгий темный жилет, идеально отутюженные брюки без единой лишней складки. Но когда дворецкий приблизился к единственной горящей лампе у подножия перил, Брюс отчетливо разглядел, какую непосильную дань взяли с этого человека последние месяцы.

Плечи старика едва заметно опустились, глубокие морщины у крыльев носа залегли резче, а в светлых, выцветших глазах застыла глухая, въедливая усталость человека, изо дня в день охраняющего руины чужого прошлого.

— Добрый вечер, мистер Уэйн, — голос Альфреда прозвучал негромко, сухо и подчеркнуто ровно, заполнив собой гулкую пустоту холла. — Признаться, я уже подумывал сдать ваше вечернее пальто в исторический музей округа. Последний раз эта дверь открывалась в прошлый вторник, когда почтальон привез квартальные счета за отопление пустого бального зала.

Брюс стянул с плеч темную куртку, неловко перехватив ее здоровой рукой. Парень попытался скрыть легкую хромоту, но от цепкого взгляда старого солдата не укрылось ничего: ни две узкие полоски пластыря над рассеченной бровью, ни темные круги под глазами, ни то, как юноша берег левое плечо после жесткого клинча со Слейдом.

— Здравствуй, Альфред, — Брюс протянул куртку, но дворецкий не стал сразу принимать ее. Старик замер на третьей ступени лестницы, чуть склонив голову набок и медленно, с тяжелым вниманием сканируя молодого хозяина с головы до ног.

От юноши не пахло французским одеколоном, с которым наследники миллиардных состояний возвращаются с закрытых вечеринок на побережье.

Под тонкой хлопковой тканью его рубашки отчетливо чувствовался едкий, въедливый настой оружейного растворителя, запах жженого магниевого порошка, антисептика и застарелого машинного масла, какое используют в гидравлических приводах тяжелых лифтов.

— Позвольте полюбопытствовать, сэр, — произнес Альфред, и в его подчеркнуто вежливой интонации прорезалась острая, ледяная горечь, резанувшая сильнее армейского клинка. — На каком именно благотворительном рауте нынче принято украшать лица пластырем из армейских аптечек? Судя по передовице утренней «Готэм Пост», которую я имел сомнительное удовольствие просматривать за завтраком в полном одиночестве, вчера в полночь вы изволили пить шампанское в компании примы-балерины из труппы Сити-центра в ресторане отеля «Плаза». Репортеры захлебывались от восторга, описывая ваш безупречный смокинг и щедрые чаевые метрдотелю.

Старик опустил поднос с письмами на массивную тумбу у зеркала, подошел ближе и протянул руку, кончиками пальцев коснувшись свежего шва над бровью юноши:

— Однако этот след оставил не бокал с французским игристым вином. Удар нанесен тупым тяжелым предметом сверху вниз. Работа профессионала, привыкшего ломать лицевые кости на короткой дистанции. И судя по тому, как натянуты сухожилия на вашей шее, спали вы в последний раз где-то в районе полудня позапрошлого четверга.

Брюс отвел взгляд, чувствуя, как внутри привычная броня холодного расчета дает едва заметную трещину. Перед сенаторами, перед Лютором, перед беглыми генералами и даже перед космическими богами он мог стоять монолитной стеной, просчитывая их страхи и слабости на десять ходов вперед. Но перед этим пожилым человеком в строгом жилете все его стратегические схемы рассыпались в прах.

— Это был просто спарринг, Альфред. Обычная тренировка на выносливость. Мне нужно было проверить реакцию.

— Тренировка, — эхом повторил старик, и в его голосе впервые дрогнули глухие, сдавленные ноты. — Разумеется. Как же иначе. Вы превратили свое тело в испытательный полигон, сэр. Вы загоняете себя так, словно завтра утром полк штурмовой пехоты должен пойти на прорыв под Верденом, а вы единственный офицер, оставшийся в живых на всей линии фронта.

Альфред медленно повернулся, обводя свободной рукой полутемный, застывший в холоде холл:

— Посмотрите вокруг, Брюс. Просто посмотрите на этот дом. Двести сорок комнат. Двенадцать акров земли. Шесть поколений вашей семьи строили это гнездо, наполняли его картинами, фарфором, детским смехом и теплом. А во что оно превратилось за последние полгода? В мемориальный склеп. В фамильную усыпальницу, где единственный живой человек — это старый слуга, вытирающий пыль с чехлов на мебели!

Дворецкий сделал шаг по ступеням вверх, указав щеткой в сторону темной анфилады парадных гостиных:

— В бальном зале паркет рассыхается от сквозняков, потому что я не могу прогреть три этажа двумя каминами! В оранжерее миссис Марты замерзли последние орхидеи, потому что в котельной выбило предохранитель, а вызвать мастеров из города я не имею права — вы ведь запретили пускать чужаков за ворота, опасаясь слежки! Единственный наследник огромной империи появляется под родной крышей раз в три недели, в три часа ночи, чтобы прокрасться по коридорам как вор, сунуть нос в архивы и снова исчезнуть в своих бетонных норах под землей!

— У меня нет времени на балы, Альфред, — тихо, почти через силу произнес Брюс. — Ты прекрасно знаешь, что поставлено на карту. Мир за этими стенами меняется слишком быстро. Если я остановлюсь хотя бы на сутки, если позволю себе слабость просто сидеть у огня и читать газеты, этот карточный домик рухнет нам на головы.

— Мир менялся всегда, сэр! — резко парировал старик, и его бледные щеки тронул редкий, сухой румянец гнева. — И во времена вашего прадеда, когда на улицах стреляли из револьверов, и во времена вашего отца, когда Великая депрессия выбрасывала людей из окон контор! Но доктор Томас никогда не забывал возвращаться к ужину. Он оперировал по двенадцать часов в день в трущобах Ист-Энда, вытаскивал бедняков с того света, но в семь вечера он сидел за тем столом, целовал вашу мать и читал вам сказки на ночь! Он оставался человеком, Брюс! А вы... кем становитесь вы?

Старик подошел вплотную, заглянув юноше прямо в глаза с той пронзительной, отчаянной отцовской мольбой, которую старый солдат не позволил бы себе ни перед одним генералом:

— Вы построили себе железную маску для газет. Улыбаетесь вспышкам фотокамер, изображаете ветреного дурака с миллионами в кармане, крутите фальшивые интрижки с актрисами, чтобы отвести глаза репортерам. Но ложь въедается под кожу, мальчик мой. Вы проводите дни среди бетона, свинцовых гробов и наемников, от которых пахнет свежей кровью. Вы окружили себя ворами, психопатами и чудовищами, научились говорить на их языке, научились ломать людей через колено... И самое страшное — у вас это получается слишком хорошо. Вы выигрываете свои тайные войны, сэр. Но боюсь, что в конце этой кампании на троне победителя останется лишь пустая броня, внутри которой не будет живого сердца.

Слова повисли в холодном воздухе холла, тяжелые и неподъемные, как гранитные плиты.

Брюс стоял молча, опустив руки вдоль тела. Впервые за долгие месяцы ему нечего было сказать в ответ.

Он мог бы объяснить старику расчеты по батиметрии залива Мэн. Мог бы рассказать про сотни тысяч баррелей нефти, про древнюю подводную империю и про космического инспектора с изумрудным огнем на пальце, который уже летит к Земле сквозь гиперпространство. Мог бы разложить на ступенях карты и доказать, что если не он встанет на пути этой бездны, то через год от этого самого холла, от картин предков и от самого Альфреда останется лишь горстка радиоактивного пепла.

Но юноша промолчал. Потому что в глубине души, под всеми слоями стратегических расчетов и железной воли, он знал: старик прав в главном.

Война забирала его целиком, выжигая дотла все человеческое, что когда-то вложили в него родители. Он добровольно надел на себя этот хомут, но цена, которую приходилось платить за каждый запечатанный крио-саркофаг, измерялась не миллионами долларов, а кусочками его собственной живой души.

— Зачем вы вернулись сегодня, Брюс? — тихо, уже без укора, а лишь с бесконечной, щемящей грустью спросил дворецкий, опустив щетку. — Только честно. Не для того ведь, чтобы проверить, как дедушкины часы отбивают полночь?

Уэйн тяжело выдохнул, проведя ладонью по лицу и задев саднивший пластырь:

— Морские журналы Алана Уэйна за восемьдесят седьмой год. Секретный фонд библиотеки. Прадед снаряжал китобойную экспедицию к отмелям Новой Англии и наткнулся на аномалии в районе подводных хребтов. Мне нужны его навигационные промеры и записи гидрографических наблюдений.

Альфред покачал головой, и на его тонких губах появилась едва заметная, горькая усмешка:

— Разумеется. Старые карты и мертвые тайны. Что ж еще может понадобиться молодому джентльмену в родовом гнезде в два часа ночи...

Старик повернулся к лестнице, но на первой же ступени замер, оглянувшись через плечо. Взгляд дворецкого смягчился, в нем снова проступило то давнее, забытое тепло, с которым он тринадцать лет назад перевязывал разбитые коленки десятилетнему мальчишке в саду:

— Журналы вашего прадеда никуда не убегут, сэр. Они пролежали в сейфе сто лет и спокойно подождут еще сорок минут. А вот вы... вы еле держитесь на ногах, хотя из чистого упрямства никогда в этом не признаетесь.

Пенниуорт жестом указал в сторону темного коридора, ведущего в цокольный этаж:

— Спускайтесь на кухню, Брюс. Я протопил старую плиту два часа назад, чтобы просушить белье. Чайник уже на конфорке, а в буфете... в буфете стоит жестяная банка, которую вам давно следовало бы опустошить. Сначала выпьете горячего чаю, как подобает разумному человеку, а потом пойдете воевать со своими призраками. Это приказ, сэр. И на этот раз я не приму отставки.

Винтовая каменная лестница уводила вниз, глубже фундамента главного здания, где толстые гранитные блоки сменялись грубой кирпичной кладкой старых сводов. С каждым шагом сырой сквозняк парадного холла отступал, уступая место совершенно иному воздуху — сухому, плотному и ласковому.

Кухня поместья Уэйнов оставалась, пожалуй, единственным уголком в огромном замке, куда так и не проник дух музейной пыли и заброшенности.

Под низким полукруглым потолком горела старая лампа под гофрированным абажуром из выцветшего желтого шелка, заливая комнату густым медовым светом. Здесь царило тихое, размеренное тепло: огромная чугунная плита викторианской работы с латунными заслонками ровно и сыто гудела, отдавая жар от прогоревших дубовых поленьев, а на медленном огне боковой конфорки чуть слышно, на одной уютной ноте посвистывал пузатый медный чайник с длинным изогнутым носиком. Вдоль стен на открытых дубовых полках тускло поблескивали начищенные кастрюли, связки сушеного тимьяна и банки с пряностями, но главное — воздух был насквозь пропитан ароматом свежей домашней выпечки. Пахло хорошим топленым сливочным маслом, жженым тростниковым сахаром, сладковатой корицей и чуть терпким, смолистым бергамотом крепкого чая «Эрл Грей».

Альфред снял строгий суконный пиджак, оставшись в накрахмаленной сорочке и жилете, и повесил его на спинку стула у двери. Дворецкий ловко подхватил льняной прихваткой медный чайник, ополоснул кипятком пузатый фаянсовый заварник с синими английскими пастушками и засыпал внутрь три щедрые ложки темного чайного листа.

— Садитесь к столу, сэр, — старик кивнул в сторону центра кухни, не оборачиваясь. — Хватит изображать из себя часового на плацу.

Посреди помещения стоял широкий, нестандартно низкий стол из цельного массива ясеня, предназначенный для разделки теста. Вся его поверхность была испещрена мелкими зазубринами от ножей, круглыми следами от горячих форм для кексов и въевшейся в поры древесины белесой мучной пылью, которую не брала никакая щетка. В правом углу столешницы темнела крошечная, криво вырезанная буква «Б» — след первой складной перочинной бритвы, которую десятилетний наследник тайком стащил из отцовского кабинета двадцать лет назад.

Брюс подошел к столу, стянул через голову шерстяной свитер, бросив его на край деревянного ларя для муки, и тяжело опустился на табурет, с наслаждением вытянув гудящие после спарринга ноги.

Парень уперся локтями в столешницу, запустив пальцы в волосы, и наконец позволил своим плечам расслабленно опуститься. Вся та давящая, железная собранность, с которой юноша последние месяцы ломал волю промышленников и принуждал к покорности наемников, сошла с него за несколько секунд, словно смытая волной мягкого тепла от плиты. Под разбитой бровью дергала тупая пульсация, на ребрах темнел багровый синяк от ботинка Слейда, но сейчас, в тишине полуподвала, это казалось бесконечно далеким и незначительным.

Пенниуорт подошел к столу, поставил перед Брюсом тяжелую керамическую кружку с дымящимся темно-янтарным чаем, опустил два кубика коричневого сахара и с легким стуком водрузил на доски широкое фаянсовое блюдо.

На белоснежном блюде дымилась высокая горка песочного печенья.

Оно было нарезано неровными, пухлыми ромбами, густо припорошено сахарной пудрой и корицей, а по краям золотилось тонкой хрустящей корочкой. Тесто получилось рассыпчатым, жирным, тающим от одного прикосновения — именно таким, каким его пекли в этом доме по субботним вечерам задолго до выстрелов в Преступном переулке.

— Не смотрите на меня так, будто я подал вам блюдо с цианидом, Брюс, — ворчливо проговорил старик, присаживаясь напротив на гнутый стул и пододвигая к себе свою чашку. — Рецепт миссис Марты не менялся тридцать лет. Три части пшеничной муки высшего сорта, две части соленого сливочного масла из девонширских погребов, одна часть сахара и щепотка ванили. Никаких новомодных разрыхлителей или маргарина, которым нынче травят людей в городских кофейнях. Ешьте. Вы за последние две недели потеряли не меньше пяти фунтов чистого веса, и ваши костюмы скоро начнут болтаться на вас, как на пугале в саду.

Брюс не стал спорить. Парень взял горячее печенье, ощутив кончиками пальцев нежную маслянистую шершавость теста, и откусил добрую половину.

Вкус взорвался на языке чистым, пронзительным воспоминанием из прошлой жизни: сладость, нежная сливочная солоноватость и тонкий, пряный привкус ванили, который мгновенно вытеснил из горла застарелую металлическую горечь пороховой гари, свинцовой стружки и сырого озона. Юноша сделал большой глоток обжигающего чая с бергамотом, прикрыл глаза и шумно, глубоко выдохнул, чувствуя, как тепло прокатывается по пищеводу, расслабляя сжатые в вечный узел внутренности.

— Ты положил чуть больше корицы, чем обычно, — негромко произнес Брюс, потянувшись за вторым печеньем.

— Корица разгоняет кровь и усмиряет дурной нрав, сэр, — парировал Альфред, сделав аккуратный глоток из своей чашки и взглянув на молодого человека поверх пара. — А судя по вашему виду, усмирять там есть что. Хотя должен признать, ваш батюшка в молодости бывал ничуть не лучше.

Старик чуть заметно улыбнулся уголками губ, глядя на темные окна под самым потолком, в которые мерно, с мягким шелестом постукивали струи ночного дождя:

— Помнится, зимой семьдесят первого года доктор Томас вернулся с заседания попечительского совета Главной городской больницы примерно в таком же состоянии. В пальто нараспашку, без шляпы, с горящими глазами и расцарапанным подбородком. Городские дельцы тогда надумали закрыть благотворительное крыло для чахоточных рабочих с верфей, чтобы устроить там платные палаты для биржевиков. Так ваш отец так орал на председателя комиссии, что разбил кувшин с водой о дубовый паркет, а потом схватил этого жирного джентльмена за лацканы и пообещал лично вскрыть ему сонную артерию лан Frequentцетом прямо в зале заседаний, если хоть одну койку вынесут на мороз.

Брюс тихо усмехнулся, стряхивая сахарную пудру с пальцев:

— Отец умел быть убедительным, когда дело касалось принципов.

— О, он был не просто убедителен, он был невыносим, — покачал головой дворецкий, и в его голосе зазвучали живые, теплые нотки. — Он примчался домой в два часа ночи, ввалился вот на эту самую кухню, поднял меня с постели и потребовал немедленно выдать ему сковороду. Заявил, что от ярости у него проснулся зверский аппетит и он желает приготовить праздничные тосты с сыром по какому-то дикому рецепту из студенческой юности в Эдинбурге. В итоге сыр расплавился и залил конфорку, хлеб превратился в два куска черного антрацита, а дым стоял такой, что сработала пожарная сигнализация на чердаке. Миссис Марта спустилась вниз в шелковом халате, увидела это пепелище, села прямо на тот табурет, где сейчас сидите вы, и хохотала минут десять без перерыва, пока доктор с совершенно невозмутимым видом соскребал сажу с чугуна серебряным ножом.

Альфред замолчал, задумчиво помешивая чай ложечкой. Звон серебра о тонкий фарфор прозвучал особенно чисто на фоне мерного гудения печи.

— Он ведь совершенно не умел проигрывать, ваш отец. Помните шахматы в малой библиотеке? Те самые, из слоновой кости, подарок мэра? Когда вам исполнилось восемь, вы начали обыгрывать его через партию. Доктор Томас сидел над доской по сорок минут, хмурил брови, потирал виски и делал вид, будто его страшно отвлекают биржевые сводки по радио. А потом, когда вы ставили ему детский мат его же собственной ладьей, он театрально хватался за сердце, сползал с кресла и кричал, что в этом доме растет бессовестный грабитель, разоряющий честных врачей. А потом тайком от матери совал вам за победу целую плитку швейцарского шоколада с миндалем.

Брюс слушал, не перебивая. Перед глазами всплывали образы, казавшиеся раньше затянутыми густым серым пеплом трагедии.

Живой отец. Не строгий бронзовый бюст у входа в клинику и не имя на чеках благотворительного фонда, а живой, вспыльчивый, бесконечно добрый человек, пахнущий трубочным табаком, мылом и свежим осенним дождем. Человек, который умел сомневаться, умел смеяться над собой и никогда не пытался казаться непогрешимым титаном.

— А мама?.. — тихо спросил юноша, опустив взгляд на поверхность чая.

— Миссис Марта была душой этого склепа, — мягко отозвался старик, и его морщинистое лицо словно разгладилось под светом лампы. — Когда она входила в комнату, даже старые портреты на стенах казались не такими мрачными. Ее смех звенел по всей анфиладе, как колокольчик. Она терпеть не могла чопорные приемы, где дамы обсуждали фасоны шляпок, и всегда норовила сбежать в музыкальную гостиную к роялю. Могла часами играть Шопена, а потом вдруг сбиться на какой-нибудь разудалый регтайм, который услышала в портовом кабаре во время поездки в Новый Орлеан.

Пенниуорт усмехнулся, покачав головой:

— А помните ту историю перед премьерой «Летучей мыши» в опере? Вам было лет шесть, не больше.

Брюс поднял глаза, и на его лице впервые за очень долгое время промелькнула озорная, мальчишеская улыбка:

— Пруд у старой оранжереи.

— Именно, — кивнул старик, пряча улыбку в чашку. — Вы провели там все утро, охотясь на головастиков в резиновых сапожках. А перед самым выездом, пока мать поправляла прическу перед зеркалом в холле, вы умудрились засунуть в ее крошечный вечерний ридикюль из черного бисера огромного, жирного зеленого бычьего лягушонка. Миссис Марта села в лимузин, открыла сумочку, чтобы достать кружевной платок, и эта тварь выпрыгнула ей прямо на декольте, истошно квакнув на весь салон.

Альфред тихо рассмеялся — искренне, по-стариковски, промокнув угол глаза платком:

— Доктор Томас чуть не врезался в кованые ворота от ее визга. Но когда они вернулись в дом, миссис Марта не стала вас наказывать. Она поймала лягушонка хрустальной вазой, вынесла его обратно к пруду, а потом гонялась за вашим отцом по малой гостиной со своей атласной туфлей в руке, утверждая, что это он подучил ребенка, дабы сорвать ненавистный ему поход в театр. Весь вечер мы потом пили какао здесь, на кухне, а билеты за двести долларов так и сгорели в камине.

На кухне снова повисла тишина.

Но на этот раз она была не холодной и давящей, как в парадном холле наверху, а мягкой, умиротворенной. Дождь за стеклами притих, перейдя в ленивую ночную морось, сыто щелкали остывающие угли за чугунной дверцей плиты, а чайник выпустил последнее облачко пара и затих.

Брюс допил чай, аккуратно поставил кружку на стол и посмотрел на свои руки. Сбитые костяшки пальцев, белые шрамы от старых тренировок, мозоли от рукоятей мечей и оружия.

Затем взгляд юноши переместился на руки Альфреда. Сухие, жилистые ладони старого солдата, покрытые мелкими старческими пигментными пятнами и сетью вздувшихся вен. Руки, которые воевали в чужих колониях, которые тридцать лет подавали пальто, чистили серебро, готовили это печенье и бережно зашивали порванную детскую одежду.

И в этот короткий, звенящий миг в сознании молодого стратега окончательно и бесповоротно встала на место последняя, самая главная деталь его колоссальной конструкции.

Все эти месяцы, выстраивая сеть «Ковчега», запирая в криогенный стазис богоподобных существ, ломая корпорации и выкупая наемников, он действовал с холодной яростью инженера, устраняющего ошибки в сложном механизме. Он убеждал себя, что строит систему абсолютного порядка, потому что этот мир слишком слаб и слеп, чтобы защитить себя сам.

Но настоящая правда была не в геополитике и не в доктринах безопасности.

Правда сидела напротив него за старым столом для теста, пахла чаем с корицей и куталась в шерстяной жилет.

Земля не была абстрактным сектором галактики под номером двадцать восемь четырнадцать. Земля была вот этой самой кухней. Теплом плиты, смехом матери, детской лодкой на пруду, рассыпчатым печеньем и хрупкой, уязвимой человеческой жизнью, которую в любой момент мог испепелить случайный луч из глаз пришельца или раздавить поступь космического флота.

Боги и мутанты считали эту планету своей ареной, местом для подвигов или колонией, которую можно снисходительно защищать в перерывах между собственными драками. Но они не знали цены человеческому очагу. Они не знали, как тяжело строится дом и как легко его потерять.

Именно поэтому планету нужно было заковать в глухую титановую броню. Ощетинить орбитальными орудиями, перекрыть гидроакустическими ловушками океаны и выжечь саму возможность появления неконтролируемой силы на этих улицах. Не ради трона. Не ради того, чтобы стать новым Цезарем над пепелищем. А ради того, чтобы этот старик мог спокойно топить свою чугунную плиту, не боясь, что завтрашний рассвет принесет с небес огонь чужой звездной войны.

— Спасибо за чай, Альфред, — негромко произнес Брюс, поднимаясь из-за стола. Голос юноши звучал чисто, ровно и с той несокрушимой, спокойной силой, в которой больше не осталось места сомнениям. — Это было именно то, что мне требовалось.

Дворецкий поднялся следом, тяжело опираясь о край столешницы, и подошел к встроенному в стену буфету. Открыв нижнюю дверцу потайного отделения, старик извлек на свет увесистый сверток из плотного брезента, перевязанный просмоленным шпагатом.

— Они лежали в сейфе у камина, сэр, — Пенниуорт бережно опустил сверток на руки молодому хозяину. — Морские журналы Алана Уэйна за восемьдесят седьмой год. Промеры глубин, карты течений у отмелей Новой Англии и личные заметки капитана о странных огнях под килем шхуны. Забирайте. Если уж вы решили воевать с морской бездной, пусть хотя бы предки помогут вам не сесть на рифы.

Брюс принял брезентовый сверток, ощутив под пальцами тяжелый холод старой кожи переплетов. Юноша натянул темный свитер, перебросил куртку через плечо и на секунду задержал ладонь на плече старика, слегка сжав его:

— Ложись спать, Альфред. В доме наконец-то тепло.

— Постарайтесь и вы вспомнить, что такое сон, Брюс, — тихо отозвался дворецкий, глядя на воспитанника с бесконечной, щемящей нежностью. — Хотя бы пару часов перед тем, как снова натянете свою броню.

Спустя пять минут тяжелая дубовая дверь парадного входа щелкнула замком, выпуская молодого человека на залитую дождем террасу.

Ночной туман над холмами Крестфолл-Хилл начал редеть, уступая место холодному, свежему ветру с залива. Где-то далеко на востоке, за зубчатой стеной спящих небоскребов Готэма, небосвод едва заметно тронула первая, бледно-сизая полоса ноябрьского рассвета девяносто первого года.

Брюс спустился к ожидавшему автомобилю, бросил журналы на соседнее сиденье и повернул ключ зажигания. Впереди была охота на Артура Карри, холодные глубины океана и приближающийся звездный патруль с Оа. Но теперь внутри молодого стратега не было ни слепого напряжения, ни яда одиночества. Его сердце было спокойным, тяжелым и кристально чистым, как закаленная оружейная сталь.

Глава 27

Стальной корпус «Атлантик Дискавери» со стоном принимал на себя очередной трехметровый вал, вздымавшийся из свинцово-черной ноябрьской пучины залива Мэн. За узкими бронированными иллюминаторами штурманской рубки бесновалась стылая атлантическая ночь. Колючий дождь со снегом хлестал по наклонным стеклам с такой силой, словно кто-то швырял в них горсти мелкой дроби, а по обледеневшим леерам верхней палубы гулял штормовой ветер, срывая с гребней волн белесую пену.

Внутри просторной рубки, переоборудованной инженерами Фокса под плавучий командный пункт, пахло крепким ямайским табаком, остывшим кофе из железного армейского термоса, сырой парусиной и разогретыми радиолампами. Тяжелый дизельный двигатель в трюме работал на малых оборотах, отдаваясь в подошвах сапог монотонной, успокаивающей дрожью.

Освещение свели к минимуму: тусклые янтарные плафоны над чертежным столом и мерцающее зеленое марево десятка электронно-лучевых трубок гидролокаторов кругового обзора, стоявших вдоль переборки. На экранах сонаров, вычерчивая бесконечные круги, лениво двигались лучи развертки, выхватывая из толщи океана контуры подводного шельфа.

— Четвертый буй встал на грунт в точке «Браво-два», — раздался хриплый голос старшего гидроакустика Махони.

Пожилой ирландец с обветренным лицом и густой седой щетиной сидел в наушниках перед пультом глубоководного комплекса, не отрывая взгляда от бумажной ленты самописца, мерно выползавшей из щели аппарата. Перо прибора вычерчивало на миллиметровке частые, мелкие зубцы:

— Телеметрия чистая, сэр. Все восемь донных датчиков замкнулись в единый контур. Теперь, если на этой банке хоть одна треска чихнет громче обычного, мы услышим это раньше береговой охраны в Бостоне.

Брюс стоял у высокого навигационного стола, опершись ладонями в тяжелую окантовку из тика. На юноше был непромокаемый штормовой бушлат из плотной прорезиненной ткани, накинутый поверх шерстяного свитера, и темные брюки, заправленные в высокие шнурованные ботинки.

Парень медленно перевел взгляд с экрана терминала на расстеленную перед ним карту глубин.

— Что с температурными аномалиями у восточного свала, Махони?

— Вот тут начинается чертовщина, мистер Уэйн, — акустик стянул один наушник на шею, потянулся за помятой пачкой «Честерфилда» и чиркнул деревянной спичкой. — На глубине в четыреста футов приборы ловят стабильный восходящий поток теплой пресной воды. Причем температура держится около двенадцати градусов, хотя кругом — ледяная каша. А магнитометр на третьем буе вообще ведет себя так, словно под ним закопали крейсер времен Второй мировой. Стрелку крутит на шестьдесят градусов к северу. Это не обычные донные разломы. Там внизу целая система промытых полостей, уходящих прямо под гранитную гряду впадины Кашес.

Брюс не ответил. Юноша протянул руку к лежавшему рядом кожаному свертку, который пару часов назад забрал со старой кухни поместья, и развязал просмоленный шпагат.

Тяжелая обложка судового журнала Алана Уэйна глухо шлепнулась о стол, взметнув тонкий запах вековой книжной пыли и засохшей соли. Страницы из плотной тряпичной бумаги пожелтели от времени, края обтрепались, но каллиграфический почерк прадеда, выведенный железистыми чернилами, читался идеально.

Брюс перевернул страницу на записи за октябрь 1887 года.

Рядом со столбцами координат и промеров лота темнел четкий набросок тушью: вздыбленный хребет подводной гряды, очертания базальтовых арок на дне и пометка на полях: «Шхуна "Пилигрим". На траверзе отмели Кашес гарпунеры наблюдали свечение в пучине, схожее с фосфором гнилушек, но упорядоченное, словно огни портового города на семи саженях глубины. Киты обходят сие место стороной, бросаясь на скалы в слепом безумии, а компасы наши плясали три дня кряду...»

Парень положил прозрачную кальку со спутниковой сеткой девяносто первого года прямо поверх старинного рисунка.

Координаты совпали с точностью до десятой доли морской мили.

Там, где сто лет назад китобои видели таинственное сияние, современные гидролокаторы фиксировали колоссальный экранированный объем — слепую зону, от которой сонарные импульсы отскакивали с неестественной дифракцией, выдавая наличие искусственных барьеров или силовых полей.

Тяжелая дверь рубки приоткрылась, впустив внутрь свист шторма и брызги ледяной воды.

В помещение шагнул Слейд Уилсон, с грохотом захлопнув стальную створку на задрайки. Наемник сбросил на пол мокрый капюшон штормовки, стряхнул капли с седых волос и сплюнул в жестяную банку из-под консервов:

— На палубе собачий холод, Уэйн. Кран-балка закончила спуск последнего контейнера. Если мы простоим здесь еще три часа, обледенение на носу заставит нас черпать носом волну. Твой ручной ученый закончил возиться со своими склянками в трюме и требует твоего высочайшего присутствия.

Брюс даже не повернул головы, продолжая разглядывать наложенные друг на друга карты:

— Фрис проверил стабильность эмульсии при нулевой температуре?

— Старик утверждает, что его состав растворит даже китовый жир за полминуты, — Слейд подошел к столу, оперся здоровым кулаком о столешницу и взглянул на зеленый экран сонара. — Лучше скажи мне, где сейчас наш волосатый принц. Разведчики в поселке не проморгали его выход в море?

Юноша нажал клавишу на панели терминала, выводя на экран данные с береговых постов наблюдения ЧВК «Авангард»:

— Артур Карри живет по часам, как швейцарский хронометр. Каждое утро в шесть ноль-ноль он выходит на катере отца к внешним рифам, проверяет ловушки для омаров, затем возвращается на маяк. С полудня до пяти вечера глушит виски и эль в кабаке «Ржавый якорь», где регулярно бьет морды заезжим дальнобойщикам за косые взгляды. Но самое интересное начинается ровно в полночь.

Брюс указал пальцем на серию отметок на карте, выстроенных в прямую линию от мыса Эмнисти прямо к краю шельфа:

— Он сбрасывает одежду на дальнем волнорезе и уходит в воду без акваланга, без гидрокостюма, в одних штанах. Скорость движения — около сорока узлов. Он идет точно по этому подводному коридору, ныряя на глубину в три тысячи футов, прямо к гранитным аркам впадины. Проводит там от трех до пяти часов, после чего возвращается к маяку до первых лучей солнца.

— И что он там забыл? — прищурился Уилсон, разглядывая координаты. — Ищет мамочкины сережки на дне?

— Он слушает, — негромко произнес Брюс, и в полумраке рубки его глаза блеснули холодным аналитическим огнем. — Его биология требует соленой среды и высокого давления для восстановления клеточного тонуса. Суша медленно убивает его, высушивая кожу и перегружая сосуды. А внизу он чувствует зов своего народа. Он пока не знает языка и не видел их городов, но его рецепторы улавливают низкочастотные сигналы дозорных постов Атлантиды. Он крутится вокруг входных шлюзов, как бездомный пес у запертой двери мясной лавки, чувствуя родной запах, но боясь сделать последний шаг.

Махони у сонара вдруг резко выпрямился в кресле, прижав ладонью правый наушник:

— Мистер Уэйн... Шестой буй зафиксировал гидродинамический всплеск на глубине двухсот ярдов. Скорость объекта — сорок два узла. Пеленг сто восемьдесят, курс прямо на вход в расщелину.

Брюс и Слейд одновременно посмотрели на зеленый круг локатора.

Там, среди хаотичного шума волн и отражений от дна, двигалась четкая, стремительная светящаяся точка. Она шла с грацией идеального морского хищника, разрезая штормовые течения так легко, словно ледяная бездна была для нее теплым мелким ручьем.

— Вышел на ночной моцион, — осклабился Дефстроук, потянувшись к ножнам за спиной. — Плывет прямо в нашу паутину.

— Рано, — спокойно осадил его Брюс, взглянув на хронометр на переборке. — Сейчас мы просто наблюдаем. Он должен пройти по маршруту еще дважды, чтобы мы подтвердили точку перегиба течений. Нам нужно точно знать, где его тело начинает испытывать кислородное голодание при подъеме на поверхность.

Уэйн развернулся к выходу из рубки, на ходу застегивая верхнюю пуговицу бушлата:

— Слейд, спускайся в трюм к Виктору. Начните закачку эмульсии в балластные цистерны танкера «Атлантик Прайд». Завтра к вечеру судно должно стоять на рейде Портленда с полными емкостями. Мы дадим Карри еще одни сутки спокойной жизни среди его сетей и бутылок, а в четверг ночью закроем за ним эту дверь навсегда.

— А если эта рыба почует неладное и уйдет на глубину к своим родственникам? — крикнул наемник в спину юноше.

Брюс остановился у трапа, обернувшись через плечо. На лице молодого стратега не было ни тени сомнений — лишь та самая ледяная уверенность, перед которой уже пали сильнейшие титаны этого мира:

— Он не уйдет, Слейд. Герои никогда не уплывают, когда видят, как на их глазах тонет целый мир. Мы разольем эту нефть прямо у него под носом, и он сам приплывет в капкан, думая, что спасает океан.

На глубине восемьсот метров мир живых существ с поверхности переставал существовать. Здесь не было ни дня, ни ночи, лишь первобытная, ледяная тьма, в которой чудовищное гидростатическое давление в восемьдесят атмосфер сдавливало каждый квадратный дюйм с силой разогнавшегося товарного вагона. Вода за бронированными смотровыми портами казалась не жидкостью, а густым, студенистым эфиром, черным и неподвижным.

Тяжелый глубоководный батискаф «Левиафан-4» медленно скользил вдоль отвесного базальтового разлома впадины Кашес.

В узкой пятифутовой титановой сфере пилотской рубки воздух был сухим, пахнущим натриевой известью дыхательных фильтров, разогретой изоляцией мощных кабелей и едким машинным маслом гидравлики. Монотонно гудели циркуляционные насосы, за фальшпанелями глухо пощелкивали клапаны дифферентных цистерн, а круглые механические манометры мерно покачивали тонкими латунными стрелками в такт медленному погружению. Освещение давали лишь притушенные красные диоды да мутный изумрудный экран гидролокатора секторного обзора, сканировавший пустоту перед носом аппарата.

Брюс сидел в кресле левого пилота, держа ладони на сдвоенных штурвалах векторных водометов. На молодом человеке был серый огнестойкий комбинезон подводника, плотно облегавший широкие плечи, и легкая гарнитура звукоподводной связи на одном ухе.

В правом кресле, упершись коленями в приборную стойку аварийного продувания, сидел Слейд Уилсон. Ветеран морщился от тесноты, не скрывая брезгливого раздражения: наемник держал на коленях тяжелый пневматический гарпун с бронебойной титановой стрелой, непрерывно поглядывая на толстое кварцевое стекло круглого иллюминатора.

— Консервная банка за сорок миллионов долларов, — процедил Слейд, сплюнув в пластиковый стаканчик из-под кофе. — Если этот титан даст микротрещину, нас сплющит в кровавый паштет быстрее, чем сигнал дойдет от пальцев к мозгу. Терпеть не могу драться там, где нельзя сделать шаг в сторону.

— Этот корпус откован из цельной поковки титан-циркониевого сплава на военных верфях в Гротоне, — не отрывая взгляда от эхолота, ровно ответил Брюс. — Предел текучести рассчитан на погружение до пяти тысяч ярдов. Проблема сейчас не в прочности переборок, Слейд. Взгляни на датчики оптической плотности.

Юноша щелкнул тумблером на верхней панели, врубая внешние галогеновые прожекторы носового пояса.

Два конуса яростного молочно-белого света прорезали черную толщу океана, выхватив из мрака исполинскую стену подводного каньона. Базальт был покрыт черными корками марганцевых отложений, а в световых лучах медленно кружились бесконечные хлопья «морского снега» — мертвой органики, непрерывно оседающей на дно с верхних слоев океана.

Но на границе видимости, там, где свет начинал тонуть в серой мути термоклина, внезапно вспыхнули синие фосфоресцирующие искры.

— Контакт на одиннадцать часов, — доложил Брюс, и его пальцы плавно перевели тумблеры маневровых турбин в режим удержания позиции. — Глубина восемьсот сорок. Скорость сближения — двадцать два узла.

Из ледяной мглы, вздымая за собой тонкие шлейфы светящегося планктона, вынырнули четверо всадников.

Это не было похоже ни на одну человеческую водолазную команду.

Атланты двигались верхом на тяжелых морских рептилиях, напоминавших ископаемых мозазавров: гибкие чешуйчатые тела длиной под двадцать футов, гребнистые хвосты, мощно рассекавшие толщу воды, и плоские клыкастые морды, защищенные пластинами из багрового металла. Сами всадники были закованы в плотную чешуйчатую броню глубокого изумрудного цвета, плотно сидевшую на мощных телах. На их вытянутых шлемах мерцали узкие визоры, а в руках дозорные сжимали длинные тонкие пики из кованого орихалка.

— Патруль границы Ксебела, — глухо бросил Слейд, с легким металлическим лязгом взводя затвор гарпуна. — Не любят незваных гостей в своем огороде.

Атланты не стали тратить время на предупреждения или попытки связаться по радио.

Опознав в титановом батискафе чужеродный сухопутный механизм, командир кавалерийской группы вскинул руку с перепончатыми пальцами, указывая острием копья прямо в смотровой купол «Левиафана». Животные синхронно взмахнули хвостами, сокращая дистанцию по расходящимся дугам, чтобы взять тяжелый аппарат в смертоносные клещи.

С наконечников их пик сорвались первые плазменные разряды.

В плотной ледяной воде энергия не летела лучом — она раздувалась ослепительными шарами перегретого газа, мгновенно вскипятившими окружающую среду. Струи пара с бешеным шипением закружились вокруг батискафа, и первый плазменный сгусток с чудовищной силой врезался в лобовой кварцевый иллюминатор.

Внутри сферы раздался глухой, гулкий удар, словно по корпусу саданули кузнечным молотом. Приборные панели дрогнули, стрелка глубиномера нервно скакнула, а внешнее стекло покрылось тончайшей паутинкой нагара от испарившегося кварцевого напыления.

— Держат строй, сукины дети, — рыкнул Слейд, вжимаясь плечом в переборку. — Еще пара таких попаданий, и у нас потечет сальник правого гребного вала!

— Они рассчитывают на кинетику и тепловой удар, — спокойно отозвался Брюс, и его рука опустилась на массивную рукоять управления акустическим комплексом. — Но вода не сжимается. И в этой среде физика работает на того, кто понимает плотность волны.

Юноша щелкнул тумблером предварительной накачки конденсаторов.

На передней панели вспыхнули рубиновые лампы: сорок киловатт мощности от бортовых серебряно-цинковых батарей хлынули в титановые волноводы носовых гидроакустических пушек. Частота была выставлена заранее: инфразвуковой спектр панического крика раненого кашалота, модулированный узким резонансным пучком в шестнадцать герц.

Брюс вдавил гашетку до упора.

Титановый корпус аппарата даже не шелохнулся, но толща воды перед носом батискафа буквально вывернулась наизнанку.

Направленный акустический импульс колоссальной плотности сорвался с внешних излучателей со скоростью полутора тысяч метров в секунду. Для человеческого уха это был бы неслышный, но разрывающий внутренности удар. Для морских созданий с тончайшей боковой линией и электрорецепторами эффект оказался чудовищным.

Огромные боевые рептилии забились в конвульсиях в ту же долю секунды, когда волна накрыла их строй.

Их плавательные пузыри и внутренние органы слуха превратились в кашу: ящеры распахнули клыкастые пасти, выпуская пузыри бурой пены, и в слепом, неконтролируемом ужасе бросились на дно, ломая строй и сбрасывая своих всадников. Атланты кувыркались в мутной взвеси, судорожно хватаясь за шлемы — ультразвук пробил даже их генетически усиленные барабанные перепонки, вызвав мгновенную потерю пространственной ориентации. Кавалерийский дозор разметало во тьме за три секунды, увлекая оглушенных бойцов в бездну каньона.

— Чистая работа, — хмыкнул Уилсон, опуская гарпун. — Даже патроны тратить не пришлось.

— Рано расслабляться, — Брюс указал на датчик гидрофонов. — Сорок киловатт в замкнутом разломе работают как колокол. На этот звук сейчас сбегутся все падальщики в радиусе десяти миль.

Словно в подтверждение его слов, дно под батискафом пришло в движение.

Глубокая расщелина, черневшая в пятидесяти ярдах под килем, внезапно задышала. Из узких трещин базальтового плато, поднимая тучи илистой мути, начали выползать существа, не имевшие ничего общего с благородной цивилизацией морей.

Это был Тренч.

Одичавшая, деградировавшая ветвь древних жителей глубин, запертая в вечной тьме Марианских глубин и полярных впадин миллионы лет назад. Полупрозрачные, серо-пепельные тела с выпирающими ребрами, гребнистые хвосты с костяными шипами и чудовищные, несоразмерно огромные пасти, усеянные тысячами игольчатых зубов, торчащих во все стороны, как сломанные швейные иглы. Слепые, затянутые белесой пленкой глаза не реагировали на галогеновый свет, но чудовищные ноздри и челюстные рецепторы жадно ловили тепло работающих двигателей.

Их были не десятки. Из разлома поднималась сплошная, кишащая масса — сотни голодных, лишенных разума тварей, привлеченных вибрацией акустического удара.

— Черт побери... — Слейд впервые за весь рейс подался вперед, вглядываясь в копошащийся кошмар за стеклом. — Что это за твари? Они выглядят так, словно вылезли из выгребной ямы преисподней!

Первая волна Тренча ударила в батискаф с глухим, чавкающим треском.

Существа облепили титановую сферу со всех сторон, перекрывая смотровые иллюминаторы своими бледными, жилистыми телами. Острые костяные когти со скрежетом полосовали полированный металл, челюсти смыкались на защитных решетках прожекторов, вырывая кабели с корнем. Внутри пилотской рубки свет начал меркнуть: сотни лап заслонили стекла, погрузив Брюса и Слейда в липкий полумрак, наполненный непрерывным, одуряющим визгом царапающей металл кости.

— Они пытаются разгрызть гидродинамический колпак, — Уилсон положил палец на кнопку аварийного продува балласта. — Всплываем, Брюс! Нас сейчас утянут на дно этой живой массой!

— Балласт разорвет на подъеме, если они забьют продувочные клапаны, — отрезал юноша, и его голос звучал пугающе спокойно, словно он проводил рядовой опыт в институтской лаборатории. — Включить внешнее экранирование контура.

Пальцы Уэйна сбросили предохранительную планку на правом пульте.

Вдоль всего внешнего корпуса «Левиафана» проходила сетка медных шин глубокого заземления, соединенная с конденсаторным блоком импульсной системы. Брюс щелкнул тумблером, подавая на внешнюю обшивку короткий, высоковольтный разряд в десять тысяч вольт при силе тока в триста ампер.

Вода за иллюминаторами вспыхнула яростной синеватой дугой.

Электрический разряд в соленой морской среде распространился мгновенно: твари, облепившие металл, забились в жестоких судорогох, их белесые жаберные щели лопались, выбрасывая в воду темную слизь. Десятки обугленных, парализованных тел оторвались от корпуса и начали медленно планировать вниз, в бездну.

Но на их место из каньона уже лезли новые сотни голодных пастей.

— Химический сброс, кормовые пусковые, — скомандовал Брюс сам себе, нажимая педаль под ногой.

Из донных мортир батискафа назад вылетели четыре тяжелых стальных цилиндра. На глубине тридцати футов за кормой сработали гидростатические взрыватели: гранаты разорвались глухими хлопками, выбросив в воду концентрированную смесь триэтилалюминия и жидкого натрия.

Химический огонь, не требовавший кислорода для горения, вспыхнул прямо в ледяной воде ослепительными факелами белого пламени. Реакция мгновенно выжгла весь растворенный кислород вокруг разлома, создав зону термического шока с температурой в тысячу градусов. Одичавшая стая взвыла от боли, обжигая плавники и слепые морды, и в панике бросилась назад, забиваясь в узкие базальтовые трещины на дне.

Вода вокруг медленно очищалась от мути. Лишь редкие хлопья пепла и обгоревшие ошметки плоти кружились в свете уцелевшего прожектора.

— Вот тебе и тихая рыбалка в штате Мэн, — выдохнул Слейд, вытирая холодный пот со лба тыльной стороной перчатки. — Эти уроды сожрали бы всю береговую охрану вместе с их катерами за десять минут.

Брюс не ответил. Парень уже перевел руки на джойстики управления носовыми гидравлическими манипуляторами.

Тяжелая титановая «лапа» батискафа, способная развивать усилие в четыре тонны, плавно выдвинулась из нижнего люка. Брюс выверенным движением опустил трехпалый захват к основанию скального уступа, где на плоском камне еще дергалось в конвульсиях тело крупного самца Тренча с разорванным брюхом.

Стальные пальцы манипулятора сомкнулись на грудной клетке твари, аккуратно оторвав массивный фрагмент спинного гребня вместе с полупрозрачным хитиновым панцирем и острой костяной клешней. Гидравлика втянула трофей внутрь внешнего шлюзового бункера, запечатав герметичную заслонку с сухим шипением.

— Зачем тебе этот мусор? — наемник с недоумением покосился на индикатор заполнения грузового отсека.

— Это не мусор, Слейд. Это ксено-хитин глубоководной адаптации, — Брюс развернул батискаф на сто восемьдесят градусов, запустив продувку кормовых балластных цистерн для начала подъема. — Материал выдерживает давление в сотни атмосфер, не проводит тепло и при этом обладает плотностью титана при весе пластика. Стрендж и Фрис разберут его структуру на молекулы до конца недели.

Юноша взглянул на глубиномер, чья стрелка медленно поползла вспять, отсчитывая путь к поверхности:

— Мы увидели их передовые заставы и знаем, что скрывается под их порогами. Теперь пора готовить сухопутную часть партии. В Портленде нас ждет человек, который ненавидит этих чешуйчатых королей сильнее, чем мы с тобой. Курс наверх, Слейд. Время вызывать Черную Манту.

Серая осенняя морось над заброшенными верфями Портленда казалась липкой и почти ядовитой. В дальнем конце старого сухого дока, куда уже лет десять не заходили торговые суда, пахло протухшей морской капустой, сырым гранитным щебнем, горелым мазутом и тем застарелым духом ржавого железа, который въедается в прибрежную полосу на десятилетия. С моря тянуло ледяным сквозняком, срывавшим с кровель цехов полосы гофрированной жести. Единственный уцелевший ртутный фонарь над полуразрушенной диспетчерской вышкой монотонно гудел перегоревшим трансформатором, заливая мокрый щербатый бетон мертвенно-зеленоватым, дрожащим светом.

У причальной стенки, покачиваясь на темной маслянистой воде среди плавающего пластикового мусора и дохлой рыбы, чернела туша полузатопленной дизельной субмарины.

Это была старая советская подлодка проекта «Сом», списанная из балтийского флота в конце восьмидесятых и проданная через польских контрабандистов на металлолом. Рубку судна грубо переварили автогеном, спилив перископы и смонтировав вместо них массивный люк для шлюзования водолазов, а вдоль бортов наспех приварили кассеты для кислородных баллонов высокого давления. Лодка выглядела хищно, грязно и опасно — словно механическая акула-мутант, обросшая ракушками и свежими пятнами свинцового сурика.

Брюс шагнул под навес полусгнившего эллинга без спешки, держа руки в карманах длинного черного непромокаемого бушлата. Под подошвами его тяжелых ботинок с сухим хрустом ломался битый кирпич и ржавые заклепки.

Юноша не стал окликать темноту, прекрасно зная, что в радиусе пятидесяти ярдов каждый его вздох уже взят на прицел.

Из-за штабеля прогнивших дубовых балок бесшумно выскользнула высокая, жилистая фигура.

Дэвид Хайд двигался с той пружинистой, хищной легкостью подводного охотника, который привык часами выжидать добычу в ледяной воде среди рифов. Наемник был в застиранном шерстяном свитере грубой вязки с обрезанными рукавами, поверх которого висела разгрузка с подсумками от штурмового карабина, и армейских штанах, покрытых бурыми пятнами смазки. На его широком темнокожем лице, испещренном мелкими белыми шрамами от осколков стекла и баротравм, застыла глухая, звериная настороженность.

В левой руке Хайд держал компактный израильский пистолет-пулемет, направленный Брюсу точно в переносицу, а большой палец правой руки намертво лежал на подпружиненной кнопке военного радиодетонатора. Тонкий антенный штырь прибора подрагивал, нацеленный на три связки пластида С-4, прикрученные изолентой к несущим сваям дока прямо под ногами гостя.

— Еще полшага вперед, щенок с Уолл-стрит, — голос Дэвида звучал хрипло, надсадно, словно его голосовые связки давно обожгло чистым кислородом на предельной глубине, — и этот пирс осядет на дно залива вместе с твоими лощеными штиблетами. Кто дал тебе наводку на этот док? Твои шестерки из портовой полиции?

Брюс даже не замедлил дыхания. Парень остановился в десяти футах от направленного ствола, скользнув взглядом по проводам детонатора, и спокойно достал из кармана металлическую зажигалку:

— Если бы сюда пришла полиция, Дэвид, катера береговой охраны уже перекрыли бы фарватер боновыми заграждениями. А на твоем месте я бы не давил так сильно на кнопку взрывателя марки «М-122». Катушка индуктивности в сырую погоду дает задержку в полторы секунды, а твоя лодка стоит прямо над водосбросом. При подрыве сваи срежет внутрь, и сорок тонн железа раздавят твою дизельную консервную банку еще до того, как осядет пыль.

Хайд не опустил оружия, но в его прищуренных, налитых желчью глазах мелькнула тень раздраженного удивления. Он сплюнул сквозь зубы вязкую слюну с привкусом дешевого трубочного табака:

— Много знаешь о взрывчатке для мальчика, который днем подписывает чеки на балы и выставки орхидей. Чего тебе надо, Уэйн? Я не беру заказы на охрану яхт и не катаю богатеньких бездельников к коралловым рифам. Проваливай обратно в свой пентхаус, пока я не решил проверить, сколько весит твой кошелек после пары очередей в грудину.

— Джесси Хайд был хорошим подводником, — негромко произнес Брюс, проигнорировав угрозу. — Тридцать лет стажа на спасательных буксирах военно-морского флота, безупречная репутация и лучшая частная команда глубоководных водолазов на всем Восточном побережье. Пока полгода назад его тело не вынесло прибоем на камни мыса Код.

Слова упали в сырую тишину дока с тяжестью свинцовых грузил.

Челюсти наемника сжались так, что на скулах вздулись узлы мышц, а дуло автомата едва заметно качнулось:

— Не смей полоскать имя моего отца своим поганым языком...

— Твоего отца разорвало не гидростатическим ударом, Дэвид, — продолжил Брюс, и в его голосе проступила та самая давящая, холодная ясность, которая заставляла замолкать даже матерых головорезов. — Официальный отчет патологоанатома списал все на кессонную болезнь и схлопывание дыхательного шланга. Но я видел настоящие фотографии с вскрытия в морге Бостона. Его грудную клетку и шейные позвонки срезало плазменным копьем высокой температуры. Рана обуглилась еще до того, как в легкие попала морская вода. Человеческое оружие не оставляет таких оплавленных краев на ребрах.

Хайд шумно втянул ноздрями холодный воздух, в его взгляде вспыхнула дикая, застарелая ненависть, пожиравшая его изнутри каждую ночь:

— Это были они. Эти чешуйчатые твари из впадины. Мы просто подняли со дна ящик со старыми испанскими монетами, а они вынырнули из мути, словно демоны. Две минуты... Они распороли стальной трос толщиной в руку, словно гнилую нитку, пробили шлюз и сожгли отца прямо на водолазном трапе. А потом ушли обратно на глубину, даже не взглянув на золото. Для них мы просто черви, копошащиеся на поверхности их моря.

Наемник опустил ствол чуть ниже, шагнув вперед, и ткнул пальцем в сторону своей полузатопленной субмарины:

— Я собираю эту лодку по винтику пять месяцев. Ворую запчасти с военных складов, скупаю торпеды у контрабандистов в Галифаксе, варю титановые накладки на корпус... Я спущусь в их впадину, Уэйн. Найду их норы и заставлю этих жаброногих ублюдков захлебнуться собственной кровью. И мне плевать, сколько зарядов придется взорвать у них под носом.

Брюс тихо, безжалостно усмехнулся:

— Ты никуда не спустишься, Дэвид. На глубине в тысячу ярдов твою лодку сомнет в лепешку первой же акустической волной пограничного дозора. А если чудом проскочишь термоклин, кавалерия Ксебела превратит твою ржавую посудину в решето из плазменных пробоин за двадцать секунд. Ты воюешь лопатой против танковой дивизии. Твоя месть сгниет на дне вместе с твоими костями, так и не оцарапав броню настоящих хозяев глубин.

— А у тебя, значит, есть оружие получше?! — прорычал Хайд, снова вздернув автомат.

Вместо ответа Брюс опустил руку во внутренний карман бушлата и вынул плоский металлический футляр из матового титана размером с толстую книгу. Юноша бросил его под ноги наемнику: кейс глухо звякнул о бетон, откинув защелки.

Внутри, на тонком поролоновом ложементе, лежали три предмета: плотная папка с чертежами на прозрачной майларовой пленке, массивный блок высокоемкого серебряно-цинкового аккумулятора нового поколения и брусок матово-серого металла, переливавшегося едва заметным радужным отливом.

Дэвид на секунду замешкался, затем медленно опустился на одно колено, не спуская глаз с гостя, и подцепил брусок пальцами. Металл оказался невероятно легким, словно кусок сухого дерева, но когда наемник с силой вдавил в него лезвие своего водолазного ножа из каленой стали, режущая кромка со скрежетом соскользнула, не оставив даже микроскопической риски.

— Бериллий-титановый композит с добавлением молибдена и интерметаллидов, — спокойно произнес Брюс. — Лаборатории Wayne Aerospace разработали его для обшивки носовых обтекателей сверхзвуковых перехватчиков. Он держит давление в полторы тысячи атмосфер, не поддается коррозии в концентрированной щелочи и рассеивает плазменные разряды температурой до четырех тысяч градусов.

Юноша указал носком ботинка на чертежи:

— В папке полная инженерная спецификация легкого боевого водолазного экзоскелета. Микрогидравлические сервоприводы для компенсации давления на суставы, шлем замкнутого дыхательного цикла с интегрированным гидроакустическим радаром и крепления под импульсные резаки. Мы даем тебе материалы, питание, производственные мощности на закрытых верфях в Бостоне и столько взрывчатки военного образца, сколько сможет унести твоя лодка. Ты получишь броню, в которой сможешь рвать атлантов голыми руками на их собственной глубине.

Хайд поднял глаза. В них больше не было слепой ярости — теперь там горел расчетливый, ненасытный голод профессионального хищника, которому только что вручили крупнокалиберный штуцер для охоты на тигров.

— Никто не раздает такие подарки ради красивых глаз, Уэйн, — наемник медленно поднялся с колен, спрятав детонатор в карман разгрузки. — Что взамен? Хочешь, чтобы я привез тебе кусок их золотого храма?

— Оставь их храмы археологам, — отрезал Брюс, сделав шаг ближе. — Мне нужны не побрякушки. Ты крутишься на этих банках три месяца. Нырял к разломам, ставил ловушки на их патрули, слушал шельф своими кустарными гидрофонами. Мне нужна полная тактическая картина внешнего оборонительного периметра Ксебела.

Уэйн заговорил жестче, чеканя каждое требование:

— Карты их глубоководных минных заграждений. Точные частоты, на которых работают гидролокаторы дальнего обнаружения на границе впадины. И главное — подтверждение по объекту на маяке в Эмнисти-Бей.

Дэвид замер, затем криво, ядовито осклабился, обнажив крепкие зубы:

— Полукровка Карри... Так вот зачем ты полез в соленую воду, миллиардер. Метишь в этого волосатого увальня.

— Ты следил за ним?

— Еще как следил, — Хайд повернулся к рубке своей субмарины, свистнул в темноту, и из люка показался его помощник, молча протянувший командиру тяжелый брезентовый планшет. Наемник швырнул планшет Брюсу, и юноша ловко поймал его на лету. — Твой вышибала с маяка — не просто деревенский дурачок с хорошим здоровьем. За ним приглядывают не только мои сонары.

Дэвид подошел вплотную, заговорив тихим, свистящим полушепотом:

— Четыре ночи назад я сидел на глубине в пятьдесят саженей у банки Кашес с выключенными дизелями. Наблюдал за Карри через пассивную оптику. Парень крутился у входа в расщелину, а на дистанции полумили за ним держалась группа перехвата. Три глубоководных глайдера без опознавательных знаков, обтянутых багровой чешуей. Не регулярная стража Атлантиды, а ударный карательный отряд из Ксебела. Их вела баба с огненно-рыжими волосами, которая управляет потоками воды так, словно держит в руках стальные канаты.

Брюс раскрыл планшет. Внутри лежали самодельные кальки с разметкой гидроакустических ловушек, частотные таблицы радиоразведки и серия смазанных фотографий, снятых через перископ ночного видения: на снимках в мутной толще воды отчетливо угадывался силуэт женщины в облегающей чешуйчатой броне, окруженный закручивающимися водяными жгутами высокой плотности.

— Мера, — негромко произнес Брюс, фиксируя детали в памяти. — Дочь царя Нерея. Командир ударного авангарда.

— Мне плевать, чья она дочь, — оскалился Хайд. — Она держит своих бойцов на коротком поводке и следит за каждым шагом Артура. Они не убивают его только потому, что ждут приказа сверху или подходящего момента, чтобы утащить его на дно живьем. Если ты полезешь за Карри в открытую, тебе придется воевать не с одним пьяным мутантом, а со всей этой сворой профессиональных убийц.

— Они получат свой бой, — Брюс захлопнул планшет и протянул наемнику руку в перчатке. — Завтра в полночь грузовик с композитными плитами и гидроприводами будет на этом пирсе. Собери свой костюм, Дэвид. Начни с шлема: он должен быть достаточно широким, чтобы вместить оптику кругового обзора.

Хайд посмотрел на протянутую ладонь, затем на металлический футляр с чертежами у своих ног. Наемник убрал пистолет-пулемет за спину и с силой стиснул пальцы молодого миллиардера в коротком, сухом рукопожатии:

— Мы договорились, Уэйн. Ты даешь мне броню, чтобы выпотрошить этих тварей. Но если ты кинешь меня со сплавами, я найду способ вскрыть твои сейфы в Готэме даже со дна океана.

— Считай, что этот металл уже оплачен кровью твоего отца, — спокойно ответил Брюс, разворачиваясь к выходу из дока. — Готовь лодку, Черная Манта. Завтра ночью на этих отмелях станет очень шумно.

Ночной океан над отмелью Кашес напоминал кипящий черный котел, в котором тридцатифутовые свинцовые валы с грохотом разбивались о подводные гранитные зубья. Штормовой ветер ревел на пределе ураганной силы, срывая с гребней хлопья соленой пены и швыряя их в истерзанный борт супертанкера «Атлантик Прайд».

Стотысячетонный колосс сидел на мели с креном в четырнадцать градусов на правый борт. Судно стонало каждым шпангоутом: гранитная гряда вскрыла двойное дно в районе четвертого и пятого танков, и теперь из рваных пробоин в ревущую воду толчками выплескивалась тяжелая сырая нефть. Едкий, удушливый запах сероводорода, мазута и битума смешивался с океанской солью, забивая дыхание даже на верхней палубе. Вокруг судна по темной воде растекалось колоссальное радужное пятно, гасящее мелкую зыбь, а шесть судовых прожекторов заливали этот хаос слепящими полосами белого света, выхватывая из темноты аварийные фальшфейеры, шипящие на мокрых леерах.

В двадцати милях к западу, на маяке Эмнисти-Бей, завыли сирены береговой охраны, но первый спасатель прибыл на банку задолго до того, как спасательные катера успели прогреть дизели.

Артур Карри рассекал толщу океана на скорости под сорок узлов, оставляя за собой кавитационный след из миллиардов пузырьков. Сын смотрителя маяка плыл без снаряжения, одетый лишь в просоленные джинсы и разодранную тельняшку. Ярость и первобытный ужас за родное побережье гнали его вперед быстрее любого торпедного катера: рецепторы полубога за мили до отмели уловили липкую, удушающую вонь химической отравы, которая уже расползалась по течениям, неся гибель миллионам морских обитателей.

Он вынырнул прямо у искореженного носового бульба танкера, отбросив со лба мокрые пряди соломенных волос, и тяжело вдохнул воздух, отплевываясь от мазутной пленки.

Над его головой стонали стальные листы обшивки, с палубы доносился вой аварийного ревуна, а из темноты пробоины вырывались струи черной жижи. Карри оскалился, вглядываясь в ревущую пучину: в его голове билась единственная простая мысль провинциального героя — нырнуть под днище, найти разрыв, смять разорванный металл голыми руками и заткнуть течь, пока прилив не унес яд к рыбацким поселкам залива.

Сделав мощный гребок перепончатыми ладонями, Артур ушел на глубину сорока футов, ныряя прямо под днище накренившегося гиганта.

В этот момент в штурманской рубке «Атлантик Дискавери», дрейфовавшего в полумиле за полосой рифов, щелкнул тумблер радиокомандного блока.

Брюс Уэйн стоял перед монитором кругового сонара, на котором четкая светящаяся точка только что вошла в сектор килевой балки аварийного судна. На молодом стратеге был штормовой бушлат, лицо оставалось неподвижным и бледным в зеленом свете терминала.

— Объект вошел в зону сброса, — ровно произнес Брюс в микрофон гарнитуры. — Врубить продувку химических цистерн. Давление — сорок атмосфер.

На днище танкера, вдоль скуловых килей по обе стороны от пробоины, с сухим лязгом провернулись донные задвижки.

Шесть высоконапорных промышленных насосов, запитанных от аварийных дизелей, одновременно выплюнули в толщу воды двенадцать тонн концентрированной поверхностно-активной эмульсии, синтезированной в лабораториях Памелы Айсли.

Под килем корабля океан мгновенно побелел.

Густая белесая пена, тяжелее морской воды, закружилась в вихрях течений, обволакивая днище судна и тело подплывающего Карри. Реагент вступил в мгновенную реакцию с соленой средой.

Это не был яд в привычном понимании: фторированное поверхностно-активное вещество обладало нулевым поверхностным натяжением и колоссальным сродством к органическим липидам. Едва белая муть коснулась кожи полубога, тончайшая жировая пленка, защищавшая его эпителий от осмотического давления соли, просто растворилась без следа.

Артур замер на полувзмахе, когда чудовищная, обжигающая боль пронзила все его тело.

Кожа на груди, плечах и шее за секунду потеряла эластичность, натянувшись, словно сухой пергамент, и покрылась сетью кровоточащих микротрещин. Но настоящий кошмар начался в дыхательных путях. Липидный сурфактант, выстилавший его жаберные щели за ушами и альвеолы в легких, испарился под воздействием эмульсии за доли секунды.

Морская вода, которая секунду назад была для него родной питательной средой, превратилась в раскаленную кислоту.

Жабры Артура свело диким, неконтролируемым спазмом: дыхательные каналы намертво захлопнулись, заблокировав поступление кислорода в кровь. В трахее вспыхнул острый ларингоспазм. Мужчина судорожно распахнул рот, но вместо вдоха его легкие обожгло концентрированным солевым рассолом, разъедающим оголенные ткани. В глазах полубога лопнули капилляры, залив склеры багровой сукровицей, а в висках застучали чудовищные молоты кислородного голодания.

Атлантический монарх начал захлебываться в собственной стихии, беспомощно кувыркаясь в белесой пене среди стальных ребер корабля.

Прежде чем Карри успел сделать хоть одно осознанное движение к поверхности, черная бездна под его ногами взорвалась.

Вода позади него вспенилась от глухого, утробного удара, сопровождавшегося треском разрываемой толщи океана. Нанауэ вошел в зону контакта на сверхзвуковом рывке: чешуйчатое тело Короля Акул неслось сквозь течения живой торпедой, а вдоль его боков плясали золотистые дуги поглощенной Силы Скорости, ионизирующие пену вокруг плавников.

Удар пришелся Артуру точно в поясницу.

Две с половиной тонны спрессованных мускулов и костей на скорости звука врезались в полубога, выбив из его легких последние остатки воздуха. Ударная волна с металлическим звоном отозвалась в киле танкера, согнув полудюймовый стальной лист обшивки. Карри швырнуло вперед, его ребра хрустнули, не выдержав чудовищной массы тарана, а челюсти Нанауэ тут же сомкнулись на левом плече противника, сдирая кожу и дробя ключицу с мерзким хрящевым скрежетом.

Артур взвыл в немом крике, выпустив изо рта облако кровавых пузырей.

Даже ослепленный болью, задыхающийся и полупарализованный, сын Атланны оставался порождением древней царской крови. Его правый кулак сжался и с поршневой силой впечатался в плоскую морду акулочеловека. Звук удара напоминал разрыв подводной мины: кости челюсти Нанауэ спружинили, монстр дернул головой, разжимая хватку, но в его маленьких черных глазах не отразилось ничего, кроме холодного, глумливого торжества.

— Слишком медленно для царя, мальчик! — рокочущий смех чудовища отозвался в воде вибрацией, передавшейся прямо в кости черепа Артура. — Твое море больше не принадлежит тебе!

Нанауэ ударил мощным хвостом, закручивая вокруг раненого Карри нисходящую воронку, сбивая его с курса и не давая подняться к спасительному воздуху.

В ту же секунду из черного провала под килем бесшумно вынырнул титановый корпус «Левиафана-4».

Мощные галогеновые прожекторы батискафа ударили в лицо задыхающемуся Артуру, ослепив его яростным белым сиянием. На верхней платформе аппарата, пристегнутый страховочными фалами к броневому поручню, стоял Слейд Уилсон в тяжелом водолазном экзоскелете замкнутого цикла. В руках наемника блестел массивный двухствольный гидравлический гарпуномет, соединенный бронированными шлангами с пневмосистемой батискафа.

Слейд не стал ждать, пока цель сориентируется. Единственный глаз ветерана за толстым кварцем шлема прищурился, ловя силуэт барахтающегося полубога в перекрестье прицела.

Палец наемника вдавил гашетку.

Два полуторадюймовых титановых гарпуна со свистом сорвались с направляющих, преодолев расстояние в тридцать футов за десятую долю секунды. Заостренные четырехгранные наконечники пробили плотные мышечные фасции бедер Карри, войдя в плоть на четыре дюйма и раскрыв внутри зазубренные стальные упоры.

В ту же секунду сработали поршни внутренних ампул: в кровеносное русло Артура под давлением хлынул концентрированный криогенный паралитик доктора Фриса, усиленный нейротоксинами морских змей.

Тело наследника морей изогнулось в жестокой, выламывающей суставы судороге.

Холод сыворотки заморозил нервные окончания быстрее, чем болевой импульс дошел до коры головного мозга. Руки Артура безвольно повисли вдоль туловища, пальцы разжались, а глаза закатились под лоб, обнажая белки. Он завис в толще черной воды — беспомощный, сломанный, медленно опускающийся на дно среди мазутных разводов и белой химической пены.

Нанауэ подплыл к обмякшему телу, ухватил Карри за шкирку и без малейших усилий поволок его к открытому люку грузового отсека батискафа.

Там, на выдвижной рампе, уже ждал массивный цилиндрический саркофаг из кованого титана с полудюймовой свинцовой рубашкой. Внутри ложемент был выстлан эластичным гелевым наполнителем с контуром непрерывного охлаждения. Акулочеловек небрежно швырнул побежденного полубога на металлическое ложе, сорвав с его пояса трофейный ремень из толстой китовой кожи с медной бляхой:

— Пойдет для коллекции. Забирайте эту селедку, пока вода не остыла окончательно.

Слейд захлопнул тяжелую крышку саркофага.

Гидравлические приводы провернули запорные ригели с тяжелым, глухим стуком, запечатав капсулу намертво. Клапаны высокого давления с шипением подали в контур смесь жидкого азота и консервирующего геля: металл саркофага мгновенно покрылся белым инеем, поглощая остаточное тепло тела пленника.

На внешней цифровой панели капсулы ровным зеленым светом вспыхнула индикация:

«СУБЪЕКТ 005. СТАТУС: ВИТРИФИКАЦИЯ СТАБИЛЬНА. ТЕМПЕРАТУРА: -180 °C».

Титановый саркофаг плавно втянулся в чрево батискафа, и тяжелые внешние створки шлюза сомкнулись, отсекая океан.

Наверху продолжал бесноваться шторм. Волны с ревом перекатывались через палубу севшего на мель танкера, смывая черную нефть в бурлящую бездну, а лучи судовых прожекторов скользили по пустой, мертвой воде, где еще минуту назад решалась судьба Семи Королевств. Артур Карри больше не существовал для этого мира. Еще одна корона легла в свинцовый сейф на стометровой глубине под Готэмом, а океан остался без своего защитника, даже не заметив, как захлопнулась железная ловушка.

В просторной капитанской каюте флагмана «Атлантик Дискавери» царил густой, тревожный полумрак. За толстыми круглыми иллюминаторами бесновалась ноябрьская буря: свинцовые гребни тридцатифутовых волн с глухим стоном лупили в бронированный борт, и по наклонным стеклам непрерывными ручьями стекала темная океанская вода, искажая редкие всполохи судовых прожекторов.

В помещении пахло терпким выдержанным коньяком «Курвуазье», сырой океанской солью, дорогим шотландским твидом и резким, обжигающим ноздри озоном, который выбивало из перегруженных корабельных электросетей после залпов сонаров.

Брюс стоял у массивного орехового стола, заваленного гидрографическими схемами отмели Кашес. Юноша уже снял тяжелый штормовой бушлат, оставшись в расстегнутой на вороте черной сорочке из тонкой шерсти. На правом кулаке молодого человека виднелись свежие ссадины, на скуле темнел след от касательного удара, но его взгляд оставался совершенно спокойным. На столе стоял граненый хрустальный бокал с янтарным спиртным, к которому хозяин судна так и не притронулся.

Внезапно стрелка барометра на переборке сорвалась вниз, дернувшись на добрый дюйм.

Воздух в каюте сделался плотным, вязким, словно само помещение мгновенно опустилось на сто саженей под воду. Капли конденсата на медных заклепках потолочных балок перестали падать вниз — они зависли в воздухе, дрожа и вытягиваясь в тонкие водяные иглы.

С тяжелым металлическим хрустом внешняя штурмовая дверь, выходившая на наветренную галерею, выгнулась внутрь. Сорванные гидравлические задвижки с визгом лопнули, и в каюту вместе с ревущим ледяным шквалом и солеными брызгами шагнула женщина.

Она не шла — она буквально вытекла из штормовой тьмы, окруженная танцующей водяной воронкой.

Мера.

Командир ударного корпуса Ксебела выглядела как первобытное божество океанского возмездия. Ее облегающая боевая броня из гибкой изумрудной чешуи отливала глубоким матовым блеском, обрисовывая хищные, тренированные линии сильного тела. С мокрой чешуи на персидский ковер бесшумно стекала морская вода. Грива тяжелых, огненно-рыжих волос, влажных от шторма, разметалась по плечам, доходя до пояса, а в узких, раскосых глазах цвета морской волны пылала такая яростная, высокомерная ненависть, что воздух вокруг нее буквально закипал.

В правой руке воительницы прямо из воздуха, повинуясь воле ее пальцев, спрессовался полутораметровый серповидный клинок из монолитной, закрученной в жгут воды, вибрировавший на частоте циркулярной пилы.

— Где он, сухопутная крыса?! — ее голос прозвучал подобно удару прибоя о прибрежные скалы, в нем клокотал древний, гортанный акцент атлантской знати. — Вы посмели поднять лапы на царскую кровь Семи Королевств! Отдай бастарда Атланны, или я выкачаю всю влагу из твоих легких раньше, чем твое жалкое сердце успеет сократиться!

Брюс даже не потянулся к кобуре под мышкой. Юноша медленно повернулся к незваной гостье, опершись бедром о край тяжелого дубового стола:

— Артур Карри сейчас спит при температуре минус сто восемьдесят, принцесса. И никакой крик в этой каюте не заставит компрессоры стазис-модуля остановиться.

Мера не стала слушать.

Взгляд ее зеленых глаз вспыхнул багровым пламенем, и воительница метнулась вперед с грацией бросившейся на добычу акулы. Водяной клинок со свистом рассек воздух по диагонали, целясь снести голову дерзкого смертного вместе с плечом.

Удар был рассчитан на разрубание корабельной брони, но Брюс просчитал траекторию еще до того, как ее ступни коснулись досок пола.

Юноша не стал уклоняться по правилам спортивного фехтования. Нырнув под лезвие, парень ударил ладонью снизу по деревянной панели стола, активируя скрытый под столешницей генератор ультразвукового рассеивания.

Короткий импульс высокой частоты ударил в пространство между ними.

Плотный водяной серп Меры мгновенно потерял гидростатическую когезию и взорвался прямо в воздухе миллионом мелких брызг, обдав лицо женщины холодной пеной. На долю секунды принцесса опешила — смертный не просто защитился, он разрушил ее плетение чистой физикой.

Но в следующий миг дуэль переросла в беспощадную, звериную схватку на дистанции вытянутой руки.

Мера отбросила магию и ударила кулаком. Ее физическая сила, сформированная колоссальным давлением океанского дна, могла пробить чугунную переборку. Брюс принял удар на предплечье, сместив корпус в сторону: кости юноши затрещали от запредельной нагрузки, его отшвырнуло на два шага назад, но в ту же секунду парень ответил жестоким, коротким боковым хуком в челюсть нападающей.

Звук попадания прозвучал сухо, словно кулак врезался в монолитную гранитную плиту. Голова воительницы дернулась, но она лишь оскалила острые белые зубы.

С рычанием, полным дикой ярости, Мера сбила его с ног широкой подсечкой. Они рухнули на ковер, с грохотом опрокинув столик с графином. Осколки хрусталя брызнули во все стороны, коньяк янтарной лужей растекся по полу, смешиваясь с морской водой и каплями крови из разбитой губы Уэйна.

Они катались по каюте в клубе из ярости, адреналина и первобытной жажды доминирования.

Воительница пыталась вцепиться пальцами ему в горло, выдавливая дыхание, ее чешуйчатые колени вбивались в его ребра с силой гидравлического пресса. Брюс действовал с холодной, беспощадной точностью: блокировал локти, заламывал кисти, давил основанием ладони на нервные узлы под ключицами и методично гасил ее инерцию массой собственного тренированного тела.

В этой тесной, душной схватке не было ни капли рыцарского благородства. Это было столкновение двух абсолютных хищников, не привыкших уступать ни пяди своей территории.

Мера извернулась, полоснув короткими ногтями по его шее, оставив четыре кровоточащие борозды. Брюс зарычал от боли, перехватил ее запястья мертвой железной хваткой, вывернул суставы до глухого щелчка и всем весом навалился сверху, припечатав воительницу спиной к стальной переборке.

Тяжелая переборка загудела от удара, на матовой краске осталась заметная вмятина.

Они замерли, тяжело и надсадно дыша друг другу в лицо.

Их разделяли какие-то дюймы. Воздух между ними дрожал от нечеловеческого напряжения, пахнущего кровью, порохом и соленой бурей.

Брюс намертво держал ее руки прижатыми к металлу над головой. Его колено жестко зафиксировало ее бедра, лишая возможности для маневра. С рассеченной губы юноши капала теплая кровь, падая прямо на высокую, вздымающуюся в яростном ритме грудь принцессы.

Мера тяжело хрипела, ее зрачки расширились, затопив зеленую радужку первобытной тьмой.

Она впервые в жизни смотрела снизу вверх на смертного — и не видела в его серых, ледяных глазах ни страха перед морскими богами, ни подобострастия, ни мольбы о пощаде. Перед ней стоял мужчина, который только что поймал в капкан сильнейшего полубога океана, пережил атаку ее магии и физически подчинил ее своей воле в рукопашной схватке. В ее жилах закипела древняя, варварская кровь царей Ксебела, где право на власть и продолжение рода определялось исключительно силой, жестокостью и победой.

Слепая, убийственная ярость схватки мгновенно, словно от удара молнии, трансформировалась в сокрушительную, темную страсть.

Воительница оскалилась и, вместо того чтобы попытаться вырвать руки, резко подалась вперед, впившись в губы Брюса жадным, жестоким поцелуем, на грани укуса.

Вкус крови, соли и крепкого коньяка взорвался на языке. Уэйн ответил с той же первобытной свирепостью, отпуская ее запястья лишь для того, чтобы запустить пальцы в густую копну мокрых огненных волос, запрокидывая ее голову назад.

Никакой нежности. Никаких пустых светских прелюдий.

Ткань его рубашки с треском разорвалась под ее сильными пальцами, полосующими кожу на лопатках. Пальцы юноши нащупали застежки чешуйчатого доспеха, с силой срывая тяжелые изумрудные пластины с ее плеч и швыряя их на залитый коньяком ковер. Металл звенел о дерево, шторм за стеклами ревел погребальным набатом, заглушая стоны, тяжелое дыхание и глухие удары тел о мебель.

Это было яростное, безоглядное соитие двух верховных хищников, делящих власть над миром прямо на поле недавней битвы. Мера брала свое с той же ненасытной, требовательной жестокостью, с какой вела свои батальоны на дно впадин: выгибалась дугой, царапала его спину до крови, требуя абсолютной, предельной отдачи. Брюс не уступал ни в силе, ни в доминировании, подчиняя чужую волю и ломая царскую спесь каждым движением, пока ее гордое сопротивление окончательно не растворилось в серии судорожных, надрывных вздохов, сотрясавших сильное тело воительницы снова и снова под аккомпанемент океанского прибоя.

...К шести часам утра шторм за иллюминаторами наконец начал выдыхаться.

Ветер сбавил обороты до ровного, ленивого гула, а темные облака над заливом Мэн разошлись, открывая первую холодную полосу бледно-сизого рассвета. В каюте стояла густая, остывающая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком дизелей в машинном отделении.

Брюс сидел в глубоком кожаном кресле у рабочего стола, накинув на плечи темный хлопковый халат. Парень держал в пальцах зажженную сигариллу, лениво выпуская тонкую сизую струйку дыма в сторону приоткрытой вентиляционной заслонки. На его широких плечах и груди алели свежие царапины, но взгляд вернул себе привычную математическую ясность.

На широкой судовой койке, закутавшись в тяжелое темно-синее покрывало, полулежала Мера.

Ее рыжие волосы, высохшие за ночь, разметались по смятым подушкам огненным ковром. В чертах лица принцессы больше не было слепой надменности: воительница выглядела расслабленной, насытившейся тигрицей, с ленивым любопытством разглядывающей человека напротив. В ее тонких пальцах дымилась такая же сигарилла — земная привычка, которую она переняла за эти несколько часов с естественной грацией.

— Твой план безумен, Уэйн, — ее голос звучал хрипловато, с легкой бархатной хрипотцой. — Ты запер Артура в свинцовой банке, думая, что обезглавил Атлантиду. Но Совет Королей не простит исчезновения бастарда. Орм поднимет флоты, если решит, что суша бросила вызов.

Брюс затянулся, стряхнув пепел в тяжелую латунную пепельницу:

— Орм ничего не поднимет, Мера. Потому что ты скажешь Совету, что Карри погиб в глубоководном разломе от зубов Тренча. Или ушел на дно вместе с американской субмариной, которую разорвало глубинными бомбами. У тебя на руках будут координаты аварии и обломки человеческого металла, которые я лично передам твоим дозорам.

Принцесса прищурилась сквозь табачный дым, внимательно изучая собеседника:

— А взамен? Чего ты хочешь от Ксебела, сухопутный царь?

— Того же, чего хочешь и ты: порядка, — Брюс поднялся, подошел к столу и развернул чистую батиметрическую карту шельфа. — Артур Карри был угрозой для вас обоих. Для тебя он был наглым полукровкой, чьи претензии на трон могли разрушить твои собственные династические планы и усилить влияние Орма. Для меня он был неконтролируемым мутантом, способным смыть наши верфи по пьяному капризу. Теперь его нет. Он останется спать в моем подвале столько, сколько потребуется.

Уэйн оперся ладонью о край карты, посмотрев прямо в глаза женщины:

— Мои условия просты. Границы человеческого судоходства и шельфовой добычи нефти объявляются неприкосновенными. Любой патруль Атлантиды, поднявшийся выше двухсот саженей без твоего личного разрешения, будет уничтожен моими гидроакустическими ловушками без предупреждения. Взамен Wayne Enterprises снабдит твой корпус закрытыми каналами связи, системами спутниковой телеметрии и компроматом на твоих соперников при дворе царя Нерея. Ты получишь железный рычаг, чтобы занять трон без лишней крови.

Мера медленно выпустила струю дыма через нос, ее губы тронула тонкая, хищная усмешка:

— Ты забыл упомянуть металл, Брюс. Я видела, как жадно твои глаза разглядывали обломки пик моих стражей.

— Десять тонн кованого орихалка в слитках каждые шесть месяцев, — спокойно отчеканил юноша, даже не моргнув. — Доставка на глубину банки Кашес. Мои заводы переплавят его в обшивку для батискафов и генераторы замкнутого контура.

Воительница затушила сигариллу о хрустальное блюдце, сбросила покрывало и поднялась во весь свой великолепный, гибкий рост, совершенно не смущаясь наготы. Она подошла к столу легкой, бесшумной поступью пантеры, оперлась ладонями о дерево напротив Брюса и наклонилась вперед. От ее кожи все еще пахло соленой океанской глубиной, мускусом и горячим женским потом.

— Ты безжалостный ублюдок, Уэйн, — прошептала она, и в ее изумрудных глазах мелькнуло искреннее восхищение равного перед равным. — Заключаешь сделку с чудовищами за спиной собственного вида, чтобы править ими из тени.

— Я просто страхую планету от пожара, принцесса, — ответил Брюс, не отводя взгляда. — По рукам?

Мера протянула руку с узкими перепончатыми пальцами и с силой, заставившей суставы юноши хрустнуть, сжала его ладонь:

— По рукам, Брюс. Первая партия орихалка будет на банке в следующее новолуние. Но помни: если ты хоть на секунду ослабишь хватку на горле этого мира, океан придет за тобой. И на этот раз я не стану тратить время на постель.

— Я никогда не разжимаю пальцев, Мера, — спокойно отозвался Уэйн.

За окнами каюты занимался холодный рассвет нового дня. Шторм ушел на восток, оставив за собой чистый, прозрачный воздух и спокойную гладь Атлантики. Океанический фронт был закрыт, Седьмое Королевство обезглавлено и поставлено на тайный контракт, а впереди молодого стратега уже ждала новая, куда более страшная угроза — та, что спускалась на Землю не из темных глубин океана, а из ледяной бездны далеких звезд.

Глава 28

На минус втором ярусе «Ковчега» дышалось совсем не так, как в сырых бетонных коридорах или у ледяных саркофагов глубокого стазиса. Стены здесь обшили звукопоглощающими панелями из прессованной пробки, и гул вентиляции превратился в едва слышный шелест. В воздухе стоял густой, терпкий дух бруклинского кофе темной обжарки, сладковатый ментоловый дым тонких сигарет «Вирджиния Слимс» и тот самый запах дорогой кожи, который бывает только у новенькой мебели, купленной без оглядки на ценники.

На широком письменном столе из светлого ясеня негромко шуршал бобинами тяжелый катушечный «Ухер». Рядом, подрагивая янтарными строчками текста, мерно гудел монитор персоналки IBM. В углу на тумбе в медной восточной джезве медленно поднималась темная пенка, источая аромат жареных зерен и корицы.

Харлин Квинзель вальяжно откинулась в глубоком кожаном кресле, закинув стройные ноги в туфлях прямо на угол приоткрытого ящика стола.

От прежней нищей девчонки из приемного покоя Аркхема, считавшей центы на метро и штопавшей колготки по вечерам, не осталось почти ничего. На ней был ладно скроенный жакет из овсяного твида с шелковой подкладкой, мягкая кремовая блузка и узкая юбка, подчеркивавшая спортивные бедра бывшей гимнастки. Светлые волосы больше не торчали взъерошенным веником: их собрали в элегантный узел на затылке, оставив лишь пару озорных прядей у висков. Но круглая золотая оправа очков на аккуратном носу и этот въедливый, хулиганский прищур огромных голубых глаз выдавали в ней ту самую уличную девчонку с Кони-Айленда, которая умела читать людей с одного взгляда на походку.

Тяжелая дверь приоткрылась без малейшего стука.

Брюс шагнул в кабинет так тихо, будто просто соткался из полумрака за порогом. На нем был глухой темный свитер крупной вязки с высоким воротом и свободные армейские брюки. Никаких формальных костюмов, никаких галстуков и притворной светской шелухи. После того как он окончательно разогнал совет директоров Wayne Enterprises, оставив престарелых акционеров за бортом с пачками отступных, юноше больше не перед кем было ломать комедию. Вся власть, все закрытые счета и тайные военные контракты империи теперь держались на его личном слове.

Харли даже бровью не повела. Девушка выпустила тонкую струйку ментолового дыма в потолок, щелкнула ногтем по золотой дужке очков и протянула с певучим бруклинским акцентом:

— Знаешь, миллионер, в нормальных семьях людей учат сначала стучать костяшками по дереву, а уже потом влетать в чужие кабинеты. А если бы я тут сидела без юбки и плакала над дурацким любовным романом про техасских ковбоев?

— Если бы ты читала бульварную макулатуру, Харлин, ты бы до сих пор протирала засаленные клеенки в палатах для буйных и выслушивала бредни мелких щипачей, — спокойно отозвался Брюс, прикрывая за собой дверь до глухого щелчка замка.

Он подошел к столу, оперся кулаком о столешницу и бросил взгляд на аккуратные стопки медицинских папок:

— Месяц прошел. Ты получила лабораторию, отдельный штат и доступ к моим серверам. Хватит травить байки, мне нужны выкладки.

— Ой, какие мы грозные, прямо мороз по коже, — хмыкнула блондинка, но ее расслабленность тут же сменилась цепкой, собранной хищностью первоклассного клинициста.

Она ловко сбила пепел в хрустальную пепельницу, сняла очки, зажав дужку в зубах, и нажала клавишу на панели магнитофона. Пленка зашуршала по головке, и из динамика донеслось глуховатое шипение микрофона, сквозь которое зазвучал ее собственный звонкий, чуть язвительный голос.

— Начнем с твоего самого крупного питомца, — Харли хлопнула ладонью по толстой серой папке с грифом «Объект: Нанауэ». — Знаешь, босс, я повидала немало психопатов, но анализировать трехметровую тихоокеанскую акулу с повадками римского патриция — это лучший цирк в моей жизни.

Она подалась вперед, подперев подбородок ладонью, и ее глаза весело сверкнули:

— Официально для охраны он числится биологической аномалией с пограничным интеллектом. Но я три дня изучала записи с его камер и стенограммы ваших бесед. У него нет шизофрении, нет травмы брошенного ребенка и нет мании величия. Этот парень абсолютно здоров. Просто его голова устроена так, как устроена пищевая цепь в океане за миллион лет до того, как первая обезьяна взяла в лапу палку.

Харли щелкнула зажигалкой, прикуривая новую сигарету:

— Когда он впитал эту молнию, эту дикую кинетическую вспышку скорости, его мозги не сгорели, они просто разогнались до безумных оборотов. И что он сделал? Нажрался свинины, вытер пасть рукавом и сел читать Тацита с Макиавелли. Он видит человеческое общество как косяк жирной, медлительной рыбы, которая сама заплывает в сеть и еще спорит, кто из них красивее блестит чешуей.

Девушка коротко рассмеялась, выпустив дым через нос:

— Знаешь, почему он до сих пор не снес переборки в этом подвале и не перекусил пополам тебя самого? Не из страха. Чудовища вроде Нанауэ не боятся пушек или карцеров. Он признал тебя альфой. В его первобытной системе координат ты единственный хищник, который не пытается читать ему морали, а кормит до отвала, подсовывает книги умных мертвецов и указывает, кому из зазнавшихся наземных царьков нужно оторвать башку на глубине. Чистый, кристальный симбиоз на принципах стаи. Пока ты кормишь зверя и держишь статус вожака, он пойдет за тобой хоть на край света, переламывая хребты любому, на кого ты ткнешь пальцем.

Брюс молча слушал, едва заметно кивнув. В ее оценке не было ни грамма университетской чепухи — девушка вскрыла природу морского бога с пугающей уличной прямотой.

— Дальше, — бросил юноша.

Харли ухмыльнулась, убрала серую папку и выложила на стол темно-зеленое досье с кодом «Субъект 004»:

— А вот тут у нас чистая ярмарка тщеславия. Оливер Куин. Наш сказочный лесной стрелок из Стар-сити.

Она ткнула ногтем в график мозговой активности лучника:

— Тут даже копать глубоко не надо, диагноз лежит на поверхности, как дохлая чайка на песке. Чудовищный нарциссизм, густо замешанный на детских обидах. Его папаша Роберт всю жизнь греб миллионы под себя, крутил дела с мафией и смотрел на сыночка как на пустое место. Кораблекрушение на острове Лиань Ю вышибло из Олли спесь золотого мальчика, но вместо того чтобы стать взрослым мужиком, он просто нацепил зеленый кожаный капюшон и схватился за лук.

Харли ядовито хмыкнула:

— Он играет в благородного Робин Гуда не ради рабочих с верфей, Брюс. Плевать он хотел на их зарплаты. Это бесконечная истерика напоказ, попытка плюнуть на отцовскую могилу и доказать себе, что он не просто избалованный паразит с трастовым фондом. Он зависим от аплодисментов газетчиков, как дешевый торчок от дозы. Твой одноглазый наемник Слейд поступил с ним абсолютно правильно: выбил колено, впечатал морду в грязь и забрал лук. Оливер сейчас лежит в саркофаге не просто со сломанными костями — у него внутри лопнула вся его фальшивая сказка. Если его разморозить и выпустить на улицу без костюма, он через полгода сопьется в каком-нибудь баре, потому что быть обычным человеком он никогда не умел.

Она замолчала, затушила окурок о хрусталь и медленно придвинула к себе последнюю папку.

Красный сургуч на ней был взломан, а на обложке темнели аккуратные черные цифры: «Субъект 002».

В кабинете повисла тяжелая, плотная тишина. Слышно было только, как за стеклом размеренно щелкают реле в лабораторном щитке. Харли сняла очки, потерла переносицу и посмотрела на Брюса снизу вверх. В ее взгляде больше не осталось ни капли ерничанья. В зрачках плескалось нечто темное, холодное и голодное — смесь профессионального ужаса и дикого, запредельного восторга.

Она снова включила магнитофон. Из динамика донесся низкий, глухой рокот криогенных компрессоров, а следом — ее собственный приглушенный шепот, записанный посреди ночи прямо у смотрового окна капсулы:

— ...Комплекс бога в терминальной стадии. Кларк Кент. Он тридцать лет прожил среди людей, изображая неуклюжего очкарика в мешковатом пиджаке из канзасской глубинки. Но то, что спрятано под этим черепом... Пресвятая дева.

Девушка щелкнула тумблером, оборвав запись, и поднялась из кресла. Она подошла к Брюсу вплотную, глядя ему прямо в переносицу. От нее пахло кофе, ментолом и нагретой кожей:

— Это не контузия на войне, Уэйн. И никогда ею не была. У него мозг работает так, что наши приборы едва не плавятся от напряжения. Представь себе на секунду: каково это — жить в мире, который кажется тебе слепленным из тонкого мокрого картона? Ты не можешь чихнуть, не можешь сжать зубы, не можешь взять женщину за руку, не думая о том, что оторвешь ей пальцы к чертовой матери. Тридцать лет непрерывного, каторжного контроля над каждым миллиметром своего тела.

Харли вцепилась пальцами в плотную шерсть его свитера на груди, слегка притянув юношу к себе:

— А под этой маской доброго деревенского парня с открытой улыбкой кипит настоящая смола. Он презирает людей, Брюс. Глубоко, яростно презирает за то, что они хрупкие, глупые, вечно ноют и ломаются от любого чиха. Он ненавидит себя за то, что вынужден ползать среди них на брюхе и делать вид, будто он такой же смертный червь. Если бы ты не усыпил его своей зеленой дрянью на том заводе, еще пару лет в душном Метрополисе — и этот парень просто сорвался бы с резьбы. Он бы либо провозгласил себя верховным судьей и спалил к чертям пару городов для острастки, либо сошел с ума от собственного всесилия.

Она вдруг коротко, хрипло рассмеялась, заглядывая в его непроницаемые серые глаза:

— Ты ведь с самого начала знал, кого мне подсовываешь, да? «Секретная правительственная программа», «ветераны с редкими поражениями нервной системы»... За кого ты меня держал, Брюс? За дурочку с дипломом в рассрочку? Я с первого взгляда на их клеточные срезы поняла, что смотрю в бездну! Плотность костей, которая держит противотанковый снаряд. Сетчатка, жрущая радиацию. Мышцы, живущие на чистой энергии!

Ее пальцы судорожно сжались на его плечах, по телу девушки пробежала мелкая, горячая дрожь:

— Это не солдаты. Это боги, черт тебя дери! Настоящие, живые чудовища из древних мифов и звездной пустоты! А ты... парень двадцати лет от роду, без единой сверхспособности в теле, просто взял, вышвырнул вон всех своих надутых директоров, заперся под землей и переломал этим титанам хребты один за другим! Запихал их в ледяные ящики, как пойманных в саду кузнечиков!

Харли говорила жарко, ее дыхание обжигало его шею, а зрачки расширились так, что почти затопили голубую радужку:

— Любой нормальный мозгоправ на моем месте уже бежал бы по улице, визжал от страха, строчил доносы в ФБР и жрал транквилизаторы горстями. А у меня... боже правый, у меня просто крышу сносит от того, что ты делаешь. Ты держишь этот мир за горло железной хваткой, и у тебя даже пульс не частит. Ты страшнее любого из тех, кто спит в твоих морозильниках, Уэйн. Потому что они ломали стены кулаками, а ты ломаешь саму реальность холодным расчетом.

Брюс не отстранился ни на дюйм. Медленным, тяжелым движением он поднял руку, обхватив ладонью ее тонкую шею сзади, пальцы зарылись в светлые волосы, слегка потянув их назад и заставив девушку запрокинуть лицо.

В его голосе не было ни капли рисовки — только железная, монолитная воля, перед которой уже пали сильнейшие титаны этого мира:

— Боги слепы, Харлин. Они не знают цены человеческой жизни, потому что сами никогда не захлебывались кровью в канаве от ржавого ножа. Они прилетают на эту землю, устраивают свои священные войны, крушат кварталы во имя высшей справедливости, а потом уходят, оставляя нас разгребать пепел и хоронить близких. Если мы не построим этот стальной купол прямо сейчас, нас просто растопчут и даже не заметят, обо что вытерли ноги.

Его большой палец жестко очертил линию ее нижней челюсти:

— Дверь за твоей спиной открыта. Я могу выписать тебе чек на два миллиона долларов с личного офшора, сжечь твое дело в печи и отправить тебя первым рейсом в Европу. Купишь домик на побережье в Нормандии, будешь читать скучные лекции студентам в Сорбонне и мирно стареть у камина. Выбирай.

Харли замерла. На секунду в ее глазах промелькнула тень, но тут же растаяла, сменившись той самой озорной, хищной и абсолютно безумной улыбкой, в которой окончательно умерла приличная девочка из Бруклина:

— В Нормандию? К этим надутым французским индюкам с их замшелыми методичками? После того как я увидела, как ты препарируешь богов?

Она оскалилась, подавшись еще ближе, едва не касаясь его губ своими:

— Да пошел ты к черту со своим миллионом, Брюс. Ты впустил меня в свою преисподнюю, и я никуда отсюда не уйду. Я хочу копаться в их мозгах вместе с тобой. Хочу видеть, как ломается их спесь, когда они поймут, кто здесь настоящий хозяин.

Харли провела ладонью по его груди, спустившись к ремню, и лукаво прищурилась:

— А теперь налей мне еще кофе, босс. Нам пора заняться тем волосатым ихтиандром, которого вы с парнями выловили в заливе. Чует мое сердце, у этого океанского принца комплексов в голове побольше, чем у всего гарнизона в Перл-Харборе.

С высоты восьмидесятого этажа башни Уэйна ночной Готэм девяносто первого года казался бескрайним, мерцающим морем из мокрого асфальта, пара и неоновой грязи.

За панорамными стеклами от пола до потолка хлестал косой, тяжелый ливень. Капли с глухим шорохом разбивались о толстый триплекс, размазывая по стеклу мутные отражения ядовито-зеленых вывесок ломбардов, кроваво-красных огней радиовышек и желтых фар бесконечных желтых кэбов, застрявших в пробках на мосту Трайборо. Весь этот суетливый, грешный муравейник копошился где-то далеко внизу, под ногами, не подозревая, что его судьба решается в тишине на самой вершине черного монолита из стекла и стали.

В двухуровневом пентхаусе царил глубокий, теплый полумрак.

Никакого яркого потолочного света: лишь пара торшеров из кованой бронзы с шелковыми абажурами да мягкая подсветка книжных полок из темного полированного ореха. В воздухе стоял густой, сложный аромат настоящего богатства — выдержанный односолодовый скотч шестнадцатилетней выдержки с торфяным дымком, запах влажной шерсти, полированного воска и тяжелые, дурманящие ноты туберозы и сливы от духов «Пуазон», которыми Харлин надушила ключицы перед выходом.

На винтажном проигрывателе «Торенс» в углу гостиной тихо крутился тяжелый виниловый диск. Игла мягко шуршала по канавкам, наполняя просторный зал меланхоличным, сдавленным звуком трубы Чета Бейкера — ленивый, тягучий джаз, под который в старых фильмах либо целовались у камина, либо стреляли в упор.

Харли стояла у самого стекла, сбросив узкие туфли на высокий ворс темно-серого ковра. В ее тонких пальцах с вишневым лаком покачивался тяжелый хрустальный рокс, в котором медленно таял кубик чистейшего прозрачного льда. Девушка держала бокал обеими руками, упираясь лбом в прохладную поверхность окна, и завороженно смотрела вниз.

Она сменила строгий лабораторный твид на длинное, струящееся платье из черного шелка с глубоким вырезом на спине, открывавшим острые лопатки. Золотые очки перекочевали в сумочку, светлые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами, а в уголках губ блуждала та самая пьяная, озорная улыбка, с какой дети смотрят на пожар в чужом дворе.

— Знаешь, Уэйн... — протянула она, не оборачиваясь и сделав крошечный глоток виски. Напиток приятно обжег горло, расходясь по телу сладкой волной. — С этой высоты даже твои любимые трущобы в Ист-Энде выглядят как рассыпанные драгоценности. Будто кто-то бросил горсть дешевых бусин на мокрый бархат. Завораживает до чертиков. Так и тянет шагнуть вперед, просто чтобы проверить, разобьется этот стеклянный купол или нет.

Брюс стоял чуть поодаль, у массивного дубового конторского стола, на котором ровными рядами чернели три тяжелых телефонных аппарата правительственной связи с наборными дисками и блоками скрэмблеров.

Юноша снял пиджак от «Бриони», оставшись в белоснежной сорочке с расстегнутым воротом и закатанными по локоть рукавами. На его широких предплечьях туго перекатывались связки, а под тонкой итальянской тканью угадывались литые, готовые к смертоносному рывку мышцы. На столике перед ним лежала раскрытая папка из тисненой кожи с документами об учреждении специального фонда поведенческого анализа и бессрочный контракт о неразглашении государственной тайны с семью нулями в графе годового довольствия.

Один из телефонов — массивный, матово-черный аппарат с прямой линией на Лондон — сухо и требовательно звякнул внутренним зуммером.

Брюс неторопливо снял тяжелую бакелитовую трубку, даже не взглянув на дисплей определителя:

— Говорите, лорд Стерлинг.

Харлин повернула голову, с любопытством наблюдая за хозяином пентхауса поверх кромки хрусталя.

В трубке послышался взволнованный, старческий голос с безупречным оксфордским произношением. Человек на том конце провода, судя по обрывкам фраз, был на грани сердечного приступа: британский авиастроительный концерн «Хокер-Сиддли» пытался заблокировать попытку враждебного поглощения со стороны подставных трастов Брюса, угрожая вмешательством парламента.

Лицо Уэйна оставалось гладким, словно мраморная плита. Ни тени раздражения, ни намека на злость:

— Передайте совету директоров, что их вечерние торги закрыты, — голос Брюса звучал пугающе ровно, почти ласково. — Через сорок минут на бирже в Токио начнется массированный сброс их долговых обязательств. Наш синдикат выкупает тридцать процентов необеспеченных облигаций и требует немедленного погашения по номиналу до полудня по Гринвичу. Если министр обороны заикнется о национализации, завтра утром в «Файнэншл Таймс» выйдет материал о тайных счетах его заместителя на острове Джерси. С документами, номерами проводок и копиями чеков за его виллу в Ницце. Обанкротьте их к открытию лондонских торгов. И заберите цеха в Бристоле. Они понадобятся Фрису для крио-модулей.

Щелчок рычага. Брюс опустил трубку на базу, даже не дослушав сдавленных рыданий на том конце провода.

Не успела игла проигрывателя перейти на следующий такт, как взвизгнул второй аппарат — красный, с прямой шифрованной линией на Капитолийский холм.

Уэйн поднес трубку к уху:

— Слушаю вас, сенатор.

Теперь из динамика донесся надрывный, потный баритон человека, привыкшего орать в микрофоны на партийных съездах. Сенатор от Пенсильвании, председатель подкомитета по оборонным закупкам, пытался выторговать себе долю в новых военных субсидиях, угрожая затянуть утверждение бюджета на радарные станции Wayne Aerospace.

Брюс подошел к окну, встав в двух шагах от Харлин. Юноша смотрел в темноту за стеклом, лениво крутя в пальцах золотую зажигалку «Дюпон»:

— Боб, вы путаете берега. Вы заседаете в Сенате двадцать лет исключительно потому, что мой отец оплачивал ваши предвыборные плакаты, пока вы лично набивали карманы взятками от сталелитейных баронов. Если через два часа ваш комитет не поставит подписи под статьей о закупке композитных сплавов для закрытых баз, я передам папку с вашими карибскими офшорами лично мисс Лоис Лейн. А вы знаете Лоис: она сделает из вашей седой головы трофей для воскресной передовицы «Дейли Плэнет». Вы снимете свою кандидатуру на утреннем брифинге, сославшись на внезапные проблемы со здоровьем. И позаботьтесь, чтобы инфаркт выглядел натурально. Доброй ночи.

Второй сухой щелчок.

Третий звонок — Цюрих. Пять коротких фраз на безупречном немецком. Приказ заблокировать морские аккредитивы для танкеров конкурентов в Роттердаме и перенаправить девяносто тысяч тонн легкой нефти в акваторию залива Мэн для нужд флотилии «Авангарда».

Десять минут. Ровно десять минут телефонных разговоров в полутемной комнате под нежный саксофон Чета Бейкера. Без криков, без угроз с пеной у рта, без единого лишнего движения.

За эти десять минут были уничтожены две вековые карьеры, пущен по миру транснациональный европейский концерн и перекроены логистические артерии Северной Атлантики. Это было не просто влияние и не просто большие деньги. Это была чистая, незамутненная власть в ее абсолютном, первобытном проявлении — власть суверена, который одним движением брови двигал армии и банкротил правительства, стоя босиком на ковре своего пентхауса.

Харлин медленно выдохнула.

По ее обнаженным плечам пробежала крупная, сладкая дрожь. Внизу живота сладко потянуло, в висках застучала горячая, шальная кровь, а сердце забилось в горле гулкими, частыми толчками. Она выпила едва ли треть своего бокала, но чувствовала себя абсолютно, вдребезги пьяной.

Это было не действие шотландского солода. Это был чистый, концентрированный яд чужого величия.

Девушка видела перед собой не двадцатилетнего наследника трастовых фондов и не мальчика с обложек светской хроники. Перед ней стоял настоящий монстр. Идеальный, хладнокровный хищник в безупречно сидящей рубашке, который перешагивал через людские судьбы с той же небрежной легкостью, с какой смахивают пепел с лацкана. И эта тьма, этот холодный, расчетливый абсолют власти притягивал ее с такой чудовищной, сокрушительной силой, что у нее подкашивались колени.

Брюс положил последнюю трубку на рычаг, повернулся и бросил на журнальный столик из темного стекла тяжелую перьевую ручку «Монблан» рядом с контрактом:

— Бюджет утвержден, Харлин. Восемь миллионов долларов на первый квартал девяносто второго года. Никаких отчетов перед бухгалтерией, полное обеспечение оборудованием и прямой доступ к любому из пяти субъектов в крио-зале. Подпиши договор о неразглашении, и завтра утром лаборатория переходит в твое единоличное управление.

Харли не двинулась к столу.

Вместо этого она сделала медленный, плавный шаг навстречу юноше, покачивая бедрами в такт ленивой джазовой мелодии. Ее босые ступни бесшумно ступали по ковру, шелк платья шуршал о бедра, а в огромных голубых глазах полыхал тот самый опасный, безумный огонек, от которого в Аркхеме у санитаров пересыхало в горле.

Она остановилась в полудюйме от него, заглядывая снизу вверх прямо в его непроницаемые серые глаза. От нее пахло сладким сливовым дурманом «Пуазона», виски и горячим дыханием:

— Восемь миллионов... Как щедро, папочка. Ты покупаешь мою лояльность или просто хочешь, чтобы я сидела в твоем подвале и смотрела, как ты играешь в господа бога?

— Я покупаю твой профессионализм, доктор Квинзель, — ровно ответил Брюс, не отводя взгляда и не отступая ни на миллиметр. — И твое молчание.

Харлин тихо, грудно рассмеялась, запрокинув голову. Ее рука с хрустальным бокалом плавно поднялась: она коснулась ледяным донышком его теплой шеи прямо под челюстью, там, где мерно и тяжело бился пульс молодого миллиардера. Холодная капля конденсата сорвалась со стекла, медленно поползла по его смуглой коже вниз, к ключице, но Брюс даже не вздрогнул.

— Не ври мне, Уэйн, — прошептала она, и в ее голосе зазвучали хриплые, дразнящие бруклинские нотки. — Брось эту казенную чушь про профессионализм. Я видела твои глаза, пока ты ломал того старого хрыча из Лондона. Ты упиваешься этим. Каждой секундой. Ты разогнал своих надутых директоров не ради спасения компании, а потому что не выносишь, когда кто-то смеет дышать с тобой одним воздухом без твоего высочайшего соизволения.

Она сделала еще полшага, прижавшись грудью к его сорочке, так что он почувствовал жар ее тела сквозь тонкий шелк:

— И вся эта твоя великая стройка... Весь этот «Ковчег», титановые саркофаги, криогенные насосы... Ты ведь плевать хотел на человечество, признайся? Ты строишь эту железную клетку не для того, чтобы защитить сирых и убогих от пришельцев. Ты строишь ее потому, что не можешь терпеть саму мысль: где-то на этой планете есть кто-то сильнее тебя! Кто-то, кто может летать быстрее, бить больнее или жить вечно!

Ее пальцы скользнули по его широкой груди вверх, коснувшись расстегнутого ворота рубашки, и слегка сжали ткань:

— Ты не рыцарь на белом коне, Брюс. Ты самый жадный, самый эгоистичный и самый безжалостный маньяк контроля на всем этом чертовом континенте. Ты просто запер богов в морозильник, чтобы занять их трон в полном одиночестве.

Слова повисли в полумраке гостиной, тяжелые, дерзкие и кристально точные.

Любой другой мужчина на его месте либо вспылил бы, ударив по самолюбию дерзкой девчонки, либо попытался бы оправдаться. Но Брюс лишь медленно, неторопливо протянул руку, перехватил ее тонкое запястье, державшее бокал с виски, и плавно отвел его в сторону. Его пальцы сомкнулись на ее коже железным, непререкаемым кольцом — не причиняя боли, но давая абсолютно четко понять, чья именно воля правит этой комнатой.

Юноша наклонился к ее лицу так близко, что его губы почти коснулись завитка светлых волос у ее виска:

— Ты слишком много болтаешь для наемного психиатра, Харлин. Диагнозы ставят пациентам в палатах. А здесь мы занимаемся делом.

— А ты заткни меня, — жарко выдохнула она, подавшись навстречу и приоткрыв влажные губы. Ее зрачки расширились от дикого, пьянящего возбуждения, по телу пробежала дрожь капитуляции перед хищником, которого невозможно приручить. — Ну же, великий архитектор. Покажи мне, как ты наказываешь тех, кто осмеливается заглянуть под твою железную маску...

Брюс замер на мгновение, ощущая, как ее дыхание обжигает его скулу.

В глазах юноши на долю секунды мелькнула хищная, опасная искра — он видел ее насквозь. Видел, как эта девчонка ломается под весом его авторитета, как она добровольно бросается в омут его безумия, опьяненная запахом абсолютной власти. Она была готова отдать ему все: свое тело, свой блестящий ум, свою душу, лишь бы оставаться рядом с этим титаном, вершащим судьбы мира.

Но Уэйн не стал давать ей этой легкой, животной разрядки.

Он держал поводок крепко, зная, что нетерпение и жажда делают слуг куда преданнее любого сиюминутного обладания.

Парень медленно разжал пальцы на ее запястье, скользнул ладонью по обнаженной спине девушки вниз, заставив ее судорожно выгнуть поясницу, но вместо поцелуя лишь мягко, властно развернул ее лицом к столу.

Его рука легла ей на плечо, прижав к столешнице:

— Сначала контракт, доктор Квинзель. Подпиши бумаги.

Харли прерывисто, разочарованно выдохнула, но в ее глазах вспыхнул еще более яростный, голодный огонь. Этот отказ, эта ледяная, безупречная выдержка ударили по ее самолюбию сильнее любой пощечины — и привязали ее к нему в сотню раз крепче. Она закусила нижнюю губу, чувствуя, как внутри все горит от нетерпения, и дрожащей рукой взяла тяжелую перьевую ручку.

— Ты форменный садист, Уэйн, — прошептала она, выводя размашистую подпись на последней странице договора. — Самый изощренный ублюдок из всех, кого я встречала.

— Именно поэтому ты здесь, Харли, — спокойно ответил Брюс, забирая подписанный документ и пряча его в сейф за панелью орехового дерева. — Завтра в восемь утра я жду тебя на минус третьем ярусе. Я познакомлю тебя с доктором Айсли. Ей как раз не хватает кого-то, кто умеет задавать правильные вопросы перед вскрытием.

Квинзель выпрямилась, допила виски одним глотком и бросила пустой бокал прямо на ковер. Девушка окинула молодого миллиардера долгим, обещающим взглядом, полным ядовитого восторга:

— Считай, что я уже там, босс. Но эту партию мы еще не доиграли. И поверь мне на слово: когда-нибудь этот твой ледяной панцирь треснет. И я буду первой, кто станцует на его осколках.

Она развернулась на босых пятках и легкой, насмешливой походкой направилась к винтовой лестнице на второй ярус, оставляя за собой терпкий шлейф «Пуазона» под печальные, тягучие звуки трубы Чета Бейкера, растворявшиеся в ночном дожде над Готэмом.

Тяжелые створки грузового лифта разошлись в стороны с натужным шипением пневматики, и в лицо ударила сплошная стена плотного, удушающего тропического жара.

После сухого холода верхних коридоров минус третий ярус «Ковчега» казался чужой планетой, случайно упавшей в гранитное нутро Готэма. Воздух здесь был до предела перенасыщен влагой и чистым, почти хмельным кислородом, от которого с непривычки начинало покалывать в висках. Пахло прелой лиственной землей, торфяной гнилью, дистиллированной водой и тяжелым, приторно-сладким ароматом ядовитых амазонских орхидей. Сквозь этот природный дурман тонкой химической иглой пробивался резкий, едкий привкус формальдегида и сернистых солей, стекавших по пластиковым дренажным желобам.

Под высоким сводчатым потолком монотонно гудели ультрафиолетовые фитолампы, заливая оранжерею мягким, призрачным сиренево-изумрудным светом.

Огромные гидропонные модули с толстыми трехслойными стеклами выстроились вдоль стен циклопическими террариумами. Внутри буйствовали исполинские папоротники с кожистыми полутораметровыми листьями, меж узловатых корней вились багровые хищные лозы, а по запотевшим стеклам с монотонным стуком скатывались крупные капли конденсата. По полу тянулись стальные решетчатые мостки, под которыми медленно бурлила мутная питательная жижа с химическими добавками.

Каблуки лакированных туфель Харлин сухо и звонко цокали по настилу.

Девушка шла на полшага позади Брюса, с откровенным любопытством вертя головой по сторонам. Вчерашний вечерний шелк сменился на строгую, но подчеркнуто элегантную юбку-карандаш кофейного цвета, тонкую шелковую водолазку и неизменные золотые очки, которые она то и дело поправляла кончиком наманикюренного пальца. Брюс двигался впереди бесшумно, заложив руки в карманы темных брюк; на нем была простая графитовая рубашка с закатанными рукавами, открывавшими темные синяки на предплечьях.

— Ну и сауна, Уэйн, — протянула Харли, обмахиваясь тонкой картонной папкой с личным делом нового пленника. — Если у меня от этой сырости завьются волосы, я выставлю тебе счет за визит к лучшему парикмахеру на Пятой авеню. Кого ты тут прячешь? Доктора Джекила в юбке или какую-нибудь безумную амазонку, которая питается исключительно стеблями сельдерея?

— Памела Айсли не любит гостей, Харлин, — ровно отозвался Брюс, не замедляя шага. — И еще меньше она любит людей, которые считают растения просто декором для гостиных. Держи руки при себе и не вздумай прикасаться к побегам у перил. Некоторые из этих образцов впрыскивают паралитик через микрошипы прямо сквозь чулки.

— Очень мило, прямо питомник добрых фей, — пробормотала блондинка, однако послушно убрала ладонь от блестящего черного листа, который при их приближении едва заметно дернулся, словно почуял тепло живого тела.

В глубине сектора, за переплетением толстых корней дикого фикуса, открывалась просторная рабочая зона.

Посреди лаборатории высился массивный стол из хирургической нержавеющей стали, буквально заваленный химической посудой: перевернутые колбы Эрленмейера, фарфоровые ступки с зеленым осадком, стеклянные змеевики дистилляторов, в которых лениво булькала мутная розовая взвесь. В углу стола под яркой бестеневой лампой лежали извлеченные со дна впадины Кашес обломки ксено-хитина Тренча.

Рядом, склонившись над окулярами электронного микроскопа, застыла женщина.

Памела Айсли казалась почти прозрачной в холодном свете галогенок. Очень бледная, с тонкой белой кожей, на которой просвечивали синеватые венки, она носила мешковатый зеленый лабораторный халат, густо покрытый бурыми и желтыми пятнами реактивов. Халат был небрежно наброшен поверх выцветшего трикотажного платья цвета пожухлой травы. Копна густых, огненно-каштановых волос была наспех закручена на затылке в тяжелый неровный узел и заколота длинной стальной препаравальной иглой; несколько непокорных прядей падали на лицо, закрывая тонкий профиль. Пальцы женщины в тонких резиновых перчатках уверенно и быстро вращали микрометрический винт прибора.

Она даже не подняла головы, когда их шаги затихли у металлического верстака.

— Ты притащил в мой сектор слишком много углекислого газа, Брюс, — ее голос прозвучал тихо, сухо и шелестяще, словно осенняя листва, перекатываемая ветром по асфальту. — Мои каттлеи только начали входить в фазу цветения. Твои тяжелые ботинки разносят по настилу грязь, а от твоей спутницы за версту разит синтетическим мускусом, от которого у моих мимоз сворачиваются листовые пластины.

Харли за спиной Уэйна приподняла одну бровь, смерив хозяйку лаборатории долгим, въедливым взглядом опытного диагноста.

— Доктор Айсли, — спокойно произнес Брюс, оперевшись ладонью о край стола рядом с чашкой Петри. — Это доктор Харлин Квинзель. С сегодняшнего дня она возглавляет направление поведенческого анализа и когнитивной адаптации объектов.

Памела медленно оторвалась от окуляров микроскопа, сняла перчатки, бросив их в эмалированный лоток, и впервые посмотрела на вошедших.

Ее глаза — огромные, миндалевидные, пугающего нефритового оттенка — глядели на людей с той бесконечной, ледяной брезгливостью, с какой энтомолог разглядывает раздавленного на стекле таракана. В ее взгляде не было ярости, лишь абсолютное, кристальное пренебрежение ко всему, что состояло из теплого мяса, костей и дурно пахнущих страстей.

Взгляд Айсли скользнул по золотым очкам Харли, задержался на ее идеальной блондинистой укладке, дорогой шелковой водолазке и остановился на острых каблуках.

Тонкие губы ботаника скривились в холодной, ядовитой усмешке:

— Поведенческий анализ... Какое высокопарное название для шарлатанства. Ты привел ко мне мозгоправа, Брюс? Очередную светскую куклу с дипломом второсортного колледжа, чтобы она раскладывала по полочкам душевные терзания твоих мясных кукол?

Памела скрестила руки на груди, оперевшись бедром о стол:

— Я надеялась, что после разгона твоего надутого совета директоров у тебя прибавится мозгов. Но ты остался все тем же мальчиком-миллиардером, который таскает за собой накрашенных фавориток даже в святилище чистой науки. Что эта девица забыла на минус третьем? Будет учить мои папоротники справляться с детскими травмами? Или пропишет прозак моим хищным росянкам?

Харлин даже не подумала стушеваться. Напротив, в ее голубых глазах за золотыми стеклами вспыхнул тот самый опасный, озорной огонек уличного бойца, который рождался в ней каждый раз, когда кто-то пытался загнать ее в угол.

Девушка шагнула вперед, цокнув каблуком по решетке, и с легким стуком положила папку прямо перед носом хозяйки оранжереи:

— Знаешь, дорогуша, судя по твоей бледной мордашке и этим жутковатым зарослям, прозак здесь не помешал бы кое-кому другому. Причем ударными дозами три раза в день перед едой.

Квинзель наклонилась над столом, окинув беглым взором колбы с осадком:

— И насчет шаманства ты зря так кипятишься. Твои яды, конечно, первоклассные, спорить не буду. Но любой растительный токсин без точной биохимической карты мозга — это просто тупая дубина. Ты можешь отравить тело, отравить печень, заставить легкие плеваться пеной. Но если тебе нужно выпотрошить воспоминания или подчинить чужую волю, не превратив черепную коробку в протухшее желе, без понимания дофаминовых петель и серотонинового баланса ты не продвинешься дальше обычной деревенской знахарки с пучком сушеной белладонны.

Айсли чуть сузила глаза. Зеленый огонь в ее зрачках стал острее, но внешне она осталась недвижима:

— Человеческий мозг — это кусок дурно организованной протоплазмы, набитый страхами и животными рефлексами. В нем нет никакой сложности. Достаточно трех миллиграммов очищенного экстракта кураре, смешанного со спорами псилоцибиновой плесени, чтобы любой твой напыщенный субъект начал пускать слюни и умолять о пощаде.

— Субъект ноль ноль пять не начнет пускать слюни, Памела, — вмешался Брюс, пресекая перепалку сухим, властным тоном. — Плотность мышечных волокон Артура Карри в восемь раз выше нормы. Метаболизм ксенобиологического гибрида утилизирует стандартные седативные составы Фриса за сорок минут. Нам нужен принципиально новый фармакологический протокол.

Уэйн указал пальцем на кусок ксено-хитина Тренча:

— Организм Карри приспособлен к чудовищному давлению и регенерации. Если глушить его чистой химией, печень сгорит, а мозг уйдет в кому. Харлин предоставит расчет по точкам перегрузки его когнитивной коры, а ты синтезируешь проводник на основе вытяжки из глубоководных ферментов и амазонских алкалоидов. Мне нужен не труп и не овощ. Мне нужен управляемый полубог, готовый отвечать на вопросы, когда мы начнем вскрывать шифры подводных ворот Ксебела.

Памела бросила косой взгляд на папку с данными сонаров, затем снова на молодую блондинку:

— Она не выдержит здесь и получаса. От паров дистиллята белладонны у неподготовленных людей начинается отек гортани и галлюцинации.

— Я выросла в Бруклине рядом с химическим заводом, милочка, — сладко улыбнулась Харли, поправляя выбившуюся прядь. — Меня трудно удивить запахом тухлой травы и серы.

Брюс взглянул на наручный хронометр, затем отступил на шаг к выходу из сектора:

— У вас четыре часа на предварительную матрицу совместимости. В шестнадцать ноль-ноль я жду черновик протокола в крио-зале.

— Ты уходишь? — Айсли недовольно повела плечом, нахмурив тонкие брови.

— У Фриса проблемы с калибровкой теплообменников на четвертом саркофаге. Жидкий гелий дает микровибрацию на контуре Оливера Куина, — спокойно ответил юноша, уже разворачиваясь к мосткам. — Разберитесь с химией без меня. Вы обе получаете слишком большие бюджеты, чтобы тратить мое время на склоки из-за испорченного воздуха.

Тяжелые герметичные двери за спиной Брюса сомкнулись с глухим ударом магнитных замков.

В оранжерее снова воцарилась влажная, горячая тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем растворов в змеевиках да тихим шорохом хищных листьев, расправлявшихся под фиолетовыми лучами ламп.

Две женщины остались стоять друг напротив друга посреди ядовитого зеленого лабиринта. Памела медленно взяла со стола скальпель с тонким вороненым лезвием, а Харлин, ничуть не смутившись, оперлась бедром о нержавеющую сталь верстака и вытащила из сумочки пачку тонких сигарет.

Герметичная дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезав коридоры «Ковчега», и в оранжерее повисла густая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как в стеклянном змеевике мерно булькает розовая взвесь да на латунной спиртовке закипает вода в пузатом химическом чайнике.

Воздух сделался еще более вязким. Ультрафиолетовые лампы отбрасывали на полированную сталь стола сиреневые блики, а в листве исполинских древовидных папоротников что-то едва слышно шевельнулось, потревожив капли конденсата.

Памела Айсли стояла не двигаясь. Тонкое лезвие скальпеля в ее бледных пальцах перехватило свет, блеснув холодным острием. Она медленно повернулась к незваной гостье, и в ее глазах цвета болотного нефрита зажглось неприкрытое желание стереть чужака в порошок.

— Ты слишком уверенно стоишь на каблуках для человека, обычно все уже убегают или просто падают на пол от ужаса, — прошелестела хозяйка лаборатории. Голос звучал сухо, без единой живой интонации. — Брюс думает, что управляет этим сектором, потому что оплачивает счета за электричество. Но здесь дышат только по моему разрешению.

Она протянула тонкую руку в перчатке к штативу, где в гнезде из вспененного полимера покоилась узкая запаянная ампула из матового кварца. Внутри клубилась бледная, сизовато-зеленая пыльца, похожая на мелкий порошок серы.

— Экстракт спор амазонской кукубиты, скрещенной с пыльцой мадагаскарского барвинка, — Айсли поднесла ампулу ближе к лицу Харли, чуть покачивая ее кончиками пальцев. — Оболочка из тончайшего стекла толщиной в волос. Если я уроню ее на этот верстак, капсула лопнет с легким щелчком, как яичная скорлупа. Ты даже вскрикнуть не успеешь. Микроспоры проникают сквозь слизистую носоглотки быстрее, чем ты моргнешь. Спазм гортани на третьей секунде. Затем — паралич диафрагмы, разрыв альвеол и кровоизлияние в глазное дно. Ты свалишься на эти решетки, будешь скрести ногтями железо и захлебываться собственной пеной, пока я не спеша дойду до шкафа с антидотом. Если, конечно, захочу до него дойти.

Памела замерла, ожидая привычной реакции. Мужчины в лабораториях при подобных демонстрациях обычно бледнели, судорожно сглатывали и пятились к выходу; университетские умники начинали лепетать о технике безопасности и звать охрану.

Харлин даже не шелохнулась.

Она лишь лениво затянулась сигаретой, выпустила плотную струю ментолового дыма прямо в пространство между ними и подалась вперед. Тонкий нос девушки оказался в паре дюймов от смертоносной ампулы.

Светлые брови Квинзель поползли вверх, глаза за стеклами круглых очков расширились, но вместо панического ужаса в них вспыхнул такой искренний, поросячий восторг, будто ей только что показали коробку редких французских трюфелей.

— Мать честная... — выдохнула Харли, невольно прицокнув языком. — Ты погляди на дисперсность. Никаких хлопьев, идеальная сухая взвесь меньше пяти микрон! Как ты добилась такой кристаллизации без выпадения смол в осадок? Лиофильная сушка в вакууме при минус шестидесяти?

Айсли моргнула, рука с ампулой едва заметно дрогнула.

— Что?..

— Да брось ты пугать меня этой погремушкой, рыжик, — отмахнулась блондинка, поправляя съехавшие на кончик носа очки наманикюренным пальцем. — Я три года дежурила на ночных сменах в токсикологическом крыле центрального госпиталя Бруклина. Насмотрелась на ребят, которые пускали пену от стрихнина, крысиного мора и дешевого крека, сваренного в ржавом тазу. Твоя дрянь, конечно, в сотню раз элегантнее, спору нет. Но ты ведь врешь насчет разрыва альвеол.

Харли сбила пепел в пустой тигель и постучала ноготком по стеклу ампулы:

— Если это производное кукубиты, тут работают не гемолитические яды, а алкалоиды третичной группы. Они не рвут ткани, они намертво блокируют обратный захват дофамина в синаптических щелях черной субстанции и лупят по блуждающему нерву. Человек умирает не от того, что его легкие лопаются, а от того, что мозг ловит чудовищную, парализующую судорогу наслаждения, забывая отдать команду на вдох. Чистая асфиксия на фоне запредельной эйфории. Ты создала не просто яд, дорогая. Это самый извращенный и безупречный химический оргазм в истории органики.

Памела застыла с приоткрытым ртом. В ее пальцах кварцевая капсула казалась уже не орудием возмездия, а обычным лабораторным образцом, выставленным на студенческом семинаре. Холодная маска высокомерной жрицы флоры треснула, сквозь нее проглянуло ошеломление исследователя, чей сложнейший научный труд только что разложили по косточкам за пятнадцать секунд.

— Откуда... — Айсли медленно опустила ампулу обратно в мягкое гнездо штатива. — Откуда ты знаешь механизм связывания с черной субстанцией? В открытой литературе нет публикаций по этой формуле.

— Потому что я не набитая дура с Пятой авеню, солнышко, — Харли усмехнулась, оперлась бедром о нержавеющую сталь верстака и скрестила руки на груди, с легким прищуром изучая собеседницу. — У меня красный диплом по нейропсихиатрии и два года клинической практики среди самых конченых психов восточного побережья. А вот у тебя, Пэмми... у тебя на лбу огромными неоновыми буквами горит классическая защитная реакция четвертого типа.

— Не смей называть меня Пэмми, — процедила Айсли, но в голосе уже не было прежней ледяной угрозы, лишь глухая, ощетинившаяся оборона.

— Да брось, милочка, встань перед зеркалом, — блондинка сделала шаг ближе, и в ее тоне зазвучали въедливые, теплые интонации уличной девчонки, которая видит чужую боль за версту. — Ты ведь ненавидишь людей не потому, что они дышат кислородом твоих ненаглядных папоротников. Ты заперлась в этом бункере, обложилась ядовитыми лианами и напялила на себя маску безжалостной повелительницы сорняков, потому что на поверхности тебя сожрали живьем.

Памела дернулась, словно ее хлестнули мокрым полотенцем по щеке, и крепче сжала скальпель:

— Ты ничего обо мне не знаешь, пиявка...

— Ой, умоляю тебя! — Харли закатила глаза, выпустив дым в потолок. — Я таких историй в университетских курилках наслушалась до тошноты. Сколько тебе было? Двадцать два? Двадцать четыре? Молодая, тощая девчонка с горящими глазами, которая дневала и ночевала в гербариях Сиэтла или Чикаго. Ты таскала образцы из экспедиций, писала диссертации за троих, а твои напыщенные профессора с седыми бородками хлопали тебя по плечу, крали твои гранты и ставили свои жирные фамилии на титульные листы твоих монографий. А когда ты пыталась подать голос, тебе с улыбочкой напоминали, что ты всего лишь лаборантка, странная дурочка с цветочками, которой лучше помалкивать и варить кофе старшим товарищам. Верно?

В оранжерее стало так тихо, что бульканье спиртовки показалось раскатами грома.

Памела стояла неподвижно, ее пальцы медленно разжались, и скальпель с тихим металлическим звяком упал на хирургический поднос. Белизна ее щек сменилась пятнистым, горячим румянцем. Она смотрела на блондинку расширенными, потемневшими глазами, в которых плескалась растерянность ребенка, чью самую страшную тайну вытащили на свет божий и не стали топтать ногами.

— Профессор Вудроу, — глухо, едва слышно уронила Айсли, глядя куда-то в пол между решетками настила. — Он забрал отчет по токсинам карибских мангров. Сказал деканату, что я была просто полевым ассистентом, собирала гербарий... А потом пришел ко мне в общежитие с бутылкой дешевого хереса и предложил «обсудить мое академическое будущее» в обмен на молчание.

— Старый козел, — с искренним, смачным сочувствием припечатала Харли. — Надеюсь, ты подсыпала ему в херес что-нибудь такое, от чего у него отсохли причинные места?

На бледных губах Памелы впервые за все время промелькнула слабая, кривая, но абсолютно живая усмешка:

— Экстракт чемерицы и семена белены. У него случился такой приступ почечной колики прямо на кафедре, что его увозили санитары на каталке под вой сирен. Он два месяца провел под капельницами, пуская слюни под себя.

— Вот это моя девочка! — радостно взвизгнула Харлин, хлопнув в ладоши, отчего сигаретный пепел брызнул на пол. — Так их и надо учить, напыщенных индюков! Слушай, у тебя этот чайник на спиртовке сейчас выкипит к чертовой матери. Мы будем пить нормальный чай или ты продолжишь изображать из себя неприступную ядовитую гадюку?

Айсли моргнула, словно только что очнулась от долгого дурного сна. Она посмотрела на свои запачканные землей перчатки, сорвала их и швырнула в мусорный бак.

Женщина подошла к стеклянному лабораторному чайнику, задула синий огонек спиртовки и пододвинула к себе деревянный ящичек с потайным латунным замочком. Достав оттуда щепотку сушеных изумрудных листьев с мелкими белыми бутонами, она бросила их в кипяток.

По оранжерее тут же поплыл тонкий, свежий, пронзительный аромат: перечная горная мята, дикий жасмин и сладковатый, смолистый дух сушеной мелиссы, начисто перебивший запах формалина.

— Это дикая мята с предгорий Анд, — негромко проговорила Памела, разливая золотистый настой прямо в две толстостенные химические колбы Эрленмейера из жаропрочного стекла «Пирекс». — Я собирала ее три года назад. Снимает любое напряжение за три глотка.

Она протянула одну колбу блондинке, обернув горлышко полоской фильтровальной бумаги, чтобы не обжечь пальцы.

Харли с удовольствием приняла горячее стекло, вдохнула пар и опустилась прямо на деревянный ящик с торфяным грунтом у гидропонной стойки, не заботясь о том, что испачкает дорогую шерстяную юбку. Айсли секунду поколебалась, глядя на гостью, а затем стянула заляпанный халат, оставшись в простом трикотажном платье, и села на соседний ящик, поджав под себя босые ноги.

Первый глоток обжег язык травяной терпкостью и ледяным ментоловым холодком.

— Господи, какой кайф, — блаженно зажмурилась Квинзель, привалившись спиной к деревянному борту террариума. — После того кофейного мазута, который варит этот старый вояка Слейд на четвертом уровне, твой сбор — это просто спасение души.

— Слейд тупой солдафон, — фыркнула Памела, грея ладони о стекло колбы. — Он думает, что сила измеряется калибром пулемета и длиной ножа. Приходит сюда раз в неделю, требует яды для своих пуль и оглядывается по сторонам так, будто мои лианы сейчас выпрыгнут и перекусят ему сонную артерию.

— О, этот одноглазый динозавр хотя бы предсказуем, — Харли усмехнулась, сделав еще глоток. — А вот наш юный властелин мира...

Она выразительно закатила глаза, и Памела понимающе хмыкнула:

— Брюс.

— Именно, Брюс! — подхватила блондинка, подавшись вперед. — Ходячий гранитный монолит! Ты видела, как он ходит? Будто у него вместо позвоночника вставлен титановый рельс. Я вчера провела час в его пентхаусе на самом верху. Пэм, это не человек, это какая-то вычислительная машина в итальянском костюме! Он за десять минут обанкротил британский концерн, снял с должности сенатора в Вашингтоне и даже бровью не повел. У него в комнате стоял такой холод, что у меня мурашки по спине табунами бегали.

— Он опасен, Харлин, — лицо Айсли снова стало серьезным, в глазах промелькнула тень тревоги. — Я работаю на него четыре месяца. Он дает мне все: редчайшие виды растений со всего света, оборудование за миллионы долларов, чистейшие реактивы... Но когда он смотрит на меня своими серыми глазами, мне кажется, что он видит не меня, а просто химический дозатор с набором формул. Он не жесток ради жестокости, в том-то и ужас. Он просто убирает с дороги все, что считает помехой.

— Знаю, — тихо отозвалась Харли, и в ее голосе вдруг проступила та самая опасная, шальная нотка, от которой у Памелы по спине пробежал холодок. — В том-то и вся прелесть, рыжик. Он абсолютный, законченный маньяк контроля. Он запер в подвале богов, разогнал совет директоров, перекраивает карту планеты под чашку вечернего чая... И при этом ни на секунду не теряет рассудка. Это так пугает, что у меня внутри все переворачивается от восторга.

Памела посмотрела на нее долгим, пристальным взглядом, покачала головой и тихо, искренне рассмеялась — низким, бархатным смехом, обнажившим ровные белые зубы:

— Ты сумасшедшая, Квинзель. Абсолютно, неизлечимо чокнутая.

— Скажи еще, что тебе это не нравится, — подмигнула Харли, протягивая свою колбу и легко чокаясь стеклом о стекло.

— Нравится, — призналась Айсли, и ее плечи наконец расслабились, сбросив груз вечной настороженности. — Ты первый человек за последние пять лет, который не сбежал от моих токсинов и не попытался объяснить мне, как правильно жить.

Она сделала большой глоток горячего мятного чая и кивнула в сторону верстака, где лежали обломки ксено-хитина со дна океана:

— Ладно, доктор Квинзель. До шестнадцати ноль-ноль у нас осталось меньше трех часов. Если этот каменный истукан спустится сюда и не увидит протокол по морскому принцу, он заставит нас обеих слушать его лекции по логистике до утра.

— О боже, только не это, — простонала Харли, поднимаясь с ящика и отряхивая юбку от торфа. — Давай сюда свои чашки Петри, цветочек. Сейчас мы смешаем для нашего русала такой коктейль, что он расскажет нам пароли от подводных ворот раньше, чем у него успеет высохнуть чешуя.

Памела улыбнулась — тепло, открыто и по-настоящему.

Среди ядовитых побегов, прелой земли и фиолетовых ламп двухсоткилометрового гранитного склепа под Готэмом, вопреки всем законам физики и психиатрии, пустило первые корни нечто абсолютно живое, теплое и непобедимое.

Тяжелые створки шлюзового лифта сомкнулись, отрезая душное тропическое марево оранжереи, и кабина со сдавленным пневматическим вздохом провалилась еще глубже, на самый нижний, технологический горизонт «Ковчега».

Когда бронированные плиты разошлись вновь, навстречу хлынул сухой, колючий мороз. Температура здесь едва достигала пяти градусов выше нуля, и после влажной теплицы Памелы воздух казался ледяным лезвием, мгновенно вымораживающим ноздри. Первый же выдох сорвался с губ Харлин густым белесым паром, мгновенно осевшим инеем на тонких ворсинках ее твидового жакета.

— Ого... — тихо выдохнула девушка, инстинктивно втянув голову в плечи и перехватив пальцами папку с черновиками протоколов. — Вот теперь я точно верю, что мы в склепе. Ты бы хоть предупреждал, Уэйн, я бы накинула пальто.

Брюс не ответил. Он шагнул вперед по широкому пандусу, и звук его подошв утонул в мерном, низком гуле, сотрясавшем саму гранитную породу.

Зал глубокого стазиса не имел ничего общего с привычными медицинскими палатами или лабораториями. Это был грандиозный бункер с высоченными потолками, вырубленный прямо в цельном базальтовом монолите. Вдоль стен змеились толстые магистрали криогенных трубопроводов, покрытые мохнатой шубой изморози, а в нишах мерно вибрировали роторные насосы высокого давления, перекачивающие жидкий гелий. Пол представлял собой зеркальное наливное покрытие из темной эпоксидной смолы, в котором до мельчайших подробностей отражалась сложная геометрия потолочных балок и россыпи индикаторов.

А посреди этой морозной пустоты, разделенные широкими интервалами в тридцать футов, высились пять монументальных титановых саркофагов.

Каждый из них походил на погребальный обелиск древней, технологически безупречной цивилизации: массивные шестиугольные колонны из матового броневого проката с медными контурами заземления, свинцовыми платами радиационной защиты и сотнями датчиков телеметрии. В темноте зала горели только их дисплеи — холодные изумрудные и сапфировые диоды, рисовавшие на полированном полу длинные световые дорожки.

Харлин медленно шла следом за Брюсом, и ее каблуки цокали все тише и неувереннее.

Одно дело — сидеть в теплом кабинете на мягком крутящемся стуле, пить кофе и перебирать распечатки энцефалограмм, споря о терминах и диагнозах. Совсем другое — оказаться в нескольких шагах от живых источников этих графиков. Воздух здесь вибрировал от колоссальной, сжатой в ледяной капкан мощи. Само пространство вокруг саркофагов казалось натянутым, как струна, готовая лопнуть от малейшей оплошности.

Уэйн остановился у капсулы с маркировкой «Субъект 004».

Сквозь толстый трехслойный кварц смотрового окна, затянутый по углам морозными кристаллами, проступало лицо Оливера Куина. Бывший миллиардер из Стар-сити покоился в прозрачном синтетическом геле: черты заострились, светлая эспаньолка побелела от инея, а на груди темнели полосы фиксирующих ремней. Он выглядел спящим, но в складке между бровей застыла предсмертная мука человека, чей хрупкий иллюзорный мир был сломан грубым армейским ботинком.

Чуть дальше, под сапфировым светом мониторов третьего блока, чернел саркофаг с двойной оболочкой из золоченой фольги. Там, в состоянии глубокой термической витрификации, замерла бесформенная, текучая масса марсианского аборигена — чужой разум, скованный холодом прежде, чем его телепатия успела нащупать слабые места в защите бункера.

Но ноги Харлин словно сами собой приросли к полу у капсулы с номером «002».

Она подошла вплотную, прижавшись ладонью к ледяному металлическому ободу люка, и затаила дыхание.

Кларк Кент.

Фермер из Канзаса спал внутри плотной толщи криптонитового раствора, от которого вглубь капсулы струилось неверное, ядовито-зеленое сияние. Сквозь кварц было видно его лицо — античный профиль, правильные, высеченные резцом черты и широкая, вздымающаяся раз в две минуты богатырская грудь. Даже сквозь слои свинца и криогена от этого тела исходило ощущение первобытной, титанической силы, способной сдвигать материки. Но датчики давления показывали ноль. Бог был спеленут, усыплен и заперт на замок.

— Пресвятая Богородица... — прошептала Харлин, и ее голос дрогнул, отразившись от гранитных стен слабым эхом. — Я видела срезы его тканей... Но увидеть его вот так...

Она обернулась на последний, пятый саркофаг, вокруг которого еще клубился пар от недавней продувки контуров.

На передней панели тускло мерцала свежая гравировка: «Субъект 005».

Внутри зеленоватой соленой взвеси лежал Артур Карри. Исполин с широченными плечами докера, заросший спутанной бородой, с крепко сжатыми кулаками и жаберными щелями за ушами, которые время от времени судорожно подергивались в тщетной попытке поймать привычный океанский ток. На его коже алели химические ожоги от смеси Памелы, а ноги перехватывали титановые хомуты.

Харли сделала глубокий вдох, ощущая, как ледяной воздух обжигает гортань, и посмотрела на Брюса.

Молодой человек стоял у центральной консоли управления, опершись на нее обеими руками и глядя на ряд запечатанных гробниц. В свете контрольных ламп его лицо казалось высеченным из того же базальта, что и своды зала. Ни гордости, ни торжества победителя, ни следа упоения триумфом — лишь бесконечная, чудовищная усталость и математическая сосредоточенность архитектора, проверяющего прочность фундамента перед бурей.

— Ты притащил их всех сюда, — произнесла девушка, подходя ближе. Ее голос звучал тихо, но в нем звенела натянутая тетива. — Сложил их штабелями на глубине ста метров. Пять существ, каждое из которых могло бы поставить на колени целую страну. И ради чего, Брюс? Чтобы занять их место? Чтобы в один прекрасный день открыть вентили и диктовать свои условия Белому дому?

Брюс медленно повернул голову. Его серые глаза под темными бровями смотрели сквозь нее, туда, где за толщей гранита шумел холодный ноябрьский город.

— Если бы мне нужна была власть над Вашингтоном, Харлин, я бы купил президентские выборы следующего года, — его голос звучал ровно, глухо и пугающе спокойно, перекрывая гудение гелиевых насосов. — Сенаторы продаются дешевле, чем тонна прокатной стали для этих капсул. Дело не в креслах и не в законах.

Он выпрямился, повернувшись лицом к саркофагам, и указал рукой на темный свод над их головами:

— Человечество похоже на ребенка, играющего с зажигалкой на бочке с порохом в темном сарае. Советский Союз доживает последние недели. Политики в газетах кричат о вечном мире и победе демократии. Они празднуют триумф, сокращают гарнизоны, делят нефтяные контракты в Персидском заливе и всерьез верят, что история закончилась. Но они слепы. Слепы и глухи.

Юноша подошел к саркофагу Карри, проведя ладонью по обледеневшей кромке смотрового окна:

— Океан под нашими ногами хранит империю, технологии которой опережают земные на тысячи лет. Пока этот парень пил виски в прибрежных кабаках, его сводный брат готовил плазменные батареи к удару по материку. Один залп их донных орудий — и восточное побережье от Бостона до Майами смыло бы волной высотой в пятьдесят футов. Теперь Карри здесь. Мера получила гарантии порядка, а мои заводы в Филадельфии начали переплавку их орихалка. Через полгода у нас будет подводная линия гидроакустического перехвата от Гренландии до Карибского бассейна. Морской фронт закрыт.

Брюс шагнул дальше, остановившись между капсулами Кента и Дж'онзза:

— Но это лишь мелкая пограничная стычка. Настоящая угроза придет сверху.

Харли нахмурилась, поправив очки озябшими пальцами:

— Сверху? Из космоса? Ты говоришь о зеленых человечках на летающих тарелках?

— Я говорю о милитаризованных звездных империях, доктор Квинзель, — отрезал Брюс, и в его тоне проступила та самая безжалостная ясность, перед которой отступали любые сомнения. — Земля — это не центр мироздания. Это захолустный сектор номер двадцать восемь четырнадцать. Звездный патруль с планеты Оа считает нас дикарями с ядерными дубинами, не способными навести порядок в собственной спальне. Их эмиссары уже в пути. И когда их инспекторы спустятся на наши города, они увидят не цивилизацию, а разрозненные племена, воюющие за куски ржавой земли. Нас либо возьмут под внешний протекторат, лишив права на собственное будущее, либо зачистят, как опасный очаг биологического мусора.

Он сжал кулак, и костяшки пальцев побелели:

— Я не позволю инопланетным жандармам решать, сколько нам отмерено жить. Чтобы говорить с ними на равных, нам нужен стальной купол. Сеть орбитальных платформ с кинетическими орудиями на базе масс-драйверов. Радарная решетка дальнего обнаружения на Луне. Композитная броня на спутниках связи. И энергетические реакторы, способные запитать эту систему.

Уэйн снова посмотрел на Кента, чье лицо мерцало в зеленоватой взвеси:

— Ни одна страна в мире не способна построить это открыто. Ни один конгресс не утвердит такие траты, ни один народ не согласится работать в три смены ради войны с невидимым врагом. Значит, это сделаю я. Без их согласия, без их одобрения и без их благодарности. Я заберу ресурсы у корпораций, подчиню технологии Атлантиды и выжму эти спящие тела до последней капли их ксеногенной силы.

Он повернулся к Харли, и его взгляд был прямым, тяжелым и лишенным малейшего намека на оправдание:

— Я не спаситель, Харлин. И никогда им не был. Я надзиратель, который строит бункер до того, как загремит первый ядерный гром. Для этого мира я стану тираном, узурпатором, чудовищем, сломавшим их хваленых героев. История проклянет мое имя, если вообще вспомнит о нем. Но пока я стою на этих часах, люди на поверхности будут спокойно рожать детей, пить кофе по утрам и ругать налоги, не подозревая, какая бездна дышит им в затылок.

В огромном зале повисла тишина, нарушаемая лишь утробным гулом гелиевых турбин.

Харлин стояла не шевелясь. Ее било мелкой, частой дрожью, но на этот раз не от пробирающего до костей холода.

Это был чистый, концентрированный адреналиновый шок, замешанный на диком, пьянящем благоговении. Вся ее прежняя жизнь, все бруклинские драки, лекции в университете, клинические протоколы и жалкие пациентские истории казались сейчас возней муравьев в гнилом пне. Перед ней стоял человек, который добровольно взвалил на свои плечи судьбу целой планеты — не ради нимба святого, а с ледяной, математической готовностью сгореть в этом пламени заживо.

В нем не было слабости. Не было страха перед грехом, не было потребности в одобрении толпы. Чистая, грандиозная, несокрушимая воля, рядом с которой даже дремлющие в титане боги казались всего лишь крупным рогатым скотом.

Она медленно сделала три шага вперед по зеркальному полу, обогнув консоль, и подошла к нему со спины.

Рука девушки, освобожденная от перчатки, поднялась — пальцы слегка подрагивали, но движение было уверенным. Харли коснулась кончиками пальцев плотной шерсти его свитера на плече, ощутив под тканью твердые, монолитные мышцы, которые только что выдержали натиск морского монарха.

Брюс не шелохнулся и не обернулся, но она почувствовала, как под ее ладонью едва заметно напряглись его связки.

Харлин шагнула еще ближе, прижавшись плечом к его спине, и заглянула снизу вверх в его жесткий профиль. Ее зрачки за стеклами очков расширились, губы тронула шальная, опасная улыбка, в которой больше не осталось ни следа от доктора Квинзель:

— Знаешь, босс... Ты самый больной, самый безжалостный и самый великолепный сукин сын из всех, кто когда-либо топтал эту грешную землю.

Она подняла вторую руку, опершись о край металлической панели рядом с его ладонью, и ее горячий шепот опалил его шею сквозь морозный воздух:

— Спасители человечества всегда заканчивали одинаково — их распинали на крестах или скармливали львам под улюлюканье той самой черни, которую они пытались защитить. А вот архитекторы... Архитекторы остаются навсегда. Даже если их имена стирают с чертежей.

Харли чуть сжала пальцы на его плече, заглядывая в самую глубину его серых, непроницаемых глаз:

— Ты запер их тела в титан, Брюс. Но чтобы эта машина работала без сбоев, тебе придется залезть к ним под черепную коробку. Вывернуть наизнанку их страхи, разобрать по винтикам их гордость и пересобрать их заново так, чтобы они повиновались твоему щелчку пальцев даже сквозь сон.

Она оскалилась в короткой, хищной усмешке, отдавая себя этой тьме целиком и без остатка:

— Одному тебе с этой грязью не справиться. Твой мозг слишком прямолинеен, ты видишь только шестеренки и рычаги. А души — это слизь, яд и старые обиды. Тебе нужен кто-то, кто не боится испачкать руки в этом дерьме.

Брюс медленно повернул голову, встретившись с ней взглядом. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз на долю секунды вспыхнуло глухое, мрачное признание равного. Он накрыл ее тонкую ладонь своей широкой, огрубевшей от оружия рукой, жестко прижав ее пальцы к металлу пульта:

— Обратной дороги не будет, Харлин. Если ты остаешься, ты делишь со мной этот путь до самого конца.

— К черту обратную дорогу, Уэйн, — выдохнула она, не отводя взгляда и чувствуя, как по венам разливается пьянящий огонь окончательного выбора. — Я остаюсь. Давай сюда формуляры. Начнем с нашего русала, пока он окончательно не покрылся льдом.

Глава 29

Под низким куполом минус первого яруса «Ковчега» стоял ровный, усыпляющий гул тяжелых шкафов с ламповыми ЭВМ и стоек телефонной ретрансляции, перехваченных с узлов правительственной связи. В воздухе тянуло ядовитой смесью машинного масла, озона от работающих на пределе трансформаторов и крепкого, дешевого черного чая, который заваривали прямо в литровых эмалированных кружках на электроплитке у входа.

Здесь не было ни намека на парадный блеск готэмских кабинетов. По стенам из некрашеного монолитного бетона змеились толстые пучки медных кабелей в просмоленной брезентовой оплетке, на полу мерно покачивались на резиновых амортизаторах двенадцатиканальные бобинные накопители на девятидорожечной магнитной ленте, а полумрак помещения разгоняли лишь изумрудные вспышки люминофора на массивных выпуклых кинескопах терминалов IBM и экранах кругового обзора противовоздушной обороны.

Эдвард Нигма сидел за центральным полукруглым пультом, скорчившись на высоком табурете и поджав колени почти к самому подбородку.

Бывший старший инженер закрытого криптографического бюро выглядел так, будто не видел дневного света недели три: в застиранной фланелевой рубашке с закатанными рукавами, в круглых очках в проволочной оправе, заляпанных отпечатками пальцев, и с дымящейся сигаретой «Винстон», прилипшей к нижней губе. Пальцы Эдварда с желтыми от никотина ногтями с пулеметной скоростью барабанили по механической клавиатуре терминала, заставляя тяжелые металлические реле в недрах стойки сухо и часто щелкать, словно пулеметный затвор на полигоне.

Тяжелая бронированная дверь шлюза скользнула в паз без единого скрипа, и в проеме показался Брюс. Молодой хозяин цитадели был в черном шерстяном свитере грубой вязки и простых армейских штанах, заправленных в разношенные ботинки; юноша держал в руках металлическую кружку с горячим кипятком, и от его одежды все еще пахло морозом нижних ярусов.

Нигма даже не повернул взлохмаченной головы, лишь дернул плечом в сторону ряда зеленых мониторов:

— Если ты пришел спросить про котировки цветных металлов на Чикагской бирже, Брюс, то брось это гиблое дело в урну. Металлы никуда не убегут, а вот наши друзья из противовоздушного командования в Колорадо-Спрингс сейчас дружно пьют валокордин прямо из горла и думают, на кого списать внезапную дыру в небе над Невадой.

Брюс подошел к пульту, поставил кружку на металлическую панель рядом с пепельницей и посмотрел на экран, по которому бежали бесконечные зеленые столбцы телеметрических данных:

— Что засекли военные?

— Военные пока ничего не поняли, потому что их допотопные радиолокационные станции на базе Неллис рассчитаны на советские бомбардировщики с реактивными двигателями размером с сарай, — Эдвард нервно усмехнулся, стряхнув пепел прямо на клавиатуру, и нажал связку функциональных клавиш. Экран моргнул, выводя сетку спутникового сканирования восточной части Тихоокеанского побережья. — Ровно в три часа двенадцать минут по Гринвичу система предупреждения о ракетном нападении зафиксировала баллистическую аномалию на высоте в восемьдесят миль. Объект вошел в плотные слои атмосферы над заливом Сан-Франциско на скорости около двадцати пяти махов. Никакого теплового конуса, Брюс. Ноль инфракрасного излучения. Трение о воздух должно было превратить любой известный титановый сплав в облако раскаленного пара за три секунды, но температура обшивки оставалась стабильной — ровно четыре градуса выше абсолютного нуля.

— Энергетический кокон, — негромко произнес Уэйн, и его серые глаза сузились. — Поле твердого света с отрицательной кинетической энтропией.

— Бинго, начальник! — Нигма ткнул пальцем в мерцающий монитор спектрометра, где кривая излучения взмывала вверх идеальной колоколообразной дугой. — Радиоизотопный след дал точное совпадение с образцами спектрального анализа той изумрудной побрякушки, которую ты держишь в свинцовой коробке на третьем ярусе. Тот же диапазон в пятьсот двадцать нанометров, та же модуляция волнового пакета. Штуковина срезала верхушки песчаных дюн в районе полигона Тонопа, вошла в землю на глубину шестидесяти футов и погасила кинетический импульс без взрыва. Будто кто-то сбросил пудовую гирю в чан с теплым солидолом.

Эдвард потянулся к тумблеру видеокоммутатора и щелкнул черным рычажком. На соседнем телевизионном мониторе марки «Сони» ожила зернистая черно-белая картинка, перехваченная с автоматической камеры наблюдения метеорологической вышки министерства энергетики на окраине округа Най.

На фоне мертвой, залитой лунным светом пустыни и чахлых кустов колючки чернела идеально круглая воронка с оплавленными, остекленевшими краями.

Из глубины провала, не поднимая песчаной пыли, медленно поднималась высокая, неестественно прямая фигура. Гуманоид двигался с той абсолютной, отточенной выправкой старшего офицера карательного корпуса, которую невозможно спутать с походкой наемника или бродяги. Даже на зернистой записи низкого разрешения отчетливо выделялась гладкая кожа темного, пурпурно-красного оттенка, высокий лоб с хищным залысинами, тонкие, аристократически поджатые губы и узкие усики над презрительно опущенными уголками рта.

Пришелец был облачен в глухой черно-синий мундир с высоким стоячим воротником, плотно облегавший широкие плечи, а на среднем пальце его левой руки мерным, холодным изумрудным огнем пульсировало кольцо из внеземного сплава.

Существо остановилось на краю кратера, даже не взглянув на развороченную землю под сапогами, подняло руку к виску и замерло, словно настраивая внутренний передатчик на сканирование радиочастот целой планеты.

— Таал Синистро, — ровно произнес Брюс, не отрывая взгляда от экрана. В голосе юноши не было страха — лишь сухой металлический щелчок взведенного затвора. — Сектор четырнадцать семнадцать. Родная планета — Коругар.

Нигма удивленно вскинул брови, сдвинув очки на лоб:

— Ты знаешь этого парня? У него что, есть карточка в картотеке окружной тюрьмы?

— Архивы кольца Абин Сура, которые мы скачали перед тем, как залить стазис-модуль азотом, — Уэйн оперся кулаками о металлическую панель пульта, и его тень накрыла светящиеся кинескопы. — Синистро — не рядовой постовой. Среди Стражей Оа он считается лучшим полевым командиром и самым безжалостным дознавателем Корпуса. Он держит свой собственный сектор в железном кулаке: никаких бунтов, никакой преступности, идеальный порядок, выстроенный на страхе перед военным трибуналом. Если Стражи прислали на Землю именно его, значит, они больше не ищут пропавший патрульный корабль. Они знают, что в секторе двадцать восемь четырнадцать произошел мятеж, и отправили сюда своего главного ликвидатора, чтобы зачистить аборигенов до седьмого колена.

Эдвард нервно затянулся сигаретой, выпустив густую струю дыма в вентиляционную решетку над головой:

— И сколько у нас времени, пока этот краснокожий генерал не поймет, что сигнал пропавшего фонаря глушится прямо под тротуарами Готэма?

— Не больше трех недель, — Брюс медленно выпрямился, разминая затекшую шею. — Он методичен, как армейский ревизор. Сначала он изучит остаточный след крушения корабля в Неваде, затем перехватит отчеты береговой охраны и ВВС, а потом начнет стягивать петлю вокруг источников тяжелых металлов. Он знает, что излучение воли экранируется только свинцом высокой плотности и композитными сплавами. А единственное место на этом континенте, где сейчас плавят такие объемы экранирующих плит, — это наши заводы.

Юноша протянул руку и достал из внутреннего кармана свитера серую дискету формата три с половиной дюйма, бросив ее на стол перед криптографом:

— Забудь про Неваду, Эдвард. За Синистро мы будем наблюдать через пассивные гидроакустические и спутниковые ловушки, не касаясь его активными радарами. Любой зондирующий луч для него — как сигнальная ракета в темной комнате. Сейчас меня интересует Метрополис. Докладывай по объектам Лютора.

Нигма довольно осклабился, смахнул крошки пепла с клавиатуры и загнал дискету в дисковод терминала. Механизм натужно захрустел дорожками, считывая зашифрованные файлы:

— О, а вот здесь у нас форменный рождественский сочельник, Брюс! Пока толстяки из федеральной комиссии по ценным бумагам хлопали ушами, а адвокаты Лекса пытались понять, в какую именно клинику для душевнобольных в Швейцарии спрятали их драгоценного босса, мы завели на счета LexCorp четыре наших офшорных траста из Лихтенштейна. Долги по облигациям покрыты, акции выкуплены с дисконтом в сорок процентов, а совет директоров в Метрополисе вчера в полном составе подписал протокол о слиянии активов под эгидой Wayne Enterprises.

Эдвард щелкнул клавишей ввода, и на зеленом экране развернулась сложная структурная схема оборонных предприятий восточного побережья:

— Официально для газетчиков Лекс просто переутомился от трудов праведных и уехал лечить нервы в Альпы, оставив компанию на попечение надежных готэмских партнеров. Но самое вкусное лежало не на банковских счетах, а на складах закрытого полигона в штате Делавэр.

Криптограф ткнул пальцем в чертежи тяжелых механических установок, напоминавших циклопические орудийные башни линкоров:

— Лютор был психопатом, помешанным на контроле, но в одном он не уступал тебе — он прекрасно понимал, что против летающих пришельцев обычные танковые пушки годятся только на то, чтобы смешить кур. Лаборатория перспективных систем в Уильмингтоне закончила сборку четырех прототипов тяжелых масс-драйверов на сверхпроводящих магнитах.

Нигма перевернул страницу распечатки, жадно сверкая глазами:

— Импульсный рельсотрон с начальной скоростью вольфрамового сердечника в восемь километров в секунду. За один выстрел эта штука выплевывает болванку весом в двести фунтов, способную пробить десятидюймовую броню из закаленного титана на дистанции в тридцать миль. Лекс планировал монтировать их на тяжелые гусеничные платформы для защиты Метрополиса от Супермена, но у него не хватало мощностей по питанию — компактные реакторы постоянно взрывались от перегрузок.

— У него не было стабильного охладителя, — холодно заметил Брюс, внимательно вглядываясь в расчеты нагрузок на несущие станины орудий. — Фрис уже решил эту проблему. Жидкий гелий под давлением в сорок атмосфер снимет термическое напряжение со стволов за десятую долю секунды. Что с ксенобиологическим крылом?

— Пятьдесят ящиков с тканями криптонского челнока и замороженные культуры клеток внеземной фауны со дна Индийского океана, — Нигма понизил голос почти до шепота, оглядываясь на темные углы бункера. — Памела уже запустила туда свои коготки. Девчонка вчера полночи визжала от восторга, разглядывая клеточные мембраны, которые синтезируют хлорофилл прямо из космического гамма-излучения. Она утверждает, что на основе этих культур мы сможем создать органические фильтры для системы замкнутого дыхания, способные работать годами без замены картриджей.

Брюс медленно кивнул, собирая разрозненные фрагменты колоссальной мозаики в единую, готовую к бою систему.

План, казавшийся безумием шесть месяцев назад, обретал плоть из титана, орудийной стали и чужих украденных секретов. Лекс Лютор потратил миллиарды долларов и всю жизнь на то, чтобы подготовиться к войне с богами, но сломался на собственном тщеславии, пытаясь красоваться перед вспышками фотокамер и играть в политику. Теперь его пушки, его чертежи, его лаборатории и его гений принадлежали человеку, которому не нужны были аплодисменты толпы.

— Перебросьте масс-драйверы на закрытую верфь в Филадельфии, — приказал Брюс, делая глоток остывшего чая. — Смонтируйте два орудия на грузовой платформе танкера «Атлантик Прайд». Корпус судна уже усилен после посадки на мель, балластные цистерны зальем бетоном для гашения отдачи. К концу следующей недели у нас должна быть готова первая плавучая батарея орбитального перехвата, замаскированная под гражданский сухогруз.

— Будет сделано, босс, — Нигма криво ухмыльнулся, поправляя съехавшие очки. — А что делать с нашим рубиновым инспектором из Невады? Если он сунет нос на заводы в Делавэре, от твоих масс-драйверов останутся только оплавленные шлаки.

Брюс поставил кружку на стол и повернулся к выходу из зала. На бледном лице юноши застыло выражение той абсолютной, гранитной уверенности, с которой древние полководцы выходили встречать превосходящие легионы врагов:

— Синистро ищет кольцо Абин Сура, а не фабрики Лютора. Он пойдет по следу зеленого спектра. А этот след приведет его ровно туда, куда мне нужно — в Готэм. Приготовь аппаратуру дальнего перехвата, Эдвард. Пусть краснокожий думает, что охотится за слепыми туземцами. Когда он придет сюда, капкан должен быть захлопнут с той же точностью, с какой мы закрыли крышку над фермером из Канзаса. Часы запущены. Работаем.

Полночный ливень с остервенением хлестал в высокие стрельчатые окна малой гостиной поместья Уэйнов, заставляя старые свинцовые переплеты глухо вибрировать от каждого порыва шквального ветра.

Внутри царил тот редкий, обманчивый уют, какой бывает только в загородных усадьбах старой аристократии во время жестокой осенней непогоды. В широком камине из темного каррарского мрамора мерно потрескивали смолистые дубовые поленья, вздымая вверх снопы золотистых искр. Жаркий оранжевый огонь отбрасывал живые, пляшущие тени на корешки старинных книг в застекленных шкафах, на полированные панели темного палисандра и на глубокий, выцветший ворс персидского ковра. В комнате пахло терпким дымом камина, влажным твидом, пчелиным воском и тяжелыми, тягучими духами с ароматом цветущей гардении.

На низком столике из полированного красного дерева, прямо между хрустальным графином с винтажным стоградусным бурбоном «Вайлд Терки» и двумя тяжелыми стаканами, тихо шуршал кассетой портативный репортерский диктофон «Сони». Тонкая полоска магнитной ленты мерно перетекала с одной бобины на другую, фиксируя приглушенный треск углей и дыхание двух людей, сидевших напротив друг друга.

Вики Вэйл сбросила промокший насквозь бежевый плащ на спинку кожаного кресла, оставшись в строгом изумрудном шерстяном жакете с широкими подплечниками — по последней моде девяносто первого — и темной юбке чуть выше колен. Золотисто-медные волосы, влажные от дождя, вились крупными тяжелыми кольцами вокруг ее тонкого, нервного лица с выразительными скулами.

Она держала между тонкими пальцами с вишневым лаком тлеющую сигарету «Морэ», лениво стряхивая пепел в тяжелую латунную пепельницу, и не сводила цепкого взгляда светлых глаз с хозяина дома.

— Знаешь, Брюс, если бы я хотела послушать сказки про благотворительность и тяжелое бремя богатства, я бы поехала в мэрию к старику Хиллу, — ее низкий, прокуренный, обманчиво бархатный голос резал полумрак гостиной безжалостно и точно. — Но я здесь. В полночь. С мокрыми туфлями и диктофоном, который заряжен пленкой за счет редакции канала.

Она подалась вперед, опершись локтем о колено и указав тлеющим кончиком сигареты прямо в грудь юноши:

— Четыре дня назад ты собираешь совет директоров Wayne Enterprises. Старики в костюмах за пять тысяч долларов, которые тридцать лет стригли дивиденды с оборонных заказов твоего отца, выходят из зала заседаний бледные, как простыни, с конвертами отступных и трясущимися подбородками. Совет распущен. Единоличное управление всеми активами переходит к двадцатилетнему мальчику, который в светской хронике числится главным бездельником побережья. Это раз.

Вики сделала короткую затяжку, прищурившись сквозь сизый дым:

— Два. Вчера в северном порту пришвартовался сухогруз из Роттердама. Мои ребята из портового профсоюза сунули нос в накладные и чуть не поседели: две тысячи тонн броневого проката из титан-бериллиевого сплава, гидроакустические станции военного образца и сорок ящиков криогенного оборудования из Швейцарии. Груз оформлен на твою карманную судоходную компанию. А охраняют этот пирс не сонные охранники с бейджами, а парни в камуфляже ЧВК «Авангард» со штурмовыми винтовками и затертыми армейскими жетонами.

Она наклонилась еще ближе, и запах гардении и табака заполнил пространство между ними:

— Что ты строишь, Брюс? К чему ты готовишься? Весь город шепчется, что ты либо сошел с ума от золота, либо собираешься устроить маленькую частную войну прямо на улицах Готэма.

Уэйн сидел напротив, в глубине кресла, закинув ногу на ногу и держа в руке стакан с золотисто-янтарным бурбоном.

На нем была простая черная сорочка из плотного льна с расстегнутым воротом и темные брюки. Никакого парадного лоска: под закатанными рукавами угадывались литые, жилистые предплечья со свежими царапинами, а под глазами залегли темные тени бессонных ночей. Брюс слушал журналистку с тем невозмутимым, слегка усталым выражением лица, которое светские репортеры привыкли принимать за сытую патрицианскую скуку.

Он сделал неторопливый глоток обжигающего бурбона, ощутив, как древесная сладость и спиртовой жар разливаются по языку, и мягко усмехнулся одними уголками губ:

— Ты слишком много читаешь шпионских романов, Вики. Портовый профсоюз всегда видел заговоры там, где просто наводят порядок.

— Не вешай мне лапшу на уши! — резко оборвала она, и в ее глазах блеснула профессиональная журналистская злость. — Я вела репортажи из Бейрута и видела, как выглядит подготовка к штурму. Твои люди в порту ведут себя как оккупационная армия. Ты выкинул на улицу совет директоров, потому что они начали задавать вопросы о том, куда уходят миллиарды из закрытых фондов!

— Я распустил совет, потому что эти дряхлые стервятники двадцать лет обкрадывали компанию и этот город, — голос Брюса прозвучал сухо, веско и без тени сомнений, заставив пламя свечи на столике едва заметно дрогнуть.

Молодой человек поставил стакан на столик и взглянул ей прямо в глаза:

— Мой отец был гениальным хирургом, но паршивым финансистом. Он верил в человеческую порядочность. Он оставил правление людям, которые днем перерезали ленточки на детских больницах, а ночью пили шампанское в ложах с Фальконе и Марони, отмывая контрабанду через портовые склады Уэйнов. Наша полиция сидит на зарплате у картелей, судьи берут взятки конвертами прямо в туалетах мэрии, а заводы стоят, потому что городу проще покупать дешевую штамповку в Азии.

Брюс поднялся с кресла, подошел к камину и замер, глядя на пляшущие угли:

— Готэм сгнил до самого фундамента, Вики. Его нельзя вылечить благотворительными вечерами и раздачей рождественских индеек для бездомных. Если я хочу, чтобы это наследство не растащили на куски шакалы, мне нужны не седые советники с подагрой, а полный, абсолютный контроль над каждым центом.

Он повернулся к женщине, и свет камина очертил его жесткий, почти скульптурный профиль:

— Титан пойдет на обшивку новых глубоководных буровых платформ в заливе Мэн. Криогеника нужна лабораториям фармацевтического сектора для стабилизации плазмы крови. А «Авангард»... Если полиция не способна перекрыть каналы поставки кокаина и оружия в порт, эту работу сделают ветераны морской пехоты, которым я плачу достаточно, чтобы они не брали подачек от наркоторговцев. Ты хотела сенсацию для утреннего выпуска? Записывай на свою пленку: Уэйн-Энтерпрайзис начинает тотальную модернизацию безопасности Готэма. Мы вычистим эту клоаку сверху донизу, даже если половине продажных сенаторов придется объявить о досрочной пенсии.

Вики смотрела на него снизу вверх, медленно выпуская струю дыма.

Диктофон продолжал тихо шуршать между ними, но репортерская хватка женщины внезапно дала слабину. Она знала Брюса Уэйна слишком давно. Знала мальчишкой, который прятал слезы на похоронах родителей; знала студентом, сбежавшим в Европу от фамильного призрака; знала любовником, чьи объятия обжигали, но никогда не раскрывали душу до конца.

Его объяснение звучало безупречно — логично, законно, по-деловому жестко. Любой редактор на телевидении оторвал бы эту речь с руками, сделав из нее главную новость прайм-тайма.

Но Вики нутром матерого газетчика чуяла: за этой безупречной политической ширмой скрывалось нечто куда более темное, громадное и пугающее. Что-то, о чем не пишут в газетах и за что не голосуют на выборах.

Она протянула руку и уверенным щелчком выключила диктофон.

Красный индикатор записи погас. В гостиной остался только ровный шум ливня за окном и тяжелое дыхание камина.

— Хватит, Брюс, — тихо произнесла Вики, затушив окурок о дно пепельницы. Женщина поднялась на ноги, медленно подошла к камину и встала рядом, ощущая тепло пламени сквозь тонкую шерсть жакета. — Камера выключена. Здесь нет моих операторов и нет твоих юристов. Кого ты пытаешься обмануть этой басней про гражданский долг? Меня?

Она повернула к нему лицо, заглядывая в его непроницаемые серые глаза с той щемящей, горькой нежностью, которая копилась между ними годами:

— Посмотри на себя. Тебе двадцать лет, а ты выглядишь так, будто только что похоронил роту своих солдат на безымянной высоте. От тебя пахнет порохом, холодным металлом и виски. Твои руки...

Она несмело, кончиками пальцев коснулась тыльной стороны его правой ладони, на которой алели сбитые костяшки:

— Ты не реформатор, Брюс. И никогда им не был. В тебе горит та же чертова тьма, что и в ночь у театра «Монарх». Ты строишь вокруг себя крепость, потому что боишься впустить в свою жизнь хоть каплю живого тепла.

Уэйн замер, не отнимая руки, но и не сжимая ее пальцев в ответ. В полумраке комнаты его лицо казалось отлитым из бронзы:

— Мир за этими стенами устроен куда сложнее, чем кажется из окна твоей студии, Вики. Иногда, чтобы спасти дом, приходится становиться тем, кто первым поджигает старые мосты.

— К черту этот дом, — прошептала она, и в ее голосе прорвалась застарелая, невысказанная тоска. — К черту Готэм, к черту твои заводы и твои тайные войны. Помнишь восемьдесят восьмой? Наш декабрь в Монтрё?

Вики сделала шаг ближе, положив вторую руку ему на плечо, и подняла лицо, заглядывая ему в глаза:

— Маленькое шале на склоне, старый «Мерседес» в сугробе и дешевый глинтвейн из кастрюли... Ты тогда еще умел смеяться, Брюс. По-настоящему. Не для фотографов у входа в оперу, а для меня. Ты спал по ночам и не вздрагивал от каждого шороха в коридоре. Куда все это делось? Кто выжег тебя дотла?

Брюс посмотрел на нее — на ее влажные губы, на рыжие локоны, прилипшие к виску, на дрожащие ресницы.

На мгновение, всего лишь на долю секунды, железный панцирь в его груди дрогнул. Перед ним стояла женщина из прошлой жизни — из того времени, когда мир еще не был поделен на сектора галактической угрозы, когда под ногами не покоились спящие боги в криогенных гробах, а в небе над Невадой не чертили огненные дуги изумрудные патрульные Оа. Воспоминание о Монтрё отозвалось в висках призрачным, сладким звоном колокольчиков на морозном воздухе.

Но прошлое было мертво. А настоящее требовало железа.

Юноша медленно поднял руку, перехватил ее пальцы на своем плече и потянул женщину на себя, резко сокращая дистанцию.

— Тот Брюс остался в Альпах, Вики, — его голос стал низким, хриплым, вибрирующим на грани угрозы и нестерпимого желания. — Он разбился на тех серпантинах. И ты это знаешь лучше других.

— Знаю... — выдохнула она, и ее зрачки расширились от внезапной волны адреналина. — Господи, я знаю это каждую чертову ночь, когда смотрю на пустую подушку рядом с собой.

Она сама подалась вперед, впившись в его губы влажным, требовательным и жадным поцелуем, в котором смешались вкус винтажного бурбона, горечь табака и застарелая женская обида.

Брюс ответил на поцелуй с той же первобытной, сокрушительной силой, которая дремала в нем под пластами расчетливой выдержки. Парень обхватил ее талию, прижимая к себе так крепко, что пуговицы ее жакета с треском врезались в его грудь. Вики глухо застонала ему в губы, ее пальцы судорожно вцепились в его темные волосы, срывая с лица остатки журналистской невозмутимости.

Они опустились на плотный ворс персидского ковра прямо перед пылающим зевом камина, не тратя времени на путь до спальни на втором этаже.

Жар дубовых углей обжигал обнаженную кожу. Пуговицы жакета отлетели с тихим стуком о паркет, шелковая блузка скользнула вниз, открывая белизну плеч, вздымающуюся грудь и тонкую талию. Вики срывала с него рубашку с почти яростной, лихорадочной спешкой, словно пыталась добраться до живого человека под слоями брони и мышц, царапая ногтями его широкую спину и оставляя алые полосы на смуглой коже.

Это была не нежная романтическая ночь влюбленных. Это было яростное, жадное и бескомпромиссное столкновение двух взрослых, искушенных хищников, которые знали слабости друг друга и не просили пощады.

Вики отдавалась ему с отчаянной, надрывной страстью женщины, понимающей, что крадет эти часы у пустоты, требуя предельной отдачи, выгибаясь дугой на ковре и впиваясь зубами в его плечо при каждом глубоком, тяжелом толчке. Брюс доминировал над ней с той же неодолимой, монолитной мощью, с какой подчинял королей глубин и криптонитовых исполинов, выжигая физической близостью накопившееся напряжение последних недель. В полумраке комнаты, под рев ноябрьского шторма за окном, их тени сливались на темном мраморе камина в единое, тяжело дышащее целое, а мерные всполохи пламени блестели на каплях пота, покрывавших их тела.

...К пяти часам утра буря над холмами Крестфолл-Хилл начала стихать, сменившись мелкой, монотонной ноябрьской моросью.

Камин почти прогорел: массивные дубовые плахи превратились в серый пепел, сквозь который слабо пульсировали последние багровые жилки жара. В комнате стояла густая, остывающая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей женщины.

Вики спала на широком кожаном диване, куда Брюс перенес ее пару часов назад, укутав в тяжелый плед из верблюжьей шерсти и шелковое покрывало.

Ее лицо разгладилось, на щеках играл мягкий румянец, а рыжие волосы разметались по подушке золотистым веером. Она выглядела умиротворенной, смывшей все городские тревоги в этой вспышке безумия у огня, и слабо улыбалась во сне, обхватив край пледа тонкими пальцами.

Брюс стоял у высокого стрельчатого окна, накинув на плечи темный атласный халат и держа в руке стакан с остатками бурбона.

За стеклом занимался холодный, мертвенно-серый рассвет девяносто первого года. Сизый туман лениво перетекал через каменные балюстрады террасы, оседая на голых ветвях вековых вязов, а далеко на горизонте, сквозь пелену низкой облачности, угадывались черные зазубренные пики готэмских небоскребов. Город медленно просыпался, готовясь к новому рабочему дню, биржевым котировкам и утренним сводкам новостей.

Молодой стратег поднес стакан к губам и сделал глоток. Бурбон показался ему безвкусным, как талая вода.

Он оглянулся через плечо на спящую женщину, на ее обнаженное плечо, белеющее в полумраке, на разбросанную по ковру одежду и выключенный диктофон.

Внутри у Брюса не было ни раскаяния, ни чувства вины, ни даже привычной мужской нежности после ночной близости. Там, где у нормальных людей жило тепло, остался лишь стерильный, промороженный до абсолютного нуля командный бункер.

Эта ночь была прекрасной, дикой и честной. Но она не изменила ничего.

Никакая страсть, никакие шелковые простыни и никакие призраки из швейцарского прошлого больше не могли растопить лед в его венах. Он сам, своими руками вырезал в себе способность любить, сомневаться и искать спасения в чужих объятиях. Он стал оружием. Стал стальным затвором на вратах, за которыми бушевала космическая преисподняя.

Брюс допил виски, поставил пустой стакан на подоконник и отвернулся от рассвета, шагнув обратно в сумрак коридоров своего фамильного склепа. Передышка закончилась. Война продолжалась.

Тяжелый запах ладана смешивался с сыростью глубоких подземелий, образуя липкую, удушливую смесь, от которой першило в горле.

Брюс пришел в себя без рывка и без судорожного вздоха — пульс выровнялся мгновенно, рефлексы сработали еще до того, как веки дрогнули. Холодная каменная кладка под подошвами, скованные за спиной запястья в широких латунных браслетах колониального образца, глухая боль в шее от укола хлороформа на подземной парковке башни Уэйна два часа назад.

Юноша даже не попытался дернуть руками. Он лишь медленно поднял голову, оценивая обстановку тем цепким, сканирующим взглядом, которому его учили наемники в Тибете и полевые хирурги в Бейруте.

Это был колоссальный бальный зал рубежа восемнадцатого и девятнадцатого веков, замурованный на глубине пятидесяти футов под брусчаткой Старого Готэма во время великой перепларовки улиц в эпоху чугуна и пара.

Высокие полукруглые своды из грубого песчаника тонули в клубящейся полутьме. С потрескавшихся лепных карнизов свисали клочья паутины и лохмотья истлевшего дамасского шелка, а с потолочных крюков спускались тяжелые бронзовые люстры, в которых горели сотни толстых восковых свечей. Пламя мерно чадило, заливая полуразрушенный мраморный паркет дрожащим желтым светом. В воздухе висел могильный холод, дух вековой пыли, тлена и кисловатый запах мышьяка, которым когда-то травили крыс в этих забытых склепах.

А по периметру зала, на полукруглых ступенях амфитеатра, замерли несколько десятков фигур.

Они стояли неподвижно, словно каменные изваяния в фамильном склепе: плотные мантии из черного шерстяного сукна и тяжелого бархата, скрывавшие плечи и руки, золотые перстни с фамильными печатками древнейших династий Новой Англии на унизанных артритом пальцах. Но лиц не было.

Вместо лиц на Брюса смотрели тридцать одинаковых, мертвенно-белых фарфоровых масок.

Гладкий, холодный фаянс с крючковатыми клювами, тонкими прорезями для ноздрей и огромными, круглыми, пустыми провалами глазниц, за которыми шевелилась живая, затаенная темнота.

Суд Сов.

Легенда, которой готэмские няньки пугали непослушных детей в трущобах Ист-Энда. Призрак, над которым полвека смеялись журналисты криминальной хроники. Истинные хозяева этих болот, правившие городом еще тогда, когда первые британские шхуны только бросали ржавые якоря в илистые отмели залива.

С верхнего яруса амфитеатра, опираясь на трость с набалдашником из черного гагата, медленно спустился старик. Его мантия была подбита облезлым соболиным мехом, а фарфоровая маска украшена тончайшей филигранью из потемневшего серебра.

Голос верховного судьи прозвучал скрипуче, надсадно, с тем характерным высокомерным присвистом, который вырабатывается поколениями близкородственных браков среди островной знати:

— Ты слишком много шумишь, щенок.

Старик остановился в трех шагах от Брюса, постукивая тростью по щербатому мрамору. Эхо ударов сухо разлеталось под сводами:

— Двести лет твой род строил для нас дома, мостил улицы и платил налоги. Ваши предки знали свое стойло, Брюс. Алан Уэйн был разумным человеком: он строил больницы, улыбался на благотворительных обедах и никогда не совал нос под половицы, на которых стоял его фамильный театр. Твой отец был слюнтяем и мечтателем, но даже Томас понимал, что этот город принадлежит не мэрам и не полицейским комиссарам. Он принадлежит нам.

Маски на ступенях едва заметно подались вперед, шелестя сукном:

— А ты... — старик с презрением оглядел черную водолазку пленника. — Ты возомнил себя новым цезарем. Разогнал совет директоров, в котором сидели наши доверенные лица. Вышвырнул людей Кобблпотов и Эллиотов из портовых доков. Заблокировал счета наших фондов в Швейцарии. Ты закупаешь броню тысячами тонн, вводишь в гавань вооруженных наемников и ведешь себя так, словно этот город — твой личный гарнизон.

Старик поднял трость, ткнув стальным наконечником Брюсу в солнечное сплетение:

— Время детских игр закончилось, мальчик. Совет вынес вердикт. Ты встанешь на колени прямо здесь, на этих камнях. Подпишешь генеральную доверенность на передачу контрольного пакета акций Wayne Enterprises нашему синдикату. Восстановишь совет директоров в прежнем составе. И будешь ежемесячно выплачивать сорок процентов прибыли со всех военных контрактов в кассу Суда. Взамен мы оставим тебе жизнь, твой особняк и право красоваться на обложках светских журналов до глубокой старости. Откажешься — и твое тело найдут в сточной канаве под мостом Трайборо с перерезанным горлом, а пресса напишет, что юный миллионер пал жертвой бандитского налета. Выбирай.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Слышно было только, как в углах склепа с потолка лениво срываются капли грунтовой воды, разбиваясь о камень: кап... кап... кап...

Брюс медленно, очень спокойно поднял взгляд на белую фарфоровую маску.

В глазах юноши не было ни тени страха, ни возмущения, ни юношеской бравады. В них плескалась такая ледяная, бездонная и абсолютная насмешка, что верховный судья невольно отступил на полшага назад, крепче перехватив трость.

Уэйн тихо, негромко рассмеялся — сухим, хриплым смехом человека, которому в разгар чумного мора показали ярмарочный кукольный балаган:

— Суд Сов... Тайные владыки Готэма.

Он покачал головой, и в тишине подземелья его голос зазвучал подобно ударам наковальни:

— Какая дешевая, убогая комедия. Триста лет вы прячетесь по сырым норам, нацепив на свои дряхлые морды глиняные черепки. Перекладываете бумажки, душите в подворотнях строптивых лавочников, травите друг друга мышьяком ради наследства и всерьез верите, что держите за горло целый мир.

Брюс расправил широкие плечи. Браслеты на его запястьях натянулись, но парень даже не обратил на это внимания:

— Вы слепы, старики. Вы выродились от собственной спеси и кровосмешения. Пока вы считали центы с портовой контрабанды и делили доходные дома в трущобах, небо над этой планетой раскололось надвое. В заливе Мэн покоится империя с плазменным оружием, способная стереть этот континент одной волной. В космосе кружат корабли звездных инспекторов, для которых вы — кучка навозных жуков, копошащихся в помойной яме!

Он шагнул вперед, глядя прямо в черные провалы глазниц верховного:

— Вы требуете от меня поклонов? Хотите, чтобы я вернул заводы вашим вороватым племянникам? Я строю планетарный купол из титана и орудийной стали, чтобы этот гребаный мир не сгорел заживо к следующей осени! А вы ползаете на брюхе в подвале и плачете о потерянной ренте с публичных домов. Вы не правители, старик. Вы просто плесень на фундаменте моего дома. А плесень выжигают паяльной лампой.

Фарфоровая маска верховного дернулась от ярости, за фаянсом послышалось сухое, булькающее шипение:

— Непокорный скот... Ты сам подписал свой смертный приговор, Уэйн! Когти! Вырвите ему глаза и сломайте колени! Пусть он подыхает здесь, в темноте!

Старик взмахнул тростью и торопливо попятился вверх по ступеням амфитеатра, растворяясь среди шелестящих бархатом фигур.

Из глубоких темных ниш за колоннами бального зала бесшумно, без единого шороха выскользнули четверо.

Они двигались с той нечеловеческой, жуткой грацией, которая бывает только у трупов, оживленных черной алхимией. Когти Суда Сов. Ассасины, спящие в свинцовых гробах десятилетиями и просыпающиеся лишь по зову хозяев. На них были глухие костюмы из дубленой черной кожи, усиленные пластинами из полированной бронзы, лица закрывали глухие маски с круглыми желтыми линзами, а на пальцах блестели пятидюймовые лезвия из зазубренной стали. Их кожа на открытых участках шеи была пепельно-серой, иссохшей, пахнущей бальзамировочным маслом и сушеной полынью.

Они не издавали звуков. Ни дыхания, ни рычания. Лишь четыре смертоносные тени, метнувшиеся на безоружного человека по сходящимся траекториям.

Первый коготь прыгнул с расстояния в десять футов, целясь распороть Брюсу горло крестообразным взмахом когтей.

В эту самую секунду Уэйн перестал быть человеком.

Юноша не стал разрывать цепи силой мышц. Движением плеч он сместил замок латунных браслетов, надавив скрытой в рукаве пластиной из бериллиевого сплава на шарнир запора. Тонкая спица из памяти металлов срезала старинный штифт с сухим щелчком.

Руки Брюса освободились за сотую долю секунды до удара.

Уэйн ушел вниз, пропуская свистящие лезвия над головой, и перехватил запястье нападающего мертвой, железной хваткой. Резкий поворот корпуса, рычаг через бедро — и иссохшая рука ассасина лопнула в локтевом суставе с хрустом сухой сосновой ветки. Не давая мертвецу восстановить равновесие, Брюс вбил основание ладони снизу вверх в подбородок Когтя, впечатывая шейные позвонки внутрь черепа.

Труп рухнул на паркет, но тут же начал дергаться, пытаясь встать — алхимический электролит в его венах не знал болевого шока.

— Они не чувствуют боли, дурак! Их нельзя убить сталью! — донесся визгливый крик со ступеней амфитеатра.

— Зато они подчиняются законам термодинамики, — холодно процедил Брюс.

Из потайного кармана на пояснице парень выхватил две матовые капсулы размером с крупное яйцо — полевые крио-гранаты Виктора Фриса, заряженные жидким азотом под давлением в шестьдесят атмосфер.

Юноша ударил капсулы друг о друга, сбивая предохранители, и швырнул их под ноги приближающимся ассасинам.

Глухой хлопок — и зал заволокло клубами ледяного белого тумана.

Температура на пятачке в двадцать квадратных ярдов мгновенно рухнула до минус ста семидесяти градусов. Воздух с визгом сконденсировался, плиты мрамора под ногами растрескались с пушечным грохотом. Двое Когтей, попавших в эпицентр взрыва, застыли на полушаге: органические ткани, насыщенные солями, промерзли до костей за две секунды, превратившись в хрупкое стекло.

Брюс шагнул сквозь клубы пара. В его правой руке тускло блеснул девятидюймовый тактический нож из бериллиевой стали с черным антибликовым покрытием.

Удар тяжелого армейского ботинка в колено оледеневшего ассасина — и нога Когтя с сухим стеклянным звоном разлетелась на сотни мелких кроваво-ледяных осколков. Второй удар рукоятью ножа снес челюсть второму монстру, превратив его лицо в кашу из перемороженной плоти и кости. Четвертый убийца попытался достать Уэйна длинным серповидным клинком из-за спины, но Брюс перехватил клинок голой рукой в перчатке из кевлара, вывернул лезвие и по самую рукоять вогнал свой нож прямо в глазную прорезь маски, провернув лезвие трижды и разрушая ствол мозга.

Мертвец рухнул замертво, зажимая рану, из которой вместо крови текла густая черная сукровица.

На ступеньках амфитеатра началась паника.

Аристократы в белых совиных масках заверещали, словно потревоженные на насесте куры. Они спотыкались о полы собственных мантий, давили друг друга, судорожно пытаясь пробиться к узким арочным выходам в глубине катакомб.

И в этот момент своды старого бального зала содрогнулись от чудовищного, глухого взрыва.

Северная стена колониального зала, сложенная из векового песчаника, вылетела внутрь снопом разорванного камня и пыли. Детонация десяти фунтов армейского пластида С-4 смела вековые колонны, обрушив потолочную балку прямо на головы убегающих сановников.

Сквозь пролом, поднимая клубы известковой пыли, в подземелье шагнули бойцы ЧВК «Авангард» в тяжелой штурмовой броне, со включенными галогеновыми фонарями на стволах карабинов «Кольт». Лучи света безжалостно резали вековой полумрак, выхватывая мечущиеся фигуры в масках.

Впереди отряда шел Слейд Уилсон.

Одноглазый наемник был без шлема, в расстегнутом бронежилете, с массивным дробовиком двенадцатого калибра наперевес. Он неторопливо сплюнул на обломки мрамора, перешагнул через дергающийся обрубок Когтя и бросил Брюсу тяжелую штурмовую рацию:

— Ты опаздываешь на ужин, Уэйн. Твой радиомаяк в подошве ботинка работал с помехами из-за этой чертовой глубины. Пришлось пробивать три стены из старого кирпича.

Брюс поймал рацию, не отводя взгляда от верховного судьи, которого привалило обломком карниза у дальней стены. Старик хрипел, его фарфоровая маска раскололась пополам, открывая обвисшую старческую щеку с пигментными пятнами и слезящийся от ужаса глаз.

Юноша медленно подошел к поверженному владыке подземелий, вытер лезвие ножа о край его собольей мантии и спрятал клинок в ножны на поясе.

— Триста лет вы правили этим городом из могилы, — голос Брюса звучал чисто, ровно и свинцово-тяжело, перекрывая стоны раненых под завалами. — Но сегодня ваше время вышло. Передай своим братьям в других норах: пощады не будет. Никаких переговоров. Никаких соглашений.

Он повернулся к Слейду, на ходу застегивая манжеты куртки:

— Поднимай бронегруппы «Авангарда». Зачистить все уровни под Старым Готэмом до самого скального основания. Каждого, кто носит белую маску или прячет оружие в склепах — уничтожать на месте без протоколов. Я выжигаю это гнездо дотла.

— С удовольствием, босс, — осклабился Уилсон, передергивая затвор дробовика. — Давно пора было проветрить эти подвалы.

Брюс шагнул в пролом стены, оставляя за спиной догорающие свечи и руины векового заговора.

На восьмидесятом этаже цитадели Уэйна ночной ветер превращался в сплошной ледяной гул, наотмашь хлеставший по открытой вертолетной площадке.

Низкие свинцовые тучи висели над Готэмом так низко, что шпиль башни срезал их рваное брюхо, укутываясь в сизую штормовую морось. Снизу, из каменных ущелий авеню, поднимался тяжелый, въедливый дух настоящей войсковой операции: удушливый чад сотен не заглушенных дизелей, едкая химическая горечь слезоточивого газа Си-Эс, запах сырого асфальта, горящей резины и мелкая пороховая пыль, которую сквозняки разносили по перекресткам.

Там, внизу, прежний Готэм доживал свои последние часы.

Город был рассечен на изолированные сектора стальной броней ЧВК «Авангард». Четырехосные бронетранспортеры «Коммандо» и тяжелые армейские грузовики перекрыли въезды на мосты Трайборо и Спранг, развернув крупнокалиберные пулеметы прямо в сторону застывших колонн гражданских машин.

На узловых перекрестках выросли блокпосты из бетонных блоков и колючей проволоки «егоза». Мобильные станции радиоэлектронной борьбы, смонтированные в кузовах неприметных фургонов, наглухо выжгли эфир: в радиоприемниках горожан шипел сплошной белый шум, диспетчерские службы полиции захлебывались короткими гудками, а редкие телефонные автоматы на углах улиц оказались обесточены по приказу из единого командного центра. Солдаты в глухих шлемах с черными щитками методично вытаскивали из салонов дорогих седанов местных авторитетов, коррумпированных чиновников мэрии и людей в дорогих пальто, вбивая их лицами в мокрую брусчатку для сверки по карманным картотекам.

Брюс стоял у самого края гранитного парапета, опершись ладонями в мокрый камень.

Длинное пальто из тяжелого темно-графитового сукна трепетало на шквальном ветру, открывая строгий костюм без галстука. Молодой человек не щурился от ледяных капель, летевших в лицо. В правом ухе юноши едва заметно поблескивал пластиковый вкладыш полевой гарнитуры правительственной связи, по которой на закрытой частоте шел непрерывный поток докладов о ночной чистке.

В жилых кварталах Крестфолл-Хилл, среди вековых вязов и кованых оград, работала первая группа.

Виктор Зас вошел в особняк верховного судьи Картера через разбитую стеклянную галерею оранжереи. Бывший маньяк, натасканный инструкторами Уэйна на ликвидацию закрытых целей, двигался по шелковым коврам бесшумно, словно сквозняк. Его лезвия не оставляли шума.

В спальнях с лепными потолками старая готэмская знать, привыкшая десятилетиями откупаться от правосудия чеками и тайными совиными знаками, встречала свою смерть в шелковых пижамах. Зас не брал денег, не слушал мольбы о пощаде и не оставлял свидетелей: короткий росчерк скальпеля по горлу, глухой хрип в пуховую подушку и свежая, кровоточащая насечка на предплечье убийцы под тонким рукавом армейского свитера. К трем часам ночи шесть ключевых фамилий, столетиями финансировавших Суд Сов, были вычеркнуты из списков живых без единого выстрела.

В подземных артериях под фабричным районом шел совсем другой бой — громкий, тяжелый и безжалостный.

Слейд Уилсон лично вел штурмовую группу сквозь кирпичные коллекторы старой ливневой канализации. Наемник держал в руках модифицированный пулемет «М-60» с укороченным стволом, поливая свинцом каменные галереи, где пытались держать строй уцелевшие ассасины древнего ордена.

Оживленные алхимией Когти бросались на штурмовиков из темноты, но против них работала чистая войсковая тактика: термит зажигательных гранат плавил старинную броню вместе с иссохшим мясом, криогенные баллоны вымораживали связки мертвецов до хрупкости льда, а тяжелые пули пятидесятого калибра крушили кости, превращая легендарных убийц в неподвижные груды переломанных конечностей. Уилсон методично продвигался вперед, запечатывая обнаруженные крипты закладками армейского пластида и обрушивая своды вековых склепов тоннами битого кирпича.

А у кромки залива, под сводами портовой набережной, бушевала первобытная стихия.

Нанауэ, почуявший запах свежей крови и паники, разнес железобетонные перекрытия подземных причалов ударом своего исполинского тела. Акулочеловек двигался в воде и на суше с пугающей скоростью: золотистые искры поглощенного спидфорса с треском озаряли темную воду залива, вздымая к небесам фонтаны кипящей пены.

Элитная стража Сов, пытавшаяся эвакуировать тайную казну ордена на быстроходных катерах, даже не успела запустить моторы. Чудовище вылетало из пучины живым тараном, сминая полудюймовую корабельную сталь голыми челюстями, выдергивало людей из кабин и с глухим хрустом ломало хребты боевиков о гранитную кладку волнореза. Рокочущий, утробный хохот Нанауэ перекрывал вой сирен береговой охраны, разносясь над заливом первобытным набатом, возвещавшим о смене хозяина побережья.

Вспышки взрывов на южной окраине озаряли низкие облака тусклым багровым заревом.

Готэм горел, но этот огонь не был хаосом анархии. Это было пламя санитарной зачистки, в котором выжигали гнилые балки старого здания, чтобы на их месте возвести глухие стены военной крепости. Брюс смотрел вниз без тени жалости. Город корчился под сапогами его наемников, стонал клаксонами перекрытых улиц, но уже завтра к полудню эти улицы станут безопаснее, чем когда-либо за последние сто лет. Никаких ночных грабителей в переулках, никаких продажных судей, никаких тайных лож в подвалах. Только железная дисциплина гарнизона, готового встретить внешнюю бурю.

Юноша медленно выпрямился, убирая руки в карманы пальто, и глубоко вдохнул сырой, пахнущий порохом воздух.

Он не слышал шороха за спиной. В физическом мире не раздалось ни единого звука, но затылок обожгло тем безошибочным чувством чужого, давящего взгляда, которое всегда предшествует удару снайпера.

В трехстах ярдах над крышей башни, прямо среди клубящихся штормовых туч, абсолютно неподвижно парил Таал Синистро.

Пришелец был невидим для земных радаров и человеческих глаз: силовое поле кольца на его пальце тонко преломляло оптический спектр и рассеивало тепловые волны, превращая гостя с Коругара в прозрачное марево.

Скрестив руки на груди, офицер Корпуса Зеленых Фонарей бесстрастно наблюдал за агонией земного мегаполиса.

Его мундир глубокого черно-синего оттенка оставался безупречно сухим, несмотря на секущий ливень. Темно-пурпурная кожа лица казалась матовой в свете далеких пожаров, тонкие ухоженные усики над узкими губами придавали чертам выражение брезгливой строгости, а янтарные глаза сканировали город с точностью орбитального телескопа.

На внутреннем дисплее кольца, проецируемом прямо на сетчатку инспектора, бесконечными цепочками символов на языке Оа сменялись телеметрические отчеты:

«Сектор 2814. Координаты: планета Земля, континентальная плита 01. Анализ тактической обстановки. Фиксация применения локальных кинетических вооружений. Индекс хаоса в городской черте: падение на 78%. Индекс страха популяционных единиц: 96%. Вектор управляющего воздействия: принудительная стабилизация через силовое подавление автохтонных элит».

Синистро слегка наклонил голову к правому плечу.

Он прибыл на эту примитивную планету с четким осознанием неизбежного: Стражи Оа снова проявили малодушие, потеряв патрульного в мире дикарей, не доросших даже до термоядерного синтеза. Инспектор ожидал увидеть здесь то же самое, что встречал на сотнях других окраинных планет — хаос, племенные распри, вопли о свободе и жалкие попытки примитивных существ сопротивляться законам вселенной.

Но то, что разворачивалось под его ногами, не имело ничего общего с хаосом.

Кольцо докладывало о безупречной логистике перекрытия улиц. О выверенном подавлении центров сопротивления. О хладнокровном, математически точном уничтожении паразитических структур власти, отравлявших город изнутри. Страх, накрывший эти мокрые улицы, не был слепой паникой стада перед хищником — это был тяжелый, кристаллизующий страх перед неотвратимой государственной машиной, заставляющий подчиняться и наводящий порядок там, где веками царила скверна.

Взгляд пришельца опустился на парапет башни Уэйна.

Там, один на ветру, стоял молодой смертный в темном пальто. Без доспехов, без силовых полей, без искры космической энергии в жилах. Но вокруг этой одинокой фигуры сходились все силовые линии ночной бойни. Он не прятался за спинами телохранителей, не выкрикивал лозунгов в радиомикрофоны — он просто держал этот чертов муравейник за горло своей собственной, несгибаемой волей, переламывая город через колено с тем же ледяным спокойствием, с каким сам Синистро наводил железный порядок в городах родного Коругара.

— Надо же... — едва слышно, на чистом коругарском наречии прошелестел офицер, и на его тонких, надменных губах промелькнула редкая, почти невозможная для него тень скупой усмешки.

Это не было снисхождением развитого существа к дикарю. Это было внезапное, острое и глубокое профессиональное уважение солдата к солдату.

Таал Синистро замер в небе, глядя в широкую неподвижную спину смертного правителя. Инспектор понял главное: кольцо Абин Сура не пропало в грязных канавах этой планеты по нелепой случайности. Его забрали осознанно. Этот варварский мир не был беззащитным стадом, ждущим милости от космических жандармов. У него появился вожак, говоривший на единственном языке, который по-настоящему признавала холодная вселенная — на языке абсолютного порядка, рожденного из страха и непреклонной воли.

Глава 30

К пяти утра ноябрьский дождь над Готэмом перешел в липкую, серую морось, оседавшую на разбитом асфальте жирными радужными разводами.

Город затих так, как не затихал последние сто лет. Исчез привычный ночной гул: ни пьяных криков у круглосуточных баров на Чайнатаун-стрит, ни визга тормозов угнанных седанов, ни перестрелок за углы на перекрестках Бауэри. Улицы вымерли под тяжелым, немигающим взглядом спаренных фар бронетранспортеров «Коммандо». Машины стояли поперек перекрестков, басовито урча дизелями на холостых оборотах, отбрасывая длинные косые тени на закрытые рифленые жалюзи витрин. Вдоль мокрых тротуаров тянулись свежие мотки колючей ленты, а воздух пах гарью, сырым бетоном и кислым духом армейского пороха.

У входа в переулок за старым рыбным рынком двое штурмовиков из «Авангарда» методично потрошили багажник черного «Бьюика».

Оба наемника были в кевларовых жилетах поверх темных штормовых курток, с карабинами «Кольт» на одноточечных ремнях. Чуть поодаль, прижавшись спиной к облупленной кирпичной стене и поджав колени к подбородку, сидел лейтенант четвертого полицейского участка Макгроу. Его форменная фуражка валялась в луже, дорогой шерстяной пиджак под расстегнутым дождевиком был перемазан сажей, а пальцы мелко дрожали, безуспешно пытаясь достать мятую пачку «Кэмела» из мокрого кармана.

— Слышь, парень, — выдавил офицер, глядя на рослого бойца с нашивкой сержанта на рукаве, чье лицо скрывал глухой баллистический щиток. — Я тридцать лет в этом округе. У меня в кармане жетон, подписанный лично мэром. Мы всегда решали дела с мистером Фальконе по-человечески. Позвоните на Восьмую авеню, там в конторе сидит мистер Сальваторе, он за пять минут выпишет столько зелени, сколько вы в своих казармах за десять лет в глаза не видели.

Сержант даже не повернул головы, продолжая вытаскивать из запасного колеса пакеты с колумбийским белым порошком и пачки сотенных купюр, перетянутые аптечной резинкой.

— Сальваторе уже два часа как лежит на дне залива в собственном лимузине, лейтенант, — глухо отозвался второй боец, стоявший у борта броневика с тяжелым помповым дробовиком в руках. Ветеран сплюнул табачную жвачку прямо на лакированный туфель полицейского. — Вместе со своими бухгалтерами и племянниками. А ваши жетоны с сегодняшней ночи годятся только на то, чтобы ковырять ими грязь из-под ногтей. Подъем, начальник. Баржа у двенадцатого пирса не резиновая, а до рассвета нам надо утрамбовать в трюмы еще сотню таких же говорунов.

Штурмовик рывком вздернул грузного копа за воротник, заломил ему руки за спину и с щелчком защелкнул на запястьях пластиковые строительные стяжки.

Никаких зачитываний прав, никаких адвокатов и протоколов задержания. Всех, кто годами кормился с городской грязи — капитанов участков, судейских клерков, портовых бригадиров и вооруженную шпану картелей, — сгребали железной метлой, загоняя в фильтрационные бараки в доках. Тех, кто пытался дернуться к кобуре или размахивать стволами, валили на месте короткой очередью в упор, смывая кровь из пожарных гидрантов до того, как успевала высохнуть лужа.

Готэм больше не принадлежал закону штата. Он превращался в закрытый военный лагерь, где каждое дыхание контролировалось из командного центра на вершине башни Уэйна.

В двухстах футах над мостовой, на узком медном карнизе неоготической колокольни собора Святого Михаила, за этим исходом наблюдали двое.

Фигуры в темно-пепельных балахонах из плотного шелка казались частью старинной каменной кладки. Они не двигались, не переминались с ноги на ногу на пронизывающем ветру и не издавали ни малейшего шороха. Капли мороси скатывались по их глухим капюшонам, за которыми виднелись лишь черные полотняные маски, скрывавшие лица до самых глазниц.

Один из лазутчиков держал в руках длинную латунную подзорную трубу с цейсовской оптикой, медленно ведя окуляр вдоль набережной. Второй, с тяжелым восточным клинком за спиной, заносил увиденное на тонкий лист рисовой бумаги короткими иероглифическими знаками.

— Три бронегруппы на мосту, — едва слышным шепотом, похожим на шелест сухого тростника, произнес наблюдатель у трубы. — Выстроили круговую оборону по армейскому уставу. Перекрыли подступы к верфям. Сопротивление бандитов подавлено за четыре часа без применения тяжелой артиллерии. Суд Сов уничтожен в своих логовах.

— Двадцать дней, — отозвался второй, пряча кисть в складках рукава. — Ему потребовалось меньше лунного месяца, чтобы выкорчевать то, что гнило здесь три столетия. Мы должны отправить почтовых соколов в цитадель до полудня. Владыка обязан узнать об этом до первого снега.

Тени скользнули по скользким медным листам кровли и растаяли в клубах тумана так же бесшумно, как и появились, оставив город внизу захлебываться тишиной нового порядка.

...Шесть тысяч миль к востоку, в предгорьях Гиндукуша, ночь была сухой, прозрачной и обжигающе морозной.

Здесь, на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря, скалы вздымались в черное звездное небо глухими гранитными клыками, увенчанными древними зубчатыми стенами крепости Нанда Парбат. Внутри цитадели Лиги Убийц не было электрических ламп, генераторов или радиоприемников. Покой залов охраняла тишина тысячелетнего камня, прерываемая лишь сухим потрескиванием дров в очагах да монотонным шумом горных ветров за массивными бойницами.

В просторной сводчатой зале, где пол был выстлан тяжелыми шелковыми коврами из Исфахана, стоял густой, дурманящий аромат сандалового дерева, мирры и сушеных лепестков горного шафрана, тлеющих в массивных бронзовых курильницах на высоких треножниках.

Ра’с аль Гул стоял у низкого резного стола из черного ливанского кедра, заложив руки за спину.

На главе древнего ордена был длинный халат из изумрудного тяжелого шелка с золотым шитьем по подолу, перехваченный широким кожаным поясом, на котором висел кривой шамшир в ножнах из крокодиловой кожи. Седые пряди у висков резко контрастировали с гладкой, оливковой кожей лица и хищными, орлиными чертами. В его глубоко посаженных глазах горел тот самый тяжелый, многовековой огонь, который рождался в глубинах купелей Лазаря — пламя разума, видевшего взлеты и падения империй от Шумера до падения Берлинской стены.

Перед ним на коленях, коснувшись лбом холодного камня пола, замер вестник в запыленных дорожных одеждах.

Рядом, на лакированном столике, лежали развернутые шелковые свитки с картами Восточного побережья Америки, свежие телетайпные сводки информаторов из европейских банков и стопка зернистых черно-белых снимков, сделанных длиннофокусной оптикой на улицах ночного Готэма.

— Поднимись, Убу, — негромко произнес Ра’с. Голос старца звучал глубоко и мягко, но в этой мягкости сквозила тяжесть сокрушающей горной лавины. — Повтори еще раз то, что принесли птицы из Нового Света.

Огромный телохранитель поднял голову, не смея отвести взгляд от лица своего господина:

— Суд Сов пал, о Владыка. Все до единого. Старейшины древних родов вырезаны в своих поместьях за одну ночь. Их тайный бальный зал под старыми тоннелями подорван армейской взрывчаткой. Тела их бессмертных слуг разорваны, переморожены и вывезены на грузовиках в закрытые хранилища. Город оцеплен наемниками Уэйна. Прежняя полиция разоружена, главари преступных синдикатов либо мертвы, либо заперты в трюмах на рейде.

Ра’с медленно подошел к столу, протянул сухую руку с длинными пальцами и взял верхнюю фотографию.

На зернистом снимке был запечатлен Брюс: молодой человек стоял на парапете башни в расстегнутом черном пальто, глядя вниз, на горящие кварталы зачищенного города. Ни страха, ни самодовольства на бледном лице — только тяжелая, гранитная решимость человека, переломившего чужую судьбу через колено.

— Уэйн... — задумчиво прошептал Ра’с, разглядывая черты юноши. — Кровь Алана и Томаса. Я помню его отца. Хороший врач, тонкий ум, но слишком мягкое, податливое сердце. Томас верил, что язву можно исцелить теплыми припарками и христианским прощением. Он пытался спасти этот гнилой вертеп больницами и приютами, пока уличная грязь не пустила ему пулю в грудь ради горсти мятых долларов.

Старик медленно опустил снимок на шелковую карту:

— Мы готовили падение Готэма семьдесят лет. Мы вывели штаммы легочной чумы в наших тайных лабораториях под Калькуттой, подкупали портовых чиновников, готовили спящие ячейки братьев, ожидая часа, когда этот нарыв лопнет под собственной тяжестью. Мы считали, что единственный способ очистить эту землю — сжечь город дотла вместе со всеми его обитателями.

Голова Демона усмехнулся — редко, сухо, с искренним изумлением человека, чьи вековые расчеты были перечеркнуты одним смелым и дерзким росчерком:

— А этот мальчик... Этот двадцатилетний волчонок не стал ждать божьего суда. Он не стал призывать небесную кару или уповать на законы сената. Он просто надел намордник на целый мегаполис за три недели. Сломал старых пауков, которые прятались по норам двести лет, забрал их золото, поставил под ружье ветеранов чужой войны и выстроил гарнизон прямо на руинах их хваленой демократии. Без колебаний. Без раскаяния. Без единого слова оправдания перед толпой.

— Прикажешь ликвидировать его, господин? — глухо спросил Убу, положив тяжелую ладонь на рукоять сабли. — Двадцать наших лучших стрелков могут быть в его поместье через трое суток. Его охрана сильна, но наши яды не знают преград.

Ра’с резко повернулся к гиганту, и в его зеленых глазах сверкнула холодная ярость:

— Убить? Уничтожить редчайший цветок, едва он успел пробиться сквозь мертвый асфальт? Ты глуп, Убу. Твой клинок остер, но твой разум не видит дальше острия стали. Мир полон королей, президентов, продажных сенаторов и слепых глупцов, возомнивших себя вершителями судеб. Но людей, способных взять на себя грех абсолютной власти и удержать ее в кулаке без истерики — единицы на целое столетие.

Старец медленно прошелся по шелковому ковру, шурша тяжелыми полами изумрудного халата:

— Я искал равного себе четыреста лет. Мужчину, чей разум не отравлен жаждой дешевой славы. Чья воля тверже закаленного дамаска, а сердце способно перешагнуть через сантименты ради высшего порядка. Если донесения верны, этот мальчик — не просто удачливый наследник чужих фабрик. Он — хищник совершенной породы. Опасный, хладнокровный и готовый к войне за выживание вида.

Ра’с остановился у открытой арки, выходившей на заснеженную пропасть, откуда тянуло ледяным дыханием вечных ледников:

— Позови Талию. Немедленно.

Через минуту бесшумные шелковые занавеси раздвинулись, и в залу легкой, кошачьей поступью вошла молодая женщина. На дочери владыки было простое дорожное платье из тонкой черной шерсти, перехваченное золотым шнуром, а ее длинные смоляные волосы водопадом падали на плечи. В темных миндалевидных глазах красавицы светился острый, пытливый ум, унаследованный от отца.

— Ты звал меня, отец? — ее голос прозвучал тихо, с безупречным почтением, за которым угадывалась смертоносная грация лучшей ученицы ордена.

— Посмотри на этот город, дитя мое, — Ра’с указал рукой на карты и снимки на столе. — Там, за океаном, пробудился зверь, которого этот мир еще не видел. Он молод, он дерзок, и он только что сломал хребет древнейшей ложе Нового Света.

Талия подошла к столу, взяла в руки фотографию Брюса и долго вглядывалась в черты молодого американца:

— Брюс Уэйн... Человек, который запер заводы своего отца на замок и вывел на улицы армию. Ты хочешь испытать его?

— Я хочу знать о нем все, Талия, — отчеканил Ра’с, глядя в звездное небо над вершинами гор. — Не то, что пишут в газетах для глупой черни, и не то, что докладывают сонные банкиры. Мне нужна анатомия его духа. Что движет этим юношей? Страх перед смертью? Жажда мести за кровь родителей? Или холодное, кристальное понимание надвигающейся бури, о которой глупцы на Западе даже не догадываются?

Старик повернулся к дочери, и его взгляд стал тяжелым, как могильная плита:

— Возьми своих самых верных людей. Твоих личных лазутчиков, которые не числятся в списках стражи цитадели. Отправляйся в Готэм под видом европейских инвесторов. Проникни в его окружение, вскрой его окружение, изучи каждую трещину в его броне. Узнай, способен ли этот человек стать тем, кого я ждал столько веков. Тем, кто займет трон Демона после того, как воды Лазаря окончательно откажутся принимать мое старое тело.

Талия опустила ресницы, пряча тонкую, опасную усмешку, тронувшую ее чувственные губы:

— А если он окажется всего лишь очередным тираном-однодневкой, отец? Очередным безумцем, опьяненным запахом пороха и легкой победы?

Ра’с аль Гул медленно подошел к бронзовой курильнице, зачерпнул горсть пахучего сандала и бросил на раскаленные угли. Сизый дым взметнулся вверх, закрывая старинные своды пряной пеленой:

— Тогда ты перережешь ему горло во сне, дочь моя. И этот город наконец сгорит так, как ему было суждено с самого начала времен. Ступай. И пусть тени Востока укроют твои шаги.

В заболоченных сосняках южного Джерси стоял тот особенный, пронизывающий холод, который не останавливают ни шерсть, ни армейский брезент. Сырость шла из-под земли, за пять минут пропитывала одежду насквозь и въедалась прямо в надкостницу.

Испытательный полигон Wayne Aerospace в Пайн-Барренс бросили ещё в пятидесятых. Огромный ангар из клёпаного дюралюминия и щербатого бетона осел в торфяную жижу, похожий на скелет допотопного ящера, наполовину ушедший в трясину. Сквозь расползшиеся пробоины в крыше внутрь лениво сочился ноябрьский туман. В цехе пахло прелой хвоей, застоявшимся в канавах машинным маслом, ржавым железом и острым, щиплющим ноздри озоном — тем самым металлическим привкусом грозы, от которого волоски на предплечьях встают дыбом.

Брюс стоял посреди мертвого цеха возле массивного чугунного верстака. На нём были стоптанные армейские ботинки, выцветшие полевые штаны и глухой чёрный свитер грубой вязки с закатанными рукавами. На верстаке лежала раскрытая свинцовая коробка с трёхдюймовыми стенками. Внутри, на выцветшем бархате, неровно пульсировало кольцо Абин Сура. Его зелёный свет был злым, ядовитым, похожим на свечение фосфора в гниющей древесине.

Над топями сухо, с глухим хлопком схлопнулся вакуум.

Сквозь рваный пролом в кровле в ангар скользнул луч изумрудного огня. Он не просто разогнал мрак — он с шипением выжег тени по углам. Капли конденсата на стропилах вскипели, брызнув белым перегретым паром. В центре этого бесшумного, ослепительного сияния, не касаясь сапогами мокрого пола, завис гуманоид.

Таал Синестро опустился на раскрошившийся бетон с той безупречной, ледяной легкостью, какая бывает только у офицеров высшей касты, привыкших инспектировать колониальные бараки перед показательной казнью.

Чёрно-синий мундир сидел безукоризненно, подчеркивая сухую, неестественно прямую стать и широкий разворот плеч. Высокий гладкий лоб, тёмная пурпурная кожа, тонкая нитка надменных усиков — лицо застыло маской абсолютной, не знающей сомнений власти. Янтарные нечеловеческие глаза пришельца скользнули по ржавым прессам, по лужам солярки на полу и наконец остановились на Брюсе. В этом взгляде не было ярости. Только глубокая, вековая брезгливость хирурга, которому пришлось прервать важные дела ради визита в чумной сарай на краю галактики.

— Значит, вот куда упал маяк, — голос Синестро гудел металлом, заставляя воду в дренажных канавах мелко рябить. Он говорил на чистом, безупречном английском с ледяной дикцией судьи военного трибунала. — Я посмотрел на твой зверинец с орбиты, человек. Загоны, карцеры, цепи на улицах. Ты надел на местных бродяг ошейники и всерьёз решил, что понял мир?

Брюс даже не шелохнулся. Руки оставались свободно опущенными вдоль тела — обманчиво спокойная поза, за которой пряталась пружина, сжатая до предела:

— Мир ни на чём не держится, Синестро. Он валится в яму. А ты пытаешься залить всё вокруг бетоном и назвать это порядком. Но если власть держится только на виселицах, она рассыплется от первого же толчка.

Коругарец медленно шагнул вперёд. Подошвы сухо щёлкнули по гравию:

— Какая дешёвая, местечковая дерзость. Вы вчера из пещер вылезли, а уже берётесь судить о высших материях. Вселенная — это кипящая топь. Оставь её без твёрдой руки — и через сотню лет твои потомки будут жрать друг друга живьём в радиоактивном пепле. Звёзды стоят на местах не из жалости. Их держит воля Корпуса. Абин Сур был старым дураком. Размяк, полез жалеть тех, кого следовало держать в узде — вот и сдох в песке, захлебнувшись собственной кровью. Но то, что лежит в твоей свинцовой коробке, дикарям не по чину.

Пришелец остановился в четырёх шагах от верстака. На пальце его левой руки мерцало собственное кольцо, пуская по сырому воздуху тяжёлые концентрические круги:

— Я мог бы стереть этот ангар в пепел с границы стратосферы за сотую долю секунды. Но Стражи на Оа любят аккуратные рапорты. А мне… мне просто любопытно взглянуть, на что способен мозг дикаря, когда ему в руки попадает орудие богов. Возьми его.

Коругарец небрежно качнул кистью. Кольцо Абин Сура выплыло из свинцового гнезда и плавно зависло в воздухе прямо перед лицом Брюса:

— Надень. Я разрешаю ударить первым. Покажи мне, на что способно твоё племенное воображение. Вылепи дубину, топор, стену — всё то убожество, которым вы привыкли пробивать друг другу черепа. Развлеки меня перед тем, как я сорву перстень вместе с твоей кистью.

Брюс молча поймал холодный металлический обод на лету:

— Ты слишком много болтаешь для того, кто прилетел за добычей.

Кольцо скользнуло на палец.

В то же мгновение в виски Брюса словно с размаху вогнали раскалённый штырь.

Это не было приливом сил. Это был ледяной, первобытный рёв чужой космической мощи, хлынувший напрямую в нервные узлы. В глазах полыхнуло ядовитой зеленью, сердце сбилось с ритма, во рту разлился горький металлический привкус. Кольцо ломало человеческий мозг, требуя выплеснуть страх, слепую ярость или панику. Но Брюс годами дрессировал собственное сознание, выстраивая заслоны от безумия. Он не стал орать и не стал бороться с болью — он загнал зелёный огонь в жёсткие рамки расчёта, оптики и сопротивления материалов.

В глубине сетчатки вспыхнул системный интерфейс:

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 89%. БАЗОВЫЙ ЗАРЯД: 86%.

Воздух в цехе натянулся, готовый лопнуть. Синестро ждал адреналинового броска, слепого выпада или неуклюжей зелёной кувалды.

Вместо этого Брюс выставил раскрытую ладонь, и свет перед ним преломился. В воздухе соткалась тончайшая, прозрачно-зелёная дифракционная решётка — миллионы субмикронных призм из твердого света, ориентированных строго под углом Брюстера к лучу пришельца.

Синестро среагировал на чистых боевых рефлексах: его перстень без замаха выплюнул чудовищный конус плазмы, способный распороть броню крейсера.

Но луч не снёс человека.

Ударившись о решётку Брюса, концентрированный изумрудный поток подчинился оптике: он расщепился на тысячи когерентных микролучей, преломился под расчётными углами и с сухим треском разлетелся во все стороны. Свет полоснул по конструкциям цеха — дюралюминиевые балки с визгом лопнули, крыша накренилась, и тонны мокрого шлака с грохотом рухнули в дальний угол.

ВНИМАНИЕ: СЛОЖНОСТЬ МАТРИЦЫ ПРЕВЫШАЕТ СТАНДАРТ. ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД: 58%.

От ментальной отдачи Брюса швырнуло назад на два шага. Подошвы ботинок с визгом пропахали бетонную крошку. Из ноздри по подбородку толчками пошла тёмная кровь. Конструкция выдержала, но плата за физику оказалась чудовищной — удержание субмикронных граней плавило неокортекс и высаживало батарею с катастрофической скоростью.

— Дробишь силу на фокусы? — янтарные глаза Синестро сузились, и в них вспыхнул злой, расчётливый азарт. — Забавно. Но законы физики не спасают от камнепада, дикарь!

Коругарец шагнул вперёд. Вокруг него с низким гулом выросли три колоссальных трёхгранных клина из тёмно-зелёного концентрата. Без сложных формул. Без оптики. Десятки тонн монолитной, тупой массы, разогнанной до сверхзвука.

Брюс понял: второй прямой расчётный барьер просто сомнёт ему позвоночник силой инерции.

Уйдя перекатом вправо по стеклу и мазуту, юноша силой мысли скрутил перед собой гиперболическую воронку встречного градиента давления. Первый монолит чиркнул по краю воронки, изменил вектор и с пушечным грохотом разнёс трёхметровую железобетонную колонну. Второй клин сорвал рукав свитера Брюса, опалил плечо и впечатал его плечом в пол.

ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД: 32%... 21%...

Брюс глухо зарычал от ожога, перекатываясь на спину.

— Твоё кольцо уже воет! — Синестро плыл по воздуху над лужами, его изумрудная аура стояла монолитной стеной. — Ты сжигаешь заряд на узоры и расчёты, а воля — это не арифметика! Это молот! И рукоять держу я!

Из разбитого пола вырвались изумрудные захваты, намертво сковывая щиколотки человека. Сверху, заслоняя тусклый свет из пролома, с визгом рухнул плоский монолитный пресс.

Брюс пошёл ва-банк.

Вместо того чтобы городить щит над головой, он вогнал остаток энергии в точку между падающей глыбой и бетоном, создав сингулярную акустическую линзу. Взрывная волна схлопнувшегося вакуума срезала кандалы на ногах и отшвырнула пресс в сторону, но самого Брюса швырнуло спиной на чугунный верстак.

Чугун гулко лопнул. Слева под рёбрами раздался сухой, отвратительный хруст.

Воздух выбило из лёгких с хриплым кашлем. Боль была такой яркой, что перед глазами всё побелело. Брюс сполз на колени в грязную жижу. Дышать стало нечем — острый обломок кости при каждом движении распарывал плевру.

ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД: 7%. СИСТЕМНОЕ ИСТОЩЕНИЕ.

Кольцо Абин Сура жалобно мерцало, тускнея на глазах.

Синестро подошёл вплотную. Его сапоги замерли в полуметре от лица Уэйна. Коругарец смотрел сверху вниз, убрав руки за спину — спокоен, невозмутим, словно судья перед казнью:

— Вот и весь твой хвалёный предел. Треснувшие рёбра и кровь в грязи. Ты так ничего и не понял: чернь уважает только плеть. Убери страх — и закон превратится в пыль.

Брюс тяжело упёрся ладонями в мокрый щебень. С подбородка на грудь капала кровь. Он поднял голову. В серых глазах под сбитой челкой не было ни покорности, ни ужаса.

Там горел волчий, безжалостный огонь загнанного хищника.

— Плеть нужна только тому... — Брюс с трудом втянул воздух, слова резали грудь, — кто сам до смерти боится повернуться к клетке спиной. Ты не бог, Таал. Ты просто перепуганный вертухай с космическим фонарём.

Лицо Синестро окаменело:

— Красивые последние слова. Жаль, некому записать.

Коругарец вскинул руку, формируя на острие перстня копьё плазмы.

ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД: 3%...

Брюс не стал создавать броню. Он вложил последние крохи энергии в конструкцию размером меньше булавочной головки.

Она вспыхнула не снаружи, а прямо внутри персонального поля Синестро — в дюйме от его переносицы, где тот не ждал удара, уповая на непробиваемость внешнего контура. Микроскопическая оптическая линза собрала весь рассеянный свет в ангаре и зелёное зарево самого пришельца, сфокусировав его в тончайшую лазерную иглу прямо в незащищённую сетчатку янтарных глаз Синестро. Одновременно кристалл лопнул с ультразвуковым хлопком на частоте его слухового нерва.

Для расы с гиперчувствительными органами восприятия это был удар кувалдой по оголённому мозгу.

Синестро коротко, хрипло вскрикнул. Его зрение залило белой слепотой. В черепе завыло так, словно туда вогнали сверло. Вестибулярный аппарат отказал — офицер качнулся, теряя равновесие, и изумрудный щит вокруг его тела дрогнул, пойдя серыми трещинами.

ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД: 0,9%. КОЛЬЦО РАЗРЯЖЕНО.

Кольцо Абин Сура сухо щёлкнуло, окончательно потухло и превратилось в холодный, мёртвый кусок металла.

Магия кончилась. Осталась только грязь, кровь и человеческие связки.

Игнорируя рвущую боль в сломанном боку, Брюс рванул вперёд со скользкого бетона. Без энергии, без щитов — на чистых рефлексах, злости и сотнях часов тренировок в сырых бойцовских подвалах Востока.

Он поднырнул под слепой, запоздалый взмах Синестро, подбил его опорную ногу и намертво вцепился в предплечье офицера обеими руками.

Они рухнули в жижу вместе.

Синестро, хрипя от бешенства, вбил свободный локоть Брюсу в челюсть. Удар рассёк щеку до надкостницы, зубы лязгнули, но парень даже не моргнул — перехватив левую кисть коругарца, он вывернул её через собственное колено на жестокий анатомический рычаг.

Анатомия гуманоидов подчинялась всё той же механике.

Суставы пальцев Синестро хрустнули, ломаясь в обратную сторону.

Коругарец взвыл — сквозь зубы, надсадно, по-звериному. Концентрация офицера лопнула: зелёный огонь на его собственном перстне вспыхнул жёлтой гарью и погас.

Брюс не дал ему секунды опомниться. Ободрав пальцы до крови о металл, он с мясом сдёрнул кольцо с распухшей фаланги пришельца.

Следующим движением Брюс навалился всем весом, припечатав плечо коругарца к бетону, перехватил горло Синестро предплечьем и выдернул из кармана на бедре плоский стальной инжектор.

Длинная полая игла упёрлась точно в подзатылочную ямку Синестро — в миллиметре от ствола мозга.

В цехе повисла звенящая, мёртвая тишина.

Только капли дождя мерно били по ржавому железу кровли да тяжело, с влажным хрипом вырывался воздух из разорванной груди Брюса. Оба кольца — мертвое земное и погасшее коругарское — валялись рядом в луже солярки, смываемые ледяной водой.

Синестро лежал в грязи, прижатый к полу. Тёмно-пурпурное лицо было перепачкано мазутом, из разбитого носа текла тёмная кровь, парадный мундир превратился в рваньё. Янтарные глаза, медленно возвращавшие фокус, уставились на парня снизу вверх. В них не было трусости. Но там застыло тяжёлое, ошеломлённое бешенство существа, которое тысячу лет считало себя вершиной эволюции — и только что было втоптано в придорожную жижу обычным человеческим мясом.

— Это... не воля, — прохрипел Синестро, чувствуя смертельный холод стали у основания черепа. — Это обычная подлость. Ты дерёшься как падаль...

Брюс прижал его коленом, сдерживая кашель:

— Я дерусь так, чтобы дышать дальше. Твоя воля привыкла к тому, что все вокруг падают на колени от одного зелёного блеска. Ты просто забыл, каково это — когда тебе ломают пальцы голыми руками.

Синестро сплюнул тёмную сукровицу на бетон:

— Думаешь, испугал меня смертью, червь? Я сжигал мятежные флоты. Корпус прилетит за моим маяком и выжжет твой остров до коренных пород.

— Никто сюда не прилетит, Таал, — Брюс не отвёл взгляда. Голос звучал тихо, сухо, без тени эмоций. — Для твоих начальников это болото — дыра на краю света, а Абин Сур просто разбился на ржавом корыте. Искать тебя начнут месяцев через шесть, не раньше. А мёртвым ты мне без надобности. У меня в полусотне миль отсюда есть стазис-камера — ляжешь во льду рядом с обломками другого пришельца, пока на этой планете солнце не потухнет.

Синестро на мгновение замер, сверля его злым глазом:

— Чего ты хочешь?

— Ты останешься в живых. Без кольца. И с бомбой в затылке. Ты расскажешь моим людям всё: как устроена связь в глубоком космосе, на каких частотах работают щиты твоих патрулей и где слепые зоны у твоих Стражей. Ты ведь так радеешь за порядок? Вот и поможешь мне построить нормальный забор — чтобы такие ублюдки, как ты, больше не совались в мой дом.

Синестро долго смотрел на человека сквозь грязь и кровь, а потом сквозь выбитые зубы выдавил:

— Ты псих, Брюс Уэйн. Настоящий... законченный выродок... Загоняй свою иглу.

Сухой металлический щелчок пневматики. Игла вошла под основание черепа с коротким хрустом, оставив на фиолетовой коже лишь крошечную каплю запекшейся крови.

Брюс медленно убрал колено с тела коругарца и поднялся на ноги.

В глазах на секунду потемнело, мир качнулся, левый бок обожгло раскалённым железом. Он сжал челюсти, глубоко вдохнул сырой воздух и подобрал оба кольца, убрав их в герметичный экранированный карман на поясе. Затем вытащил короткую армейскую рацию и нажал тангенту:

— Слейд. Шестой ангар. Подгоняй санитарный фургон и клетку с глушилками. Птичка готова ехать в гости.

Из динамика сквозь шипение болотных помех отозвался глухой голос Уилсона:

— Принято. Сами на ногах?

Брюс посмотрел на свои сбитые до мяса костяшки, прижал ладонь к сломанным рёбрам и сплюнул кровь на бетон:

— Жить буду. Захвати тугой бинт, ампулу обезболивающего и чистый костюм прямо в салон. У меня через два часа вечер у мэра, я должен там светить лицом.

— Со сломанными костями паршиво пить шампанское, сэр.

— Переживу. Выезжай.

Горячая вода в мраморной раковине служебных апартаментов отеля «Готэм Палас» долго кружилась мутными, чернильно-фиолетовыми струями, пока последний след крови пришельца не исчез в сливе.

Брюс тщательно вытер шею полотенцем, глядя в тяжелое зеркало в золоченой раме. На скуле алела свежая ссадина, костяшки правой руки припухли, но в глазах стояла та же спокойная, вымороженная пустота. Спустя десять минут молодой человек уже застегивал платиновые запонки на белоснежной сорочке из тончайшего батиста. Двубортный смокинг от «Бриони» сидел безупречно, скрывая под плотной шерстью синяки на ребрах, а шелковый пояс-кушак стягивал талию, словно тугой бандаж.

Когда двери зеркального бального зала распахнулись, внутри на секунду смолк даже струнный квартет, лениво выводивший мелодии Гершвина.

Элита Готэма, собравшаяся на ежегодный благотворительный вечер фонда Уэйнов, напоминала испуганную стаю фазанов, запертых в стеклянном вольере. Банкиры в смокингах за десять тысяч долларов, вдовы текстильных магнатов в соболях и городские прокуроры жались к фуршетным столам, судорожно сжимая бокалы с кристальным «Дом Периньон».

Весь этот напудренный бомонд прекрасно знал, что творилось за окнами последние двадцать четыре часа. Они слышали вой сирен, видели армейские блокпосты на авеню и шепотом пересказывали друг другу слухи об исчезновении старейшин из судейского сословия.

А теперь человек, заваривший эту кашу, спокойно шел сквозь толпу с бокалом газировки в руке, вежливо кивая гостям с полуулыбкой светского льва, которому просто наскучила биржевая рутина.

Ни тени вины. Ни намека на оправдания. Брюс двигался с небрежной грацией хозяина, осматривающего скотный двор после ночной грозы, и аристократы услужливо расступались перед ним, пряча глаза и выдавливая фальшивые поздравления с удачным закрытием квартала.

В дальнем конце зала, возле бронированной витрины с фамильными драгоценностями фонда, внимание Уэйна привлекла женщина.

Она стояла вполоборота, опираясь локтем о темное дерево колонны и лениво покачивая шампанское в длинном узком фужере. На незнакомке было облегающее платье из черного бархата с убийственно глубоким вырезом на спине, обнажавшим смуглую, тренированную кожу лопаток. Короткая стрижка подчеркивала изящную линию шеи, а в воздухе вокруг нее таял терпкий, чувственный шлейф духов — горьковатые ноты выделанной кожи, пачули и дымной ванили.

На безымянном пальце дамы блестело массивное кольцо с изумрудом, но пальцы левой руки то и дело едва заметно касались основания витрины, проверяя пальпацией толщину фаски и расположение магнитных датчиков сигнализации.

— «Слезы Карфагена», — негромко произнес Брюс, остановившись за ее правым плечом так близко, что его дыхание коснулось завитка темных волос. — Тридцать восемь карат чистой воды. Мой прадед выкупил их у разорившегося бельгийского консула в начале века. Замок на витрине подключен к автономному генератору на минус первом этаже, мисс... скажем, графиня фон Штейн?

Женщина не вздрогнула. Она медленно повернула голову, окинув молодого патриция долгим, ленивым взглядом раскосых изумрудных глаз. На ее губах, подведенных темно-вишневой помадой, заиграла дерзкая, насмешливая улыбка:

— Какая досада, мистер Уэйн. А я уже приготовила слезливую историю о том, как дедушка потерял эти камешки за карточным столом в Ницце.

Селина Кайл развернулась к нему всем корпусом, и ткань платья мягко заструилась по ее бедрам. Она без стеснения скользнула взглядом по его широким плечам, задержалась на свежей ссадине у виска и тихо хмыкнула:

— Судя по вашей физиономии, Брюс, благотворительность в наши дни стала контактным видом спорта. Или вы просто неудачно поспорили с кем-то из своих новых ручных генералов на блокпосту?

— Неудачно упал на полигоне, — ровно ответил Брюс, слегка коснувшись ее локтя. — Воздух здесь слишком душный от запаха нафталина и чужого страха. Пройдемся, Селина?

Она чуть приподняла бровь, оценив то, как легко он произнес ее настоящее имя, но сопротивляться не стала.

Они вышли через тяжелые стеклянные двери на открытую каменную террасу шестнадцатого этажа.

Сюда не долетал джаз из зала. Над Готэмом шумел холодный ноябрьский дождь, барабаня по чугунным карнизам и медным водостокам. Внизу, в мутной пелене тумана, лежал замерший мегаполис, расчерченный желтыми линиями блокпостов и мигалками патрульных броневиков. Пронизывающий ветер тут же взъерошил темные волосы женщины, но она лишь глубже вдохнула влажный воздух, с наслаждением подставляя лицо летящим брызгам.

— Итак, великий инквизитор, — протянула Кайл, прислонившись спиной к каменной балюстраде и скрестив стройные ноги. — Где наручники? Где взвод угрюмых парней в камуфляже с автоматами наперевес? Или ты решил лично столкнуть меня вниз, чтобы не портить статистику раскрываемости перед утренним выпуском новостей?

Брюс подошел к краю парапета, оперся на него руками и посмотрел на раскинувшийся под ними город:

— Если бы мне нужна была воровка в камере, Селина, ты бы уже сидела на барже у двенадцатого пирса в компании начальников портовых профсоюзов. Мелкие кражи бриллиантов меня сейчас волнуют меньше всего на свете.

— Мелкие? — притворно возмутилась она, прищурив зеленые глаза. — Обижаешь, мальчик. Эти камешки стоят больше, чем весь твой годовой бюджет на детские приюты.

— Эти камешки — прессованный углерод, — отрезал юноша, повернув к ней лицо. В полумраке террасы его взгляд казался тяжелым и магнетическим. — А ты — лучший специалист по проникновению на восточном побережье. Ты вскрыла хранилище швейцарского консульства за три минуты, ушла от береговой охраны на катере в шторм и умудряешься гулять по моему балу с поддельным приглашением, пока весь город дрожит от каждого стука в дверь.

Селина склонила голову набок, с неподдельным интересом разглядывая молодого миллиардера:

— И к чему эта лесть, Брюс? Решил нанять меня горничной? Или ищешь кого-то, кто будет стирать пыль с твоих титановых игрушек в подвалах?

Брюс шагнул к ней, сокращая расстояние до одного вдоха.

Мужчина не стал играть в вежливые недомолвки. Его ладонь легла на перила прямо за ее талией, отрезая путь к отступлению, а глаза впились в ее лицо с той первобытной, властной уверенностью, от которой у большинства женщин перехватывало дыхание:

— Мне не нужны слуги, Селина. Слуг покупают сотнями на бирже труда. Я строю систему, которая выдержит падение неба. И вокруг меня должны быть те, кто умеет выживать в темноте, не оглядываясь на правила глупцов. Мне нужны твои глаза, твои пальцы и твоя интуиция.

Он наклонился ниже, и запах дорогого мыла и пороха коснулся ее ноздрей:

— Ты получишь доступ к закрытым хранилищам древностей по всему миру. Свободный проход через любые мои границы, неограниченный счет в Цюрихе и защиту, которую не сможет пробить ни одно правительство на этой планете. Все, что от тебя требуется — играть в моей команде. Быть рядом со мной.

Селина слушала его, не отводя взгляда.

Она чувствовала жар его тела сквозь тонкий бархат платья. Видела перед собой не просто богатого щенка с манией величия, а настоящего матерого хищника, подмявшего под себя целый мегаполис и искренне верящего в свое право собирать под своей рукой все самое опасное и прекрасное в этом мире. Это пьянило. Мощь, исходившая от Уэйна, ударяла в голову сильнее выдержанного коньяка, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Но кошка оставалась кошкой.

Она медленно подняла тонкую руку в черной шелковой перчатке, коснулась кончиками пальцев его галстука-бабочки и слегка потянула его на себя, заставляя Брюса наклониться еще ниже:

— Какая красивая речь, папочка. Прямо золотая клетка с доставкой на дом. И ты, конечно, думал, что я упаду в твои объятия, повиляю хвостиком и стану еще одной породистой зверушкой в твоем закрытом зверинце? Рядом с той рыжей принцессой из океана и твоей чокнутой блондинкой из Аркхема?

Ее ногти через шелк слегка царапнули его шею под подбородком:

— Запомни раз и навсегда, Брюс Уэйн. Я не хожу строем. Я не ношу униформу и не отдаю честь по утрам. Если я решу украсть что-то красивое — я это украду. Если захочу уйти по крышам в полночь — меня не удержит ни один твой бронетранспортер.

Она оскалилась в дерзкой, дразнящей улыбке, обдав его губы горячим шепотом:

— Но если тебе нужна компания на эту ночь... И если ты обещаешь закрыть глаза на пару закрытых аукционов в Париже в следующем месяце... Мы можем обсудить условия перемирия. Но только на моей территории.

Брюс усмехнулся — глухо, с хищным удовлетворением игрока, получившего именно ту ставку, на которую рассчитывал:

— Мой пентхаус находится на восьмидесятом этаже. Там нет охраны, Селина. Только дождь, винил и кровать.

— Тогда чего мы ждем? — промурлыкала она, сдергивая бокал с балюстрады и швыряя его вниз, в темноту проспекта. Стекло разбилось где-то далеко внизу без единого звука. — Этот бал смертельно скучен, мистер Уэйн. Покажи мне, как правит миром мальчик с разбитой скулой.

...В спальне пентхауса царил густой, остывающий полумрак, освещаемый лишь бледными вспышками молний над заливом.

Они даже не включили свет. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, и светская броня осыпалась на темный дубовый паркет за считаные секунды: смокинг Брюса полетел на кресло, бархатное платье с тихим шорохом скользнуло к ногам Селины, открывая кружево тонкого черного белья и гладкую бронзу ее кожи.

Это не было томным романтическим соитием. Это была яростная, первобытная схватка за главенство, где не было побежденных, но каждый сантиметр уступался с боем.

Селина двигалась с кошачьей, гибкой яростью: впивалась ногтями в его широкую спину, оставляя горящие полосы на мышцах, кусала его плечи до крови, не позволяя юноше до конца подчинить себя и перехватывая инициативу с дерзким, надрывным шепотом. Брюс брал свое с той же монолитной, неодолимой мощью, с какой ломал кости пришельцам в темных ангарах: прижимал ее запястья к шелку простыней, заставляя выгибаться дугой под тяжестью своего тела, подчиняя чужую гордость каждой вспышкой бешеного, тяжелого ритма.

Они катались по широкой кровати среди смятых подушек и простыней, захлебываясь запахом пота, духов и сырого озона, врывавшегося в приоткрытую вентиляционную створку. В их стонах не было мольбы — лишь чистая, концентрированная страсть двух хищников, нашедших друг друга среди горящего мира.

К шести утра буря за окнами выдохлась.

С востока, из-за свинцового горизонта Атлантики, пробился первый холодный, сизый луч рассвета, очертивший контуры панорамных окон.

Селина сидела на краю постели, свесив босые ноги на мягкий ковер и небрежно накинув на плечи расстегнутую мужскую сорочку Брюса. Белая ткань висела на ее изящных плечах, едва прикрывая бедра. В тонких пальцах женщины дымилась длинная тонкая сигарета, пуская сизые кольца к высокому потолку, а пепел она стряхивала прямо в хрустальную крышку от графина.

Она повернула голову через плечо, взглянув на Брюса, лежавшего на спине с заложенными за голову руками. Простыня закрывала его до пояса, а на груди темнели свежие следы ее ногтей.

— Неплохо для мальчика из высшего общества, — протянула она с ленивой, сытой усмешкой, выпустив струю дыма через нос. — Честно говоря, я думала, ты сломаешься на третьем раунде.

Брюс приоткрыл один глаз, посмотрев на ее стройный профиль в утреннем свете:

— Ты остаешься в городе, Селина?

Она затушила сигарету о хрусталь, сбросила рубашку на пол и медленно, грациозно потянулась, заставив гибкое тело изогнуться в лучах рассвета. Затем женщина нагнулась, подняла с ковра свое черное кружевное белье и начала одеваться с тем абсолютным спокойствием, которое невозможно сыграть:

— Я остаюсь до тех пор, пока мне здесь интересно, Брюс. Но не вздумай строить иллюзий, мой грозный диктатор. Эта ночь была великолепной. Ты чертовски хорош в темноте, и твоя власть сносит крышу похлеще любого кокаина.

Она застегнула молнию на бархатном платье, подошла к кровати и наклонилась к самому его лицу, одарив его быстрым, холодным поцелуем в уголок разбитых губ:

— Но постель — это просто постель. Мое тело может принадлежать тебе, когда я сама этого захочу. Но я никогда не стану твоей собственностью. Запомни это, пока твои ученые не вживили мне в череп такую же бомбу, как тому бедняге с фиолетовой кожей.

Она подмигнула ему, подхватила туфли на шпильках за ремешки и легкой, бесшумной поступью направилась к выходу на балкон, откуда по пожарным лестницам и карнизам открывалась прямая дорога на крыши утреннего Готэма.

Брюс остался лежать в тишине просыпающегося пентхауса. Юноша смотрел в потолок, слушая, как далеко внизу, на сонных улицах города, медленно разгораются дизели первых патрульных машин нового дня. Впереди было утро. И это утро уже несло в себе тяжелый, глухой шаг новой угрозы, ступившей на разбитый готэмский асфальт.

Свинцовое ноябрьское утро едва пробивалось сквозь плотную пелену смога, когда на площади перед ратушей Готэма затихли последние автоматные очереди.

Воздух был промозглым, колючим, пропитанным сизым чадом горящей резины и запахом пробитых картеров. На гранитной брусчатке, усыпанной битым стеклом и гильзами крупного калибра, догорал патрульный броневик «Авангарда». Его спаренные пулемёты были скручены штопором, словно полудюймовые стволы завязали тяжёлыми кузнечными клещами. Вокруг в неестественных позах застыли шестеро наёмников Брюса: их титановые жилеты были буквально разорваны по швам, а шлемы вмяты внутрь с такой страшной силой, будто по ним с размаху опустился строительный копёр.

Над развороченными ступенями парадного входа стоял человек, похожий на ожившую гору из мускулов, тёмной кожи и первобытной ярости.

Два с лишним метра литого веса в армейском комбинезоне без рукавов, перепачканном копотью и чужой кровью. Лицо гиганта скрывала глухая кожаная маска палача с узкими белыми прорезями для глаз и металлическим намордником. От стального распределителя на спине к основанию его черепа тянулись толстые армированные шланги, по которым с мерным свистом пульсировала ядовито-зелёная жижа. Каждый щелчок клапана на пояснице отзывался в сыром воздухе резким стравливанием давления, разнося по площади тошнотворный, химический дух синтетических анаболиков и палёного белка.

Бэйн. Карибский мясник, рождённый в каменных мешках Пенья Дуро и выкупленный остатками Суда Сов за последние фамильные слитки, чтобы напоследок вырвать хребет зарвавшемуся мальчишке. Для него не существовало пришельцев и космических легенд — он видел перед собой лишь богатого наследника, возомнившего себя хозяином чужих жизней.

Здоровяк поднял с асфальта оторванную дверь броневика, небрежно сложил лист брони пополам обеими ладонями и швырнул в гранитный цоколь. Грохот удара раскатился по пустым кварталам, словно пушечный выстрел.

— Уэйн! — голос Бэйна вибрировал тяжёлым, хриплым баритоном с глухим латинским акцентом. В нём не было слепого бешенства — только давящая уверенность бойца, знающего анатомию человека до последнего нерва. — Выходи на свет, золотой мальчик! Твои солдатики кончились! Покажи мне хозяина этого города или признай, что ты просто прячешься за папиными миллионами!

Из проулка послышались неторопливые, гулкие шаги.

Брюс вышел из тумана в одиночестве. Без взвода прикрытия, без винтовки. На нём были тяжёлые армейские ботинки, тёмные полевые штаны и глухая чёрная водолазка. Ткань на груди натягивалась неестественно плотно: под ней скрывался тугой медицинский корсет, стягивающий раздробленные на полигоне рёбра, а в вену на шее был вшит микрокатетер, непрерывно гнавший в кровь коктейль из синтетических блокаторов боли и ноотропов. Голова гудела после схватки с коругарцем, синапсы ныли от ментального ожога, а в глазах стояла свинцовая, запредельная усталость.

На среднем пальце правой руки тускло, почти умирающе тлела зелёная искра.

ЗАРЯД БАТАРЕИ: 0,9%. КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ.

Меньше одного процента. Никаких щитов, никаких сложных дифракционных решёток и многотонных молотов. Ровно один короткий, отчаянный импульс.

Уэйн остановился в тридцати шагах от разбитых ступеней, держа руки на виду:

— Совы потратили остатки золота на каторжника из джунглей. Жалкая, предсказуемая агония.

Бэйн медленно повернул голову. Белые линзы маски смерили парня оценивающим взглядом гладиатора:

— Старики из подвалов были слепы, Уэйн. Они думали, что правят миром из своих гробов, пока ты выжигал их норы. Но в одном они не ошиблись: ты возомнил себя богом в этой грязи. В Пенья Дуро я видел сотни таких принцев. Они приходили в тюрьму с охраной, связями и уверенностью, что деньги заменят им сталь в костях. А потом мы ломали их пальцы о каменный пол и смотрели, как они скулят, умоляя о глотке гнилой воды.

— Хватит трепаться, здоровяк, — тихо ответил Брюс. Голос звучал сухо, каждый звук отдавался острой пульсацией в грудине. — Ты пришёл ломать? Попробуй.

Бэйн не стал ждать. Клапаны за его спиной взвизгнули, сбрасывая порцию перегретого пара, и свежая доза «Венома» хлынула в вены. Бугры на плечах наёмника вздулись ещё сильнее, превращаясь в чёрный гранит.

Гигант сорвался с места не как неповоротливый увалень, а с пугающей скоростью спринтера-тяжеловеса. Два стелющихся скачка по битому кирпичу — и пудовый кулак с медными накладками метнулся Брюсу точно в переносицу.

Брюс не стал уклоняться. Он выставил руку и спустил все оставшиеся девять десятых процента в один ювелирный, смертоносный выпад.

Перед пальцами юноши воздух разорвало изумрудной вспышкой: за долю секунды сформировалась гиперзвуковая игла из твёрдого света толщиной в волос, нацеленная прямо в центральную артерию на шее гиганта.

Бэйн не знал, что это такое. Для него это была очередная лабораторная дрянь корпорации Wayne — секретный лазер или экспериментальный шокер. Но звериные рефлексы, выкованные годами выживания в карцерах, спасли наёмника: в последний миг он инстинктивно вскинул левое предплечье и чуть сместил корпус.

Световая игла с сухим треском прошила титановую пластину наруча Бэйна, вспорола накачанное плечо и срезала один из вспомогательных шлангов подачи яда. Брызнула чёрная кровь вперемешку с фосфорной жижей.

Брюс попытался довернуть конструкцию, но в этот момент сломанное ребро внутри его груди предательски сместилось, пробив блокаду анальгетиков. Ослепляющая, парализующая вспышка боли обожгла лёгкое. Концентрация лопнула.

ЗАРЯД: 0,0%. ПИТАНИЕ ОТКЛЮЧЕНО.

Кольцо издало сухой металлический щелчок, окончательно погасло и превратилось в холодную мёртвую гайку.

Бэйн зашипел от боли, но даже не покачнулся. Он сжал повреждённое плечо, посмотрел на сочащуюся рану, затем на потухшую руку Брюса, и сквозь прорези намордника вырвался хриплый, глухой смешок:

— Лазерная игрушка из твоих лабораторий? Быстро. Больно. Но неглубоко, мальчик.

Здоровяк резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума:

— Твой фокус кончился. Теперь посмотрим, из чего сделан ты сам.

Брюс не стал тратить секунды на панику. Сдёрнув остывшее кольцо с пальца, он отбросил его в сторону и тут же ушёл в низкую, пружинистую стойку, прижав подбородок к ключице и выставив предплечья жёстким клином.

Уэйн сорвался в контратаку первым.

Нырнув под тяжёлый боковой свинг каторжника, Брюс вложил всю массу тела в короткий, сокрушительный удар основанием ладони в солнечное сплетение, слитным движением вбил локоть в челюсть наёмника и завершил серию рубящим лоу-киком по подколенной чашечке.

Любой уличный боец рухнул бы от такого комбо с пробитыми органами.

Но плоть Бэйна, пропитанная химией, напоминала автомобильную покрышку. Удар в корпус отозвался для Брюса ощущением, словно он со всего размаха врезал кулаком по рельсу. Фаланги обожгло огнём. Бэйн лишь чуть наклонил корпус вперёд, и его массивная рука метнулась наотмашь, как дубовое бревно.

Брюс успел выставить скрещенный блок, но масса нападающего перечеркнула всю технику. Удар смёл защиту, надкостницы предплечий затрещали, и Уэйна отшвырнуло назад на добрых десять футов. Он с грохотом впечатался спиной в борт искорёженного бронетранспортёра.

Остатки воздуха вылетели из лёгких. Прежде чем Брюс успел оторваться от брони, Бэйн уже навис над ним чёрной, удушающей стеной.

Карибский мясник бил не вслепую — он дрался с методичной, хирургической жестокостью карцерного бойца. Заметив, как Брюс бережёт левую сторону, наёмник вогнал тяжёлый армейский ботинок точно в забинтованные рёбра юноши.

Раздался сухой, тошнотворный хруст.

Острая боль пробила сознание Брюса до белой вспышки перед глазами. Он согнулся, судорожно глотая ртом ледяную влагу воздуха, и кровь толчками полилась из разбитых губ на воротник водолазки. Превозмогая болевой шок, парень выбросил пальцы левой руки в прорези маски, целясь в глаза, но Бэйн перехватил запястье прямо в воздухе.

Пальцы гиганта сомкнулись на тонкой кисти железным капканом.

Неторопливо, глядя прямо в расширенные зрачки Уэйна, наёмник вывернул руку против естественного изгиба. Лучевая кость издала глухой, мерзкий треск. Брюс зарычал сквозь зубы, отказываясь орать, но мышцы свело судорогой.

— Ты думал, что построил неприступную цитадель, наследник? — прошипел Бэйн, вдавливая сломанную руку Брюса ему же в грудь и прижимая его к металлу броневика всем весом трёхсот фунтов мяса. — Ты нанял солдат, заперся в башне и двигал фишки по карте. Но власть не живёт в твоих сейфах. Власть — это способность разорвать глотку тому, кто стоит напротив тебя в этой грязи!

Второй удар великана пришёлся точно под дых.

Мир вспыхнул багровым. Тело Брюса оторвало от бронетранспортёра и с размаху впечатало в развороченную брусчатку площади.

Бэйн шагнул следом, методично и страшно вбивая подкованный сапог в плечи, бёдра и перебитые рёбра распростёртого человека. Гранит под затылком Брюса окрасился тёмным. Парень захлёбывался кровью, перед глазами плыли рваные тучи, а тело превратилось в комок разорванных нервов и раскрошенных костей. Сознание держалось только на слепой, животной гордости, заставлявшей пальцы судорожно скрести мокрый камень.

Бэйн остановился. Насос за его спиной со свистом качнул остатки стимулятора.

Наклонившись, наёмник схватил полуживого Брюса за горло и одним мощным рывком вздёрнул его обмякшее тело в воздух, словно тряпичную куклу. Юноша повис в его кулаке. Левая рука плетью болталась вдоль тела, из рассечённого лба кровь заливала глаза, дыхание вырывалось хриплым свистом.

— Твой город сгорит, Уэйн, — тихо, с наслаждением произнёс карибский каторжник. Он перехватил Брюса обеими руками за бедро и плечо, медленно поднимая над головой. Мускулы на спине наёмника вздулись чудовищными буграми. — Суд Сов вернётся на эти улицы, когда я швырну твой переломанный труп на эти ступени. Твоё время вышло, мальчик. Пора ломать хребет твоей сказке!

Бэйн согнул левую ногу в колене, готовясь с чудовищной силой обрушить поясницу Брюса на заострённый стальной наколенник и перерубить позвоночный столб пополам.

Уэйн закрыл глаза, готовясь к удару.

И в этот миг воздух над площадью стал плотным, как вибрирующее желе.

Тр-р-рах!

Пространство разорвало сухим, оглушительным ударом грома без единого облака на небе.

Вдоль ряда застывших машин хлестнула ветвящаяся дуга ослепительных золотых молний. Запах палёной резины и химикатов мгновенно выжгло чистым, сладковатым озоном. Гравий и битое стекло под ногами оторвались от земли, зависнув в воздухе.

В следующую долю секунды в центр площади на скорости полутора махов врубился серый метеорит.

Ударная волна спрессованного воздуха выбила уцелевшие витрины за два квартала от эпицентра. Чудовищная трёхметровая туша Нанауэ, окутанная пляшущими сполохами украденного Спидфорса, врезалась в Бэйна с такой кинетической мощью, будто в карибского наёмника на полном ходу влетел гружёный рудой локомотив.

Хватка гиганта лопнула. Брюс выскользнул из его рук, подхваченный остаточным вихрем гиперзвукового потока, и покатился по брусчатке, рухнув в безопасную нишу у разбитого постамента.

А на ступенях ратуши началась бойня, не имевшая ничего общего с человеческими единоборствами.

Бэйна впечатало в гранитный фасад с такой силой, что вековая кладка раскололась паутиной трёхдюймовых трещин. Прежде чем латиноамериканец успел поднять руки, тяжёлая перепончатая лапа Короля Акул с когтями толщиной в штык-нож намертво пригвоздила его грудину к камню.

Маленькие чёрные глаза Нанауэ — круглые, лишённые век пуговицы древнего глубоководного божества — весело блестели в золотом сиянии молний. Он помнил приказ хозяина о сохранении редких биологических образцов, но милосердие у тихоокеанских хищников всегда выглядело своеобразно.

— Слишком много трубочек у рыбки! — проурчал Нанауэ утробным, булькающим басом, обнажая три ряда треугольных зубов.

Пасть распахнулась, обдав залитое ужасом лицо Бэйна смрадом сырой рыбы и морской соли.

Чудовище резко подалось вперёд, и его челюсти с чавкающим звуком сомкнулись на затылке наёмника, аккуратно перекусив титановый корпус распределителя «Венома». Рывок массивной башки — и металлическая помпа вместе с кусками армированных шлангов и лоскутами кожи была вырвана из черепа гиганта с мерзким треском рвущейся плоти.

Ядовито-зелёная жижа брызнула во все стороны, шипя и разъедая гранитные плиты.

Бэйн взвыл — надсадно, страшно, как ревёт бык на бойне. Потеря стимулятора вызвала мгновенный химический коллапс: его перекачанные мускулы начали судорожно сдуваться прямо на глазах, лопаясь под кожей.

Но Нанауэ только вошёл во вкус.

— Стой смирно, червяк, — радостно пророкотал акулочеловек.

Его широкие ладони, шершавые как наждак, перехватили правое предплечье карибского здоровяка. Короткое движение — и локтевой сустав Бэйна вывернулся наружу с мокрым хрустом разорванных связок. Следом та же участь постигла левую руку: Нанауэ переломил кость через собственное колено с лёгкостью, с какой ребёнок ломает сухую соломинку.

Обезображенный, лишённый яда и обезоруженный титан обмяк в лапах морского чудовища, превратившись в бесформенную груду стонущего мяса.

Акула подняла обмякшую тушу за шкирку и со всего размаха запрессовала поверженного гладиатора в раскрошившийся постамент конной статуи мэра.

Бэйн даже не стонал. Глаза закатились, изо рта толчками шла тёмная венозная пена, а сломанные руки бессильно висели вдоль тела. Всё закончилось за четыре секунды.

Брюс лежал в десяти шагах от места расправы, упираясь здоровым локтем в лужу ледяной воды.

Каждый вдох отзывался в груди раскалённым железом, во рту стоял густой медный привкус крови, перед глазами сгущалась липкая тьма. Сквозь заплывшие веки он видел, как золотые молнии вокруг массивной туши Нанауэ медленно гаснут, впитываясь обратно в его серую шкуру.

Акулочеловек неторопливо развернулся, перешагнул через оторванный бампер броневика и подошёл к лежащему хозяину. Монстр присел на корточки, уперев лапы в колени, и склонил тупорылую морду к самому лицу разбитого юноши.

Его пасть растянулась в широкой, озорной улыбке, обнажив окровавленные десны:

— Хорошая драка, босс! — весело пророкотал Нанауэ, легонько ткнув когтем в плечо Уэйна. — Рыбку поломал, как просил. Не сдохнет, Фриз зашьёт. Пойдём домой, а? Харли обещала целый тазик свиных рёбрышек с чесноком…

Голос гиганта начал удаляться, растворяясь в нарастающем звоне в ушах.

Брюс попытался пошевелить разбитыми губами, но сил не хватило даже на вздох. Перед тем как сознание окончательно провалилось в спасительную черную пустоту, последней мыслью стратега было холодное, горькое осознание: город остался за ним. Но цена оказалась слишком высокой.

Юноша закрыл глаза и позволил темноте накрыть себя с головой. На сегодня этот город принадлежал ему целиком.

Глава 31

Темнота отступала неохотно, словно густая болотная жижа. Первым вернулся слух — монотонный, выверенный, назойливый. В шестидесятигерцовый гул люминесцентных ламп, висевших под пятиметровым потолком из свинцованного бетона, вплеталось сухое ритмичное стрекотание бумажного самописца кардиографа. Игла царапала миллиметровку, фиксируя каждый удар сердца, а где-то глубже, за вибродемпферами и четырьмя дюймами свинцовой обшивки, утробно рокотали двенадцатицилиндровые судовые дизели «Катерпиллер», снабжавшие «Ковчег» автономным током.

Затем пришел вкус. На корне языка осел тяжелый, тошнотворно-сладкий осадок — медицинский морфий пополам с горьким, маслянистым концентратом андийских трав, которыми Памела щедро разбавляла стандартный госпитальный коктейль. Во рту пересохло так, будто туда засыпали пригоршню речного песка. В воздухе стояла плотная, почти осязаемая взвесь: карболка, аптечный спирт, йодоформ и резкий, щиплющий ноздри озон — след работы тяжелых фильтрационных установок и той электрической бури, что Нанауэ приволок за собой с площади у ратуши.

Брюс открыл глаза. Потолок медблока встретил его паутиной кабельных трасс в стальных гофрах и тусклым матовым светом хирургического плафона.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Пальцы отозвались — тупо, с секундной задержкой, словно двигались сквозь застывающий парафин. Левая рука не двигалась вовсе.

Взгляд скользнул вбок. Предплечье покоилось на металлической шине, скованное массивной конструкцией из титановых полуколец и полированных стержней. Четыре чрескостные спицы аппарата Илизарова входили прямо в плоть, намертво стягивая раздробленную лучевую кость. Вокруг входных отверстий багровела воспаленная кожа, смазанная подсыхающим антисептиком. Грудь стягивал тугой компрессионный корсет из эластичного брезента и липучек — ребра напоминали связку битого стекла, готового вспороть плевру при малейшем неосторожном вдохе.

«Двадцать лет, — мелькнула холодная, злая мысль. — Двадцать лет этому телу. Молодое мясо, эластичные связки, монастырские тренировки Хэбэя. И против биохимии Пенья Дуро это не значит ровным счетом ничего».

Самоуверенность, выпестованная легкими победами над провинциальными бандитами и лабораторными триумфами, дала трещину там, на граните у ратуши. Он переоценил человеческую физиологию. Поверил, что если за плечами миллионы долларов, штат гениев и кольцо пришельца, то можно выйти один на один против машины для убийств, не испачкав перчаток.

Брюс скрипнул зубами. Нужно было встать. Прямо сейчас. Власть в «Ковчеге» держалась на страхе, деньгах и безупречном расчете; лежащий пластом калека с капельницей в вене не выглядел хозяином города.

Он напряг брюшной пресс, собираясь спустить босые ноги с высокой хирургической кушетки.

Ответ тела был мгновенным и сокрушительным.

Волна раскаленного свинца ударила под дых. Сломанные ребра с сухим хрустом сместились под тугими бинтами, по нервным окончаниям словно хлестнули оголенным кабелем под напряжением. Воздух с сипом вырвался из легких. Мышцы спины скорчило жестокой судорогой, желудок подкатил к горлу едким спазмом, грозя выплеснуть наружу желчь. Перед глазами вспыхнула серая зернистая рябь, как на ненастроенном кинескопе «Сони» выпуска восемьдесят пятого, и палата накренилась, угрожая провалиться в бездну.

Крупные капли холодного липкого пота мгновенно выступили на лбу, заливая виски. Брюс рухнул обратно на клеенчатую подушку, шумно, с хрипом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Проклятая биология. Земная, хрупкая, жалкая костная ткань.

— Я бы на твоем месте не дергался, парень. Если только не хочешь, чтобы один из обломков четвертого ребра пробил тебе правое легкое и ты захлебнулся собственной кровью прямо на казенной простыне.

Голос прозвучал из затемненного угла у входа в шлюз — ровный, хриплый от бесконечного дешевого табака, лишенный всякого следа паники или почтения.

Там, привалившись спиной к серой крашеной переборке, сидел Слейд Уилсон. На нем были потертые полевые штаны цвета оливы, тяжелые армейские берцы и расстегнутая куртка М-65, пахнущая оружейным маслом CLP, гарью и залежалым пайковым кофе. Единственный глаз наемника, холодный и блеклый, как мутная океанская вода, не мигая смотрел на Уэйна. На коленях Слейда лежал разобранный дробовик «Ремингтон 870»; ветеран неторопливо протирал затвор промасленной ветошью.

Брюс медленно повернул голову. Каждое микродвижение отзывалось тупой пульсацией в затылке.

— Сколько я… был в отключке? — вытолкнул он из пересохшей гортани. Голос звучал чужой, надтреснутый.

— Восемнадцать часов, — Уилсон отложил деталь на тумбочку, щелкнул дешевой зажигалкой «Зиппо», прикуривая помятую сигарету без фильтра, и выпустил сизый вонючий клок дыма в вытяжку. — Девчонки извели на тебя литр какого-то болотного пойла и двойную дозу калипсола. Докторша с бруклинским говором металась вокруг стола как ошпаренная кошка, а рыжая травница чуть не перегрызла глотку Фрису, когда тот предложил загнать тебя в криостазис для сращивания тканей.

— Слейд… — предупреждающе прохрипел Брюс.

— Что «Слейд»? — Уилсон даже бровью не повел. Он выпустил еще одну струю дыма, глядя на Уэйна с мрачным пренебрежением старого пса, повидавшего слишком много самонадеянных юнцов с офицерскими шевронами. — Ты чуть не сдох, босс. Окончательно и бесповоротно. Я видел таких умников во Вьетнаме. Парни из Лиги плюща прилетали в Сайгон, начитавшись Сунь-цзы, вешали на пояс новенькие «Кольты» и думали, что война — это партия в бридж. А через неделю их кишки наматывали на гусеницы бронетранспортеров где-нибудь под Кхешанью.

Слейд встал, засунул руки в карманы куртки и подошел к кушетке. Тень его массивной фигуры легла на лицо Брюса.

— Ты возомнил себя богом, потому что напялил на палец зеленую побрякушку. Но против парня, который вырос на помойке Санта-Приски и жрал битое стекло на завтрак, твоя гребаная университетская гимнастика ничего не стоит. Он читал твои стойки еще до того, как ты переносил вес тела. Он затянул тебя в ближний размен, вымотал твою волю, а потом сломал, как сухую ветку. Если бы не полубог с акульей пастью, тебя бы сейчас отскребали лопатой от гранитных ступеней ратуши. Твой хребет чудом остался цел. Буквально на полсекунды разминулся с его коленом.

Брюс закрыл глаза, справляясь с новой вспышкой боли. Уилсон был прав, и это бесило сильнее всего. Гордыня. Он посчитал, что интеллект двадцать первого века и знание чужих слабостей автоматически делают его неуязвимым. Ошибка новичка.

— Город? — коротко спросил Брюс, не открывая глаз. — Что на улицах?

Слейд хмыкнул, стряхивая пепел в пустую банку из-под армейской тушенки.

— Мы зачистили периметр. К шести утра у ратуши не осталось ничего, кроме свежего асфальта и битого стекла. Два наших сгоревших броневика утащили тяжелыми тягачами Wayne Maritime до того, как открылись первые пончиковые. Полицейский комиссар получил пухлый конверт и личный звонок из офиса окружного прокурора. Твой Фокс не зря ест свой хлеб: в восемь утра городские службы уже объявили, что взрыв и пальба — результат ликвидации подпольного склада боеприпасов колумбийского картеля силами сводной группы ATF и Национальной гвардии.

— А пресса? — губы Брюса тронула слабая, ядовитая усмешка. — Лоис? Вики?

— Лейн сидит на заднице ровно, отрабатывает свою сделку и копает под Лютора. А твоя блондинка с телеканала, Вэйл, выпустила эксклюзивный спецвыпуск с вертолета. Картинка что надо: дымящиеся руины, оцепление «Авангарда» с шевронами федералов и проникновенный голос за кадром о том, как доблестное правосудие защищает покой налогоплательщиков. Обыватели схавали. Они сейчас больше спорят о том, поднимут ли налог на бензин и кто победит в Супербоуле.

Уилсон замолчал, затушил окурок о подошву ботинка и сунул окурок в карман. Военная привычка — не оставлять следов.

— А теперь о главном, — тон Слейда стал жестче. — О том куске мяса, который притащил Нанауэ.

Брюс с трудом приподнял веки:

— Бэйн жив?

— Живее всех живых, чтоб его разорвало, — сплюнул Уилсон. — Акулыч выполнил твой приказ не превращать его в фарш. Но деликатности от трехметровой рыбы ждать не приходится. Он влетел в него на полутора Махах. Зрелище было еще то: асфальт вздыбился, фонарные столбы срезало ударной волной. Нанауэ вырвал эту дрянную помпу у него из затылка прямо с куском черепной надкостницы и шлангами. Зеленая жижа хлестала во все стороны. А потом, чтобы верзила не трепыхался, заломал ему обе руки за спину и провернул суставы. Локтевые кости торчат наружу, связки в кашу.

Слейд подошел к монитору на стене и щелкнул тумблером. Черно-белый выпуклый экран кинескопа замерцал помехами, явив зернистое изображение изолятора временного содержания на четвертом ярусе.

Камера была глухой, обшитой рифленым железом. В центре, прикованный к вмурованному в бетон массивному хирургическому столу цепями толщиной в руку, лежал гигант. Лицо Бэйна было залито засохшей бурой коркой, грудь ходила ходуном, а неестественно вывернутые руки были зафиксированы тяжелыми вольфрамовыми струбцинами. Затылок представлял собой месиво из рваной кожи и запекшейся сукровицы, откуда торчали обрубки титановых переходников.

Но его глаза были открыты. Они лихорадочно горели во тьме карцера — без капли страха, налитые первобытной, сконцентрированной злобой.

— Он очнулся два часа назад, — глухо произнес Слейд, глядя на экран. — Без своего стероида у него ломка, давление зашкаливает за двести, температура под сорок. Обычный человек уже сдох бы от болевого шока или отека мозга. А этот зверь даже не стонет. Только хрипит.

— Что он сказал? — спросил Брюс.

— Он не разговаривает со штурмовиками. И на Флэга плюнул кровью. Но передал одно сообщение для тебя. Сказал: «Передайте мальчику с зеленым огоньком, что стены его погреба не спасут его от темноты. Я хочу видеть архитектора». Он ждет тебя, Брюс. И если ты спросишь моего мнения — пристрели ублюдка прямо сейчас через смотровой глазок. Пуля сорок пятого калибра с гидрошоком в правый висок решит все проблемы дешевле, чем твои криогенные гробы.

Брюс покачал головой — резкая боль снова полоснула по вискам, но взгляд его оставался ледяным.

— Нет, Слейд. Бэйн останется жив. Мне нужны формулы его «Венома». Мне нужна его связь с теми остатками Сов, которые оплатили его билет первого класса из Колумбии. И мне нужно, чтобы он понял, кто здесь хищник, а кто — запертое в клетке сырье.

В коридоре за тяжелой бронированной дверью медблока послышался тяжелый, сотрясающий плиты перекрытия грохот шагов, сопровождаемый тихим, сухим потрескиванием статических разрядов.

— Кажется, — криво усмехнулся Слейд, поворачиваясь к шлюзу, — твоя группа поддержки прибыла. И у них с собой подарки.

Бронированная створка шлюза дернулась, с шипением стравила масло из гидропривода и с глухим металлическим «бум» ушла в паз стены.

В палату вместе с холодным сквозняком ворвался такой густой океанский дух, что больничная вонь — спирт, карболка и приторная ромашковая настойка Памелы — испарилась за секунду. Пахло штормом, солью, мокрой скалой, машинной смазкой и сырой говядиной зернового откорма.

Стальной рифленый пол даже не скрипнул — он просел.

В проем, аккуратно подобрав плечи, ввалилась трехметровая темно-серая туша.

Нанауэ двигался по-кошачьи плавно, перекатываясь на широких перепончатых ступнях. Вдоль его спинного плавника и по жабрам с сухим треском пробегали крошечные золотые дуги — Спидфорс лениво искрил в его хрящах, стекая искрами в медные полосы заземления. Поверх бронежилета на полубоге красовался замызганный поварской фартук из плотной парусины, а в чудовищной лапе с когтями размером с охотничий нож он нес увесистый черный чемодан из графита и свинца.

Остановившись у кушетки, акулочеловек моргнул белесой пленкой и уставился на Брюса круглыми, черными как смола глазами.

— О, ожил! — бас Нанауэ зарождался где-то в районе его бездонного желудка, отчего ампулы на столике мелко задребезжали. В пасти мелькнули четыре ряда треугольных зубов. — А я уже прикидывал, где в этом болоте искать другого босса с нормальным винным погребом и подпиской на философские журналы. Ты выглядишь паршиво, Брюси. Прямо как тунец, которого забыли в трюме на три недели.

— И тебе привет, — Брюс выдавил кривую усмиренную улыбку, стараясь не шевелить перебинтованными ребрами. — Спасибо, что не дал ему оторвать мне голову.

— Да брось, чистый эгоизм, — Нанауэ опустил тяжеленный кейс на инструментальный столик с мягким стуком. Ножки стола жалобно подогнулись. — Сенека как-то писал Луцилию: «Иногда даже жить — это акт мужества». Но лезть с голыми кулаками под двухметрового стероидного маньяка — это не мужество, Брюс. Это чистая клиника. Я когда тебя с гранита соскребал у ратуши, ты хрустел громче пачки крекеров. Я думал, ты в воздухе рассыплешься, пока я тебя до «Ковчега» на себе волок.

— Монастырские стили Хэбэя дают хорошую растяжку, Нанауэ.

— Ага, против монахов в шелковых пижамах. А у того парня из затылка торчали шланги с зеленым самогоном. Я же предлагал тебе нормальный рабочий план: захожу со спины на полутора Махах, сношу ему обе голени, и мы спокойно пьем кофе, пока он истекает соплями. Нет, тебе надо было выйти красиво. В смокинге. С зеленым колечком.

Акул тяжело вздохнул, поправил фартук и с досадой поморщился:

— Кстати, твоя пигалица из Бруклина… Харлин. Ужасно невоспитанная особа. Обещала мне таз говяжьих ребрышек в медовой глазури, если я доставлю тебя с пульсом. Я приволок. И что? Она заперлась в лаборатории, полощет колбы в формалине и орет на санитаров дурным голосом. Пришлось на складе жрать мороженую лопатку прямо с костью. Лед на зубах скрипит, вкуса ноль. Варварство.

— Я выпишу Фоксу чек на фуру нормального ангуса, — хрипло усмехнулся Брюс. — Открой кейс.

Нанауэ щелкнул тугими замками. Двухдюймовая крышка отошла с мягким пшиком вакуумного уплотнителя.

Палату залило ровным, густым изумрудным светом. Никакого треска, никакой нестабильности. В черном поролоне рядом с массивной кристаллической батареей лежало кольцо сектора 2814 — спокойное, гладкое, пульсирующее чистой космической энергией.

— Заправлено под завязку, — Нанауэ скрестил лапищи на груди. — Никакого желтого дыма. Светит как витрина ювелирного на Пятой авеню.

— Наш сиреневый консультант не дергался? — Брюс скосил глаза на темный коридор за шлюзом.

— Он попытался включить высокомерного аристократа, — оскалился полубог. — Я начертил на полу куском мела черту в трех метрах от батареи и объяснил простую истину пищевой цепочки: если его костлявая ладонь пересечет эту полосу, я оторву ему руки и съем их без соли и перца. Скорость вообще поразительно проясняет сознание, маленький босс. Когда собеседник понимает, что ты можешь снять с него кожу раньше, чем он успеет моргнуть, все разногласия решаются удивительно конструктивно. Он стоял по стойке смирно и диктовал мне клятву по слогам, как примерный второгодник.

— Это называется не конструктивностью, порождение сточных вод, — донесся из коридора холодный, ядовитый голос. — Это называется вынужденной брезгливостью цивилизованного разума перед лицом грубой биомассы.

В свет ламп неторопливо шагнул Таал Синестро.

Он выглядел так, будто только что сошел с парадного плаца, а не сидел под замком на чужой планете. Строгий серый комбинезон из огнеупорной ткани без единой складки, руки сцеплены за спиной, тонкие усики аккуратно подстрижены, а янтарные глаза смотрели на мир с царственным презрением. О его статусе пленника напоминал лишь пятидюймовый рубец на затылке: титановые скобы стягивали кожу прямо над вольфрамовым бугорком термитной капсулы.

Коругарец подошел к кровати, смерил взглядом спицы аппарата Илизарова на предплечье Брюса, мешки под глазами и криво усмехнулся:

— Какое торжество земной биологии. Архитектор тайных войн, гроза ночных портов — и сломан банальным мутантом из колониальной каталажки. Если Стражи увидят эту картину через телеметрию, они сочтут высадку десанта излишней тратой ресурсов. Достаточно прислать сюда парочку санитаров с носилками.

В дальнем углу Слейд Уилсон громко сплюнул табачную жвачку и нарочито неспешно положил тяжелую ладонь на цевье дробовика. Нанауэ даже ухом не повел — только сладко зевнул во всю свою полутораметровую пасть, показав частокол белых клыков.

— Остынь, Таал, — Брюс даже не поморщился. — Ты дышишь готэмским воздухом только потому, что я пока не нажал кнопку на таймере. И ты сам заглушил передатчик на Оа, потому что прекрасно знаешь: твои синие начальники за потерю кольца по головке не погладят. Давай ближе к физике. Кольцо перегрелось. Выбило паразитную желтую вспышку и отключилось посреди драки. Какого черта?

Синестро подошел к столу, глядя на мерцающий изумрудный артефакт сверху вниз:

— Потому что ты дикарь, Уэйн. Богатый, начитанный, но дикарь с дубиной. Тебе в руки попал совершенный инструмент управления реальностью, а ты начал колотить им по граниту, как молотком по наковальне. Я смотрел записи Нигмы. Твои конструкции — это же архитектурное убожество.

— Против Оливера Куина это сработало идеально.

— Тот лучник был человеком с палкой и веревкой! — отрезал Синестро. — А этот монстр вкачал в себя токсин и бил с нарастающей кинетикой. Что произошло, когда он начал продавливать твои щиты? Честно скажи. Что творилось у тебя в голове?

Брюс помолчал пару секунд, чувствуя, как в горле першит от сухости.

— Мышцы трещали, — признал он. — Воздух кончился. Ребра начали лопаться.

— Боль, — Синестро скрестил руки на груди. — Обычный, убогий биологический страх мяса перед мясорубкой. Твой организм завизжал от паники. А изумрудный спектр не имеет изоляции от твоего подсознания. Даже когда заряд подходит к нулю. Как только ты впустил в ментальный контур мысль «он меня сейчас сломает», чистота изумрудной воли смешалась с желтой примесью ужаса. Страх — это яд для матрицы кольца. Оно отключилось не от слабости, Уэйн. Оно заблокировало подачу энергии, чтобы не взорваться прямо на твоем пальце. Оно спасло тебе жизнь, идиот.

Нанауэ задумчиво хмыкнул, склонив массивную голову набок:

— Звучит разумно, босс. Марк Аврелий говорил: «Беда не в том, что плоть уязвима, а в том, что разум соглашается с ее поражением». Ты запаниковал на клеточном уровне.

— Отключить болевые рецепторы усилием воли невозможно, Синестро, — холодно парировал Брюс. — Я человек, а не криптонский робот.

— А тебе и не нужно их отключать, — коругарец впервые криво, хищно ухмыльнулся, и в этой ухмылке промелькнул азарт настоящего инструктора. — Тебе нужно перестать быть каменщиком. Изумрудный свет не должен принимать на себя кинетический удар. Он должен перенаправлять его по касательной. Забудь про свои бетонные плиты. Воля — это не наковальня, это паутина натяжений.

Синестро кивнул на открытый кейс:

— Надевай его. Прямо сейчас. Хватит валяться в тряпках. Я научу тебя, как заставить свет держать твой скелет вместо этих нелепых металлических спиц.

Изумрудный свет из открытого графитового кейса заливал палату тяжелым, маслянистым сиянием, от которого тени на выкрашенных серой эмалью переборках казались вырезанными из черного картона. Воздух вокруг батареи едва слышно зудел — не звук, а скорее ультразвуковая вибрация на частоте около двадцати килогерц, от которой в запломбированных зубах начинало противно ломить.

В углу бокса, на перевернутом цинке из-под артиллерийских выстрелов, сидел Нанауэ. Толстый стальной ящик глухо потрескивал под тремя сотнями килограммов живого веса. Одной лапой — когтем указательного пальца, размером со штык-нож морской пехоты — полубог филигранно двигал крошечную костяную фигурку на карманной дорожной шахматной доске с магнитными пазами. В другой руке он держал холодный кусок запеченного говяжьего огузка фунтов на шесть, методично откусывая от него по полфунта за раз и даже не утруждая себя долгим жеванием.

— Конь на эф-три, — пророкотал Нанауэ, не глядя на гостей. Из его пасти донесся сочный хруст хряща. — Защита Алехина. Смелая попытка навязать белым позиционную суету на ранней стадии. Сципион Африканский оценил бы: заманить конницу Нумидии в узкое дефиле, а потом накормить пехотой. Синестро, твой ход в двадцать третьей партии был столь же самонадеянным. Твой ферзевый фланг трещит по швам.

Синестро даже бровью не повел. Он стоял в полушаге от медицинской койки Брюса, заложив руки за спину в идеальной парадной стойке, и смотрел на Уэйна с тем ледяным, клиническим интересом, с каким вивисектор разглядывает редкую лягушку на пробковой доске.

— Сфокусируйся на мясе, чешуйчатый, — сухо процедил коругарец, не поворачивая головы. — Твои примитивные восторги перед земной тактикой столь же нелепы, как попытка научить корову термодинамике.

Синестро перевел взгляд на кольцо в кейсе, затем — на перебинтованную грудь Брюса и спицы аппарата Илизарова, намертво стягивающие разорванную руку.

— Итак, Уэйн. Давай препарируем твою так называемую дуэль у ратуши. Без соплей и без оправданий.

Брюс медленно повернул голову на жесткой клеенчатой подушке. Обезболивающий настой Айсли притуплял адскую пульсацию в сломанных костях, но оставлял во рту вкус пережженной полыни и сырого торфа.

— Я слушаю, Таал.

— Ты дрался как кузнец, у которого отобрали молот и всучили скрипку Страдивари. — Синестро сделал шаг ближе, и изумрудный свет очертил резкие, хищные скулы его темно-фиолетового лица.

— Он весил сто шестьдесят килограммов чистого веса под мутагеном и несся со скоростью шестьдесят миль в час, — холодно отозвался Брюс. — Кинетическая энергия удара превышала импульс столкновения с пикапом.

— И? — голос Синестро хлестнул, как хлыст. — Ты идиот, Уэйн. Архитектурный кретин. Твердый свет изумрудного спектра не обладает молекулярной решеткой земной стали. У него нет предела текучести, его нельзя согнуть или заклепать. Его плотность прямо пропорциональна чистоте нейронного импульса в твоей коре головного мозга.

Коругарец наклонился ниже. Его желтые немигающие глаза сверлили лицо Брюса:

— Когда Бэйн врезался в твой первый щит, что почувствовал твой мозг? Он почувствовал отдачу. Ты же сам завязал кинетический контур на свои собственные проприоцепторы! Ты хотел почувствовать удар, чтобы рассчитать баланс тела. И твое хрупкое, переоцененное обезьянье тело взвыло от ужаса. Твои кости затрещали еще до того, как он коснулся тебя пальцем.

В углу Нанауэ смачно проглотил очередной кусок говядины и щелкнул костяной пешкой:

— Аристотель называл это «трагедией узкого восприятия», маленький босс. Ты привык доверять мышцам. А мышцы — это всего лишь белок с водой, они склонны паниковать, когда их собираются расплющить о гранит.

— Замолчи, Нанауэ, — выдохнул Брюс и снова посмотрел на пришельца. — Допустим. Кинетическая отдача пошла в обратную связь. Но кольцо держало нагрузку...

— Это не был внешний сбой. Это был ты. Чистый спектр воли резонирует на длине волны пятьсот двадцать нанометров. Это абсолютная уверенность. Это геометрия аксиомы: дважды два равно четырем, прямая есть кратчайшее расстояние между точками. Но когда эта гора мяса занесла над тобой кулак, в твоем гипоталамусе сработал древний первобытный триггер. Всплеск адреналина. Микроспазм сосудов. Мысль: «Он меня убьет». Доля секунды, Уэйн. Ты даже не успел ее осознать. Но для кольца эта мысль прозвучала как удар колокола. Страх. Сомнение. Биологический шум смертного мяса, увидевшего свою могилу.

Синестро выпрямился и скрестил руки на груди.

— Желтый спектр — это паразит. Это энтропия. Когда страх коснулся матрицы кольца, оно среагировало по протоколу аварийной защиты: разорвало цепь питания, чтобы предотвратить детонацию накопителя у тебя на пальце. Ты сам выдернул вилку из розетки, потому что испугался боли.

В палате повисла тишина. Слышно было лишь, как игла кардиографа с тихим шорохом царапает ленту, отсчитывая ровные шестьдесят два удара в минуту.

Брюс лежал неподвижно. Мысли в голове выстраивались в четкую, жесткую цепочку. Анализ без самобичевания — чистая логика деконструкции. Синестро был прав. Привычка контролировать бой через физическое тело, вбитая годами восточных монастырей, сыграла с ним злую шутку. Он пытался драться кулаками, используя космический артефакт как тяжелую латунную кастет-перчатку.

— Хорошо, — негромко произнес Брюс. — Ошибку я понял. Каково решение?

— Решение — перестать мыслить как кусок мяса, — отчеканил Синестро. — Воля — это не наковальня. И не кувалда. Воля — это направленный вектор напряжения. Зачем встречать несущийся поезд лобовой стеной, тратя гигаватты ментальной энергии, если можно выставить под углом в два градуса микроскопическую плоскость скольжения и позволить его собственной массе сбросить его под откос?

Коругарец поднял правую руку. Его длинные изящные пальцы описали в воздухе плавную, текучую дугу:

— Структуры должны быть динамическими. Не монолиты, а вантовые фермы. Тенегрити. Микроволокна. Если противник наносит удар силой в десять тонн, ты не строишь барьер на десять тонн. Ты создаешь сетку микроскопических демпферов толщиной с паутину, которые расщепляют единый кинетический вектор на миллион рассеянных микроимпульсов и сбрасывают их в землю через твои подошвы. Ты должен стать не плотиной, о которую разбивается прибой, а волнорезом.

— Звучит красиво, — Брюс прищурился, глядя на пришельца сквозь полумрак. — Но у меня к тебе другой вопрос, советник. Почему ты так стараешься? Ты презираешь людей. Ты считаешь меня выскочкой из захолустья галактики. Зачем тебе учить меня выживать?

Синестро медленно повернул голову к экранированному шкафу, где на мониторе Нигмы в режиме реального времени обновлялись спутниковые карты сектора.

— Потому что я реалист, Уэйн, — в голосе коругарца зазвучала холодная сталь. — Если ты сдохнешь на этом столе от жировой эмболии или пробитого легкого, что произойдет с этой базой? Этот радиоуправляемый детонатор у меня в черепе настроен на периодический сигнал твоего шифратора. Твой труп остынет — и через сорок минут три тысячи градусов термита выжгут мне продолговатый мозг.

Он криво усмехнулся:

— Но даже если бы этой игрушки не было. Твоя смерть ввергнет этот город в хаос. Твоя акула сойдет с ума и начнет жрать прохожих на Бродвее. Военные с базы Неллис и шавки Уоллер вскроют этот бункер автогеном за трое суток. Они выпустят марсианина, они расковыряют криптонитовые замки саркофага Кента — и эта планета сгорит в огне за две недели. А затем прибудет следственная группа Корпуса. Они увидят труп Сура, растерзанную батарею и меня — без кольца, посреди пепелища. Трибунал на Оа не знает снисхождения. Меня отправят гнить на рудники Наутилы.

Синестро подошел к самой кушетке, нависнув над Уэйном:

— Мне не нужен твой героизм. И мне плевать на твои детские травмы. Мне нужен функциональный, хладнокровный диктатор во главе этой цитадели. Тот, кто держит монстров в стазисе, строит орбитальный щит и способен вести войну по законам логики, а не гормонов. Ты создал порядок из готэмской помойки. И я не позволю тупому латиноамериканскому громиле с банкой стероидов все это разрушить только потому, что ты не умеешь распределять векторы твердого света.

Нанауэ в углу тихо захлопал огромными ладонями. Звук был похож на удары мокрых весел о борт лодки.

— Браво, консул. Цицерон в сенате против Катилины. Очень убедительно. И главное — никакой сентиментальности. Чистый римский прагматизм.

Брюс глубоко, ровно вдохнул, чувствуя, как ткань бандажа сопротивляется расширению грудной клетки. Боль была на месте — острая, колющая, реальная. Но туман в голове рассеялся.

— Достань кольцо из кейса, Синестро, — приказал Брюс. — Положи на столик рядом со мной.

Коругарец шагнул к открытому чемодану. Нанауэ мгновенно перестал жевать, его маленькие черные глазки сузились, а чешуя на затылке натянулась, готовая к сверхзвуковому рывку. Синестро даже не посмотрел на акулу: двумя пальцами он аккуратно, за самый краешек оправы, поднял мерцающий зеленый ободок и положил его на эмалированный лоток у правой руки Брюса. Никаких резких движений. Абсолютный контроль.

— Теперь забудь про мышцы, — тихо сказал Синестро, отступая на шаг. — Твое тело сломано. Оно бесполезно. Не пытайся опираться на скелет. Свет должен стать твоим новым каркасом. Не броней снаружи, Уэйн. Опорой изнутри. Прикажи ему течь по линиям напряжения.

Эмалированный медицинский лоток стоял на краю инструментального столика, в полудюйме от свесившейся правой руки Брюса.

Зеленый перстень лежал на металле тихо, но пространство вокруг него вибрировало. В сухом воздухе операционного бокса пахло озоном, нагретым стеклом и кварцевыми лампами.

Брюс пошевелил пальцами здоровой правой руки. Даже это элементарное движение отозвалось тупой пульсацией под ключицей: мышечный корсет шеи и спины был намертво скован защитным спазмом, оберегавшим сломанные ребра. Пальцы казались чужими, отекшими, холодными от влитого в вену морфия с экстрактом Айсли.

Он протянул руку и коснулся холодного ободка.

Металл кольца не походил ни на титан, ни на платину. На ощупь он был абсолютно гладким, словно кусок полированного метеоритного стекла, остуженного до нуля градусов. Стоило пальцу соскользнуть внутрь оправы, как кольцо само — с едва уловимым маслянистым щелчком — сжалось точно по размеру сустава.

Связь замкнулась.

Изумрудная вспышка не ослепила глаза — она ударила прямо в затылочные доли мозга. Это было похоже на то, как если бы в ушную раковину с расстояния в фут выстрелили из крупнокалиберного стартового пистолета: в голове загудело, а перед внутренним взором развернулась чудовищная, бесконечная бездна координат, спектров и пульсирующих силовых узлов сектора 2814.

В следующую же секунду биология нанесла ответный удар.

Организм двадцатилетнего тела, напичканный адреналином, воспалительными цитокинами и травматическим шоком, среагировал на чужеродное вторжение паническим спазмом. Нервные окончания в раздробленном левом предплечье вспыхнули миллионом раскаленных игл. Спицы Илизарова заныли так, будто их проворачивали в кости ржавыми плоскогубцами. Четвертое и шестое ребра словно проткнули легкое изнутри.

Монитор ЭКГ на стойке заверещал истеричной сиреной: частота пульса прыгнула со ста двадцати к ста шестидесяти. Игла самописца дернулась, заливая чернилами край бумажной ленты.

— Держи ритм, смертный! — хлестнул из полумрака голос Синестро. — Отсеки шум! Не слушай плоть!

Брюс зажмурился. Во рту стоял медный привкус собственной прикушенной губы.

На долю секунды в центре изумрудного ядра кольца действительно зародилась грязная, мутная искорка цвета жженой серы — паразитный сигнал ужаса, крик животного, попавшего лапой в капкан. Кольцо требовало команды: оно готовилось выстроить тяжелый свинцовый купол, навалить тонны твердого света, чтобы укрыть хозяина от надвигающейся агонии.

«Нет. Стоп», — приказал себе Брюс.

Холодный разум попаданца — зрелого мужчины, оказавшегося в чужой телесной оболочке и смотревшего на этот мир через призму ледяного расчета — включил внутренний тумблер.

Он не стал бороться с болью. Он просто вынес свое сознание за ее пределы. Боль — это всего лишь электрический потенциал в аксонах. Ноцицепторы отправляют деполяризацию в спинной мозг, таламус переводит ее в субъективное страдание. Это не он сам. Это аппаратура. Приборная панель сломанной машины.

Вектор. Тенегрити. Распределение нагрузки.

Вспышка серы захлебнулась. Желтый мусор выгорел, не успев родиться. Изумрудный свет стал кристально чистым, глубоким, плотным, словно жидкий хризоберилл, нагретый до пяти тысяч кельвинов.

По палате прокатилась волна наведенного электромагнитного поля. Выпуклые кинескопы медицинских стоек затрещали, развертка на экранах поплыла крупными горизонтальными полосами, превращая графики в зеленую рябь. Высоковольтные трансформаторы аппаратуры взвыли на высокой ноте и притихли, заглушенные монолитным полем воли.

Кольцо ожило.

Но из него не вырвались гигантские кулаки, сияющие щиты или броневые кирасы с геральдикой. Брюс проектировал конструкцию не как супергерой, а как ведущий инженер оборонного НИИ.

Из изумрудной печатки по коже побежали тончайшие, толщиной в человеческий волос, зеленые капилляры. Они текли не снаружи — они устремились под ткань больничной рубахи, оплетая тело сложнейшей паутиной пространственных вантовых ферм. Твердый свет матовой, почти невидимой пленкой просочился сквозь поры, продублировал фасции, обвил мышечные волокна и лег строго параллельно костным структурам.

Над левым предплечьем вспыхнула сложная призматическая манжета: микроскопические распорки из твердого света замкнулись вокруг титановых спиц Илизарова, намертво приняв на себя все осевые и крутящие моменты. Нагрузка на сломанную лучевую кость упала до абсолютного нуля.

Вдоль грудной клетки развернулась демпферная микросетка: гибкие световые ребра легли между сломанными костями, превратив грудину в подвесную мостовую конструкцию. Каждый вдох перестал быть пыткой — кинетическое натяжение сетки раздвигало ребра с математической точностью, полностью изолируя треснувшие участки от дыхательных движений. Вдоль позвоночника, повторяя изгиб лордоза, вытянулся силовой киль, разгрузивший поясницу.

Это не было доспехом. Это был матовый, едва мерцающий в полумраке биомеханический экзоскелет, интегрированный прямо в кинематику тела. Зеленые линии лишь слегка просвечивали сквозь бледную кожу и серый хлопок госпитального белья, пульсируя ровным, умиротворяющим неоном.

Тишина в боксе стала абсолютной. Слышно было только, как в углу шипит перегретый катод старого японского монитора.

Брюс медленно, не задерживая дыхания, опустил обе босые ступни на рифленый стальной пол.

Никакого хруста. Никакого слепого спазма в диафрагме. Металлический звон аппарата Илизарова затих — титановые кольца больше не вибрировали от мышечной дрожи, зажатые в невесомые тиски поля.

Брюс перенес центр тяжести вперед и встал.

Движение вышло неестественно плавным, текучим, словно гравитация в радиусе двух ярдов внезапно уменьшилась вчетверо. Световой каркас сработал безупречно: микроскопические силовые соленоиды из твердого света сработали на растяжение и сжатие, приняв девяносто пять процентов массы тела на себя. Сломанные кости просто висели внутри силовой люльки, не испытывая ни малейшего механического давления.

Выпрямился во весь рост — двадцать лет, широкий разворот плеч, бледное лицо со шрамами и абсолютно пустой, холодный взгляд.

Он сделал первый шаг. Плита пола под ногой даже не звякнула. Второй шаг. Шаг хищника, вернувшегося в форму.

В дальнем углу у переборки Слейд Уилсон медленно вынул изо рта окурок. Единственный глаз старого наемника сузился, оценивая механику движений с чисто прикладным цинизмом ветерана.

— Черт меня дери, — негромко протянул Слейд, стряхивая пепел прямо на свои берцы. — Никаких трико с трусами поверх штанов. Никаких плащей. Чистый полевой экзопротез. Если бы у парней в джунглях под Данангом было такое дерьмо, мы бы маршировали по Ханою еще в шестьдесят восьмом. Сколько эта штука жрет энергии?

— При такой схеме рассеивания — микроамперы волевого импульса, — не оборачиваясь, ответил Брюс. Голос звучал ровно, глубоко, без малейшей одышки.

Он поднял левую руку. Раздробленное предплечье послушно описало полукруг в воздухе. Ни укола боли, ни натяжения связок. Спицы Илизарова казались не хирургической пыткой, а частью сложного заводского станка.

Синестро стоял у инструментального стола, скрестив руки на груди. Тонкие усики на его пурпурном лице чуть дрогнули, а в золотистых глазах на миг промелькнуло нечто, что у любого другого существа назвали бы искренним изумлением. Впрочем, офицер Корпуса мгновенно вернул себе маску ледяного превосходства.

Он сдержанно, едва заметно наклонил голову:

— Тенегрити. Распределение по векторам растяжения вместо компрессии. Вантовые фермы.

Синестро подошел на шаг ближе, оглядывая Брюса со спины:

— Большинство новобранцев на Оа, получив кольцо, первым делом создают огромные мечи, крылья или чудовищ своего родного мира. Детская психология приматов: компенсация слабости визуальным шумом. Ты же построил вантовый мост внутри собственной кровеносной системы. Прагматично. Холодно. Без капли самолюбования.

Коругарец криво усмехнулся краешком тонких губ:

— Ты быстро учишься, Уэйн. Для вида, который едва научился расщеплять атом и до сих пор стирает белье щелоком.

— Мне незачем красоваться перед зеркалом, Таал, — Брюс медленно сжал левый кулак: силовые микроволокна под кожей вспыхнули ярче, фиксируя пястные кости. — Мне нужно закончить начатое. Наш гость в карцере временного содержания ждет аудиенции.

Уэйн повернулся к шлюзу медблока:

— Посмотрим, насколько крепка его воля, когда из нее выкачают химию. Слейд, остаешься на контроле периметра. Синестро — шаг влево от кейса с батареей, и Нанауэ оторвет тебе второе плечо.

Брюс шагнул к выходу в коридор. Его походка была безупречной: легкая, бесшумная поступь человека, который заменил хрупкую биологию чистой геометрией космоса.

Коридор минус третьего яруса «Ковчега» тянулся на добрую сотню ярдов вперед, уходя вглубь бывших соляных выработок Старого Готэма.

Здесь пахло иначе, чем в чистом хирургическом боксе: к запаху едкого формалина, хлорамина и подсыхающей масляной краски примешивался глухой, сырой дух вековой каменной соли, машинного масла и мокрого бетона. С потолка, забранного в тяжелую стальную сетку, свисали длинные люминесцентные трубки в пыленепроницаемых стеклянных плафонах. Лампы мерно гудели на частоте шестьдесят герц, заливая пол из полированного базальтобетона мертвенно-бледным светом.

Брюс шел вперед размеренно и плавно, не оставляя звука шагов.

Его босые ступни мягко касались холодного пола, но никакого холода он не чувствовал. Тончайшая зеленая паутина твердого света, пронизывавшая фасции и обнимавшая кости, работала с математической точностью. Каждый шаг рассчитывался силовыми соленоидами экзоскелета: при приземлении пятки импульс рассеивался по вантовым нитям, а при отрыве носка микронные силовые плоскости мягко толкали тело вперед. Титановые полукольца аппарата Илизарова на левом предплечье застыли неподвижно, зафиксированные в жестком призматическом коконе. Сломанные ребра висели в невесомой люльке натяжения. Боль не исчезла полностью — она осталась где-то на далекой периферии сознания, превращенная дисциплиной разума в безликие показания приборов.

Позади, отставая на два шага, тяжело ступал Нанауэ.

Трехметровый полубог сменил брезентовый фартук на свежую разгрузку «Авангарда», натянутую прямо поверх броневой чешуи. В широких перепончатых лапах он крутил крошечную шахматную пешку из слоновой кости, задумчиво разглядывая своды тоннеля. Вдоль его спинного плавника все еще пробегали редкие золотистые искры, тихо щелкавшие при контакте с сырым воздухом.

— Архитектура древних катакомб всегда меня восхищала, Брюс, — негромко пророкотал Нанауэ, и его низкий грудной бас эхом раскатился по бетонной трубе коридора. — В Риме под холмом Эсквилин были так называемые «puticuli» — глубокие общие колодцы для бедноты и преступников. Гораций писал, что там стояла невыносимая вонь, а вороны кружили сутками. Ты же устроил здесь подобие Александрийского мусейона, совмещенного с пыточной камерой гестапо. Очень гигиенично. Никаких мух, прекрасная вентиляция.

— Это не пыточная, Нанауэ, — ровно ответил Брюс, глядя прямо перед собой. — Это карантин. Общество девяносто первого года слишком наивно, чтобы жить на одной улице с богами и мутантами.

— Сентенция достойная тирана, — добродушно булькнул акулочеловек. — Но логичная. В океане никто не сажает белых акул в аквариумы к сельди. Их либо избегают, либо убивают на месте.

Впереди, за поворотом у процедурного кабинета вспомогательного блока, послышался тонкий, металлический перестук.

Скрип резиновых колесиков по гладкому бетону. Звяканье стеклянных бутылей с физраствором на подставке из нержавеющей стали.

Из-за угла, толкая перед собой двухъярусную медицинскую тележку с капельницами, бинтами и штативами для пробирок, показалась фигура дежурной медсестры.

На ней была мешковатая казенная роба цвета морской волны — стандартная униформа вспомогательного персонала, которую Люциус Фокс закупал оптовыми партиями у поставщиков больниц Нью-Джерси. На голове — тугой белый полотняный колпак, полностью скрывавший волосы. Нижнюю половину лица закрывала трехслойная марлевая маска, завязанная на затылке аккуратным морским узлом. Из-под накрахмаленной ткани виднелись лишь открытые ключицы, гладкая смуглая кожа шеи и большие миндалевидные глаза цвета темного янтаря.

Она шла навстречу, опустив взгляд к полированному полу, катя тележку ровно посередине коридора — обычный санитар, спешащий в палату интенсивной терапии с растворами глюкозы.

Брюс не сбавил шага. Но его мозг, воспитанный годами аналитической работы и отточенный безжалостными тренировками хэбэйских мастеров, включил боевой режим деконструкции за десятую долю секунды.

Первое: походка.

Обычная медсестра после двенадцатичасовой смены волочит ноги, наступая на пятку и переваливаясь с боку на бок от усталости связок. Эта женщина двигалась так, словно под ней не было твердой опоры. Центр тяжести был занижен ровно на два дюйма, колени чуть согнуты, таз идеально зафиксирован. Стопа опускалась на внешнее ребро носка, без малейшего звука, плавно и перекатом — классический шаг ассасинов высокогорных монастырей Гиндукуша. Шаг человека, умеющего бесшумно скользить по битому стеклу и сухим веткам.

Второе: моторика кистей.

Ее руки лежали на хромированном поручне тележки. Но фаланги не сжимали металл, как это делают уставшие санитарки. Указательный палец правой руки был вытянут вдоль горизонтальной трубки, а большой палец лежал поверх замка упора — скрытая готовность к мгновенному броску. Любой, кто держал в руках кунай, метательный стилет или кривой кинжал-пешкабз, узнал бы этот хват из тысячи. Сухожилия на предплечьях были натянуты, словно струны рояля: она была готова развернуть тяжелую стальную тележку как таран или перевернуть ее в качестве щита за четверть секунды.

Третье: запах.Воздух в коридоре был пропитан хлоркой, спиртом и формалином. Но когда расстояние сократилось до пяти ярдов, сквозь едкую химию пробилась едва различимая, призрачная микрочастица аромата. Не духи. Не косметика. Маслянистый, смолистый дух белого гималайского сандала, дикого шафрана и мирры. Тот самый благовонный состав, которым пропитывали шелковые свитки и боевые халаты в святилищах Нанда Парбат. Запах келий, где Ра’с аль Гул веками отбирал лучших убийц планеты.

«Талия, — мелькнула холодная мысль. — Быстрее, чем я рассчитывал. Десять дней с момента зачистки города — и она уже внутри защищенного периметра».

Лига сумела пройти сквозь фильтры «Авангарда». Она нашла лазейку в графиках смен, подделала пропуск или устранила настоящую медсестру из внешней клиники. Она стояла прямо перед ним — вооруженная, смертоносная, посланная отцом изучить молодого выскочку, сломавшего старый Готэм.

Дистанция сократилась до двух ярдов.

Нанауэ за спиной Брюса внезапно шумно втянул воздух ноздрями. Его маленькие черные глазки хищно сузились, а чешуя на массивном затылке встала дыбом. Акулий инстинкт уловил чужака: полубог медленно отвел правую лапу назад, готовясь к рывку на полутора Махах, который превратил бы девушку вместе со стальной тележкой в брызги фарша на бетонной стене.

Брюс даже не шелохнулся. Он не подал знака тревоги. Не позвал Слейда по радиосвязи. Не выпустил из кольца кинетический клинок.

Тележка поравнялась с ними. Слева от коридора находилась смотровая процедурного кабинета: двойной стеклопакет из триплекса с зеркальной пленкой отражал коридор во всех деталях.

Проходя мимо фальшивой медсестры на расстоянии вытянутой руки, Брюс не повернул головы в ее сторону. Он смотрел прямо в отражение на темном стекле.

Их взгляды встретились в зеркальной глади.

Глаза Талии под белой марлей расширились буквально на долю миллиметра — зрачки среагировали на мгновенную оценку угрозы. Она смотрела на юношу, который по всем отчетам разведки должен был валяться на смертном одре со сломанным позвоночником и пробитыми легкими. А вместо калеки мимо нее шел хозяин базы: прямая спина, идеальный шаг, уверенный разворот плеч и слабое, призрачное изумрудное сияние, едва заметно мерцающее под тонкой тканью госпитальной рубахи.

Брюс поймал ее взгляд в стекле.

Уголок его губ дрогнул в ледяной, насмешливой полуулыбке.

И, не сбавляя мерного шага, он демонстративно, нагло подмигнул ассасинке своим правым глазом.

Талия замерла.

Резиновые колесики тележки издали короткий, жалобный визг и остановились. Пальцы девушки на поручне побелели от чудовищного напряжения. Она застыла посреди коридора, как соляной столб, с ледяным ужасом профессионала осознавая очевидное: ее маскировка была вскрыта не на допросе, не под пытками и не датчиками слежения. Ее прочитали мгновенно, мимоходом, просто скользнув взглядом по силуэту. И ей сохранили жизнь исключительно из снисхождения.

— Странная самка, — прогудел Нанауэ за спиной Брюса, даже не оборачиваясь на застывшую девушку. Полубог лениво крутил пальцами шахматную пешку. — Пахнет благовониями и сушеной змеиной кожей. У нее под халатом два метательных ножа из дамасской стали. Мне оторвать ей голову сейчас или подождем, пока она дойдет до кухни?

— Оставь ее, Нанауэ, — негромко произнес Брюс, продолжая двигаться вперед. — Гости с Востока любят церемонии. Пусть посмотрит. Пусть напишет отцу подробный отчет о том, как здесь устроена медицина.

Впереди коридор упирался в массивный полукруглый шлюз карцера временного содержания. Тяжелая трехтонная плита из легированной броневой стали была покрыта предупреждающими желто-черными полосами и гидравлическими засовами толщиной с бревно.

Брюс поднял правую руку. Изумрудное кольцо на пальце тихо отозвалось, послав узконаправленный радиокод в приемную панель замка.

Гидравлика взвыла. Запоры вышли из пазов с глухим, раскатистым громом, стравливая горячее компрессорное масло. Створка начала медленно опускаться, открывая сырой, полутемный зев камеры, откуда тянуло запахом горелой химии, ржавчины и тяжелого, прерывистого дыхания зверя.

Там, прикованный к операционному столу в темноте, ждал Бэйн.

Не оглядываясь на замершую в коридоре тень Лиги Убийц, Брюс Уэйн шагнул во тьму.

Глава 32

В шахтах четвертого яруса не было даже намека на больничный уют.

Здесь пахло сырой, не знавшей солнца землей, многовековой каменной солью и тяжелым машинным маслом древних подъемников, оставшихся со времен закрытия выработок в тридцатые годы. С потолка, сложенного из необработанных блоков гидротехнического бетона, сочилась грунтовая вода: капли с монотонным, омерзительным постоянством падали в желоб у стены. Кап. Кап. Кап. Этот звук сводил с ума вернее любых щипцов инквизиции.

Но хуже всего был воздух в самом карцере.

В узкой бетонной коробке пять на четыре ярда стояла удушливая вонь. В ней смешались кислая желчная рвота, запах свернувшейся черной крови, аммиачный дух лихорадочного пота и приторный, тошнотворный химический смрад паленой органики — так пахли остатки неочищенного «Венома», вытекавшие из разорванных шлангов вперемешку с лимфой.

Под единственной лампой накаливания, запертой в пыльный проволочный кожух, стоял операционный стол.

Массивная стальная плита была намертво вмурована анкерными болтами в пол. На ней, распятый четырьмя звеньями тяжелых вольфрамовых цепей толщиной в два пальца, лежал Бэйн.

Двухметровая гора мускулов больше не напоминала несокрушимый таран, сминавший полицейские седаны у ратуши. Его тело корежило.

Синдром резкой отмены бил по организму сокрушительными серийными ударами. Мышцы груди и бедер, лишенные привычной дозы стимулятора, вздувались буграми и каменели в жестоких клонических судорогах. Каждые несколько секунд гигант выгибался дугой, и тогда звенья вольфрама натягивались с протяжным, скрипучим стоном, угрожая вырвать стальные проушины из бетона.

Его руки были обездвижены. Локтевые суставы, раздробленные и провернутые Нанауэ в обратную сторону, покоились в жестких титановых желобах, притянутые к столу фрезерованными струбцинами. Осколки костей едва удерживались разорванными связками под отекшей, багрово-синей кожей. А на затылке зияла рваная, сочащаяся сукровицей рана размером с кулак: там, где раньше стояла помпа инжектора, теперь торчали лишь обрубки титановых трубок, обросшие желтоватой коркой воспаленной фасции.

Вены на шее и висках вздулись толстыми черными жгутами. Кожа пылала — температура тела перевалила за сорок один градус. Из разбитого в кашу рта вместе с хрипом вырывалась кровавая пена.

Тяжелая гермодверь карцера скользнула в сторону без единого скрипа.

В круг тусклого желтого света шагнул Брюс Уэйн.

Он двигался пугающе легко. На нем были простые серые брюки и просторная черная хлопковая рубашка с закатанными рукавами. Ни гипса, ни костылей. Спицы аппарата Илизарова на левом предплечье и переломанные ребра были намертво заблокированы внутренним каркасом из твердого света: микроскопические изумрудные линии, струящиеся под кожей, гасили малейшее смещение костей, превращая каждое движение в выверенный танец хищника.

В правой руке Брюс держал складной металлический стул. Он спокойно разложил его в двух шагах от изголовья стола, сел, закинул ногу на ногу и уперся подбородком в сцепленные пальцы.

Его лицо было бледным, со свежими ссадинами на скуле, но глаза — абсолютно прозрачные, холодные, серые — смотрели на прикованного гиганта без злости. Так энтомолог смотрит на редкого жука, бьющегося на булавке.

Бэйн медленно, преодолевая дикое сопротивление сведенных судорогой шейных мышц, повернул голову. Налитые лопнувшими капиллярами белки глаз уставились на Уэйна. Из горла вырвался клокочущий, хриплый звук, похожий на скрежет ржавой пилы по камню:

— Мальчишка… — голос был сорван, губы потрескались до мяса. — Ты… ходишь. Я слышал… как ломался твой скелет. Твое кольцо погасло. Ты должен был подыхать… захлебываясь собственным дерьмом…

Брюс не шелохнулся. Он даже не моргнул.

— Какая дешевая риторика, — негромко произнес он. Голос звучал негромко, но акустика бетонного мешка разносила каждое слово с хирургической четкостью. — «Я сломаю тебя», «тьма поглотит тебя»… Ты ведь репетировал это перед зеркалом в Пенья Дуро, верно? Сидел в сырой одиночке на берегу Карибского моря, жрал баланду с червями и воображал себя бичом господним. Философ в маске. Человек, победивший бездну.

Уэйн чуть наклонился вперед, и тень от спинки стула легла на перекошенное лицо наемника.

— А кем ты оказался на самом деле, Бэйн? Обычной шлюхой на побегушках. Расходным материалом.

Гигант глухо зарычал, и цепи на его груди зазвенели от бешеного напряжения:

— Я… взял этот город за горло… Я перебил твой гарнизон у ратуши!..

— Ты сжег два списанных броневика и переломал кости взводу пехотинцев, которым платят по триста долларов в день, — с ледяной усмешкой перебил его Брюс. — Великое тактическое достижение. А ради чего? Ради кучки дряхлых, выживших из ума маразматиков из Суда Сов? Они сидели в своих подземных норах, дрожали от страха, пока мои люди вырезали их одного за другим в их собственных постелях. И все, на что у них хватило фантазии перед смертью — это выгрести последние тайные миллионы и нанять за океаном мускулистого идиота с насосом в черепе.

Брюс усмехнулся — сухо, ядовито:

— Они купили тебя, как покупают кокаин в порту. За пачку обесценивающихся стодолларовых бумажек и цистерну неочищенной химии. И где твои наниматели сейчас? Кормят крабов в заливе. Ты убил тех двоих на буксире, чтобы забрать их деньги себе, верно? Мелкий уголовник. Портовый рэкетир, возомнивший себя Наполеоном. Ты приехал в Готэм стать королем, а стал куском мяса на моем разделочном столе.

Новая судорога скрутила тело Бэйна. Его челюсти сжались так, что послышался хруст эмали. Мутагенная ломка выкручивала суставы наизнанку; гипоталамус, лишенный стимуляции, посылал в кору волны фантомной агонии.

— Убей меня… — прохрипел гигант, и жилы на его лбу надулись до толщины мизинца. — Убей… или когда я освобожусь… я оторву твою голову… и скормлю ее собакам…

— Ты не освободишься, — Брюс медленно сунул руку в карман рубашки. — И ты не сдохнешь. Смерть — это слишком расточительно. У меня в этом бункере никто не умирает просто так. Каждый ресурс должен приносить дивиденды.

Пальцы Брюса извлекли на свет тонкий цилиндр из прозрачного кварцевого стекла.

Аварийная лампа бросила косой луч на флакон. Внутри покачивалась жидкость: абсолютно чистая, прозрачная, светящаяся мягким изумрудно-неоновым люминесцентным светом. Ни мути, ни осадка, ни тяжелых маслянистых разводов, характерных для уличного варева.

Зрачки Бэйна расширились, заняв почти всю радужку. Его ноздри судорожно втянули воздух, словно он мог почувствовать запах сквозь запаянное стекло:

— Что это?..

— Это то, ради чего ты продал свою душу, — Брюс повертел ампулу между пальцами. Стекло тихо звякнуло о кольцо Зеленого Фонаря. — Твой драгоценный «Веном».

Уэйн встал. На скрытом изумрудном каркасе он подошел к столу вплотную и поднес ампулу прямо к воспаленным глазам наемника.

— Твоя лаборатория на Санта-Приске была убогой помойкой, Бэйн. Те слепые химики, которые варили эту дрянь по твоим чертежам, не умели даже правильно отфильтровать бензольные кольца. Знаешь, что показал спектральный анализ Стренджа и Айсли? Твой состав содержал до двенадцати процентов тяжелых полимерных фракций. Они оседали в твоих лобных долях. Они плавили твой миелин. Ты думал, что контролируешь яд? Ты был просто его резервуаром. Еще тридцать месяцев — максимум три года, — и твоя кора головного мозга превратилась бы в губку. Ты бы пускал слюни под себя, не помня даже собственного имени. Обычный гидроцефал с мышечной гипертрофией.

Брюс мягко, почти ласково постучал ногтем по стеклу ампулы:

— Мои люди разобрали твою формулу на молекулы за восемь часов. Мы убрали токсичные фенолы. Стабилизировали пептидные цепочки. Ввели синтетический аналог эндорфинов, который блокирует воспаление синапсов. Этот раствор дает ту же силу. Тот же взрывной выброс адреналина и ускорение рефлексов. Но он не разрушает мозг. И после него нет этой… — Брюс выразительно оглядел сведенное спазмом тело гиганта, — унизительной, животной агонии.

Тяжелая капля пота сорвалась с подбородка Бэйна и упала на сталь стола.

В глазах зверя на мгновение мелькнуло нечто страшнее ненависти. Там зажглась первобытная, слепая жажда наркомана, умирающего на грязном полу притона и увидевшего чистую дозу.

— Отдай… — простонал он, теряя остатки гордости. — Отдай ее мне…

— Отдать? — Брюс тихо, искренне рассмеялся. Звук его смеха был сухим, как шелест осенних листьев. — Бесплатно здесь ничего не раздают, наемник. Собака получает сахар только тогда, когда учится подавать лапу и не гадить на персидский ковер.

Уэйн убрал ампулу обратно в карман. Лицо его снова стало непроницаемым, как плита могильного склепа.

— У тебя есть два пути, Бэйн. Первый — ты остаешься на этом столе. Я прикажу перекрыть подачу глюкозы и электролитов. Ты будешь умирать от обезвоживания и отека мозга около четырех суток. Медленно, грязно, под прицелом видеокамер, пока Стрендж протоколирует распад твоей центральной нервной системы для научной статьи. Когда ты сдохнешь, мы распилим твой череп и заспиртуем мозжечок в банке с формалином.

Гигант судорожно сглотнул, не сводя взгляда с кармана Уэйна.

— Второй путь, — продолжил Брюс, заложив здоровую руку за спину. — Завтра утром Фрис и Стрендж проведут операцию. Они заменят твои раздробленные локти титано-углеродными шарнирами. Мы смонтируем новый затылочный разъем — под микропроцессорным контролем. Ты получишь этот очищенный мутаген. Никаких ломок. Никаких припадков ярости. Твой разум останется острым, как бритва.

— И какова… цена?.. — выдохнул Бэйн сквозь стиснутые зубы.

— Поводок, — отчеканил Брюс. — Жесткий, короткий армейский поводок. Ты забудешь свои сказки о мировом господстве. Ты станешь полевым тяжелым оперативником ЧВК «Авангард». Ты будешь подчиняться Слейду и Флэгу. Ты будешь охотиться не на колумбийских оборванцев и не на готэмских клерков. Ты будешь ломать хребты существам, которые считают себя богами. Мутантам. Пришельцам. Глубоководным тварям. Всем, на кого укажет мой палец.

Брюс наклонился к самому уху гиганта. Запах его дорогого одеколона и чистого тела на мгновение перебил вонь карцера.

— Ты считал, что познал тьму в своей яме, Бэйн? Ты ничего о ней не знаешь. Тьма — это не отсутствие света. Тьма — это холодный, математический расчет, перед которым любая твоя ярость бессильна. Я держу в этих подвалах существо, способное сдвигать тектонические плиты, и марсианского бога, спавшего миллионы лет. Ты против них — просто злая дворовая собака. Но у меня есть применение даже для цепных псов. Если они знают свое место.

В камере повисла тишина, нарушаемая лишь капелью грунтовой воды и прерывистым, сиплым дыханием гиганта.

Бэйн лежал неподвижно. Его глаза лихорадочно бегали по бетонному потолку. Внутри этого изувеченного монстра шла тяжелая, сокрушительная ломка — рушилась иллюзия собственного величия. Он встретил не героя в трико, верящего в справедливость и законы, которого можно было сломать страхом и насилием. Он столкнулся с чудовищем куда более страшным: с абсолютной, безжалостной волей, подкрепленной миллиардами долларов, технологиями чужих миров и полным отсутствием жалости.

Мышцы наемника медленно, с тягучим стоном расслабились. Цепи на груди провисли.

Бэйн закрыл глаза.

— Как… называется… лекарство?.. — едва слышно прошептал он.

Брюс выпрямился. На его губах не было торжества — лишь удовлетворение инженера, услышавшего, что заклинивший мотор наконец встал на нужные обороты.

— Для тебя это называется «пайком», — спокойно бросил Брюс, поворачиваясь к выходу. — Отдыхай, зверь. Завтра тебя начнут собирать заново. И постарайся не разочаровать меня на полигоне. Бракованных собак я стреляю без предупреждения.

Гермодверь с шипением захлопнулась, оставив Бэйна в темноте — прикованного, сломанного и впервые в жизни нашедшего своего истинного хозяина.

В аналитическом секторе «Омега» пахло не больницей и не пыточной — здесь стоял густой, едкий дух холодной войны, доживавшей свои последние недели.

Воздух был сизым от табачного дыма. Вентиляция с трудом переваривала дешевую смолу нефильтрованных «Лаки Страйк», которыми Слейд непрерывно смолил уже третьи сутки. В полумраке низкого сводчатого зала мерно стрекотали рулонные телетайпы, выплевывая на пол метры перфорированной ленты, а громоздкие терминалы IBM с выпуклыми пятнадцатидюймовыми мониторами заливали массивные опорные колонны мертвенным зеленым фосфорным свечением.

Брюс вошел бесшумно. Тончайший изумрудный каркас под кожей держал поврежденные кости в идеальном покое, превращая каждый шаг в мягкое, текучее скольжение. На нем была та же темная рубашка с закатанными рукавами, на левом предплечье матово поблескивали кольца аппарата Илизарова, но по лицу нельзя было прочесть, что еще утром этот человек едва не захлебнулся собственной кровью.

Посреди сектора стоял тяжелый дубовый стол для совещаний, заваленный пепельницами, жестяными банками из-под растворимого «Максвелл Хаус» и развернутыми штабными картами. Это были не стандартные натовские планшеты. На грубой шероховатой бумаге синели жирные кириллические штампы: «Генеральный штаб ВС СССР. Только для командующих округами. Совершенно секретно».

Слейд Уилсон сидел на краю стола, закинув ногу в тяжелом армейском берце на свободный стул. Расстегнутая куртка М-65 обнажала кевларовый поддоспешник. Одной рукой он придерживал дымящуюся сигарету, другой — неторопливо крутил в стакане мутный ячменный бурбон со льдом. Единственный глаз наемника прищурился, когда Брюс подошел к столу.

— Ну что, уломал зверя? — хрипло спросил Слейд, выдохнув струю дыма прямо в зеленую трубку ближайшего монитора. — Или пришлось скормить ему еще пару килограммов высокомерной латыни?

— Он на поводке, — Брюс оперся ладонями о край стола, разглядывая карты Прибалтики и Закавказья. — Завтра Фрис и Стрендж поставят ему углепластиковые шарниры в локти и смонтируют дозатор. Мы получаем тяжелого штурмовика с зачищенным мутагеном и мозгами, которые больше не варятся в собственной желчи.

— Дрессировщик из тебя получше, чем боксер, признаю, — хмыкнул Слейд, сделав глоток из стакана. — Потому что на ринге ты пока говно, парень. А вот дергать за нитки у тебя получается с тем самым ледяным дерьмом в глазах, за которое генералы в Пентагоне продали бы собственных матерей.

Уилсон ткнул прокуренным пальцем в карту Евразии, где красные границы советских военных округов были испещрены свежими синими пометками чернилами «Паркер»:

— Глянь сюда. В Москве цирк с конями подходит к финалу. Горбачев держится на честном слове и американских кредитах, но Союз уже по факту труп. Через пару недель они там подпишут какие-то бумажки в лесу и разбегутся по национальным квартирам. Это не просто геополитический сдвиг, Брюс. Это величайшая распродажа в истории гребаного человечества. Склады от Бреста до Владивостока ломятся от железа, а офицерам нечем кормить детей.

— Что с набором? — коротко бросил Брюс, скользнув взглядом по сводкам с телетайпа.

— Твои панамские офшоры работают как пылесос, — в единственном глазу Слейда зажегся сухой, хищный азарт старого пса войны. — Рик Флэг развернул вербовочные пункты в Берлине, Варшаве и Будапеште. Мы скупаем кадры оптом. Настоящих профи, Брюс. Мужиков, которые десять лет месили пыль под Кандагаром и Баграмом, специалистов радиоэлектронной борьбы, которые щелкали натовские радары как орехи. Офицеры ГРУ, уволенные по сокращению, штурмовики из группы «А», инженеры закрытых НИИ в Новосибирске и Днепропетровске.

Слейд стряхнул пепел в раскрытую гильзу от танкового снаряда, служившую пепельницей:

— За пятьсот баксов в месяц наличными они готовы были чистить картошку на наших базах. За две тысячи — они учат парней из «Авангарда» штурмовать укрепрайоны по советским боевым уставам. А за пять штук с контрактом на три года в твердой валюте — инженеры по тяжелым титановым сплавам упаковывают свои чертежи в чемоданы и вылетают чартерами Wayne Aerospace прямо в Филадельфию и на наши африканские полигоны. Британская MI6 и французы из DGSE бегают кругами и скулят, но сделать ничего не могут: у них бюрократия и согласования в парламентах, а у нас — наличка в кейсах и Фокс, который закрывает сделки через подставные швейцарские фонды за два часа.

— Африка? — Брюс приподнял бровь.

— Под контролем, — оскалился Уилсон. — В Заире и Анголе мы выдавили бельгийских и юаровских наемников с двух крупнейших кобальтовых рудников. Теперь там стоят блокпосты «Авангарда» с тяжелыми пулеметами ДШК и нашими спутниковыми тарелками. Никаких лишних глаз. Твои заводы в Нью-Джерси получат столько молибдена, титана и редкоземельных металлов для орбитальных пушек, сколько Нигма со своими серверами сможет переварить. Мы строим армию, босс. Настоящую армию, которая не задает вопросов о морали.

Брюс медленно кивнул. Контуры глобальной монополии выстраивались с неумолимостью часового механизма. Пока политики в Вашингтоне пили шампанское, празднуя победу над коммунизмом, он забирал себе реальные мускулы рушащегося колосса — мозги, металл и людей, умеющих убивать.

— Это хорошо, Слейд, — произнес Уэйн. — Но ты позвал меня сюда не для того, чтобы хвастаться советскими танковыми двигателями. Что у Уоллер?

Лицо Уилсона мгновенно утратило глумливое выражение. Он затушил окурок о край гильзы, отодвинул стакан и вытащил из-под стопки бумаг тяжелую картонную папку с красным грифом «TOP SECRET / NOFORN». По углам стояли сургучные пломбы с оттиском Министерства обороны США.

— Аманда передала это по нашему прямому закрытому каналу сорок минут назад, — Слейд бросил папку перед Брюсом. — В Пентагоне форменная истерика. Адмиралы ссут кипятком, но боятся доложить президенту, потому что не понимают, с чем имеют дело.

Брюс развязал тесемки. На стол выпала стопка черно-белых снимков гидролокаторов высокого разрешения и зернистые фотографии с разведывательных самолетов береговой охраны.

— Восточное побережье. От Кейп-Кода до Флориды, — глухо пояснил Слейд, постукивая пальцем по снимкам. — И весь Мексиканский залив. Система гидроакустического наблюдения SOSUS сходит с ума уже третьи сутки. Глубоководные сонары ВМС ловят кавитационные следы на глубинах, где у обычных субмарин корпус сплющивает в блин. Объекты идут со скоростью пятьдесят узлов. Без винтов. Без теплового выхлопа.

Брюс перевернул страницу. На следующем фото был запечатлен патрульный катер береговой охраны, выброшенный на песчаную косу у мыса Гаттерас.

Вернее, то, что от него осталось.

Борта из легированной стали толщиной в полдюйма были вспороты снизу вверх, словно консервная банка. В рваных пробоинах виднелись следы ударов огромных трехгранных лезвий. Вокруг не было следов пожара или взрыва — металл был буквально разорван чудовищным механическим усилием.

— Вчера ночью у побережья Джорджии радары засекли высадку, — продолжил Слейд, наклонившись вперед. — Разведывательная группа амфибий. Патруль морпехов наткнулся на них у заброшенного пирса. Двенадцать трупов за сорок секунд. Пули калибра 5.56 со стальными сердечниками рикошетили от их панцирей, как горох от стены. Твари были ростом под два с половиной метра, в чешуйчатых доспехах, с орихалковыми копьями. Забрали тела своих, нырнули в прибой и растворились на глубине в три сотни саженей.

Уилсон поднял на Брюса тяжелый, колючий взгляд:

— Глубины щупают сушу, Уэйн. Океан проверяет нашу реакцию. Твой фокус с китобойным судном и краном в штормовой Атлантике не прошел даром. Пропажа их наследника трона разозлила тех, кто сидит на дне. Они поняли, что блондина утащили двуногие. И теперь они готовят рейд. Полномасштабный.

Брюс не ответил. Он молча перебирал снимки, фиксируя детали: углы пробития брони, каверны от кавитации на корпусе катера, характер повреждений. Артур Карри лежал в криогенном саркофаге под слоем витрифицированного льда. На поверхности никто не знал, где он. Но в океане умели считать течения и находить следы крови.

— Пусть щупают, — холодно отозвался Брюс. — Для них готовят «Атлантик Прайд». Четыре рельсотрона Лютора на палубе дадут им понять, что поверхность изменилась с тех пор, как их предки воевали бронзовыми трезубцами.

Слейд вдруг странно, криво ухмыльнулся. В его единственном глазу мелькнуло нечто среднее между циничным восхищением и откровенным предвкушением хорошей драки.

Ветеран неторопливо полез во внутренний карман куртки М-65 и вытащил массивный армейский прибор — защищенный тактический коммутатор с блоком криптографической защиты STU-III. Толстый витой провод тянулся к тяжелой карболитовой трубке, а на передней панели аппарата тревожно, с сухим зуммером, пульсировал рубиновый светодиод закрытой правительственной линии.

Уилсон с глухим стуком опустил коммутатор на стол прямо поверх советских карт.

— Рельсотроны — это прекрасно, босс. Но, похоже, у тебя есть дела посрочнее, чем калибровка орудийных башен.

— Что это? — Брюс прищурился.

Слейд подался вперед, оперся локтями о колени и усмехнулся во весь свой неровный ряд зубов:

— Этот вызов прошел через закрытый ретранслятор АНБ на Багамах, взломал правительственный шифратор Уоллер и упал прямо на мой полевой терминал пять минут назад. Твоя красноволосая русалка из Марианской впадины оборвала защищенный правительственный провод. Та самая сучка, с которой ты так мило проводил время после того, как мы упаковали ее жениха в морозилку.

Уилсон кивнул на мигающую красную лампу:

— Она требует лично тебя, Брюс. И судя по тому, как шипит мембрана, королева очень не любит, когда ее заставляют висеть на холде. Снимешь трубку, или мне сказать даме, что ты занят спасением человечества?

Радиокабина глубокой связи на третьем ярусе напоминала сейф, замурованный внутри другого сейфа.

Здесь не было вентиляционных решеток, выходивших в общую шахту — воздух подавался через замкнутый контур с патронами регенерации. Стены были обшиты тяжелыми плитами из перфорированного свинца и звукопоглощающего асбеста, выкрашенного в грязно-оливковый цвет. Никаких окон, никаких лишних металлических поверхностей. В воздухе стоял сухой, горячий дух перегретых электронных ламп, разогретого карболита и озона от мощных трансформаторов экранирования.

На стальном столе, прикрученном к полу, стоял правительственный аппарат закрытой связи STU-III.

Тяжелая трубка из черного эбонита лежала на рычагах. Рубиновый диод на лицевой панели аппарата мигал с сухим, мерным щелканьем дешифратора, переводящего гидроакустический сигнал глубинных ретрансляторов в аналоговый электрический импульс.

Брюс подошел к столу. Изумрудный каркас под кожей держал поврежденный плечевой пояс в идеальном балансе: он поднял правую руку и снял трубку.

Щелчок реле. Мембрана ожила.

В ухо ударило не стандартное телефонное шипение. Из трубки донесся низкий, утробный гул колоссальной толщи воды — акустический резонанс Марианской впадины, шорох подводных течений и глухой треск гидротермальных источников.

А затем сквозь водную бездну пробился голос.

— Ты заставил меня ждать, смертный.

Голос Меры не звучал по радио как человеческая речь. Это был низкий, текучий контральто, вибрирующий на частотах, от которых в грудной клетке начинала ныть надкостница. В нем слышалась хищная, бархатная леность океанской королевы — и яд, способный прожечь корабельную броню.

Брюс оперся бедром о край стола, глядя на мерцающие зеленые индикаторы уровня сигнала.

— Я был занят, Мера. В моем городе гости не умеют вести себя прилично. Приходилось учить манерам еще одного претендента на господство.

В трубке раздался тихий, грудной смешок. Звук был влажным, почти осязаемым — казалось, капли соленой воды стекают прямо из перфорации телефонной трубки на сталь стола.

— Твои сухопутные черви всегда так суетливы… — протянула она. Голос стал тише, интимнее, словно ее губы касались микрофона в полутемном батискафе. — Ты опять истекаешь кровью, Брюс? Я чувствую запах железа даже сквозь этот дурацкий металлический провод. Ты ведь любишь, когда тебе ломают кости, верно? Иначе зачем ты так отчаянно ищешь боли?

Память услужливо подкинула воспоминание месячной давности: заброшенная фактория на скалистом мысе Мэна.

Шторм за разбитыми окнами, ледяной дождь, запах свежей морской капусты, крови и мокрой кожи. Мера — взбешенная, яростная, прижатая спиной к грубым сосновым доскам верстака. Ее огненные мокрые волосы разметались по плечам, янтарные глаза горели неприкрытой жаждой разорвать ему глотку, но пальцы с перепонками впивались в его спину с животной, слепой страстью. Это был не роман — это была схватка двух хищников за доминирование, где оргазм граничил с асфиксией, а синяки на ее бедрах оставались багровыми неделю. Брюс тогда посчитал, что сломал ее. Что страх перед потерей трона и животная плотская власть поставили эту подводную фурию на колени.

— Мои кости быстро срастаются, — холодно ответил Уэйн. — А вот терпение заканчивается быстрее. Зачем ты вскрыла правительственную частоту? ВМС США считают пробоины в бортах своих катеров у побережья Джорджии. Ты решила проверить глубину наших прибрежных шельфов?

Мера тяжело, шумно вздохнула в микрофон.

— Совет старейшин Атлантиды сошел с ума, Брюс… — ее голос внезапно дрогнул, в нем прорезались нотки загнанной, уставшей женщины. — Они требуют крови. После того как этот тупой варвар Карри исчез в пучине, верховные военачальники потеряли рассудок. Они собирают легионы Ксебела. Они хотят выплеснуть прилив на ваши бетонные муравейники.

— А ты? — прищурился Брюс.

— А я сыта по горло их первобытной тупостью! — ядовито выплюнула она. — Артур был идиотом. Неотесанным бродягой с суши, возомнившим себя царем глубин. Он не умел править. Он умел только жрать виски и бить морды в портовых кабаках. Но Совет хочет мести. Они готовят войну, которую мы оба проиграем. Мне нужен союз, Брюс. С тобой. С твоей силой.

Она замолчала на мгновение, переводя дыхание, и когда заговорила снова, ее тон стал почти умоляющим — тягучим, паточным, обещающим абсолютную капитуляцию:

— Я могу удержать флот в заливе. Я могу заставить старейшин склонить головы, если они увидят, что за мной стоит монополия на сухопутную сталь и оружие твоих заводов. Но мне нужно увидеть тебя. Лично. Без генералов. Без твоих металлических солдат.

— Где? — коротко спросил Уэйн.

— Массачусетс. Кейп-Энн, — прошептала Мера. — Старый заброшенный маяк на гранитных рифах. Прилив в два часа ночи. Никакой охраны. Только ты и я. Я принесу карты развертывания глубоководных легионов. И… я соскучилась по твоим рукам, Брюс. Океан слишком холоден, когда рядом нет того, кто умеет приказывать.

Брюс медленно провел пальцем по холодной эмали корпуса STU-III. Аналитический аппарат в его голове мгновенно взвесил переменные. Слишком гладко. Слишком сладко. Царицы глубин не ползают на коленях перед сухопутными смертными.

Но маяк давал тактическое преимущество: скалистый мыс, открытая зона для спутниковой телеметрии Wayne Aerospace, идеальный сектор для наведения орбитальных ретрансляторов. Если она блефует — она вскроет карты первой. Если говорит правду — он получит флот Атлантиды на поводке еще до того, как они спустят на воду первые штурмовые платформы.

— Два часа ночи. Кейп-Энн, — ровно произнес Брюс. — Если я увижу хотя бы один плавник в радиусе трех миль от рифа, Мера, Артур Карри отправится на корм крабам в виде полутора тонн мороженого фарша.

— Я буду одна, мой король, — с придыханием отозвалась сирена. — Жди прилива.

Щелчок. Линия замерла, вернувшись к мертвому фону пустого диапазона.

Брюс опустил трубку на рычаги. Лицо его оставалось маской из полированного гранита. Ни капли эмоций. Ни возбуждения, ни слепой уверенности. Чистая подготовка к вскрытию чужой игры.

Он повернулся и вышел из радиокабины, направившись к грузовому гидравлическому лифту в конце коридора.

Минус четвертый ярус «Ковчега» не отапливался вовсе.

Стоило решетчатым створкам шахты раздвинуться, как в лицо ударил ледяной сквозняк, от которого мгновенно перехватило дыхание. Здесь поддерживалась стабильная температура минус сто восемьдесят пять градусов по Цельсию. Воздух был настолько пересушен и проморожен, что в бронхах начинало саднить при первом же вдохе.

По полу, стелясь тяжелыми густыми волнами, тек белый пар кипящего жидкого азота. Он клубился вокруг массивных опорных балок, переваливал через дренажные решетки и обволакивал подошвы ботинок Брюса. С потолка свисали длинные иглы инея, сверкавшие в тусклом, дежурном освещении аварийных натриевых ламп.

Вдоль центральной галереи, словно саркофаги фараонов в гипогее Долины Царей, стояли шесть циклопических стазисных капсул.

Каждая представляла собой трехслойный цилиндр из броневой стали, свинца и криогенных контуров витрификации. Снаружи тянулись пучки бронированных шлангов с фреоном и жидким азотом, толстые медные шины заземления и кабели телеметрии, уходящие к серверам Нигмы.

Брюс прошел мимо саркофага 001, где спал Кристофер Смит, превращенный в ледяную статую. Миновал монолитный бокс Дж’онна Дж’оннза, обвешанный термическими контурами и блоками подавления тета-ритмов Стренджа.

Он остановился перед саркофагом с маркировкой «СУБЪЕКТ 002».

Смотровая панель из трехслойного свинцованного кварцевого стекла толщиной в четыре дюйма была покрыта сложным морозным узором. Брюс поднял руку — кольцо на пальце едва заметно потеплело, рассеивая изморозь тонким лучом направленного инфракрасного излучения.

Стекло очистилось.

Внутри, в полупрозрачном геле витрификации, покачивалось тело Кларка Кента.

Сквозь мутную зеленоватую взвесь криптонитового раствора проступало лицо двадцатилетнего парня из Канзаса. У него были правильные, почти античные черты лица, волевой подбородок с крошечной ямочкой и темные пряди волос, застывшие в ледяном монолите. На длинных черных ресницах криптонца лежал тонкий слой кристаллов инея. Грудь не вздымалась. Сердце не билось. Он выглядел спящим богом, высеченным из мрамора лучшими мастерами Эллады.

Вокруг тела, пронизывая криогенную жидкость, горели двенадцать стержней из чистейшего изотопа криптонита. Они испускали тяжелое, ядовито-изумрудное свечение, от которого клетки пришельца находились в состоянии перманентного клеточного паралича, не позволяя метаболизму поглотить даже микроскопическую дозу солнечной радиации.

Брюс прижался лбом к холодному стеклу. В отражении его собственные серые, осунувшиеся глаза наложились на закрытые веки криптонца.

Дилемма. Самая страшная, самая неразрешимая дилемма всей этой войны.

Убить его? Проще простого. Один поворот вентиля на панели Фриса. Слить жидкий азот, повысить концентрацию криптонитовой взвеси до смертельной дозы, ввести в сонную артерию раствор фтористоводородной кислоты — и величайшая угроза Земле превратится в горстку радиоактивного пепла за тридцать минут.

Но Брюс знал то, чего не знал никто на этой планете.

Он помнил далекое, неизбежное будущее. Он помнил грохот парадемонов, падающих с неба в пламени огненных колодцев Апоколипса. Он помнил серые, растрескавшиеся пустоши, шагающих гигантов и поступь Дарксайда, обращающего целые цивилизации в шлак и пепел.

Обычные люди — со всеми их танками, гаусс-пушками и ядерными боеголовками — против Новых Богов были просто муравьями под солдатским сапогом. Чтобы сломать челюсть тирану четвертого измерения, нужен был не человек. Нужен был этот криптонский фермер. Его плоть. Его тепловые лучи, способные прожигать материнские коробки. Его абсолютная, первобытная мощь.

Убить Кента — значило подписать смертный приговор всей планете через десять-пятнадцать лет.

Но выпустить его? Оставить его прежним?

Брюс криво усмехнулся в темноту зала.

Выпустить Кларка Кента — это самоубийство. Парень из Смолвиля жил по заветам методистской церкви и сказкам про справедливость. Стоит ему проснуться, узнать про похищения, про вырезанных Сов, про изувеченного Бэйна и замороженных мета-людей — и его святая, праведная ярость сотрет «Ковчег» в порошок за шесть секунд. Он не станет слушать лекции о космических угрозах. Он просто сломает Брюсу шею во имя абстрактного добра.

«Как перепрошить бога?» — эта мысль сверлила мозг Уэйна сотни ночей подряд.

Психоинженерия Хьюго Стренджа? Тета-волны, глубокая гипнотерапия, разрушение синапсов и запись новой личности? Слишком грубо. Плотность нейронных связей криптонца под желтым солнцем регенерирует с чудовищной скоростью. Любой блок рассыплется при первой же перегрузке, и на волю вырвется безумное, яростное чудовище с амнезией.

Химический поводок Айсли? Синтетический нейротоксин, замешанный на криптоните? Опасно. Организм пришельца адаптируется ко всему. Рано или поздно печень Кента расщепит яд, и поводок лопнет.

Оставался третий путь. Самый грязный. Самый надежный.

Моральная деконструкция.

Чтобы сломать фермера, нужно сломать не его кости — нужно сжечь дотла его систему координат. Лишить его права быть святым.

Брюс вспомнил пыльные досье, собранные агентами «Авангарда» в Канзасе. Ферма Кентов. Пожилая женщина в выцветшем ситцевом фартуке, пекущая яблочные пироги по воскресеньям. Марта Кент. Точка абсолютной уязвимости.

Но шантаж заложником — это оружие слабого. Заложник порождает слепую ненависть.

Кларка нужно было не запугать — его нужно было запачкать. Заставить его сделать выбор. Поставить перед дилеммой, где любое решение приводит к крови. Заставить его своими руками убить того, кто угрожает миллионам. Показать ему, что мир не делится на белое и черное, что мораль — это роскошь для сытых обывателей, а спасение вида требует хирургической жестокости.

Когда мальчик из Канзаса поймет, что чистые руки в этой войне — признак трусости, он перестанет быть Суперменом. Он станет солдатом Уэйна. Цепным псом апокалипсиса, знающим, ради чего он убивает.

— Спи пока, фермер, — тихо произнес Брюс, коснувшись стекла кончиками пальцев. Зеленое кольцо на мгновение вспыхнуло, отразившись в замерзших зрачках Кента. — Твоя война начнется позже. А сегодня мне нужно преподать урок одной зазнавшейся рыбе.

Брюс развернулся и зашагал к лифту.

Изумрудный свет под его кожей пульсировал ровно и спокойно, неся разбитое тело навстречу ноябрьскому шторму на побережье Массачусетса.

Ноябрьский шторм рвал побережье Кейп-Код с первобытной, слепой яростью.

Гранитные утесы, вздымавшиеся над кипящей Атлантикой на добрую сотню футов, содрогались от ударов приливных валов. Черная, взбитая в пену вода с ревом разбивалась о каменные зубья рифов, выбрасывая в ночное небо фонтаны ледяных брызг. Ветер свистел в кронах искривленных прибрежных сосен, выл в щелях старой кладки и швырял пригоршни морской соли в узкие стрельчатые окна заброшенного охотничьего поместья Уэйнов.

Этот дом строили в конце девятнадцатого века как сторожевой форпост и морскую резиденцию: циклопический бутовый камень, кованое железо, толстые дубовые балки под потолком и массивный круглый донжон, когда-то служивший частным маяком.

В огромном каминном зале на втором этаже плясало пламя. В топке, сложенной из речных валунов, гудели просмоленные сосновые поленья и плавник, собранный на берегу; огонь потрескивал, выбрасывая в полумрак снопы рыжих искр. В воздухе стояла густая, пьянящая смесь запахов: горящая сосновая смола, старая кожа дубовых кресел, сырой дух гниющих на рифах бурых водорослей, грозовой озон и терпкий, ванильно-древесный аромат выдержанного бурбона «Уайлд Тёрки», налитого в тяжелый хрустальный рокс на каминной полке.

Брюс замер у распахнутых створчатых дверей, ведущих на каменную террасу.

Шквальный ветер трепал полы тяжелого черного кашемирового пальто, бросая в лицо водяную пыль. Холод не брал тело. Под свитером из плотной мериносовой шерсти изумрудный микрокаркас держал скелет в абсолютной, стальной неподвижности. Тончайшие нити твердого света, толщиной с паутину, обвивали каждое ребро, блокировали аппарат Илизарова на предплечье и принимали на себя все осевые нагрузки. Ни хромоты, ни сутулости. Молодой миллиардер казался монолитом, вытесанным из того же черного гранита, что и утес под ногами.

Внизу, в кипящем водовороте прибоя, вода внезапно вспучилась.

Это не было обычной волной. Колоссальный гребень изумрудной пены поднялся вопреки законам гравитации, на мгновение застыл в воздухе идеальным водяным куполом и с глухим плеском опал обратно в бездну.

На мокрых базальтовых ступенях террасы возник силуэт.

Мера поднималась по лестнице так, словно шторм и ураганный ветер служили почетным эскортом.

Вода стекала ручьями, но не касалась кожи — капли срывались с чешуйчатой ткани гидрокостюма, дробясь на миллионы светящихся искр. Чешуя глубокого цвета морской волны облегала фигуру как вторая кожа, подчеркивая хищный, мускулистый изгиб бедер, высокую упругую грудь и узкую талию океанской воительницы. Огненно-рыжие, цвета расплавленной меди волосы потемнели от влаги: тяжелые пряди змеились по плечам, доставая до поясницы.

Незваная гостья перешагнула порог зала, и запах океана — первобытный, йодистый, солоноватый дух бездны — мгновенно заполнил пространство, перебив аромат горящего дерева.

Янтарные глаза встретились с серым, неподвижным взглядом Уэйна. На губах сирены играла опасная, ленивая усмешка хищницы, привыкшей разрывать добычу голыми руками. Но стоило сделать три шага по вытертому паркету к камину, как царственная надменность начала плавиться. Плечи едва заметно опустились, дыхание участилось, а взгляд стал влажным, тяжелым, полным жадного, почти лихорадочного обожания.

— Стоишь на сквозняке, сухопутный царь, — голос прозвучал низко, бархатисто, с той влажной глубиной, от которой в висках начинала пульсировать кровь. — Легкие не боятся соленого тумана?

— Эти легкие привыкли к более ядовитой атмосфере, Мера, — Брюс не сдвинулся с места. Взгляд лишь слегка скользнул по мокрой фигуре. — Опоздание на четыре минуты.

— Прилив был неспокоен, — подводная владычица подошла ближе. Капли воды шипели, падая с пальцев на раскаленные камни очага. — Легионы Ксебела рыщут вдоль шельфа. Пришлось плыть в холодном течении, мимо патрулей, чтобы ни одна живая душа не узнала, куда направляется королева.

Расстояние сократилось до полушага. От Меры исходил не просто жар — это было биоэлектрическое тепло глубоководного существа, чье тело генерировало энергию, способную выдерживать чудовищное давление Марианской впадины.

Гибкая рука потянулась к щеке Брюса. Пальцы с чуть заметными полупрозрачными перепонками оказались прохладными, пахнущими солью и водорослями. Острый ноготь мягко, царапающе очертил линию челюсти, задержавшись у свежей ссадины на скуле:

— Выглядишь несокрушимым, Брюс. Ни один смертный в истории Семи Морей не смел сделать то, что сделал ты. Старейшины… эти слепые, трусливые моллюски… молятся древним богам и шепчут заклинания. А хозяин суши просто пришел на железном корабле, разорвал шторм и утащил их идола на стальном крюке, как дешевую треску.

В голосе зазвучала откровенная, паточная лесть — сладкая, густая, метко бьющая в мужское самолюбие:

— Артур был бешеным животным. Варваром с золотыми волосами, умевшим только глушить виски и бить морды в портовых кабаках. Никогда не был королем. В нем не было того, что есть в тебе… — ладонь скользнула вниз по шее, огладив ключицу под свитером. — Разума. Ледяного, расчетливого величия. Забираешь то, что хочешь, и мир послушно прогибается.

— Ближе к делу, Мера, — Брюс перехватил девичье запястье.

Пальцы сомкнулись на руке с силой гидравлического пресса. Благодаря изумрудному контуру хватка вышла абсолютно непоколебимой — плоть полубогини натянулась под нажимом.

В глазах гостьи на миг вспыхнула дикая, яростная искра боли и сопротивления, но тут же сменилась томным, покорным прищуром. Попыток вырваться не последовало. Напротив — тело подалось вперед, прижавшись мокрой грудью к пальто.

— Совет сломлен, — горячее соленое дыхание коснулось губ Уэйна. — Старейшины напуганы. Весть о смерти Артура толкнет их на войну от безысходности. Но если объявить, что блондин жив, но скован твоей волей… если сказать, что заключен вечный мир с Повелителем Суши… они признают корону Ксебела. Власть над Атлантидой перейдет в одни руки.

Золотисто-янтарные омуты смотрели не мигая:

— Границы закроются. Суша получит глубоководные шельфы для добычи минералов. Торговые суда пойдут по любым водам без страха. Океан признает власть над континентом, если континент признает власть над бездной. Нужна лишь поддержка. Оружие твоих заводов за спиной. И… ты сам.

— Предлагаешь вассалитет океана в обмен на одну замороженную тушу в подвале? — Брюс усмехнулся, глядя на союзницу сверху вниз.

— Предлагаю мир, мой король, — выдохнула владычица морей. Рука выскользнула из железной хватки и зарылась в короткие темные волосы на затылке Уэйна. — И предлагаю себя.

Рывок на себя последовал с сокрушительной силой.

Губы столкнулись не в ласке — в ударе.

Это было яростное, жадное столкновение двух хищников. Мера впилась в рот спутника с первобытной жаждой, зубы оцарапали нижнюю губу Брюса до крови, и солоноватый вкус железа смешался с морской солью и виски. Из горла женщины вырвался приглушенный стон — властный, требующий покорности и одновременно жаждущий чужой силы.

Дипломатия кончилась. Началась война плоти.

Уэйн толкнул любовницу спиной к широкому дубовому столу. Старинная мебель жалобно скрипнула под двойным весом, хрустальный графин с бурбоном покачнулся и с глухим звоном рухнул на каменные плиты пола, разливая по ковру янтарную ароматную лужу.

Мера зашипела, бедра оплели поясницу Брюса с железной силой океанской змеи. Пальцы с острыми прозрачными ногтями полоснули по свитеру, в клочья разрывая шерсть на груди. Подводная фурия жаждала сломать партнера, навязать главенство, но натолкнулась на монолит. Скрытый изумрудный скелет держал оборону: мышцы не дрогнули, и хозяин дома вдавил сопротивляющееся тело в полированное дерево стола с холодной, методичной жесткостью, перехватывая бедра и заставляя любовницу выгнуться.

Гидрокостюм слетел в лихорадочной спешке — биомембрана расступилась, обнажая жемчужно-бледную кожу, покрытую каплями пота и морской влаги. Совершенное орудие глубин: высокая упругая грудь вздымалась в такт сбитому дыханию, на плоском животе отчетливо проступали полосы тренированных мышц.

Остатки одежды Брюса полетели следом, обнажив торс, под кожей которого ровно мерцали призрачные изумрудные линии воли.

Тела сорвались со стола прямо на расстеленные перед камином тяжелые волчьи шкуры.

Каменные плиты под мехом оставались холодными, но пространство вокруг полыхало. Жар очага обжигал кожу, за разбитыми витражами не унимался шторм, а на шкурах разворачивалась яростная схватка, где каждое движение балансировало на грани драки.

Ритм сделался жестким, глубоким, беспощадным. Мера металась под тяжестью мужчины, впиваясь ногтями в широкие плечи Брюса и оставляя глубокие багровые борозды. Хриплые, гортанные стоны перекрывали вой ветра в печной трубе. Бедра двигались навстречу с неистовой мощью, требуя предела, словно пытаясь вычерпать жизненные соки до капли.

— Сильнее… — хрипела любовница, запрокидывая голову так, что медные пряди разметались по серебристому меху. — Покажи силу… Сделай это, Брюс!..

Пощады не было. Каждое движение Уэйна оставалось выверенным, как удар в поединке. Завоеватель брал добычу методично, тяжело, без тени жалости, утверждая безусловное право господина. Воздух в зале сгустился до предела: запахи секса, мускуса, разгоряченной женской плоти и океанской соли туманили рассудок.

Внезапно правила игры переменились.

На пике схватки Мера гибко, словно ядовитая мурена, выскользнула из-под крепких рук.

Тело плавно опустилось на колени прямо перед Брюсом на холодный камень.

Тяжелые мокрые волосы скрывали половину лица, но сквозь пряди лихорадочно блестели янтарные глаза — затуманенные похотью, влажные, устремленные снизу вверх. От гордости повелительницы Семи Морей не осталось и следа. На плитах замерла абсолютная, безупречная наложница, рабыня, признавшая господина.

Дрожащие влажные пальцы легли на бедра Уэйна. Дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном.

— Мой хозяин… — сорвался с губ горячий шепот, полный притворной покорности. — Сломал Артура… подчинил меня… Весь океан приползет к твоим ногам, если прикажешь…

Девушка подалась вперед, глядя прямо в глаза молодому титану с благоговейным трепетом, и сомкнула искусанные губы вокруг разгоряченной плоти.

Искусство ласки оказалось безупречным. Глубины, где вечный сумрак обостряет осязание, научили царицу анатомии наслаждения. Движения были жадными, глубокими, лишающими рассудка. Золотые глаза не отрывались от лица Брюса ни на секунду, жадно ловя каждую перемену в дыхании, каждое напряжение сухожилий.

Сквозь стоны лились клятвы — горячие, страстные, ядовитые заверения в вечной преданности, обещания нерушимого союза и полного подчинения народа океана.

Уэйн возвышался над коленопреклоненной фигурой, запустив здоровую пятерню в густую огненную гриву и крепко сжимая волосы у корней.

В сознании вспыхнул пьянящий триумф. Чувство абсолютной власти захлестнуло разум — древнее искушение, ломавшее великих полководцев. Внизу, на запыленном полу охотничьего дома, стояла на коленях будущая повелительница морей, признавая чужую волю. Поводок казался натянутым намертво. Гордыня морской стихии была раздавлена, контроль над глубинами получен без единого залпа орудий.

Сокрушительная волна накрыла Брюса внезапно, сметая холодную расчетливость.

Мера приняла семя до последней капли, не отводя немигающего взгляда. Лишь на долю секунды — пока запрокинутая голова Уэйна замерла в тяжелом, прерывистом выдохе — на дне девичьих зрачков мелькнуло нечто мертвое, колючее и беспощадное, словно арктический паковый лед.

Океанская дева поднялась плавно, неспешно отерла губы тыльной стороной ладони. На лице вновь расцвела кроткая, влюбленная улыбка.

— Жди рассвета в Готэме, мой король, — прошептала соблазнительница, натягивая гидрокостюм на влажную кожу. — Скоро весь мир узнает о договоре.

Тонкий силуэт скользнул на террасу и канул в ревущую тьму шторма, сорвавшись с обрыва прямо в кипящую пену.

Брюс остался один у догорающего камина. Шагнув к столу, Уэйн налил остатки бурбона в чудом уцелевший стакан и сделал жадный глоток. На губах горел соленый привкус океанской воды. В этот миг казалось, что партия сыграна безупречно.

Серый, промозглый туман полз с залива, наваливаясь на панорамные стекла верхнего пентхауса Wayne Enterprises грязным сырым пластом.

Внизу, в каньонах проспектов Готэма, город только просыпался к семи утра, но здесь, на шестидесятом этаже, рабочий день уже превратился в раскаленный ад. Воздух в огромном двухуровневом кабинете горчил тяжелым табачным чадом: дорогая сигара «Ойо де Монтеррей», брошенная в пепельницу из черного обсидиана, соревновалась в вони с дешевыми ментоловыми «Салемами».

Тишины не существовало. Гремели, захлебываясь длинными гудками, сразу пять тяжелых настольных аппаратов правительственной и внутренней связи. Три рулонных факса «Мурата» непрерывно выплевывали из узких пазов метры скручивающейся термобумаги, пахнущей горелой химией. Из аналитического угла, где мигали зеленые мониторы IBM PS/2, доносился яростный, пулеметный стрекот телетайпов, сыпавших перфорированные ленты прямо на персидский ковер.

Дверь скоростного лифта скользнула в сторону с мягким шелестом.

Брюс шагнул в кабинет.

Длинное кашемировое пальто промокло от ноябрьского шторма, от шерсти все еще тянуло океанской солью, сосновой гарью и холодным дождем с побережья Кейп-Код. Лицо оставалось безупречно гладким, словно выточенным из алебастра. Скрытый каркас из твердого света мерно вибрировал под одеждой, надежно снимая нагрузку с переломанных ребер и левого предплечья с аппаратом Илизарова. Ни тени усталости. Походка хозяина.

— Брюс! — Люциус Фокс вскочил из кожаного кресла навстречу.

Правая рука корпорации выглядел так, будто провел ночь в окопе под артобстрелом. Шелковый галстук был сбит набок, воротник белой сорочки расстегнут, под темными глазами залегли синяки цвета лежалой сливы. В дрожащей руке Фокс сжимал тяжелый хрустальный стакан с полуостывшим черным кофе.

— Слава богу, ты добрался, — выдохнул Люциус, подходя ближе и нервно понижая голос. — Связи с Кейп-Кодом не было два часа. Мы подняли вертолет с базы в Нью-Джерси, но радары береговой охраны закрыли весь сектор. Там творится чистое безумие.

У терминалов связи раздался сухой, нервный смешок.

Эдвард Нигма, забившийся между тремя процессорными стойками, взъерошил немытые рыжеватые волосы. Очки в тонкой роговой оправе сползли на кончик острого носа, на бледных пальцах темнели чернильные пятна от телетайпной ленты. На математике был нелепый зеленый вязаный кардиган поверх мятой рубашки. Он стряхнул пепел прямо на клавиатуру и оскалился, блеснув воспаленными глазами:

— Не безумие, Люциус! Чистая теория катастроф! Вероятностная матрица Пуассона с коэффициентом отклонения девяносто восемь целых и четыре десятых процента! Я же говорил, что гидроакустические аномалии ВМС — это не миграция китов! Это вектор напряжения!

Нигма ткнул длинным пальцем в сторону консоли с аппаратурой.

Там, в массивной дубовой нише, стояла батарея из шести выпуклых цветных кинескопов «Сони Тринитрон» и профессиональных мониторов «Панасоник». Все экраны синхронно полыхали алыми титрами экстренных новостей.

«BREAKING NEWS. CNN SPECIAL REPORT».«GBS WAR BULLETIN: ATTACK ON THE EAST COAST».

— Смотри, Брюс, — Фокс ткнул пальцем в экран, и голос финансиста дрогнул. — Это началось двадцать минут назад.

На центральном мониторе бледный, как мел, диктор телеканала GBS сбивчиво читал сводку, пока за его спиной сменялись зернистые вертолетные кадры с морской базы Норфолк.

Зрелище напоминало хроники Перл-Харбора.

Главная военно-морская база Атлантического флота США горела. Огромные причалы из гидротехнического бетона были разворочены колоссальными волнами, словно картонные коробки. Два ракетных крейсера типа «Тикондерога» лежали на боку у стенки дока: стальные надстройки срезало чудовищной силой воды, из пробоин в бортах валил черный маслянистый дым. Батареи береговой артиллерии и склады торпед в гавани Бостона взлетели на воздух серией синхронных детонаций — пламя поднималось на двести футов.

Диктор задыхался в эфире:

«…Экстренное заявление Объединенного комитета начальников штабов. Десять минут назад Пентагон подтвердил скоординированное нападение неизвестного глубоководного противника. Порты Норфолка, Бостона и Чарльстона подверглись ударам подводных ударных платформ и направленных приливных цунами. Потери личного состава ВМС исчисляются сотнями. Президент готовит обращение к нации…»— Они вышли из шельфа клином, — быстро, захлебываясь словами, заговорил Нигма, срывая со стола рулон перфоленты. — Пять ударных групп. Без артподготовки, без радиообмена. Сонары зафиксировали направленное гидродинамическое давление: они не взрывали заряды, они просто сфокусировали океанское течение и обрушили сорок тысяч тонн воды прямо на доки. Военный флот Восточного побережья де-факто парализован на сорок восемь часов!

Люциус повернулся к Брюсу, сжав плечо молодого босса:

— Это Атлантида, Брюс. Они объявили войну. Не ночным рейдом, не тайной вылазкой. Полномасштабную войну на уничтожение.

— Переключи на третий канал спутникового перехвата, Эдвард, — спокойно, без единой эмоции в голосе произнес Брюс.

Нигма щелкнул тумблером на панели дешифратора.

Картинка на крайнем правом кинескопе дернулась, по экрану пробежали полосы помех, и аналоговый сигнал, перехваченный с военного ретранслятора береговой охраны, прояснился.

Камера с разведывательного самолета «Орион» транслировала изображение открытого океана в сорока милях к востоку от мыса Гаттерас.

Черная штормовая вода кипела. Из пучины, вспарывая волны, поднималась армада. Сотни тяжелобронированных амфибийных платформ, отлитых из тусклого глубоководного орихалка, шли плотным строем. Вокруг них роились тысячи воинов в чешуйчатых доспехах, вооруженных длинными трехгранными копьями и энергетическими трезубцами.

А во главе клина, рассекая океанскую зыбь на хребте бронированного левиафана размером с советскую атомную субмарину, стояла женщина.

Мера.

На ней больше не было скромного гидрокостюма, который час назад лежал разорванным на полу охотничьего дома.

Тело прикрывал тяжелый боевой панцирь из чешуйчатого орихалка цвета темной бирюзы. На голове пылала золотая трехзубчатая тиара королевы Ксебела, усыпанная глубинными жемчужинами. В правой руке она сжимала тяжелое водяное копье, вокруг которого закручивались спирали сжатой под чудовищным давлением воды.

Ее лицо, переданное черно-белой телевизионной разверткой, было застывшей маской беспощадной, ледяной жестокости. Ни следа покорности. Ни тени той влажной, задыхающейся от похоти рабыни, которая терлась лицом о его колени и шептала клятвы в вечной верности на волчьих шкурах у камина.

Она смотрела в объектив армейской оптики с неприкрытым, хищным торжеством царственной твари, идущей на бойню.

Глубинный гидроакустический канал транслировал ее голос — усиленный магией воды, он гремел в радиоэфире на всех частотах экстренной связи:

«Слушайте, черви суши! Эпоха вашего мелкого паразитизма окончена! Вы загрязняли наши воды, вы воровали наших царей, вы считали океан своей помойкой! Мы идем смыть вашу грязь. Города побережья будут принадлежать бездне. Пощады не будет ни женщинам, ни детям. Склонитесь перед приливом или захлебнитесь собственной кровью!»В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как где-то за окнами, в промозглом готэмском тумане, завыли первые сирены гражданской обороны — длинный, тоскливый вой, предупреждающий об угрозе с моря.

Фокс опустил голову на грудь, тяжело дыша:

— Она тянула время. Господи… пока военные ждали докладов, пока мы искали тебя… она просто держала паузу, чтобы вывести ударные эшелоны на позицию атаки.

Нигма нервно хохотнул, грызя ноготь на большом пальце:

— Классический маневр отвлечения внимания! Древнейшая тактика со времен Трои! Зафиксировать внимание противника на дипломатическом канале, пока основные силы форсируют проливы! Блестяще! Абсолютно иррационально и гениально!

Оба мужчины посмотрели на Брюса.

Они ждали ярости. Ждали, что молодой миллиардер разнесет в щепки стеклянный стол, запустит хрустальный графин в телевизор или начнет орать на связистов. Любой мужчина, которого столь цинично, грязно и расчетливо использовали в постели, обманув на глазах у всего мира, сорвался бы в слепую истерику.

Брюс не сдвинулся с места.

Его лицо оставалось абсолютно спокойным. Он медленно расстегнул пуговицы пальто, снял его и небрежно бросил на спинку кожаного дивана.

Затем подошел к бару из полированного ореха, достал тяжелый гравированный стакан и неторопливо плеснул на два пальца выдержанного бурбона. Стекло тихо звякнуло. Ни одна капля не пролилась мимо. Пальцы держали хрусталь твердо, без малейшей дрожи.

Уэйн сделал медленный, смакующий глоток.

И вдруг уголки его губ дрогнули.

В полумраке пентхауса, под вой сирен и рев горящего Норфолка на экранах «Тринитронов», на лице Брюса расплылась улыбка.

Это не была нервная усмешка или оскал загнанного зверя. Это была широкая, хищная, предвкушающая улыбка волка, который только что увидел, как глупая, самонадеянная овца сама взломала загон и вышла на середину заснеженного поля.

— Она думает, что обманула меня, — тихо, с искренним удовольствием произнес Брюс. В его серых глазах зажглись холодные изумрудные огоньки.

Он повернулся к ошарашенным Фоксу и Нигме, держа стакан в руке:

— Она думает, что ее дешевый спектакль на коленях у камина стоил ей победы. Она решила, что смертный примат поплыл от красивого минета и сладких сказок про вечный мир.

Уэйн тихо рассмеялся — сухим, бархатным смехом, от которого у Нигмы по спине побежали мурашки:

— Глупая подводная сука. Она даже не поняла, что сама подписала смертный приговор своему народу.

Брюс залпом допил виски и с глухим стуком опустил стакан на полированную столешницу.

— Люциус.

Фокс мгновенно выпрямился, забыв об усталости:

— Да, Брюс?

— Переводи Wayne Enterprises на протокол военного положения. Прямо сейчас. Вводи в действие закрытые чрезвычайные директивы «Авангарда». Никаких гражданских поставок. Заводы в Нью-Джерси и Делавэре переходят на трехсменный режим производства тяжелых боеприпасов. Все офшорные счета ЧВК разблокировать. Слейду — приказ: поднять по тревоге все штурмовые батальоны на восточном побережье. Нашим ветеранам из Союза выдать двойной оклад наличными и боевой боекомплект. Пусть покажут этим амфибиям, как штурмуют укрепрайоны парни из Кабула.

— Понял, — Фокс уже схватил трубку прямого закрытого селектора. — А правительство? Конгресс?

— Уоллер заблокирует любые вопросы из Сената через комитет по национальной безопасности. Скажи ей, что это ее шанс получить пост министра обороны к январю. Она знает, что делать.

Брюс шагнул к столу Нигмы. Математик замер, глядя на шефа снизу вверх сквозь круглые линзы очков.

— Эдвард.

— Я на связи, босс! Матрицы готовы!

— Где сейчас «Атлантик Прайд»?

Нигма лихорадочно застучал по клавишам, вызывая на зеленый монитор спутниковую телеметрию Wayne Maritime:

— В сухом доке Филадельфии! Монтаж орудий завершен вчера в двадцать три ноль-ноль! Энергетические конденсаторы заряжены на восемьдесят процентов!

— Выводите судно на внешний рейд Чесапикского залива, — отчеканил Брюс. Голос звенел металлом боевого приказа. — Подключить спутники Wayne Aerospace для наведения по баллистической дуге. Расконсервировать все четыре рельсотронных прототипа Лютора. Калибр вольфрамовых сердечников — максимальный.

Уэйн наклонился к терминалу, глядя на экран, где пылал Норфолк:

— Свяжись с Фрисом на минус третьем ярусе. Пусть загрузит на патрульные катера «Авангарда» криогенные минные заградители. Мы заморозим их приливные волны прямо в устье залива. Памеле — подготовить споровые аэрозоли нервно-паралитического действия для глубоководных организмов. Пусть закачают токсин в глубинные бомбы.

Брюс выпрямился во весь рост. Зеленый перстень на его пальце вспыхнул ровным, безжалостным светом, отразившись в черных панорамных окнах пентхауса.

— Они хотели войну? Они ее получат.

Уэйн бросил взгляд на экран, где сияла тиара Меры, и оскалился:

— Пора проверить, как эти подводные боги горят под огнем земных технологий. Начинайте охоту.

Глава 33

Декабрьский норд-ост сдирал кожу с лица быстрее, чем бритва.

На набережной Норфолка пахло не морем — пахло бойней. Тяжелый, тошнотворный дух развороченной придонной тины, тухлых водорослей и дохлой рыбы смешивался с черным, чадным дымом горящего флотского мазута, паленой резины и горелого человеческого мяса. Волны Атлантики, вздымавшиеся до уровня третьего этажа портовых пакгаузов, были цвета сырой нефти. Они методично, с глухим чудовищным гулом вбивали в причальные стенки обломки судов, мусор и оторванные конечности.

— Огонь! Блядь, не прекращать огонь! Держать сектор! — орал в потрескивающий микрофон полевой рации штаб-сержант Национальной гвардии штата Вирджиния.

Каска на его голове съехала набок, ремешок впился в подбородок, а лицо было серым от въевшейся копоти и ледяной соленой пены. За его спиной, вжавшись в гранитный парапет, взвод сопливых призывников судорожно лупил длинными очередями из винтовок M16A2.

Стреляные латунные гильзы со звоном сыпались на мокрый асфальт, раскаленный металл шипел в лужах. Трассеры калибра 5,56 вспарывали серую пелену тумана, намертво утыкаясь в надвигающуюся из прибоя стену.

Толку от этого свинца не было никакого.

Пули с вольфрамовыми сердечниками, рассчитанные на пробитие советских бронежилетов, бессильно рикошетили от тяжелых кирас из тусклого глубоководного орихалка. Снопы рыжих искр взлетали над наступающим строем, словно от наковальни. Чешуя цвета вороненой стали, покрывавшая мускулистые тела глубоководных гигантов, держала автоматный огонь в упор.

Подводная пехота шла не толпой. Это была фаланга Ксебела — спартанцы океанских глубин, спаянные веками подводных войн.

Двух с половиной метровые амфибии с широкими безгубыми пастями и черными немигающими бельмами глаз двигались мерным, неспешным шагом, смыкая высокие трехгранные щиты. Под их тяжелыми шагами крошился портовый базальт. Из жаберных щелей с влажным присвистом вырывался пар: холодный воздух суши обжигал их слизистые, но ярость гнала легион вперед. В руках переднего ряда плясали тяжелые трезубцы, по зубьям которых струились спирали сжатой под чудовищным давлением воды.

Рядом со штаб-сержантом глухо ухнула пушка танка M60 «Паттон». Стопятимиллиметровый фугас с визгом пропорол воздух и взорвался в центре первой шеренги амфибий.

Взрыв взметнул фонтан песка и щебня, двоих воинов опрокинуло, но строй даже не дрогнул. Из задних рядов фаланги вперед шагнули трое жрецов прилива с длинными посохами. Они ударили пятками жезлов о влажный грунт.

Океан отозвался мгновенно.

Приливной вал высотой в сорок футов не просто накатил на берег — он сфокусировался в узкий, спрессованный гидродинамический клин. Вода плотностью твердого камня ударила пятидесятитонный танк прямо в лобовую броню.

Раздался звук, похожий на хлопок разорванного артиллерийского ствола. Башню «Паттона» срезало с погона и швырнуло на сорок ярдов назад, прямо в витрину склада портовой таможни. Многотонный корпус танка закрутило, смяло, словно консервную банку из-под пива, и уволокло в кипящую бездну залива вместе с заживо захлебнувшимся экипажем.

— Отходим! Назад, сука, к эстакаде! — заверещал кто-то из пулеметчиков, бросая раскаленный M60 на мешки с песком.

Справа от развороченного танкового капонира чадил бронетранспортер M113. Гусеницы были порваны, десантное отделение залито темной кровью, а из разорванного кормового люка свисало изуродованное тело водителя, перерубленное пополам ударом орихалкового палаша. Рядом чахлым костром догорал армейский «Хамви»: бензобак рванул минуту назад, раскидав горящие покрышки по набережной.

В пятидесяти ярдах от бойни, за разбитым бронированным стеклом кофейни «Данкин Донатс», хрипел от ужаса оператор съемочной группы CNN.

Его тяжелая наплечная камера «Сони Бетакам SP» дрожала на плече, прижимаясь резиновым наглазником к взмокшему лицу. Внутри аппарата со стрекотом крутились бобины магнитной ленты, фиксируя на аналоговую пленку катастрофу сверхдержавы. Рядом, привалившись к кафельной стойке, стояла репортерша в перепачканном мокром тренче, судорожно сжимая микрофон с поролоновым набалдашником:

— …Они прорвали внешний периметр базы Норфолк!.. Регулярные части отступают!.. Боже правый, Джим, ты это снимаешь?! Снимай, твою мать, снимай!..

Камера дернулась, наводя трансфокатор на угол перекрестка.

Туда, перепрыгивая через развороченные обломки полицейского седана «Форд Кроун Виктория», неслись двое.

Это были «герои». Местные городские мета-вигиланты, решившие, что газетные передовицы и дурацкая слава в духе комиксов сороковых годов стоят того, чтобы влезть в войну цивилизаций.

Первый — девятнадцатилетний пацан из пригорода Ричмонда, называвший себя в уличных сводках «Факелом Залива». На нем была потертая косуха с грубо намалеванным на спине золотым пламенем, синие джинсы и самодельная кожаная полумаска. В его ладонях яростно трещал оранжевый пирокинетический огонь — струи пламени лизали мокрый асфальт, выпаривая лужи.

Второй — широкоплечий здоровяк под два метра ростом, местный вышибала из портового дока, накачанный дешевыми анаболиками и обладавший мутацией костной плотности. На парне красовался кроссовый мотоциклетный панцирь, поверх которого фосфоресцирующей краской был выведен неоновый щит с буквой «Б» — «Бастион».

— Эй, жабродышащие ублюдки! — заорал «Факел», вылетая на середину проспекта и выставляя руки вперед в классической героической позе. — А ну катитесь обратно в свое болото! Земля принадлежит нам!

Из его ладоней вырвался ревущий сноп огня температурой под тысячу градусов. Оранжевая струя ударила в переднюю шеренгу ксебельцев.

Вся сцена заняла ровно восемь секунд.

Командир подводной центурии — трехметровый исполин с гребнем из костяных шипов на черепе — даже не замедлил шаг. Он просто поднял левую ладонь.

Водяной экран толщиной в фут возник из воздуха перед строем. Огонь пацана врезался в водяную преграду, захлебнулся с диким свистом и мгновенно превратился в густое облако перегретого белого пара. Прежде чем пирокинетик успел осознать, что его сила иссякла, центурион сократил дистанцию.

Один скользящий, текучий выпад трехгранного орихалкового трезубца.

Острия вошли «Факелу» в живот и вышли из поясницы, раздробив позвоночник. Раздался мокрый, булькающий хруст. Пацана подняли в воздух, как кусок мяса на вертеле. Кровь хлынула из его рта на накрахмаленный воротник косухи, ноги мелко засучили в воздухе, пока центурион не провернул лезвие, сбрасывая агонизирующее тело под ноги наступающей фаланге. Орихалковые сапоги тяжело впечатали останки героя в асфальт, вдавливая их в грязь.

«Бастион» взвыл от ужаса и слепой ярости.

Мускулистый дурень бросился вперед, надеясь пробить грудь пришельца ударом кулака, способного ломать шлакоблоки. Его кулак врезался в плечо центуриона. Звук был такой, словно боксер ударил в чугунный волнорез. Суставы пальцев вышибалы хрустнули, связки порвались.

Центурион даже не моргнул. Из тумана шагнул второй воин Ксебела.

Два глубинных монстра одновременно перехватили «Бастиона» за плечи и поясницу. Их чешуйчатые лапы со стальными когтями впились в плоть сквозь пластиковый панцирь. Одно синхронное, безжалостное движение на излом — и человеческое тело с влажным треском рвущихся жил и сухожилий разорвало на две половины.

Внутренности вывалились на мостовую дымящейся кашей. Центурион с глухим гортанным рыком размахнулся и швырнул окровавленный торс здоровяка прямо в сторону разбитой кофейни.

Тяжелая туша в перекошенном панцире пробила остатки витрины и с размаху впечаталась прямо в объектив камеры CNN.

Экран видеоискателя залило багровой густой сукровицей, линза треснула, а оператор с истошным воплем рухнул на осколки кафеля, выронив шеститысячедолларовый «Бетакам». Кассета внутри продолжала крутиться, записывая на пленку чавкающие звуки пожирания и мерный шаг подводной пехоты.

Это был конец обороны.

Регулярные части армии США сломались окончательно. Никаких контратак. Никаких героических заслонов. Батальоны бросали тяжелое оружие, минометы, грузовики и в панике бежали на запад, забивая шоссе I-64 многомильными пробками из гражданских машин и армейской техники.

Порты Бостона, Норфолка, Балтимора и Филадельфии полыхали до самого горизонта. Небо над Восточным побережьем заволокло жирной гарью. Вой сирен гражданской обороны тонул в грохоте падающих портовых кранов и стоне рушащихся мостов.

А за спинами бегущих людей поднимались циклопические стены прилива. Атланты смывали города суши в океан, метр за метром затапливая индустриальное сердце континента.

В Вашингтоне в это утро телефоны Белого дома и Пентагона захлебывались мертвыми гудками. Правительство величайшей державы мира было парализовано, забившись в подземные бункеры и не имея ни малейшего представления о том, как воевать со стихией, у которой есть клыки, броня и разум.

Бункер под восточным крылом Капитолия строили еще при Эйзенхауэре на случай советского термоядерного удара. Стены из трехслойного гидротехнического бетона, перемежавшиеся свинцовыми экранами и асбестом, должны были выдерживать прямое попадание пятимегатонной боеголовки, но сейчас они вибрировали от другого давления — концентрированного животного ужаса.

Воздух в командном центре фильтровался по замкнутому циклу, но очистные установки не справлялись. В помещении стоял удушливый, липкий смог: едкий дым нелегальных кубинских сигар «Коиба», паленый пластик трех рулонных факсов «Кэнон», непрерывно выплевывавших на линолеум списки уничтоженных баз, кислый пот полутора десятков мужчин в помятых костюмах и терпкий дух двадцатилетнего бурбона «Мэйкерс Марк». Бурбон никто не смаковал — его глушили прямо из хрустальных стаканов для воды, пытаясь унять колотун в пальцах.

— Шестой флот де-факто перестал существовать как оперативная единица! — орал в центр стола четырехзвездный адмирал, председатель Объединенного комитета начальников штабов. Китель военного был расстегнут, галстук сбит к левому уху, а по красной бычьей шее текли капли пота. — В Норфолке сухие доки затоплены! Авианосец «Джордж Вашингтон» сидит брюхом на иле у пирса четыре! У него турбинные отсеки разорваны гидродинамическим ударом! Там три тысячи человек внутри заперто!

— А авиация? Где гребаные «Фантомы» и «Хорнеты» из Лэнгли?! — верещал сенатор от Пенсильвании, судорожно вытирая лысину шелковым платком.

— На дне залива твои «Хорнеты», Боб! — адмирал со всего маха опустил кулак на полированный орех стола так, что подпрыгнули пепельницы. — Эти твари сбивают самолеты на глиссаде! Они швыряют приливные валы на высоту двухсот футов прямо в посадочные полосы! Они перерезали кабели энергоснабжения всего Восточного побережья! Это не восстание туземцев! Это война цивилизаций, и мы ее проебали за три часа!

В дальнем конце стола хлопнула тяжелая бронированная дверь шлюза.

Шум в зале оборвался сам собой. Сенаторы, генералы и советники президента по национальной безопасности синхронно повернули головы.

В командный пункт вошла Аманда Уоллер.

Те, кто помнил ее по вашингтонским кулуарам полугодовой давности — грузную, одышливую аппаратчицу из нижних эшелонов разведки в бесформенных шерстяных юбках, — сейчас едва узнавали эту женщину. Деньги Брюса Уэйна, закрытые швейцарские клиники биохакинга и жесточайший гормональный протокол сотворили анатомическое чудо.

Уоллер сбросила добрых сорок фунтов. Она двигалась с пружинистой, тяжелой грацией взрослой пантеры. Темно-синий брючный костюм от «Джорджо Армани» сидел на ней безупречно, подчеркивая подтянутые плечи и прямую, несгибаемую спину. Короткая стрижка открывала хищные, четко очерченные скулы, белоснежные зубы хищно поблескивали за тонкими губами, а в темных, немигающих глазах горел тот самый опасный, ледяной огонь, с которым люди приходят не договариваться, а диктовать капитуляцию.

В руках она несла тонкую кожаную папку без гербов и номеров.

— Заткнитесь, джентльмены, — негромко, но с такой убийственной вибрацией в голосе произнесла Уоллер, что адмирал подавился очередным криком. — Ваши истерики мешают работать дешифраторам.

Она не стала садиться. Пройдя к торцу стола, Аманда встала перед массивным девятнадцатидюймовым кинескопом правительственной видеосвязи «Панасоник», вмонтированным в стенную панель.

— Президент заперт в бункере под горой Шайенн, — бросила она сенаторам, окинув их взглядом, полным брезгливой жалости. — Он два часа молится в телефонную трубку вместе с епископальным священником. Нацгвардия бежит на запад по шестьдесят четвертому шоссе. У вас нет сухопутных дивизий, способных выдержать встречный бой на пляжах. У вас нет оружия, берущего броню из орихалка. И у вас нет флота.

— И что ты предлагаешь, Уоллер?! — прохрипел сенатор от Массачусетса. — Сдаться жабродышащим?! Объявить эвакуацию за Аппалачи?!

— Я предлагаю вам заткнуться и подписать то, что скажет человек, у которого оружие есть.

Аманда протянула руку в перчатке из тонкой лайки и щелкнула тумблером на панели закрытого терминала.

Экран кинескопа замигал зелеными полосами чересстрочной развертки. Послышался сухой треск аналогового криптографического скремблера, и из динамиков раздался низкий, искусственно искаженный голос. Поверх видеосигнала был наложен плотный цифровой шум, скрывавший черты лица, но силуэт — широкий разворот плеч, прямая осанка и холодные, пронзительные серые глаза — угадывался безошибочно.

— Доброе утро, сенаторы, — произнес Брюс Уэйн из своего пентхауса в Готэме. Звук был кристально чистым, лишенным малейшего намека на панику. — Надеюсь, завтрак в подвале не показался вам слишком пресным.

— Уэйн? — адмирал подался вперед, вглядываясь в рябь монитора. — Это что за чертов маскарад?! Твои заводы обязаны поставлять гаусс-винтовки по контракту Минобороны еще с прошлой недели! Какого хера твоя ЧВК блокировала порт Филадельфии?!

— Мои заводы никому ничего не обязаны, адмирал, — голос Брюса хлестнул, как стальной трос. — Ваши контракты сгорели вместе с авианосцами в Норфолке. Вы три часа пытались воевать с высшей расой по уставу пехоты образца сорок пятого года. Результат видит весь мир на экранах CNN: ваши танки плавают вверх дном, а ваших солдат жрут живьем прямо у причальных стенок.

В бункере повисла тишина, нарушаемая лишь гудением ламп.

— У вас есть выбор, господа, — продолжил Брюс. — Вы можете объявить военное положение, созвать экстренное заседание обеих палат и потратить трое суток на дебаты, пока легионы Ксебела будут смывать Капитолий в Потомак. Или вы подписываете документ, который лежит перед Уоллер.

Аманда бросила кожаную папку на середину стола. Бумаги выскользнули наружу.

Жирный заголовок на первой странице гласил: «Акт об оборонной чрезвычайной автономии и каперских полномочиях корпоративных сил».

— Что это за дерьмо?.. — сенатор от Пенсильвании близоруко сощурился на текст. — «Экстерриториальный военный статус Wayne Enterprises… исключительное право на ведение боевых действий на шельфе… бессрочная экспроприация всех частных и государственных верфей восточного побережья… полное освобождение от федерального налогообложения на двадцать четыре года»?! Вы в своем уме, Уэйн?! Это же… это ликвидация суверенитета Соединенных Штатов!

— Это покупка вашего спасения, сенатор, — холодно отозвался экран. — Wayne Enterprises и «Авангард» берут на себя зачистку побережья. Мы разворачиваем собственные спутниковые группировки, пускаем в ход рельсотроны, криогенные мины и химическое оружие направленного действия. Никаких ограничений Женевской конвенции. Никаких отчетов перед Конгрессом. Мы получаем войну под ключ. Вы получаете возможность не захлебнуться в собственной моче на глубине ста футов.

— Мы не можем передать армию на аутсорс частному лицу! — взревел адмирал. — Это государственная измена!

— Государственная измена — это потерять три флота за утро, адмирал, — отчеканил Брюс. — У вас ровно две минуты. Через две минуты я перенаправляю «Атлантик Прайд» с его рельсотронами на защиту исключительно активов моей корпорации в Готэме и Нью-Джерси. Ваши избиратели в Бостоне и Балтиморе могут учиться дышать жабрами. Время пошло.

Сенаторы переглянулись. Лица мужчин стали пепельными. Никто не хотел брать на себя грех перед конституцией, но еще меньше они хотели сгореть заживо, когда в вентиляционные шахты бункера хлынет соленая вода.

Аманда Уоллер сделала шаг вперед. Она достала из кармана тяжелую перьевую ручку «Монблан» из черной смолы и со стуком положила ее на титульный лист:

— Подписывайте, идиоты. Пока этот мальчик еще согласен тратить свое железо на ваши задницы.

Первым сломался председатель сенатского комитета. Дрожащей рукой он вывел кривую подпись. За ним потянулся второй. Через шестьдесят секунд документ был скреплен гербовыми печатями чрезвычайного кабинета.

— Решение принято, мистер Уэйн, — ровным, металлическим голосом произнесла Уоллер, глядя в экран.

— Превосходно, — отозвался Брюс. — Господа сенаторы могут быть свободны. Возвращайтесь к своим молитвам. Уоллер — останься на закрытый канал.

Генералы и политики выметались из зала так, словно за ними гнались акулы. Двери шлюза с шипением запечатались.

Аманда осталась в командном пункте одна. Она подошла к терминалу вплотную, оперлась ухоженными руками о стальную консоль и снизу вверх посмотрела на монитор. На ее губах играла хищная, сытая усмешка:

— Красиво сработано, Брюс. Старики чуть инфаркт не схватили прямо над актом. Ты забрал у них страну за один телефонный звонок.

— Это только начало, Аманда, — на экране фильтр помех наконец отключился, открыв лицо Брюса. Он сидел в кожаном кресле с бокалом бурбона, и в его глазах горела ледяная сталь. — Ты теперь официальный директор чрезвычайного оборонного консорциума. Правая рука проекта в Белом доме. Ты будешь распределять федеральные бюджеты и подписывать приказы об изъятии заводов.

— Я знаю, как этим распорядиться, — Уоллер хищно прищурилась. — Через три месяца я сожру аппарат Пентагона целиком.

— Я в этом не сомневаюсь, — Брюс сделал глоток виски. — Но есть одна маленькая деталь протокола, Аманда. Ты прекрасно выглядишь. Швейцарские врачи заслужили каждый цент. Новая диета, зубы, костюм… Ты стала идеальным хищником. Но хищники в моей стае не гуляют без ошейника.

Уоллер на мгновение замерла. Ее темные глаза сузились:

— О чем ты?

Брюс медленно поднял правую руку к экрану. На пальце тускло блеснуло кольцо Зеленого Фонаря, а на запястье чернел корпус армейского медицинского хронографа:

— Помнишь ту операцию в частной клинике Цюриха три недели назад? Официально — удаление кисты в сосцевидном отростке черепа под общим наркозом. Оперировал доктор Хьюго Стрендж.

Аманда медленно, непроизвольно подняла пальцы к правому уху. Под гладкой темной кожей, прямо за ушной раковиной, в костной выемке черепа прощупывался крошечный, твердый как алмаз бугорок размером с рисовое зерно.

— Вольфрамовая капсула с прессованным термитом, — спокойно, словно зачитывая прогноз погоды, произнес Брюс. — Точно такая же, какая стоит у основания черепа Таала Синестро. Радиодетонатор настроен на защищенный сигнал моего кардиомонитора.

Уоллер не шелохнулась. Ее дыхание даже не сбилось.

— Если я внезапно погибну, Аманда, — продолжил Уэйн, глядя ей прямо в зрачки через оптику камеры, — если мое сердце остановится от пули наемника, приливной волны или яда в бокале… через тридцать пять секунд капсула детонирует. Три тысячи градусов по Цельсию. Твой височный отдел и продолговатый мозг превратятся в шлак раньше, чем ты успеешь набрать девять-один-один.

В подземном бункере повисла тишина. Загудел трансформатор резервного питания.

Любая другая женщина на ее месте забилась бы в истерике, упала на колени или попыталась выторговать противоядие.

Аманда Уоллер стояла неподвижно.

Затем уголки ее ярко накрашенных губ медленно поползли вверх. Ее лицо озарила широкая, страшная, абсолютно искренняя улыбка игрока, который сел за стол с равным по подлости шулером и сорвал банк.

Она тихо, хрипло рассмеялась:

— Господи, Брюс… Ты действительно законченный маньяк. Хладнокровный, расчетливый ублюдок.

Она опустила руку от уха и поправила лацкан своего безупречного пиджака:

— Ты думал, я обижусь? В этом городе правила устанавливает тот, кто готов перегрызть оппоненту горло без предупреждения. Ты платишь мне властью, о которой эти сенатские импотенты не смели мечтать. Ты даешь мне целую страну на блюдечке с золотой каемкой. И если плата за это — гребаная петарда у меня в башке, которая гарантирует, что я буду защищать твою драгоценную шкуру лучше собственной матери… я принимаю условия.

Уоллер наклонилась к микрофону терминала, и ее глаза сверкнули звериным триумфом:

— Береги свое сердце, мальчик. Потому что пока ты дышишь — я превращу этот континент в твою личную военную базу. А теперь отдай приказ своим русским наемникам. Пора показать этим чешуйчатым ублюдкам, что суша умеет кусаться в ответ.

Над Верхним Нью-Йоркским заливом висел черный, непроглядный саван.

Два танкера водоизмещением в сто тысяч тонн, выброшенные на отмель у Бруклинского судоремонтного завода, полыхали третьи сутки. Тяжелая сырая нефть вытекала в залив широкими радужными пятнами, вспыхивая от обломков упавших портовых кранов. Огонь ревел в портовых доках, пожирая стальные склады, эстакады и контейнерные терминалы. Статуя Свободы на дальнем рейде едва угадывалась сквозь жирную копоть: факел монумента утонул в сизом смоге, а вода вокруг острова кишела фосфоресцирующими телами глубоководных тварей.

С высоты пятидесяти футов, пробивая лопастями тяжелый чад, завис тяжелый военно-транспортный вертолет «Сикорский» с матовыми черными опознавательными знаками Wayne Aerospace.

Боковая аппарель с лязгом распахнулась.

Брюс шагнул в пустоту первым.

На нем была черная полевая штурмовая форма из негорючего номекса, тактический разгрузочный жилет и тяжелые берцы с рифленой подошвой. Никаких плащей, никаких масок летучих мышей. Под тканью куртки тускло, почти незаметно для человеческого глаза пульсировал изумрудный биомеханический экзоскелет: микроскопические силовые линии твердого света намертво держали титановые кольца аппарата Илизарова на левой руке и снимали компрессию со сломанных ребер.

В десяти футах от полузатопленного бетонного пирса кольцо на его пальце тихо отозвалось: изумрудный луч толщиной в волос выстрелил в настил, создал наклонную кинетическую плоскость скольжения и мягко погасил вертикальный импульс. Брюс приземлился на растрескавшийся бетон абсолютно бесшумно, даже не согнув коленей.

Секундой позже воздух взорвался.

Из вертолета вниз рухнула трехметровая серая туша.

Нанауэ не стал заморачиваться с демпферами. Полубог вошел в настил пирса как метеорит: двухсоттонная бетонная плита лопнула с грохотом разорвавшейся авиабомбы, фонтан соленых брызг взметнулся на высоту фонарного столба, а вокруг массивных когтистых лап веером брызнули золотые дуги Спидфорса.

Акулочеловек шумно отряхнулся, словно пес после купания, заставив вибрировать остатки портовой арматуры. На его покатых плечах цвета вороненой стали красовалась широкая портупея из сыромятной кожи, к которой крепился циклопический разделочный топорик из углеродистой стали — инструмент для разделки туш кашалотов, с полуторафутовым бритвенно-острым лезвием.

Нанауэ задрал морду к небу, втянул ноздрями едкий дым горящей нефти и вдруг замер.

Его маленькие обсидиановые глаза моргнули прозрачной пленкой, пасть с четырьмя рядами зубов приоткрылась, обнажив розовые десны, и акул издал короткий, свистящий смешок.

— О, Юпитер Всеблагой… — пророкотал он. Голос Нанауэ зарождался где-то в недрах его полуторатонной грудины, перекрывая вой пламени на танкерах. — Брюси. Маленький босс. Подойди-ка ближе.

Брюс даже не повернул головы, проверяя крепление магазинов с урановыми сердечниками на бедре:

— Нанауэ, проверь сектор двенадцать. Тепловизоры фиксируют движение под водой у пирса сорок два.

— К черту пирс сорок два! — акулочеловек с грохотом опустил лапу себе на колено и зашелся утробным, сотрясающим пирс хохотом. — Я чую этот запах! Даже сквозь три тысячи тонн горящего мазута! Йод, мокрая ламинария и… мускус нерестящейся самки Ксебела!

Нанауэ наклонился к Брюсу, и его массивная голова с полутораметровой зубастой пастью зависла в двух футах от лица Уэйна:

— Ты все-таки сделал это! Ты трахнул селедку, Брюс! Ты переспал с красноперой океанской макрелью!

— Заткнись, Нанауэ, — холодно процедил Брюс, всматриваясь в черную рябь залива сквозь тактические очки с поляризационными фильтрами.

— Нет, ты послушай меня! — полубог буквально сиял от восторга, перекатывая разделочный топорик в когтистых пальцах. — Овидий в «Метаморфозах» описывал страсти богов к морским нимфам, но даже Зевс не был настолько самонадеянным идиотом! Ты провел с ней ночь на скалах, думал, что завязал морской узел на ее шее своей великолепной сухопутной харизмой, а она разыграла тебя как первокурсника Колумбийского университета на распродаже пончиков!

Акул запрокинул морду к небу и заржал так, что с ближайшего обгоревшего крана осыпалась окалина:

— «Я подчинил Меру! Весь океан приползет к моим ногам!» А Мера просто подождала, пока великий тактик кончит ей в рот, вытерла губы, вышла в прибой и сожгла к чертовой матери половину флота твоей страны! Цицерон рыдает в гробу, Брюси! Ты заплатил за минет двумя авианосцами и шестью портами Восточного побережья! Это самая дорогая шлюха в истории человечества!

— Закончил историческую справку? — Брюс медленно повернулся к полубогу. Лицо молодого миллиардера было абсолютно спокойным, лишь в уголках серых глаз блеснул опасный, ледяной огонек.

— Почти! — Нанауэ утер выступившую на глазу слезу кончиком когтя. — Мне просто интересно: она хотя бы поцеловала тебя на прощание, прежде чем приказать своим амфибиям смыть Норфолк в унитаз?

— Она оставила мне счет, Нанауэ, — негромко произнес Брюс. — И мы пришли его оплатить. Ты ведь жаловался, что Харлин недокармливает тебя выдержанным рибаем?

— Ее кулинарные навыки отвратительны, — подтвердил акул, мгновенно посерьезнев. — Сухой лаваш и соевые котлеты — это оскорбление божественного метаболизма.

— Тогда смотри на воду, — Брюс указал рукой в перчатке на черную гладь Гудзона. — Там три десятка отборных ксебельских центурионов на глубинных скатах. В каждом — по двести фунтов плотного мяса, вскормленного на донных моллюсках и чистом белке. Все упаковано в хрустящую орихалковую корочку. Шведский стол за счет принимающей стороны.

Нанауэ облизнулся длинным черным языком. Вдоль его спинного гребня с сухим щелканьем вспыхнули яркие золотые дуги.

— Вот за это я тебя и уважаю, босс. Ты можешь быть клиническим идиотом в романтических делах, но в вопросах снабжения провизией тебе нет равных.

Вода у кромки пирса вскипела.

Это не было постепенным всплытием. Из черной мазутной глубины с оглушительным плеском взметнулись фонтаны пены.

Штурмовой клин авангарда Ксебела вылетел на поверхность строем наконечника стрелы. Тридцать элитных воинов оседлали циклопических бронированных скатов — пятиметровые твари с хвостами-хлыстами и чешуей из черного хитина резали воду со скоростью торпед. На спинах чудовищ сидели амфибии в тяжелых орихалковых панцирях. В их перепончатых лапах блестели трехгранные копья, а предплечья сжимали водяные карабины высокого давления.

Командир отряда — трехметровый чешуйчатый исполин с алым гребнем на затылке — взревел на древнем глубинном диалекте, вскидывая копье.

Тридцать гидропушек синхронно выплюнули спрессованные водяные снаряды: струи плотностью бетона ударили по настилу пирса, намереваясь разорвать людей в клочья и смыть останки в залив.

— Мое блюдо! — взревел Нанауэ.

Золотая вспышка Спидфорса ослепила гавань.

Полубог сорвался с места не как зверь — он перешел звуковой барьер на дистанции в три ярда. Воздух над пирсом лопнул раскатистым громовым ударом на полутора Махах. Ударная волна спрессованного кислорода разнесла летящие водяные снаряды в облако мельчайшей пыли, а сам Нанауэ превратился в сплошной размытый смерч из серой чешуи, золотых молний и свистящей стали.

Первого ската вместе с наездником просто распылило на атомы. Кинетическая масса полубога, помноженная на скорость звука, сработала как бронебойный снаряд главного калибра линкора. Орихалковый панцирь центуриона вдавило внутрь грудной клетки, кости хрустнули, превратившись в порошок, а тяжелый разделочный топорик Нанауэ разрубил тушу ската от пасти до хвоста за десятую долю секунды.

Вода вокруг пирса окрасилась в густой фиолетовый цвет ксебельской крови.

— «Mors certa, hora incerta!» — гремел бас Нанауэ сквозь свист сверхзвуковых рывков. — Смерть неизбежна, ее час неизвестен! Сенека, ублюдки! Жрите латынь вместе со свинцом!

Акулочеловек носился по поверхности воды, удерживаемый поверхностным натяжением Спидфорса. Он не просто убивал — он пировал: пасть смыкалась с хрустом корабельных шпангоутов, откусывая головы амфибий прямо вместе с орихалковыми шлемами, лапы вырывали позвоночники, а золотые молнии обугливали мясо прямо на костях.

Но оставшиеся два десятка воинов были ветеранами. Они не дрогнули. Развернув скатов полукругом, они сосредоточили огонь на Брюсе, стоящем на разрушенном пирсе. Пятеро центурионов спрыгнули с седел и бросились на человека в рукопашную, вздымая трехгранные орихалковые трезубцы.

Брюс не сдвинулся с места.

В его голове звучал холодный, высокомерный голос Синестро: «Воля — это не наковальня. Это вектор напряжения. Не встречай поезд стеной. Стань скальпелем».

Уэйн поднял правую руку. На безымянном пальце ровно, без единой паразитной вспышки горело зеленое пламя кольца.

Никаких циклопических молотов. Никаких щитов из твердого света толщиной в фут.

Брюс создал плоскость скольжения толщиной в три микрона под углом в семнадцать градусов.

Первый центурион нанес колющий удар трезубцем со всей мощью трехсотфунтового тела. Острие коснулось невидимой изумрудной пленки — и вектор силы соскользнул по касательной. Трезубец с визгом ушел в гранит пирса, пробив его насквозь, а собственная кинетическая энергия швырнула амфибию вперед.

Брюс лишь слегка повел кистью.

Из кольца сорвался вращающийся изумрудный диск диаметром в шесть дюймов и толщиной в бритвенное лезвие. Твердый свет, сфокусированный в мономолекулярную кромку, прошел сквозь чешуйчатую шею воина без малейшего сопротивления. Голова в орихалковом венце слетела с плеч, фонтан темной сукровицы ударил в воздух, а обезглавленное тело по инерции проехало по бетону прямо под ноги Брюсу.

Второй и третий нападающие ударили с флангов спрессованными струями воды. Давление в струях превышало три тысячи атмосфер — стальной лист разрезало бы пополам.

Брюс не стал ставить барьер. Он сплел из изумрудного света дифракционную микросетку натяжения — тончайшие вантовые нити перехватили водяные потоки, расщепили единый гидродинамический клин на миллионы безвредных капель и отразили обратно по закону параболического зеркала. Водяной удар вернулся к стрелкам: их собственные струи сорвали с них дыхательные маски и раздробили лицевые кости.

Секундой позже два тонких луча твердого света вспороли их грудные клетки, перерубив аорты.

Оставшиеся бойцы попытались отступить в глубину, разворачивая скатов ко дну залива.

— Куда?! А десерт?! — взревел Нанауэ из пены.

Золотой росчерк Спидфорса вспорол воду на трех Махах: полубог нырнул на дно, перехватил трех скатов за жаберные щели, связал их хвосты узлом и с чудовищным усилием выбросил на пирс. Огромные рыбины забились на растрескавшемся бетоне, а Брюс тремя скупыми, расчетливыми импульсами кольца вогнал изумрудные иглы точно в их мозговые стволы, мгновенно прекращая агонию.

Тишина вернулась в гавань так же внезапно, как и началась.

Только огонь на горящих танкерах продолжал гудеть в сыром тумане. Вода у пирса была густо покрыта фиолетовой пеной, обломками орихалковых доспехов и ошметками плоти.

Нанауэ тяжело вылез на пирс, шумно отфыркиваясь и сплевывая кусок орихалковой кольчуги. В когтистой лапе он держал дымящийся оковалок ксебельского мяса, от которого с явным аппетитом откусил добрый фунт.

— Жестковато, — прошамкал полубог, жуя с сочным хрустом. — Много фосфора. Но текстура прекрасная. Гораздо лучше бруклинских диетических пайков.

Брюс опустил руку. Тонкий экзоскелет под одеждой мягко сбросил напряжение, вернувшись в дежурный режим микрорасхода энергии.

Уэйн поднял левую руку и взглянул на циферблат армейского хронографа:

— Три минуты сорок восемь секунд.

— Неплохой норматив для калеки и рыбы, а, босс? — оскалился Нанауэ, вытирая окровавленную пасть тыльной стороной ладони. — Теперь ты готов признать, что романтика с глубоководными дамами выходит тебе боком?

Брюс медленно повернулся к пылающему заливу, глядя на дым над Норфолком:

— Романтика закончилась, Нанауэ. Теперь начинается колонизация. Свяжись с вертолетом. Пусть перебросят нас на флагман в Филадельфию. Пора посмотреть, как наши русские друзья встречают гостей на пляжах Вирджинии.

Чесапикский залив задыхался в ледяной гари.

Серая декабрьская муть висела над рейдом Норфолка, смешиваясь с черным чадом горящих судоремонтных доков. Песчаные пляжи Вирджинии, где еще вчера валялись брошенные армейские «Хамви» и разорванные тела нацгвардейцев, сотрясались от тяжелого, размеренного рокота.

Это был не мягкий шелест бензиновых моторов американской техники.

Из прибрежного сосняка, ломая чахлый кустарник и сминая придорожные указатели, выползали тяжелые трехосные бронетранспортеры БТР-80 и затянутые в матовую черную краску полноприводные «Уралы». Двенадцатицилиндровые танковые дизели яростно плевались в сырой туман сизыми клубами едкой солярки. На броне сидели люди.

Никаких шевронов. Никаких звездно-полосатых флагов.

Они носили тяжелые штурмовые комбинезоны цвета мокрого асфальта и угловатые композитные кирасы от Wayne Enterprises с интегрированными кевларовыми воротниками. Но лица под черными титановыми полусферами шлемов «Сфера» и вязаными подшлемниками выдавали их с первого взгляда. Обветренная, задубевшая на высокогорном ветру кожа, глубокие морщины у глаз, въевшаяся в поры въедливая афганская пыль Саланга и Кандагара и тот самый тяжелый, немигающий взгляд смертников, которые два года назад выходили по мосту через Амударью с пулеметами наперевес.

В полуразрушенном пляжном кафе, где еще утром океанская пехота смыла в залив взвод морпехов, сидел Слейд Уилсон.

Он стоял у выбитого панорамного окна, привалившись плечом к растрескавшейся кирпичной кладке. В зубах дымилась неизменная сигарета без фильтра. На столе перед ним лежала армейская полевая радиостанция с надписями на кириллице и раскрытый планшет с двухкилометровкой побережья. Рядом стоял коренастый пятидесятилетний мужик в расстегнутом бронежилете поверх застиранной тельняшки — майор Казанцев, бывший командир батальона 345-го отдельного гвардейского парашютно-десантного полка.

— Ну что, майор? — Слейд выпустил струю вонючего дыма в морозный воздух, скосив единственный глаз на офицера. — Твои орлы готовы показать чешуйчатым, за что Уэйн отвалил им по пять тысяч баксов наличными в швейцарском банке?

Казанцев неторопливо сплюнул на кафельный пол, достал из кармана помятую пачку «Примы», щелкнул спичкой и затянулся с сухим хрипом в простуженных бронхах:

— Деньги твои американские — это хорошо, Уилсон. Моим пацанам в Туле и Рязани семьи кормить нечем, пока Горбач с трибун сопли жует. Но тут дело не в баксах. Эти жаберные ублюдки берега попутали. Думают, раз ваши сопливые призывники с пляжа деру дали, так суша под ними прогнется? Щас мы им устроим Панджшер на выезде.

Майор поднес к губам тяжелую карболитовую тангенту радиостанции:

— «Двина», я «Байкал-один». Выход гостей фиксируете?

— «Байкал», наблюдаю три коробки, — отозвался хриплый, простуженный голос из динамика. — Прут прямо по косе. Щиты сомкнули, выеживаются. Думают, у нас патроны кончились.

— Не суетись, Серега, — спокойно, словно отдавал команду на полковом полигоне, бросил Казанцев. — Подпусти на полсотни метров. Чтоб урановый сердечник в хрящ входил как в масло. И фугасы не жалей. Прием.

Из кипящей пены прибоя в трехстах ярдах от пирса показался передовой ударный эшелон Атлантиды.

Пять сотен отборных воинов Ксебела шли в идеальном строю «клещи». Впереди двигались трехметровые центурионы в монолитных кирасах из темного орихалка. Их тяжелые трехгранные щиты перекрывали наступающую цепь сплошной металлической стеной, из-за которой торчал лес трехгранных трезубцев и стволы гидродинамических излучателей. Они привыкли, что суша встречает их беспорядочной пальбой из легких штурмовых винтовок, бессильно отскакивающей от древних сплавов.

Они ждали паники. Ждали воплей и бегства.

Вместо этого со стороны песчаных дюн донеслось раскатистое, злое, многоголосое:

— ПЛИ, МАТЬ ВАШУ!

Песчаная коса перед строем амфибий буквально встала на дыбы.

Советские саперы не читали натовских наставлений по установке минных полей. За два часа до отлива они вкопали в полосу прибоя три десятка тяжелых фугасов из авиабомб ФАБ-250 и ящиков с тротилом, заведенных на электродетонаторы.

Серия взрывов слилась в единый сплошной рев, выбивший стекла в прибрежных коттеджах за две мили от берега.

Колоссальные фонтаны мокрого черного песка, перемешанного с огнем и осколками гранита, взметнулись на сотню футов. Монолитный строй ксебельцев разорвало в клочья: ударная волна смела первые две шеренги, орихалковые щиты выкручивало винтом, а самих центурионов швыряло на острые обломки пирса, словно тряпичных кукол.

И в ту же секунду с флангов ударили засады.

Никаких одиночных выстрелов. Никаких дуэлей чести.

На гребнях дюн загрохотали крупнокалиберные пулеметы ДШК и «Утес», переоборудованные инженерами Уэйна под подачу утяжеленных лент. Спецпатроны калибра 12,7 мм несли внутри сердечники из обедненного урана с криптонитовой микропылью.

Тяжелый, рвущий барабанные перепонки треск пулеметов превратил пляж в мясорубку. Сверхплотные урановые снаряды шили глубоководный орихалк насквозь с дистанции в четыреста метров. Пули входили в кирасы с глухим, чавкающим звуком, вырывая из спин центурионов куски чешуи, хрящей и хлещущую фиолетовую сукровицу.

— С фланга! Косыми, косыми режь! — орал в окопе усатый сержант-десантник с наколкой «За ВДВ» на запястье, поливая наступающих очередями из тяжелой гаусс-винтовки Wayne Enterprises.

Оружие не грохотало, как обычный автомат — оно издавало сухой, щелкающий свист конденсаторов, разгонявших вольфрамовые иглы до пяти скоростей звука. Каждый выстрел срезал амфибий пачками, пробивая по два тела навылет.

Из глубины отступающей фаланги вперед рванулись выжившие воины Ксебела. Пылая яростью, они вскинули гидропушки, собираясь сфокусировать водяные струи высокого давления.

— РПГ, огонь по жабрам! — рявкнул Казанцев в рацию.

С крыш бронетранспортеров синхронно сорвались четыре кумулятивные гранаты ПГ-7ВЛ. Реактивные струи прочертили дымные следы, и гранаты вошли точно в грудные пластины командиров строя. Кумулятивные струи с температурой в четыре тысячи градусов прожгли древний металл за микросекунду, выжигая внутренности монстров до состояния золы.

Слейд в разгромленном кафе довольно оскалился, наблюдая в бинокль, как хваленая фаланга превращается в беспорядочную кучу стонущего мяса:

— Черт меня дери, Казанцев. Твои мужики работают чище, чем швейцарские часы.

— Опыт, Уилсон, — сплюнул майор, перезаряжая свой трофейный «Стечкин». — Нас в Фергане учили: если противник лезет на рожон — закопай его в грунт по самую макушку.

Но океан не собирался отступать.

На дальнем рейде Чесапикского залива вода внезапно потемнела, приобретя чернильно-черный оттенок. Давление в атмосфере рухнуло так резко, что у бойцов в окопах заложило уши.

Из пучины поднялся колоссальный приливной горб.

Десятки глубинных гидромантов Ксебела, укрывшихся на глубине ста саженей, объединили свою магию. Океан вздыбился: циклопическая водяная стена высотой в восемьдесят футов, несущая в себе миллионы тонн спрессованной ледяной воды, поднялась над заливом. Она нависла над побережьем, готовая смыть русские бронетранспортеры, окопы, Норфолк и верфи на двадцать миль вглубь суши.

В радиоэфире сквозь грохот помех прозвучал ровный, монотонный, механический голос:

— Температурный градиент зафиксирован. Конденсаторы вышли на пиковую мощность. Протокол «Абсолютный ноль» активирован.

Из тумана у внешнего мола, взрезая волны клиновидным форштевнем, показался модифицированный тяжелый крейсер Wayne Maritime.

Судно выглядело как порождение кошмара полярного инженера: серые борта были обшиты толстыми термоизоляционными панелями, а на баке вместо стандартных артиллерийских башен возвышалась циклопическая установка Виктора Фриса. Шесть массивных излучателей с полированными зеркалами из бериллиевой бронзы были соединены толстыми криогенными магистралями, покрытыми плотным слоем искрящегося инея.

На открытом командирском мостике за бронестеклом стоял сам доктор Фрис.

На нем был герметичный титановый скафандр глубокой заморозки, а красные линзы его очков горели мертвым, ледяным светом сквозь клубы пара жидкого азота, стравливаемого из клапанов на затылке.

Фрис медленно положил закованную в армированную перчатку руку на тумблер главного пуска:

— Энтропия неизбежна. Ваша кинетическая энергия принадлежит мне.

Крейсер выстрелил.

Никакого звука взрыва не последовало. Был лишь низкий, сухой треск, похожий на звук ломающегося материкового ледника.

Шесть бериллиевых зеркал выплюнули в основание надвигающегося приливного вала лучи абсолютно прозрачной, голубовато-белой криогенной плазмы. Одновременно с бортов крейсера в воду веером ушли кассетные минные контейнеры: десятки капсул с жидким гелием и концентрированным витрификационным раствором сдетонировали в толще воды.

Температура в устье Чесапикского залива рухнула сокрушительным пике: с плюс четырех градусов до минус ста двадцати за сотые доли секунды.

Физика взяла свое.

Восьмидесятифутовая стена воды, нависшая над берегом, не упала. Она остановилась в воздухе.

Прямо на глазах у онемевших бойцов приливная волна остекленела, покрылась паутиной белых морозных трещин и превратилась в циклопический, мерцающий в лучах тусклого солнца монолитный ледяной хребет. Вода замерзла вместе со штурмовыми отрядами амфибий, находившимися внутри нее. Сотни воинов Ксебела, застигнутые криогенным ударом, застыли внутри прозрачного льда в нелепых боевых позах, с оскаленными пастями и занесенными копьями.

Температурный шок был настолько чудовищным, что глубоководный орихалк на их телах потерял пластичность, став хрупким, как тонкое оконное стекло.

На пляже воцарилась гробовая тишина. Слышно было лишь, как потрескивает схватившийся лед и шипит пар из клапанов корабля Фриса.

Майор Казанцев медленно опустил бинокль, вытер пот со лба и хрипло хохотнул:

— Ни хера себе холодильник…

Слейд Уилсон вышел из разбитого кафе, закинул на плечо штурмовой дробовик и сплюнул окурок под ноги:

— Чего застыли, мужики? Колите лед. Они за него не платили.

С советских позиций ударил новый шквал.

Очереди крупнокалиберных пулеметов и гаусс-винтовок ударили по замерзшей стене. Промороженные до костей тела атлантов и их хрупкая броня не выдерживали кинетических ударов: при первом же попадании пули мутанты разлетались на миллионы мелких стеклянных осколков и ледяную кровавую пыль, осыпаясь на песок безвредным градом.

Береговая линия Вирджинии была чиста. Контрудар суши захлопнул капкан, вернув побережье под абсолютный, безжалостный контроль консорциума Уэйна.

Слейд вытащил из кармана рацию закрытой связи и щелкнул кнопкой вызова:

— Босс, побережье наше. Советские парни зачистили пляж, Фрис превратил их флот в кубики для виски. Где ты?

Из динамика сквозь вой океанского ветра донесся ровный, ледяной голос Брюса Уэйна:

— Я на борту «Атлантик Прайд». Выходим в открытый океан. Передай Нанауэ, чтобы чистил зубы для свидания. Мы идем за короной глубин.

На юте «Атлантик Прайд» пахло оружейным нагаром, нагретым железом и соленой ноябрьской моросью.

Четыре циклопических рельсотронных орудия Лютора, смонтированных на палубе вместо грузовых кранов, тихо остывали после пристрелочных залпов по внешнему шельфу. Из вентиляционных шахт машинного отделения с гулом вырывался горячий воздух: конденсаторы судна гудели, накапливая гигаватты для следующего цикла.

Брюс стоял у самого леерного ограждения кормы. Штормовой ветер трепал полы его черной штурмовки. На безымянном пальце правой руки мерно, словно второе сердце, пульсировало изумрудное кольцо сектора 2814. Под тканью формы скрытый каркас из твердого света держал сломанные кости в стальном покое.

Рядом, оперевшись массивными когтистыми лапами о фальшборт так, что полудюймовая корабельная сталь проминалась внутрь, стоял Нанауэ. Полубог шумно втягивал ноздрями холодный воздух, вглядываясь в чернильно-черную, маслянистую бездну океана за кормой.

— Знаешь, в чем твоя главная проблема с родственниками, Нанауэ? — Брюс даже не повернул головы, доставая из кармана серебряный портсигар. Щелкнула зажигалка, огонек на миг осветил его бледное, невозмутимое лицо.

— В том, что они все ублюдки без чувства прекрасного? — пророкотал акулочеловек. Его бас перекрывал шум судовых винтов. — Мой папаша — древний, замшелый кусок планктона, Брюси. Он миллион лет лежит на дне Пуэрто-Риканского желоба, жрет падаль и считает, что мир закончился в мезозое. А братья… святые угодники, эти шестнадцать тупорылых головастиков не умеют даже связать двух слов. Чистый спинной мозг и зубы.

— Проблема в том, что ты до сих пор числишься у них беглым бастардом, — спокойно выдохнул струю дыма Брюс. — Сынком, который сбежал на сушу, читает Тацита и носит парусиновый фартук мясника. А в это время морская пехота Ксебела жжет мои порты, считая себя хозяевами глубин.

— И к чему ты клонишь, маленький босс? — Нанауэ скосил маленький черный глаз на Уэйна. Золотые искры Спидфорса лениво пробежали по его спинному плавнику. — Хочешь толкнуть меня на библейский грех? Отцеубийство? Фрейд бы на твоем месте зашелся в экстазе.

— К черту Фрейда, — Брюс затянулся и стряхнул пепел прямо в черную пену за бортом. — Это чистый Макиавелли. Ты — первенец Бога Акул. В твоих жилах течет кровь, перед которой любая чешуйчатая аристократия Атлантиды — просто вчерашняя плесень на камнях. Но ты сидишь на моей зарплате и клянчишь рибай у Харлин. Пора забрать наследство, Нанауэ.

Уэйн повернулся к гиганту, и его серые глаза сверкнули холодным огнем:

— Спустись на шесть миль вниз. Перережь глотки братьям. Вырви сердце у своего старика и сожри его прямо перед его кланами. Забери себе трон Бездны. Подчини тварей Тренча. А потом ударь этой рыжей шлюхе прямо в спину, пока она ждет отчетов о падении Белого дома.

Нанауэ замер. Пасть приоткрылась, обнажив ряды бритвенных зубов. Он помолчал несколько секунд, а затем его трехметровая туша затряслась от низкого, утробного рокота.

— Шекспир. Чистый «Гамлет», только с хрящами и соленой кровью, — полубог с лязгом вытащил из-за спины полуторафутовый разделочный топор. — Знаешь, Брюс, за что я тебя обожаю? Ты умеешь придать банальной семейной резне такой изысканный геополитический лоск. Жди меня у южного рифа через два часа. И приготовься: на глубине будет очень шумно.

Нанауэ не стал прыгать ласточкой. Он просто шагнул назад, развернулся и ухнул в штормовой океан вертикальным тараном.

Вода сомкнулась над ним без всплеска — лишь золотая молния Спидфорса ушла в черную пучину, прорезав толщу воды на скорости в два Маха.

Шесть миль вниз. Пуэрто-Риканская впадина.

Здесь не было солнечного света. Не было звуков суши. Давление в восемьсот атмосфер превратило бы человеческое тело в лепешку за долю секунды, а подводную лодку сплющило бы, как пивную банку. В кромешной тьме абиссали мерцали лишь ядовито-красные факелы гидротермальных «черных курильщиков», изрыгавших в воду перегретую серу и расплавленные минералы.

Вокруг базальтового алтаря кружили они.

Шестнадцать чудовищных тварей — гигантские пятидесятифутовые мегалодоны с лапами, усаженными шипами, истинные отпрыски древней стихии. А в центре, на ложе из окаменевших костей китов, покоился Патриарх — стометровый слепой Бог Акул, чья шкура толщиной в фут заросла ракушечником и донными кораллами. Древний бог спал, переваривая века.

Вода внезапно взвизгнула от суперкавитации.

Ударная волна спрессованного вакуума разорвала придонный сумрак. Нанауэ вошел в ритуальный круг на сверхзвуке. Золотые молнии Спидфорса вскипятили ледяную воду вокруг него, превратив океан в ревущий котел из пара и пузырей!

— Здорово, уроды! — разнесся в гидроакустической среде телепатический рев Нанауэ. — Блудный сын вернулся за своей долей пирога!

Старший брат — чудовище с челюстями, способными перекусить пополам катер, — бросился на него первым, вспенивая ил хвостом.

Нанауэ даже не замедлил бег. Он сделал один микрорывок вбок, пропуская многотонную тушу мимо себя, и обрушил свой разделочный топорик прямо на стык черепа и позвоночника твари.

Удар на двух Махах обладал энергией бронебойного снаряда. Хрящевой столб лопнул с треском, похожим на звук рушащегося айсберга. Фонтан черной божественной крови забил в воду. Нанауэ схватил нижнюю челюсть брата когтистой лапой, уперся ступней в глазницу и с диким воплем рванул на себя, разрывая морду монстра пополам.

Остальные пятнадцать бросились скопом.

Это не было битвой титанов. Это была бойня на дне мира.

Нанауэ двигался как золотой смерч. Он разрывал жаберные щели, выкручивал грудные плавники, вспарывал брюха, выпускал мили кишок в черную воду. Зубы полубога смыкались на затылках братьев, перекусывая спинные мозги быстрее, чем они успевали послать сигнал тревоги. Тьма желоба окрасилась в густой фосфоресцирующий ихор.

Древний Патриарх наконец открыл свои мутные бельма. Стотонная масса шевельнулась, бездонная пасть распахнулась, втягивая кубические мили воды, собираясь проглотить дерзкого отпрыска.

— Ты опоздал к обеду, папаша! — взревел Нанауэ.

Он вошел прямо в раскрытую пасть отца золотым лучом молнии.

Секунду спустя из грудины древнего бога, взламывая метровые ребра и вековую чешую, наружу вырвался Нанауэ. В обеих окровавленных лапах он держал пульсирующее, светящееся багровым светом сердце бога размером с микроавтобус.

Полубог завис над агонизирующим колоссом, задрал морду в черную бездну и впился клыками в дымящуюся плоть.

Он жрал его жадно, захлебываясь силой предков, пока древняя божественная власть перетекала в его вены, сплавляясь воедино со Спидфорсом.

Вокруг в темноте зажглись миллионы голодных, лихорадочных огоньков. Из расщелин Тренча, привлеченные запахом царской крови, выползали миллиарды глубоководных каннибалов — слепые, клыкастые, закованные в иглистый хитин твари Бездны.

Они подошли не убивать. Они пали на ил.

Нанауэ дожевал последний кусок отцовского сердца, сплюнул клапан и издал рев, от которого содрогнулись тектонические плиты Атлантики:

— ЗА МНОЙ, ТВАРИ! МЫ ИДЕМ ЖРАТЬ АТЛАНТИДУ!

Столица Семи Морей сияла в подводном сумраке, словно гигантская жемчужина, брошенная на бархат шельфа.

Циклопический купол из зачарованной воды и орихалка укрывал город от давления. Внутри вздымались спиральные башни из живого кораллового мрамора, висячие аква-сады, золотые арки триумфаторов и казармы великой армии Ксебела.

Во дворце правителей, на открытой террасе с видом на центральную площадь, стояла Мера.

На ней был парадный бирюзовый панцирь, золотая тиара правительницы венчала огненную гриву, а в руке покоился царский жезл. На ее губах блуждала самодовольная, хищная усмешка триумфатора. Рядом замерли четверо старейшин и верховный маршал флота.

— Докладывай, маршал, — бросила она, не оборачиваясь. — Наш авангард уже вошел в Потомак? Сколько миль побережья стерто с лица земли?

Маршал склонил голову, но его перепончатые пальцы на рукояти палаша мелко подрагивали:

— Моя королева… Связь с передовыми частями в Чесапикском заливе прервалась сорок минут назад.

Мера резко повернувшись к военачальнику:

— Что значит «прервалась»?! Сухопутные черви не способны оказать сопротивления! Их флот утоплен в Норфолке! Их мальчик-магнат сейчас сидит в своем кабинете и молится, вспоминая, как целовал мои ступни!

— Нет, владычица… — голос маршала дрогнул. — Сонары фиксируют… аномалию. С тыла. Из желобов Бездны.

В ту же секунду весь город вздрогнул.

Это не был звук. Это был сокрушительный гидродинамический удар снизу вверх. Пол террасы под ногами Меры пошел трещинами.

Защитные кристаллы купола над столицей завыли на ультразвуковых частотах, вспыхивая тревожным багровым светом. А затем внешние экраны просто лопнули.

— ЧТО ЭТО?! — вскричала Мера, подбегая к мраморному парапету.

Из черных разломов континентального шельфа в сияющий город хлынула преисподняя.

Это была армада Тренча и диких донных мегалодонов. Миллионы голодных глубоководных чудовищ вывалились на улицы Атлантиды черным живым потоком. Они не брали пленных. Они врубались в элитные казармы Ксебела, рвали орихалковые доспехи, заглатывали центурионов целиком, крушили коралловые колоннады и выбивали ворота храмов.

А во главе этого первобытного ужаса, рассекая толщу воды золотым росчерком на скорости полутора Махов, несся Нанауэ.

В его лапе плясал огромный разделочный топор, а чешуя на груди была залита черной кровью древнего бога. Он влетел в главную триумфальную арку столицы как живой таран: пятидесятифутовая золотая конструкция разлетелась на тысячи каменных осколков, похоронив под собой роту личной гвардии королевы!

— С ДОБРЫМ УТРОМ, РЫБКА! — прогремел бас Нанауэ по всем ментальным каналам города. — ДОСТАВКУ МЯСА ЗАКАЗЫВАЛИ?!

Мера онемела. Ее пальцы судорожно сжались на жезле, дыхание перехватило.

Но это был еще не конец.

Прямо над центральным куполом столицы вода вдруг озарилась не золотом и не кровью. Она вспыхнула чистейшим, ослепительным, ядовито-изумрудным пламенем.

Толщу океана пробило сверху вниз.

Свет был настолько мощным, что тени от коралловых шпилей легли на дно резкими черными полосами. Давление в пятьсот атмосфер вокруг эпицентра словно перестало существовать.

В сияющей изумрудной сфере диаметром в тридцать футов, неторопливо спускаясь сквозь разрушенный свод, парил человек.

Брюс Уэйн.

На нем была черная штурмовая форма, облегавшая фигуру, а правая рука с перстнем Зеленого Фонаря была вытянута вперед. Никаких водолазных масок. Кольцо создавало вокруг него совершенную атмосферную и кинетическую капсулу.

Лицо Брюса было абсолютно спокойным. Холодным. Беспощадным.

Он поднял левую руку, где сквозь плотную ткань едва заметно поблескивали кольца аппарата Илизарова. Кольцо на его пальце вспыхнуло ярче.

Вместо тупых молотов и массивных плит твердый свет развернулся по законам Синестро: тончайшие изумрудные плоскости толщиной в бритву и длиной в сотни ярдов разрезали воду, как масло.

Один взмах руки — и сторожевая башня Ксебела, возводившаяся три века, была срезана под корень, рухнув на казармы гарнизона. Второй импульс — и направленный луч концентрированной воли испарил элитный флагманский левиафан прямо у причала, превратив древнюю тварь в облако обугленного белка.

Подводный город пылал. Вода кипела от направленной энергии, превращаясь в пар, кораллы осыпались стеклянным дождем, а крики гибнущей армии тонули в реве акул Нанауэ.

Мера стояла на балконе, вцепившись побелевшими пальцами в мрамор. Тиара съехала на ее огненные волосы. Ее глаза — расширенные, полные дикого, первобытного ужаса — уставились прямо на парящего в изумрудном круге мужчину.

Того самого мужчину, которого она еще несколько часов назад держала за волосы на полу заброшенного дома, упиваясь тем, как легко обманула сухопутного дикаря.

Их взгляды встретились сквозь кипящую толщу воды.

Брюс медленно опустил руку с кольцом.

На его бледном лице, озаренном зеленым светом апокалипсиса, расплылась та самая улыбка. Холодная. Сытая. Улыбка хищника, который пришел забрать все.

Не отводя взгляда от побелевшего лица Меры, Уэйн неторопливо поднял два пальца к правому виску и отвесил королеве издевательский, безупречный офицерский салют.

А затем кольцо вспыхнуло с новой, чудовищной силой.

И эта война только начинала набирать свои настоящие обороты.

Глава 34

Серый балтиморский декабрь превратил верфи «Бетлехем Стил» в скотопригонный двор под открытым небом.

С неба сыпалась омерзительная дрянь: мокрый, колючий снег вперемешку с угольной пылью, едкой морской солью и сажей от горящих в трех милях к югу нефтяных терминалов. Под ногами хлюпало месиво из грязи, машинного масла, битого стекла и полурастаявшего льда. Земля не принимала воду — тяжелый соленый ил, нанесенный океанским приливом еще на прошлой неделе, намертво забил ливневую канализацию, и воздух над гаванью стоял такой, будто в огромном чугунном котле одновременно варили тухлую треску, паленую кабельную изоляцию и тонны хлорной извести.

Хлоркой заливали все подряд. Белые, ядовито воняющие лужи пузырились у каждого бетонного пандуса. Иначе было нельзя: глубоководная органика на открытом воздухе начинала гнить с чудовищной скоростью, разнося тифозный смрад и привлекая жирных чаек размером с индюка.

Где-то у внешнего мола, за остовами наполовину затопленных сухогрузов, методично, с паузой ровно в сорок секунд, ухала тяжелая артиллерия. Это не были бравые залпы победы. Батареи 152-миллиметровых гаубиц Д-20, развернутые бывшими советскими артиллеристами «Авангарда» прямо на железнодорожных платформах, монотонно месили песчаные отмели и приливные отмели Чесапика.

Снаряды ложились в полосу прибоя с глухим, чавкающим грохотом. Военная логика была простой и беспощадной: не дать амфибиям подойти к воде. Отрезать их от соленой глубины, лишить гидродинамической подпитки, превратить штурмовые фаланги в задыхающихся, слепнущих на сухом ветру тварей. Без океана глубоководный боец держался сорок восемь часов; на третьи сутки его чешуя трескалась до мяса, жабры слипались в кровавый комок, а глаза высыхали, превращаясь в белые мутные бельма.

Регулярная армия США стояла в десяти милях позади, за тройными кордонами из колючей проволоки и мешков с песком. Сопливые пацаны из Национальной гвардии с дрожащими руками и белыми от ужаса лицами дежурили на блокпостах вдоль трассы I-95, пропуская в портовую зону только армейские трехосники «Авангарда» с черными матовыми эмблемами и фургоны частных охранных агентств. Федералы сдали побережье. Власть принадлежала тем, у кого было тяжелое железо, наличные доллары и подписанный в Вашингтоне акт о чрезвычайной военной автономии.

Внутри циклопического прокатного цеха №4 гудели закопанные в грунт дизель-генераторы «Катерпиллер».

Под пробитой снарядами крышей из гофрированного железа стоял плотный, сизый чад: в железных бочках из-под машинного масла трещали сосновые поддоны, мужики в промасленных ватниках жарили на проволочных сетках жирную прибрежную рыбу, курили без перерыва ядовитый «Кэмел» без фильтра и глушили мутный кукурузный самогон из пластиковых канистр.

В дальнем углу цеха, на перевернутом деревянном ящике из-под танковых выстрелов, стоял четырнадцатидюймовый переносной телевизор «Сони Тринитрон».

Антенна из расплющенной медной трубки с трудом ловила эфир балтиморского ретранслятора, картинка рябила черными полосами, но звук динамика пробивал даже рокот генераторов.

На экране холеный диктор в безупречном шерстяном блейзере на фоне синей заставки телеканала GBS с фальшивым воодушевлением вещал:

«…Акции консорциума Wayne Enterprises на утренних торгах показали беспрецедентный рост на сорок два пункта! Мобильный терминал связи „Уэйнком Авангард“ стал официальным стандартом полевой координации…»

Картинка дернулась, и диктора сменила задорная рекламная заставка под бодрую аналоговую музыку синтезатора «Ямаха».

На экране появился бородатый мужик в камуфляжной кепке, сжимавший в руках тяжелый стальной обруч с гидравлическим замком и пучком проводов:

«Фермеры Мэриленда и владельцы частных верфей! Обезопасьте свой периметр от глубоководных мародеров! Представляем вам „GILL-LOK 2000“ — запатентованный жаберный фиксатор с радиометкой и автоматической капсулой силикагеля! При попытке бегства или проявлении агрессии состав вытягивает влагу из дыхательных путей мутанта за три секунды! Закажите комплект из пяти ошейников прямо сейчас по телефону 1-800-DEHYDRATE и получите комплект шоковых кандалов всего за сорок девять долларов и девяносто девять центов!..»Стоявший у бочки наемник в расстегнутом бронежилете сплюнул окурок прямо под ноги и хрипло заржал, загремев пулеметной лентой на плече:

— Слыхал, Миллер? Силикагель, блядь! Американская мечта на конвейере. Вчера эти твари вспарывали катера береговой охраны в Норфолке, а сегодня их упаковывают в ошейники по почтовому каталогу «Сирс».

Миллер — низкорослый, плечистый ветеран частной охраны с глубоким фиолетовым шрамом через всю челюсть — даже не улыбнулся. Он отхлебнул самогона из жестяной кружки, потер красные от недосыпа глаза и кивнул в глубь цеха:

— Заткни пасть, Бобби. Бизнес есть бизнес. Если Уэйн платит за каждого живого самца по три тысячи зелеными, грех не помочь промышленности встать с колен. Вон, гляди, детройтские приехали. Щас начнется ярмарка.

Посреди цеха, отгороженная от проходов арматурными сетками и тяжелыми цепями, находилась так называемая «зона сортировки».

Там, прямо на холодном, залитом хлорной жижей бетоне, сидели на корточках около сотни пленных.

Это были не люди. Воины Ксебела и регулярной пехоты Атлантиды, еще трое суток назад шедшие в монолитных фалангах с трехгранными орихалковыми копьями наперевес, теперь напоминали полудохлых сомов, выброшенных на сковородку.

Их тяжелые орихалковые латы сорвали ломами. Большинство сидели в одних рваных набедренных повязках. Мощные, широкие торсы с выпуклыми грудными пластинами покрывала серая, шелушащаяся чешуя. Жабры на шеях судорожно, с влажным хрипом раздувались, пытаясь выцедить хоть каплю кислорода из сухого, пропахшего дизелем воздуха.

На шее у каждого сидел тяжелый воротник из инструментальной стали с мигающим красным светодиодом.

Два толстых электрода уходили прямо под жаберные лепестки; толстые кабели тянулись к общей медной шине заземления, подключенной к высоковольтному трансформатору. Стоило кому-то из амфибий дернуться или оскалить пасть с двойным рядом зубов, как дежурный техник нажимал педаль на пульте — синяя электрическая дуга прошивала шею монстра, заставляя двухметрового великана биться в судорогах и исходить липкой фиолетовой пеной.

Вокруг загона толпились покупатели.

Это были не военные. Среди луж с хлоркой деловито сновали приземистые мужики в драповых пальто с каракулевыми воротниками — скупщики нелегальных приисков из Аппалачей, агенты частных сталелитейных заводов из Питтсбурга и лощеные хлыщи в плащах «Барберри», представлявшие закрытые биохимические лаборатории Нью-Джерси.

— Вот этот, пятый слева, — сухо произнес толстяк с сигарой в зубах, тыча кончиком трости в массивного центуриона Ксебела, чьи плечи были шире дверного проема. — У него объем легких какой? В литейном цеху угарный газ стоит под потолком, обычные негры через три месяца харкают кровью. Этот сколько протянет у мартеновской печи?

Стоявший у решетки сержант «Авангарда» с автоматом АКМС на груди лениво сплюнул сквозь щербатые зубы:

— Этот бык на глубине в триста саженей камни ворочал. Ему ваш угарный газ — как мятная жвачка. Если раз в смену поливать водой из шланга и колоть наш витаминный коктейль Стренджа, он у тебя двадцать часов в сутки будет шлак лопатой грести. Четыре тысячи баксов наличными. Ошейник с пультом управления — еще пять сотен сверху.

— Три с половиной, — буркнул толстяк, вытаскивая из внутреннего кармана толстую пачку сотенных купюр, перетянутую аптечной резинкой. — И погрузите его в мой рефрижератор. Сами тащите, я к этой скользкой падали руками прикасаться не нанимался.

В соседнем отсеке шел торг совсем другого толка.

Там держали самок. Их было меньше — около двух десятков, захваченных на вспомогательных десантных баржах и гидротермальных станциях снабжения. Их кожа была не серой, а гладкой, полупрозрачной, цвета речного жемчуга, с легким бирюзовым отливом вдоль тонких ключиц и ребер. Длинные перепончатые пальцы судорожно сжимали колени, а в больших, золотисто-янтарных глазах без зрачков плескался животный, парализующий ужас.

Перед клеткой стоял франтоватый тип в кожаном реглане и фетровой шляпе — эмиссар одного из подпольных картелей Манхэттена, снабжавший закрытые клубы для биржевых воротил с Уолл-стрит. Он внимательно, сквозь золотые очки в роговой оправе, рассматривал молодую амфибию, прикованную за запястья к балке.

— Зубы острые, — протянул хлыщ брезгливо, но с явным профессиональным интересом. — Если клиенту откусит чего лишнего в приватной комнате, мне потом с полицией не расплатиться.

— Зубы выбиваются за десять минут обычными щипцами для копыт, — ухмыльнулся продавец — тощий портовый контрабандист с бегающими крысиными глазками. — Зато кожа, парень… Ты ее потрогай. Прохладная, гладкая, никакой целлюлитной дряни. А главное — легкие с двойной компрессией. Она может под водой не дышать по двадцать минут. В ванной такие трюки крутит — твои брокеры с ума сойдут. Десять тысяч за пару. И учти: завтра из Бостона подвезут еще партию, но там цены взвинтят вдвое.

В углу ангара глухо лязгнула тяжелая стальная дверь.

Двое бойцов «Авангарда» выволокли под свет прожекторов избитого человека. На нем был мокрый, разорванный бушлат моряка торгового флота США, лицо представляло собой сплошную багровую гематому, а пальцы на правой руке были вывернуты под неестественными углами. Следом за ним шел пленный офицер Атлантиды — худой, с тонкими жаберными щелями, в грязной шелковой тоге поверх чешуи. На шее офицера уже красовался тяжелый рабский ошейник, но в руках он нес потертый армейский планшет.

— Брось его сюда, — скомандовал офицер конвоя, толкнув моряка на колени прямо перед Миллером.

— Это еще кто такой? — нахмурился наемник, опуская палец на спусковой крючок дробовика.

— Это перебежчик, — конвоир ткнул стволом в чешуйчатого офицера Атлантиды. — И его товар. Они вышли на наш патруль под Аннаполисом с белой тряпкой на шесте. Хотят сделку.

Чешуйчатый перебежчик шагнул вперед, тяжело, со свистом втягивая воздух пересохшей гортанью. Его голос звучал хрипло, но английские слова он выговаривал с пугающей, придворной четкостью:

— Мы не хотим умирать за безумную шлюху Меру, сушане. Ее флот разбит под столицей. В Совете старейшин режут глотки за остатки запасов орихалка. Мне нужны пять тысяч долларов вашими бумагами, бочка пресной воды с глицерином и пропуск на юг. Взамен я отдаю координаты трех глубоководных садков у рифа Делавэр.

Миллер прищурился, пуская струю табачного дыма в лицо амфибии:

— Что за садки?

Избитый американский моряк на полу поднял разбитую голову, сплюнул кровь на бетон и захрипел, глядя на наемников безумными, налитыми кровью глазами:

— Не верьте этой падали… Они… они людей там держат… Наших пацанов с Норфолка… экипажи патрульных катеров… мета-пацанов, которых Нацгвардия бросила на пляжах…

— Заткнись, мясо, — чешуйчатый аристократ спокойно, без тени эмоций пнул человека тяжелой трехпалой ногой в ребра. Раздался сухой треск кости, моряк охнул и ткнулся лицом в хлорку.

Атлант снова повернулся к Миллеру:

— Мои сородичи на дне ничем не отличаются от вас, двуногие. Вы продаете наших воинов на свои заводы, мы продаем ваших людей в желоба Бездны. Бароны Тренча платят за живых людей чистым жемчугом и слитками древней платины. Молодые самки идут на пиры патриархов как редкий деликатес, крепкие мужчины таскают обломки затонувших линкоров в подводные кузницы. Там сидит около трехсот ваших сограждан. Заберите их, если они вам нужны. Мне нужно только золото и вода.

В цехе на мгновение стало тихо. Слышно было лишь, как стрекочет телевизор, где бодрый диктор рассказывал о величии американской оборонной промышленности, и как монотонно, за десятки миль отсюда, советские гаубицы вбивают в придонный песок очередную партию штурмовиков океана.

Никакой благородной войны цивилизаций не существовало.

Не было древней чести Семи Морей, не было сияющего величия подводных богов, о которых слагали легенды поэты античности. Была лишь вечная, первобытная, ненасытная грязь. Два хищных биологических вида сцепились в темной подворотне истории, и едва хлынула первая кровь, как оба немедленно открыли невольничьи рынки, начав торговать потрохами друг друга по оптовым ценам.

Миллер медленно вытащил из кармана рацию закрытой связи Wayne Enterprises, взглянул на лежащего в грязи моряка, затем — на чешуйчатого перебежчика, и нажал тангенту:

— «Штаб-База», говорит сорок второй сектор верфи. У нас тут оптовая партия данных по глубоководным садкам. Передайте майору Казанцеву: пусть готовит глубинные бомбы Фриса. Похоже, сегодня ночью на шельфе будет большая распродажа.

В оперативно-тактической рубке «Атлантик Прайд» пахло так, как пахнет в трюме пиратского фрегата, куда по недоразумению затащили суперкомпьютерный центр.

Тяжелый броненосец лениво переваливался на сорокафутовой зыби, дрейфуя на самой кромке континентального шельфа в семидесяти милях к востоку от мыса Гаттерас. За узкими бронированными амбразурами рубки клубилась черная, непроглядная атлантическая ночь; стальные переборки толщиной в дюйм глухо вибрировали от мерного, низкочастотного гула: в нижних трюмах остывали конденсаторные батареи четырех рельсотронов.

В полумраке помещения горел единственный источник нормального света — шеренга пятнадцатидюймовых терминалов IBM PS/2. Выпуклые кинескопы заливали стол мертвенным изумрудным фосфором.

Воздух был сизым, хоть топор вешай. Эдвард Нигма курил третью пачку «Винстона» кряду, стряхивая серый пепел прямо между клавиш терминала и на раскрытые советские гидрографические атласы. Сам математик выглядел как оживший кошмар вивисектора: немытые рыжеватые космы торчали дыбом, круглые очки съехали на кончик тонкого носа, а шерстяной зеленый кардиган был прожжен сигаретными искрами в трех местах.

Посреди дубового штурманского стола, между расплесканными кружками с холодным растворимым кофе, лежали две трофейные плиты.

Они не походили на земные документы. Прямоугольники из полированного орихалка цвета окисленной меди, исчерченные тысячами микроскопических клинописных насечек. Нигма приладил к ним оптические датчики спектрального сканера и завел выходы на аналоговый декодер. Зубчатые колесики рулонного телетайпа непрерывно щелкали, выплевывая на пол метры бумажной ленты с латинской транскрипцией.

Брюс стоял над столом, опершись кулаками о гранитную кромку планшета.

На нем была глухая черная штурмовая куртка из огнеупорного номекса. Под тканью, обвивая ребра и левое предплечье со спицами Илизарова, ровно и неслышно мерцала паутина твердого света. Вантовый каркас Синестро гасил качку броненосца: ни один нервный узел не посылал в мозг болевой сигнал, но кольцо на пальце мягко пульсировало теплом, напоминая о цене каждого часа на ногах.

— Ты только вдумайся в этот бред, Брюс! — Нигма сорвал с себя очки, часто моргая слезящимися от дыма глазами, и ткнул пальцем с черными ногтями в экран. — Платон! Сказки для афинских торговцев оливками! «Идеальное государство философов, гармония разума и первозданной стихии»! Гребаный Платон просто объелся галлюциногенных грибов на Сицилии!

— Ближе к цифрам, Эдвард, — холодно отозвался Уэйн, не отрывая взгляда от гидроакустических графиков.

— Цифры перед тобой! — Нигма взмахнул длинной лентой телетайпа, едва не сбив пепельницу. — Мы перехватили каналы связи центрального узла Атлантиды через низкочастотные сонары. Я прогнал через лингвистическую матрицу восемь гигабайт их переговорных пакетов за последние тридцать шесть часов. Ты знаешь, что такое их «Великая империя Семи Морей»? Это феодальный свинарник! Гнилой, раздробленный, провонявший водорослями гадюшник, где понятия централизованной власти не существовало последние шестьсот лет!

Математик дико оскалился, впиваясь пальцами в виски:

— У них нет государства. У них есть девять клановых анклавов, ненавидящих друг друга до пены у жабр. Атлантида презирает Ксебел за то, что они «сосланные выродки-колонисты». Ксебел считает атлантов изнеженными столичными сутенерами. Племена Тренча они вообще держали за бешеных собак на помойке, пока твой трехметровый людоед Нанауэ не спустил их с цепи. А знаешь, почему этот их рыжий десант попер на сушу?

— Расскажи мне, — Брюс медленно потянулся к пачке сигарет на столе, достал одну и чиркнул зажигалкой.

— Это была не геополитика! Это был гребаный отвлекающий маневр! — Нигма захохотал тонким, дребезжащим смехом. — Когда мы упаковали этого златовласого любителя виски Артура Карри в твой морозильник, трон остался пустым. Мера не была никакой законной королевой! Она была дочерью мятежного царя Ксебела Нерея. Совет старейшин в столице отказывался признавать ее регентство. Казна Атлантиды была пуста, запасы обогащенного орихалка разворованы клановыми маршалами, а половина гидротермальных источников пересохла!

Эдвард швырнул орихалковую табличку на стол так, что та звякнула о металл:

— Ей нужна была победоносная война с сушей, Брюс! Маленькая, победоносная бойня, чтобы заткнуть рот старейшинам, связать кланы кровью и на плечах победы объявить себя абсолютной императрицей! Она не прилив вела на Америку — она спасала собственную задницу от гражданской резни на дне!

На панели радиосвязи с сухим металлическим щелчком вспыхнула желтая лампа закрытого высокочастотного канала. Динамик захрипел, аналоговый скремблер протяжно взвизгнул, и сквозь морские шумы в каюте раздался низкий, насмешливый женский голос:

— Эдди, перестань визжать, у тебя связки лопнут. Тебя слышно даже через правительственный шифратор.

Брюс поднял взгляд на коммутатор:

— Селина. Что у тебя?

— О, милый, у меня тут ярмарка тщеславия в портовых трущобах, — в голосе Кайл звенело сытое, хищное мурлыканье кошки, нашедшей склад с копченой рыбой. — Кобблпот через свои каналы контрабанды в Бостоне и Провиденсе наладил контакт с двумя младшими принцами атлантического Совета. Ты не поверишь, с какой скоростью эти синекожие патриции теряют свое благородство, когда над головой начинает рушиться потолок.

— Они вышли на связь сами? — уточнил Брюс.

— Буквально скребутся в сливные трубы городских коллекторов, — фыркнула Селина. — После того как вы с Нанауэ разнесли половину центральных кварталов столицы, а армада Тренча сожрала внешние гарнизоны Ксебела, Мера потеряла контроль. Совет старейшин заперся в бронированном донце глубоководного акрополя и объявил ее государственной изменницей. Они прямо сейчас сливают ее логистику!

— За что? — бросил Уэйн.

— За то же, за что ваши сенаторы в Вашингтоне продают контракты на верфи, Брюси. За гарантии неприкосновенности. За сухопутную валюту. За швейцарское золото в слитках. И, господи помилуй, за человеческий алкоголь! Один из их высших сановников — старая жаба по имени Орин — вчера через посредников обменял карту глубоководных оружейных арсеналов в Чесапикском желобе на двадцать ящиков бурбона «Джим Бим» и десять мешков рафинированного сахара! Ты представляешь? Они там на глубине веками жрали сырых медуз и пресный планктон. Твой деградирующий человеческий фастфуд и пойло для них — как героин высшей пробы!

Селина затянулась ментоловой сигаретой на том конце провода, и в динамике послышался сухой щелчок ногтя по мембране:

— На дне нет никакой армии, Брюс. Там царит форменное Сомали. Военачальники Ксебела поняли, что суша им не по зубам, развернули свои штурмовые платформы и теперь грабят торговые караваны собственных сородичей. Амфибии вырезают друг друга за право сбежать в Марианские впадины. Твоя красноволосая любовница сидит в полуразрушенном дворце с сотней верных гвардейцев и водяным копьем в руках, пытаясь отдавать приказы флоту, которого больше не существует.

Нигма победно затряс кулаками, тыча пальцем в монитор:

— Ты слышишь?! Я же рассчитал вероятностную энтропию! Коэффициент устойчивости их системы равен нулю целых двум сотым! Стоило выбить ключевой узел — и карточный домик поплыл!

Брюс медленно затянулся сигаретой. Сизый дым потек сквозь пальцы, завиваясь спиралями в луче зеленого кинескопа. На его бледном лице не появилось ни удивления, ни триумфа — лишь та самая ледяная, хирургическая ясность, с которой инженер смотрит на чертеж рухнувшего моста, где строители забыли залить цемент в опоры.

Перед глазами снова всплыла та ночь на скалах Кейп-Код.

Каминный зал заброшенного охотничьего дома. Запах горелой смолы и соленой воды. Мера — яростная, дикая, стоящая перед ним на коленях на пыльном паркете, заглядывающая снизу вверх в его глаза влажными янтарными зрачками. Ее горячие губы, ее исступленный шепот: «Ты мой хозяин… Весь океан будет ползать у твоих ног, если прикажешь…»

Брюс коротко, сухо усмехнулся в темноту рубки.

Она не была хитрой дипломаткой. Она не была древней богиней, расчетливо переигравшей сухопутного смертного на политической шахматной доске.

Она была загнанной в угол, перепуганной девкой с тиарой на растрепанных рыжих волосах. Истеричной самозванкой, чей карточный трон трещал по швам под давлением собственных жирных, ленивых генералов. Она прыгнула к нему в постель не ради великой стратегии — это был жест отчаяния. Попытка слабой самки прижаться к чужой, страшной силе, купить себе передышку, обмануть того, кого она посчитала простым богатым дикарем, чтобы чужими руками склеить разваливающийся мир.

Она думала, что использует его. А в итоге сама вскрыла гнилую утробу своего подводного рая.

— Какая дешевка, — негромко произнес Брюс, и в его голосе прозвучало искреннее, брезгливое разочарование.

Он стряхнул пепел прямо на орихалковую плиту с царскими клинописными знаками.

— Ты о ком, дорогой? Обо мне или о своей русалке? — ядовито поинтересовалась Селина из динамика.

— О мифе, Селина, — Брюс развернулся к Нигме. — Нас пугали бездной. Военные в Пентагоне мочились в штаны при мысли о древней расе, спавшей на дне океана миллионы лет. А мы вскрыли этот нарыв консервным ножом и обнаружили внутри кучку трусливых, жадных приматов, у которых вместо шерсти выросла чешуя.

Уэйн оперся ладонями о стол, и кольцо на его пальце вспыхнуло ровным изумрудным светом:

— Они не боги, Эдвард. Они даже не империя. Это обычная портовая мафия, раздувшая щеки от собственной древности. Они продают своих братьев на береговые скотобойни за ящик пойла точно так же, как Марони продавал своих парней за право контроля над пирсом номер девять.

— И что мы делаем с этой прекрасной анархией, шеф? — Нигма нервно потер руки, в предвкушении дергая шеей. — Раскатываем столицу рельсотронами в щебень?

— Зачем тратить вольфрам на то, что можно купить за бесценок? — Брюс хищно прищурился. — Селина.

— Слушаю, шеф.

— Передай Кобблпоту: пусть открывает неограниченную кредитную линию в золотых слитках через наши женевские фонды. Скупать всех. Старейшин, капитанов патрульных барж, клановых вождей Ксебела. Нам нужны точные координаты их глубинных хранилищ, координаты питомников левиафанов и пути отхода остатков флота. Платить щедро. Но каждый, кто берет наше золото, подписывает контракт кровью.

Уэйн бросил взгляд на экраны гидролокаторов, где мерцали красные отметки горящей столицы:

— А Мера пусть сидит на своем разрушенном балконе и ждет. Пусть смотрит, как ее народ растаскивает ее корону на куски прямо под ее ногами. Когда мы придем за ней, вокруг нее не останется даже охраны. Богов не нужно убивать в великих битвах, Эдвард. Достаточно показать их подданным, сколько стоит их преданность в твердой валюте.

Брюс затушил окурок о край стола и развернулся к выходу из рубки:

— Приготовьте катер. Нанауэ ждет меня у мыса Хаттерас. У него на прибое застряли полсотни недобитых амфибий. Пора проверить, как наши новые споровые составы работают на свежем воздухе.

Песчаная коса мыса Хаттерас напоминала хребет доисторического ящера, выброшенного на мель и обглоданного зимней Атлантикой.

Ветер дул с северо-востока — плотный, сырой, сдирающий пену с гребней свинцовых волн и швыряющий ее в лицо колючими ледяными хлопьями. Полоса прибоя была усеяна железом и костями. В прибрежном мелководье, наполовину занесенные мокрым черным песком, догорали три десантных катера морской пехоты Атлантиды — тяжелые орихалковые челноки, чьи ребристые днища вспороли советские фугасы еще накануне вечером. От обгоревших шпангоутов в белесое небо поднимались тонкие струйки сизого чада.

Воняло жженой соляркой, пороховой гарью сорокапятимиллиметровых автопушек, тухлой ламинарией и паленым мясом. Воздух вокруг двух идущих по кромке пены фигур потрескивал сухим, статическим озоном.

— Нет, ты все-таки редкий эстет, Брюси, — пророкотал Нанауэ, тяжело шлепая босыми трехпалыми лапами по влажному песку.

Под каждым шагом трехметрового исполина гравий спрессовывался в камень. На его покатых плечах цвета мокрого сланца висела широкая портупея из дубленой воловьей кожи, в кольце которой покачивался циклопический разделочный топорик для разделки китовых туш. Вдоль спинного гребня полубога с тихим щелканьем перебегали золотые искры Спидфорса — избыточная кинетика лениво стравливалась в соленую воду у самых когтей.

Акулочеловек скосил круглый обсидиановый глаз на идущего рядом Уэйна и издал клокочущий горловой звук, заменявший ему смех:

— Отвесить королеве офицерский салют двумя пальцами от виска, пока у нее за спиной рушится трехсотлетняя башня из орихалка… Это было так… по-человечески мелочно. Я чуть не поперхнулся центурионом, честное слово. В этом жесте было больше ядовитого самолюбия, чем во всех филиппиках Цицерона против Марка Антония!

Брюс шел рядом, засунув здоровую правую руку в карман черной полевой штурмовки.

Левый рукав куртки был вспорот по шву: сквозь прорезь матово блестели титановые дуги аппарата Илизарова, а под бледной кожей предплечья ровно, словно светящиеся капилляры, мерцала паутина изумрудных нитей. Твердый свет держал осколки лучевой кости с микроскопической точностью. Брюс даже не поморщился от порыва ветра, бросившего в лицо пригоршню соленого песка.

— Это называется фиксацией убытков, Нанауэ, — ровно ответил Брюс, не поворачивая головы. — Женщины с психопатическим складом характера не понимают аргументов логики. Они понимают только язык доминирования. Когда у тебя горит дом, вежливое «до свидания» запоминается крепче, чем очередь из крупнокалиберного пулемета.

— О, конечно! Фиксация убытков! — Нанауэ фыркнул, подняв облако пара из ноздрей. — Ты просто бесился, что она развела тебя на скалах, как дешевого туриста в Неаполе! Но должен признать: зрелище стоило каждой секунды. Хотя столица на вкус оказалась так себе. Слишком много мела в воде.

— Ты жалуешься на сервис, сожрав сердце собственного отца? — Брюс приподнял бровь.

— Это другое! — полубог назидательно поднял массивный когтистый палец, на кончике которого вспыхнула золотая дуга. — Отцовское сердце — это священный первобытный ритуал. Это трансцендентный акт передачи суверенитета через желудочно-кишечный тракт! Между прочим, жесткое, как подошва десантного берца. Чистый хрящ, серный осадок и полмиллиона лет глубоководного маразма. Зато какой прилив божественной метафизики в печень! Я теперь чувствую каждую треску в радиусе сорока миль. Они все такие… тревожные. Постоянно думают о размножении и червях.

Нанауэ сплюнул в пену и с тоской посмотрел на серые дюны Хаттераса:

— Меня другое угнетает, маленький босс. Твои люди в полевых лагерях — абсолютно неотесанные варвары. Я заглянул в палатку связистов Казанцева, надеялся найти хоть томик Тацита или хотя бы захудалого Светония. А у них там что? Инструкция по эксплуатации гранатомета РПГ-7 на ломаном английском и засаленная подшивка журнала «Хастлер» за август восемьдесят девятого года! Это же культурная деградация! Как можно вести войну цивилизаций без классической античной базы?

— Читай уставы сухопутных войск СССР, Нанауэ, — холодно отозвался Уэйн, проверяя крепление тактического чехла на бедре. — Там латыни нет, зато объясняется, как вкапывать противотанковые мины на глубину промерзания грунта. Для твоего пищеварения это полезнее, чем речи Цицерона.

Волна у их ног внезапно замерла.

Океан словно наткнулся на невидимую плотину. Водяная гладь в трехстах ярдах от песчаной косы вздулась тяжелым, маслянистым горбом, и датчик гидроакустики на запястье Брюса коротко, тревожно пискнул.

— О, гляди-ка, — Нанауэ оживился, вытягивая шею. Его обсидиановые глаза сузились до узких щелок, прозрачное веко моргнуло. — Твои благодарные слушатели пришли за автографами.

Из серого прибоя, разрывая пену клиновидным фронтом, вырвался штурмовой клин.

Это были не регулярные части Атлантиды, действовавшие по строгому регламенту фаланг. Это был отчаянный, мятежный авангард Ксебела — полсотни тяжелобронированных центурионов, отрезанных от основных сил на горящем шельфе. Они шли верхом на циклопических глубоководных угрях: десятиметровые черные твари с пастями, утыканными иглами, извивались в придонной волне со скоростью торпед. Сами всадники были закованы в чешуйчатый орихалк цвета вороненой стали, в их лапах полыхали синими разрядами трехгранные энергетические трезубцы, а за спинами поднимались сфокусированные гидродинамические дуги.

Они шли на прорыв кордона. Без криков, без переговоров. С единственной целью: выскочить на песчаную косу, перерезать двоих смертных на берегу и уйти по протокам залива Памлико в материковые болота.

— Полсотни, — Брюс даже не замедлил шаг. Он плавным движением снял с плеча тяжелое длинноствольное оружие, не похожее на армейские винтовки.

Это был предсерийный образец ручного гаусс-карабина Wayne Enterprises MK-IV. Матовый углепластиковый корпус, полированные бериллиевые направляющие, массивный аккумуляторный блок под стволом и барабанный магазин с тяжелыми иглами из обедненного урана.

— Чур, угри мои, — облизнулся Нанауэ, перехватывая топор обеими лапами. — Люблю блюда на гриле. У них под кожей прекрасный слой жира.

— Работай по флангам, — негромко скомандовал Уэйн. — Проверим акустические пенетраторы на орихалке. Не ломай их полностью. Мне нужны образцы для лаборатории Люциуса.

Всадники ударили первыми.

Два десятка трезубцев синхронно выплюнули в берег спрессованные водяные клинки высокого давления. Струи толщиной с бревно летели со звуком артиллерийских снарядов, способные разрезать стальную броню пополам.

Брюс не стал ставить глухой щит.

В его памяти всплыли насмешливые уроки Синестро: «Только дурак встречает падающую скалу собственным лбом. Направь силу мимо себя».

Кольцо на пальце едва заметно потеплело.

Перед Уэйном из воздуха возникла изумрудная плоскость — не монолитная стена, а тончайшая пленка твердого света толщиной в пару микронов, установленная под углом в двадцать два градуса к линии прибоя. Гидродинамические удары врезались в световой клин, потеряли точку опоры и со свистом соскользнули по касательной, взметнув фонтаны мокрого песка в пятидесяти ярдах за спиной Брюса.

В ответ щелкнул гаусс-карабин.

Никакого порохового грохота. Лишь сухой, металлический щелчок соленоидов и резкий визг разрезаемого воздуха. Конденсаторы разогнали трехсотграммовую урановую иглу до пяти скоростей звука за доли миллисекунды.

Снаряд ударил в грудную пластину ведущего центуриона.

Сверхплотный уран прошил древний орихалковый панцирь с такой легкостью, словно это была жесть консервной банки. Оболочка пули испарилась внутри грудины от чудовищного трения, разворотив внутренности амфибии в кашу и выйдя через спину вместе с кусками позвоночника. Всадник рухнул в воду, не успев даже издать боевой клич.

— Неплохо шьет! — рявкнул Нанауэ и сорвался с места.

Золотой взрыв Спидфорса разметал прибрежную пену.

Акулочеловек не бежал — он скользил над поверхностью воды на скорости в один и три десятых Маха, оставляя за собой кипящую траншею и снопы золотых молний. Ударная волна ударила по наступающему строю угрей, сбивая тварей с курса.

Полубог влетел в левый фланг ксебельцев, как чугунное ядро.

Его тяжелый разделочный топорик опустился на хребет первого угря: бритвенная кромка из углеродистой стали, разогнанная сверхзвуковым импульсом, разрубила чешуйчатого монстра пополам, отсекая голову вместе с наездником. Кровь цвета индиго брызнула фонтаном.

В ту же секунду Нанауэ выхватил из портупеи массивный цилиндр — экспериментальный ультразвуковой дротик Уэйна. Не церемонясь, он с размаху вогнал шестидюймовый штырь прямо в центр орихалкового щита второго центуриона.

Пьезокерамический сердечник дротика сдетонировал на частоте сорок два килогерца.

Орихалк, державший попадания тяжелых пулеметов, имел кристаллическую решетку с высокой плотностью, но критической хрупкостью к резонансу. Щит амфибии завибрировал с тонким, невыносимым комариным писком — и в следующую долю секунды взорвался! Металл разлетелся на миллионы острых, как иглы, осколков, превратив лицо и грудь центуриона в кровавую терку.

— Вот это я понимаю — прикладная акустика! — взревел Нанауэ, с хрустом откусывая руку третьему нападающему прямо вместе с плечевым суставом. — Пифагор был прав: мир держится на гармонии звуков! Особенно когда они взрывают твои доспехи к чертовой матери!

Брюс тем временем методично зачищал центр.

Он двигался по песчаной косе не спеша, отмеряя каждый шаг с механической точностью хирурга. Гаусс-карабин посылал иглу за иглой: вспышка, щелчок, пробитый панцирь, фонтан темной сукровицы. Пять выстрелов — пять трупов.

Когда четверо угрей вылетели на берег, извиваясь на мокром песке и пытаясь достать его челюстями, Брюс свободной рукой выдернул с разгрузки овальную капсулу из темного матового стекла.

Споровая граната Памелы Айсли.

Он не стал швырять ее далеко. Просто уронил под ноги наступающим тварям и сделал шаг назад.

Стеклянная колба лопнула с глухим хлопком. В сырой воздух Хаттераса вырвалось густое, ядовито-изумрудное облако микроскопических спор модифицированного болотного плауна.

Препарат предназначался исключительно для организмов с жаберным дыханием. Стоило взвеси коснуться влажной слизистой амфибий, как споры вступили в реакцию с солями морской воды. За две секунды они разбухли в тысячи раз, превратившись в плотную, студенистую, быстротвердеющую пену.

Жаберные щели ксебельцев забило намертво.

Центурионы побросали оружие. Двухметровые исполины рухнули на песок, срывая с себя шлемы, судорожно раздирая когтями собственную плоть на шее в отчаянной попытке вдохнуть хоть каплю воздуха. Их пасти разевались в немом, жутком крике; глаза вылезали из орбит, наливаясь черной кровью. Угри рядом с ними забились в жестоких агональных судорогах, захлебываясь пеной из собственных жаберных мешков.

Оставшиеся шестеро всадников, осознав, что попали не на засаду, а на бойню, попытались повернуть угрей обратно в спасительную пучину прибоя.

— Куда? — негромко произнес Брюс.

Он опустил карабин и поднял правую руку. Перстень на пальце вспыхнул ровным, изумрудным огнем.

Никаких тяжелых молотов. Никаких неуклюжих сетей.

Из кольца с сухим шелестом сорвались три горизонтальных диска из твердого света диаметром в пару футов и толщиной в бритвенное лезвие. Они просвистели над водой со скоростью циркулярных пил, ведомые выверенными векторами мысли.

Два скользящих взмаха — и трем гигантским угрям чисто срезало головы прямо под челюстными суставами. Огромные туши по инерции пропахали песчаное дно, заливая воду маслянистой кровью. Еще один импульс — и диски твердого света рассекли древки трезубцев и сухожилия на ногах оставшихся центурионов, пригвоздив выживших к мелководью.

На косе Хаттераса снова воцарилась тишина.

Только ветер выл в обломках сгоревших челноков, да Нанауэ шумно чавкал на отмели, выковыривая кончиком топорика нежное мясо из-под орихалкового панциря поверженного командира.

Брюс опустил руку. Изумрудный свет под кожей мягко погас, возвращаясь к дежурному режиму поддержания переломов. Он достал из кармана тактический блокнот, вытащил карандаш и сделал три короткие пометки:

Урановые сердечники гаусс-системы: пробитие орихалка стопроцентное на дистанциях до четырехсот ярдов. В серию.Споры Айсли: летальный эффект для жаберных щелей — 2,4 секунды. Увеличить радиус дисперсии вдвое.Акустические дротики: разрушение кристаллической решетки брони подтверждено. Передать чертежи Фрису для масштабирования в калибре корабельных мин.— Ну что, босс? — Нанауэ вытер перепачканную синей сукровицей пасть тыльной стороной лапы и тяжело подошел к Уэйну, сыто икая. — Полевые испытания завершены успешно?

— Оборудование работает штатно, — Брюс убрал блокнот во внутренний карман куртки.

— Тогда у меня встречное предложение, — полубог уперся когтистыми кулаками в бока. — Давай свернем эту прибрежную гастрономию и вернемся в «Ковчег». У меня от морской соли уже жабры чешутся, а в подвалах Стрендж обещал распаковать ту партию заключенных смертников для Бэйна. Мне не терпится посмотреть, как ты будешь дрессировать целую свору бешеных собак.

Брюс окинул взглядом залитый кровью берег, закинул карабин за спину и развернулся к ожидающему на дюнах вертолету:

— Пошли, Нанауэ. Пора выпустить нашего зверя на охоту.

Операционный блок сектора «Омега» на минус третьем ярусе «Ковчега» больше походил на оружейную мастерскую, чем на палату интенсивной терапии.

В низких сводах выработок стояла удушливая, плотная смесь запахов: острый аптечный формалин, йодоформ, горелое машинное масло из фрезерного станка, окалина от лазерной сварки титана и сладковатый, одуряющий дух очищенного «Венома». Посреди помещения, залитый мертвенным светом подвесной бестеневой лампы, стоял операционный стол из броневой стали.

Вокруг стола валялись окровавленные простыни, пустые ампулы из термостойкого кварца и обрезки фторопластовых шлангов высокого давления.

Доктор Хьюго Стрендж неторопливо стягивал с тонких бледных пальцев желтые резиновые перчатки. На профессоре был прорезиненный фартук мясника, забрызганный сукровицей и лимфой, а круглые линзы его очков в тонкой стальной оправе поблескивали зеленым отблеском светящегося мутагена. Он повернул гладко выбритый череп к шагнувшему в блок Брюсу и сухо, надтреснуто усмехнулся:

— Шесть часов непрерывной ортопедической сборки, мистер Уэйн. Биологический материал этого субъекта поразителен. Обычный человек умер бы от болевого шока еще на этапе распила надкостницы.

Брюс подошел к изголовью стола, засунув руку в карман штурмовой куртки. Под тканью ровно пульсировал вантовый каркас из твердого света, державший его собственные сломанные ребра и предплечье с аппаратом Илизарова. Он окинул лежащего гиганта немигающим взглядом.

Бэйн больше не дергался в судорогах.

Двухметровое тело наемника покоилось на стальной плите, расслабленное и монолитное, словно базальтовое изваяние. Обе руки гиганта преобразились. Там, где Нанауэ провернул его локтевые суставы в обратную сторону, раздробив кости в щебень, теперь стояли массивные монолитные шарниры из полированного титано-углеродного композита. Шарниры были намертво вживлены в плечевые и лучевые кости титановыми штифтами; сквозь свежие багровые швы, стянутые танталовыми скобами, проглядывали микроскопические гидравлические поршни сервоусилителей.

А на затылке гиганта, вместо разорванной помпы с потеками черной гнили, красовалась фрезерованная титановая пластина размером с портсигар.

В нее были интегрированы три тончайшие иглы из платинового сплава, уходящие прямо в ствол мозга и продолговатый отдел. К пластине крепился компактный стальной барабан с прозрачным смотровым окном: внутри него мягко люминесцировал прозрачно-изумрудный раствор очищенного мутагена Айсли. Никаких наружных висячих шлангов, которые можно было перерезать в бою. Микропроцессор дозатора, щелкая крошечными реле, подавал химикат микродозами прямо в спинномозговую жидкость с частотой сердечного ритма.

— Препарат Памелы превзошел все ожидания, — педантично продолжал Стрендж, протирая скальпель марлей со спиртом. — Мы исключили тяжелые полимерные фракции, вызывавшие токсическую энцефалопатию. Синапсы лобных долей стабильны. У него больше не будет параноидального психоза, слепой ярости и унизительной ломки. Физическая сила увеличена на тридцать пять процентов по сравнению с уличной формулой, но мышление… мышление остается пугающе ясным. Это не зверь. Это совершенный биологический таран с мозгом гроссмейстера.

— Буди его, — холодно приказал Брюс.

Стрендж повернул рифленый тумблер на прикроватной стойке.

Маленький соленоид в затылочном блоке Бэйна сработал с сухим щелчком. Порция стабилизированного «Венома» ушла в ткани.

Веки наемника распахнулись мгновенно.

В его взгляде не было мутной поволоки очнувшегося наркомана. Глаза наемника горели ясным, ледяным, хищным огнем. Мышцы груди и плеч вздулись, волокна сухожилий натянулись, как стальные тросы на лебедке.

Бэйн сел на операционном столе одним текучим, беззвучным движением. Ни единого стона, ни намека на скованность. Он медленно поднял перед собой руки.

Сервоприводы в титановых локтях отозвались едва слышным, маслянистым жужжанием. Гигант сжал пальцы в кулаки: костяшки хрустнули с силой ломающегося гранита, композитные суставы выдержали чудовищное давление без малейшего люфта.

Бэйн перевел тяжелый взгляд на стоящего рядом Уэйна.

— Боль ушла, — голос наемника звучал глухо, утробно, но в нем больше не было хрипоты сломанного человека. Каждое слово чеканилось с пугающей четкостью. — И шум в висках… он тоже исчез. Мысли текут ровно. Словно холодная горная вода.

— Потому что я вычистил из твоей крови грязь, за которую ты молился в своей одиночке, — отозвался Брюс, не отводя взгляда. — Твои локти прочнее судовых шпангоутов. Твой мозг больше не плавится. Но ошейник на месте, Бэйн. Дозатор выдает дозу каждые восемь часов. Попытаешься сорвать его — клапан запечатается, и ты сдохнешь от остановки дыхательного центра за сорок секунд.

Бэйн медленно опустил ноги на холодный бетон пола. Он встал во весь свой циклопический двухметровый рост, расправив плечи. Новая сила переполняла его тело, но наемник даже не дернулся в сторону Уэйна. Он склонил массивную бритоголовую голову набок, разглядывая молодого миллиардера так, как старый солдат разглядывает маршала, только что выигравшего кампанию:

— Ты сдержал слово, архитектор. Ты не просто дал мне оружие. Ты показал мне, чего стоит настоящая дисциплина воли. Я служил трусливым дряхлым маразматикам, прятавшимся под масками сов. Теперь я вижу того, кто строит новый порядок собственными руками. Кому я должен сломать хребет?

— Пойдем, — бросил Брюс и развернулся к выходу из операционной. — Твоя свора уже заждалась вожака.

Они прошли по узкому коридору выработок к смежному полигону тяжелого вооружения «Омега».

За массивными гермодверями толщиной в фут открывался широкий бетонный тир, где стены были обшиты свинцовыми плитами и изрешечены осколками. Вдоль огневого рубежа, выстроившись в три шеренги, стояли люди.

Двадцать девять человек.

На них не было формы регулярной армии. Черные тактические разгрузки из грубого нейлона, армейские штаны, тяжелые кованые берцы. Но лица этих людей не оставляли сомнений в их происхождении.

Шрамы от заточек, выбитые зубы, сломанные носы, перебитые надбровные дуги и выцветшие тюремные наколки на шеях и костяшках пальцев. Это были сливки американского криминального дна: профессиональные ликвидаторы картелей, серийные подрывники, штурмовики банд и отморозки, годами ждавшие смертной казни на спецблоках Белль-Рив и Синг-Синг. Аманда Уоллер выгребла камеры смертников до самого дна, обменяв электрический стул и газовую камеру на бессрочный контракт с «Авангардом».

Все двадцать девять уже прошли через иглы Стренджа.

Под их грубой кожей перекатывались неестественно раздутые, налитые химической мощью мышечные жгуты. Глаза горели лихорадочным блеском свежего «Венома». Но никто не дергался, никто не кричал и не кидался на охрану.

Причина была наглядно закреплена на их телах.

На шее каждого смертника сидел широкий воротник из матового вольфрама. На боковой панели тускло мигал рубиновый светодиод радиодетонатора, а внутри покоилась пятидесятиграммовая шашка прессованного термита. Точно такая же, какая гарантировала лояльность Синестро и Уоллер.

Стоило Бэйну перешагнуть порог тира, как двадцать девять пар глаз синхронно метнулись к гиганту.

Шепот затих. В воздухе повисло тяжелое, давящее напряжение стаи хищников, встречающей чужака. Высокий, жилистый головорез с татуировкой слезы под глазом — бывший наемный убийца из Нового Орлеана — оскалился, разминая кулаки, затянутые в беспалые перчатки:

— И это наш новый бригадир? Здоровый хрен. Надеюсь, ему выдали ошейник покрепче, чем наши…

Бэйн даже не посмотрел на него.

Он просто сделал один короткий, сокрушительный шаг вперед. Скорость гиганта была нечеловеческой. Титановые сервоприводы взвизгнули: правая ладонь наемника метнулась вперед, сомкнувшись на горле говоруна с силой гидравлического пресса.

Бэйн оторвал стокилограммового смертника от пола одной рукой и с глухим, чудовищным треском впечатал его спиной в бетонную стену.

Штукатурка посыпалась дождем. Глаза новоорлеанца полезли из орбит, ноги засучили в воздухе, а вольфрамовый ошейник на его шее жалобно заскрипел под пальцами гиганта.

Бэйн медленно приблизил свое лицо к побелевшей физиономии убийцы. Его голос звучал спокойно, почти ласково:

— Ты дышишь только потому, что хозяин этого бункера наполнил твои вены ядом, который стоит дороже твоей никчемной шлюхи-матери. Открой рот еще раз без приказа — и я вырву твой позвоночник через глотку раньше, чем в твоем воротнике успеет сработать радиосигнал. Ты понял меня, падаль?

Наемник судорожно, мелко закивал, хрипя от нехватки воздуха.

Бэйн разжал пальцы. Тело кульком рухнуло на бетон, заходясь лающим кашлем. Остальные двадцать восемь бойцов вытянулись по струнке, вжав головы в плечи. Вопрос субординации был закрыт за четыре секунды.

Брюс подошел к краю шеренги. Он не повышал голоса. В его тоне не было ни патриотического пафоса, ни воодушевляющих речей генералов перед атакой. Звучал сухой, деловой инструктаж:

— На восточном побережье Флориды высадился второй эшелон Ксебела. В заливе Бискейн и на отмелях Ки-Уэст они возводят глубоководные аква-барьеры. Регулярные части береговой охраны заперты на базах. Нацгвардия бросила Майами. Амфибии чувствуют себя безнаказанно.

Уэйн остановился перед Бэйном, глядя наемнику прямо в зрачки:

— Ваша задача — не оборона. Ваша задача — террор. Вы вылетаете на трех тяжелых транспортниках Wayne Aerospace через сорок минут. Вас сбросят прямо на коралловые рифы. Никаких допросов. Никаких военнопленных. Вы вырезаете всех, у кого есть жабры и плавники. Ломайте их щиты, вспарывайте их жаберные щели, сжигайте их дыхательные пузыри. Покажите океану, что на суше живут чудовища, перед которыми их древние боги — просто пугливые мальки.

Брюс бросил на металлический стол тяжелый армейский кейс с маркировкой консорциума:

— Внутри — тактические пульты управления дозаторами, урановые боеприпасы и шифраторы связи. За каждую зачищенную милю побережья — двойная порция стабилизатора. За попытку дезертирства — термит в основание черепа. Бэйн — ты отвечаешь за темп наступления. Если кто-то отстанет — пристрели его на месте.

Бэйн медленно опустил взгляд на кейс, затем поднял глаза на Уэйна. На грубом, изрезанном шрамами лице наемника расплылась хищная, сытая усмешка.

Он со стуком свел титановые кулаки перед грудью: сервоприводы отозвались коротким визгом, металл звякнул о металл с сухим оружейным звуком.

— Мы зальём кровью их теплый залив, генерал. Они пожалеют, что когда-то вылезли из своей бездны на наш берег.

— Загружайтесь, — отчеканил Брюс и зашагал к лифтовой шахте.

Позади него тридцать модифицированных убийц синхронно передернули затворы тяжелых карабинов, готовясь выплеснуть концентрированную земную ярость на горящие отмели Флориды.

Полночь на флагмане пахла остывающим металлом, мокрым асбестом и глубоким океанским холодом.

Тяжелый броненосец «Атлантик Прайд» шел сквозь девятибалльный шторм в ста милях от континентального шельфа. Шестидесятифутовые черные валы с глухим, протяжным стоном разбивались о скошенный броневой форштевень, взметая над носовой палубой тонны ледяной соленой пены. На баке, укутанные в брезентовые чехлы и заблокированные гидрозамками, возвышались массивные башни четырех рельсотронных орудий Лютора: их медные шины и титановые конденсаторы остывали после пристрелочных ударов, тихо потрескивая в темноте.

В панорамной ходовой рубке Брюс Уэйн находился один.

Вахтенные офицеры и операторы связи были высланы на нижние посты четверть часа назад. В огромном полукруглом помещении, остекленном трехдюймовым кварцевым триплексом, стояла гулкая, наэлектризованная тишина. Лишь мерно, с низким басовитым урчанием, вибрировали под палубой дизель-генераторы, да щелкали реле корабельной навигации.

Света не было. Лицо Брюса заливало мертвенным, янтарным и изумрудным фосфором дюжины мониторов IBM PS/2, вмонтированных в центральную полукруглую консоль.

Уэйн стоял, чуть расставив ноги, парируя бортовую качку судна. На нем была расстегнутая черная штурмовая куртка из огнеупорного номекса. Под тонкой тканью водолазки, оплетая переломанные ребра и блокируя стальные спицы аппарата Илизарова на левом предплечье, ровно мерцал вантовый каркас твердого света. Никакой боли. Никакой усталости. Изумрудная микропаутина, сплетенная по лекалам Синестро, держала изувеченное человеческое тело с механической надежностью швейцарского хронометра.

В правой руке Брюс держал армейский тактический планшет Wayne Aerospace — тяжелый, в противоударном магниевом кожухе, с выпуклым пятидюймовым монохромным экраном и тугой резиновой клавиатурой.

На мониторах перед ним разворачивалась анатомия победы вида Homo sapiens.

Вся восточная дуга североамериканского континента на картах телеметрии мерцала сотнями тактических маркеров.

Люди перемалывали вторжение с методичностью гигантской мясорубки. Первоначальный шок, парализовавший Вашингтон, смыло соленой кровью. Американский капитализм, подстегнутый чрезвычайными военными контрактами Уэйна, включил свои скрытые, страшные мускулы.

В Чесапикском заливе и под Норфолком советские ветераны Слейда и майора Казанцева превратили пляжи в укрепрайоны: тяжелые бронетранспортеры БТР-80 патрулировали отмели, крупнокалиберные пулеметы ДШК с урановыми сердечниками шили придонные рифы насквозь, не оставляя амфибиям шанса подойти к полосе прибоя.

На внешнем рейде крейсер Виктора Фриса поливал приливные коридоры жидким гелием и бериллиевыми криолучами, вымораживая глубоководные фаланги целыми центуриями и превращая гидродинамические валы в хрупкие ледяные торосы.

С юга, из залива Бискейн, шли первые телетайпные отчеты от штурмового клина Бэйна: тридцать химически модифицированных смертников, накачанных стабилизированным «Веномом» Стренджа, высадились на коралловые рифы Ки-Уэст. Они не брали пленных. Титановые серволокти Бэйна и пулеметы его головорезов вычищали прибрежные садки амфибий с первобытной, механической жестокостью, разрывая ксебельцев голыми руками и оставляя за собой мили маслянистой фиолетовой пены.

А в тылу, в Нью-Джерси, Делавэре и Пенсильвании, металлургические заводы корпорации перешли на круглосуточный режим. Станки штамповали миллионы патронов, гаусс-иглы и десятки тысяч жаберных рабских ошейников.

Человечество показало зубы. Жадно, расчетливо, с тем самым первобытным оскалом хищника, который когда-то выбил с лица планеты неандертальцев, мамонтов и саблезубых кошек.

Брюс медленно провел пальцем по клавиатуре планшета.

На крошечном экране терминала замигал курсор. Уэйн набрал шестнадцатизначный код доступа и вывел на дисплей закрытый протокол с грифом «ZEUS ARROWS / TOP SECRET / CODEWORD ONLY».

Спутниковая группировка Wayne Aerospace.

Три тяжелых геостационарных аппарата серии «Гефест», выведенных на низкую опорную орбиту под прикрытием программ метеорологического мониторинга Пентагона. Каждый спутник представлял собой циклопическую ферму из углепластика и титана, несущую в своих барабанах по шесть вольфрамовых стержней длиной в двадцать футов и диаметром в двенадцать дюймов. Оружие кинетической бомбардировки. Плюс трофейные конденсаторные излучатели с полигонов Лютора, способные сфокусировать рентгеновский импульс накачки в луч толщиной с иглу.

Курсор на экране пульсировал в ожидании финальной авторизации.

Координаты цели уже были зашиты в ПЗУ: Пуэрто-Риканская впадина, южный разлом Атлантического шельфа. Точно над сияющими куполами подводной столицы Атлантиды.

Один удар пальца по клавише ввода. Ровно сорок пять секунд на расчет баллистической дуги.

Вольфрамовые болванки войдут в плотные слои атмосферы на скорости в двадцать пять Махов. Кинетическая энергия шести тонн вольфрама, падающих из космоса, превратит толщу океана в кипящий пар. Снаряды пробьют воду, вспорят донный базальт на глубину двух сотен ярдов и расколют тектоническую плиту.

Магма хлынет из земной коры, породив подводный супервулкан. Столица Атлантиды, дворцы Ксебела, коралловые башни, остатки древних родов и вся эта надменная, самовлюбленная подводная цивилизация перестанут существовать за тридцать минут. Никаких радиоактивных осадков. Чистая физика Ньютона. Абсолютный, окончательный геноцид целой расы, осуществленный нажатием одной резиновой кнопки.

Палец Брюса замер над клавишей.

В висках стучала кровь. На мгновение, всего на долю секунды, его захлестнула тяжелая, душная волна всемогущества.

Комплекс бога.

Это древнее, как сам род людской, искушение шептало ему прямо в ухо: «Сделай это. Оборви эту цепь. Спеленай океан в саван из базальта и пара. Ты же архитектор. Ты имеешь право решать, кому дышать на этой планете, а кому захлебнуться лавой. Стань богом карающим. Закончи войну одним ударом».

Брюс медленно закрыл глаза.

И тут же глубоко, холодно вдохнул морозный воздух рубки.

«Нет», — приказал он сам себе. Мысль была острой, как скальпель Хьюго Стренджа.

«Вспомни ратушу, идиот. Вспомни, как твое кольцо захлебнулось желтой вспышкой страха. Вспомни хруст собственных костей под коленом Бэйна. Вспомни, как ты валялся в грязи, захлебываясь рвотой и морфием. Ты не бог. Ты двадцатилетний смертный пацан с чужим разумом в голове, чьи переломанные ребра прямо сейчас стянуты тончайшей чужой технологией, которую ты едва научился понимать».

Стоило этой мысли оформиться, как морок всемогущества рассеялся, оставив после себя лишь трезвый, безжалостный расчет.

Стереть Атлантиду в порошок? Это было бы глупо. Непростительно, клинически расточительно.

Геноцид — это оружие слабых и напуганных. Оружие политиков, дрожащих за свои кресла в Вашингтоне. Но не архитектора, строящего систему выживания планеты.

Океан был нужен живым.

Земле нужны были их глубоководные рудники. Тонны полиметаллических конкреций, платина, залежи кобальта и нетронутый орихалк, из которого можно ковать обшивку для орбитальных платформ. Люди не могли работать на глубине шести миль без многомиллионных батискафов. А сотни тысяч пленных амфибий в ошейниках Стренджа — могли. Рабский труд целой расы обеспечит рывок земной металлургии на пятьдесят лет вперед.

Но было кое-что поважнее металлов.

Брюс подошел к лобовому стеклу, глядя, как волны штурмуют носовую палубу броненосца.

Человечеству была необходима эта война.

Сорок пять лет холодной войны развратили сухопутную цивилизацию. Люди привыкли к комфорту, к дешевым автомобилям в кредит, к дурацким телевизионным шоу и лицемерным речам о всеобщем мире и правах человека. Они забыли, что Вселенная — это не благотворительный фонд. Это темный, холодный лес, где каждый шорох может означать клыки на твоем горле.

Если бы не прилив Меры, человечество продолжало бы гнить в сытом пацифизме. А потом…

Брюс стиснул челюсти.

Перед его внутренним взором встала картина, которую он помнил из прошлой жизни: огненные колодцы Апоколипса. Небо, пылающее ядовитым багровым светом. Миллиарды летающих тварей-парадемонов, выжигающих города до основания. Шаги Дарксайда, обращающие континенты в шлак и рабскую пыль.

Против той космической бури все эти американские танки, вертолеты и сопливые генералы были не опаснее комаров.

Чтобы выжить в грядущем апокалипсисе, человечеству нужно было содрать с себя остатки гуманизма. Научиться убивать богов. Научиться ставить мета-людей на колени. Наладить выпуск оружия, прожигающего сверхплотную плоть, освоить рельсотроны, крионику и генетические яды. Атлантида была идеальным, живым, ожесточенным полигоном. Школой выживания вида, за которую люди платили кровью, но покупали себе право не сдохнуть завтра под сапогом Новых Богов.

А на минус четвертом ярусе «Ковчега» в это время спал Кларк Кент.

Субъект 002. Сын Канзаса, чьи кости были крепче адамантия. Рано или поздно его придется разбудить. Но мальчик с фермы должен проснуться не в мире розовых пони и дешевой справедливости. Он должен открыть глаза в мире, где люди уже научились ставить ошейники на тех, кто возомнил себя божеством. Где правила диктует не его мораль, а холодная воля цитадели Уэйна.

Брюс опустил взгляд на планшет.

Его пальцы набрали команду отмены. Экран моргнул: протокол «Стрелы Зевса» вернулся в режим пассивного ожидания. Никакого космического пепла. Пока.

Уэйн подошел к штурманскому столику, взял тяжелый хрустальный стакан и на два пальца плеснул выдержанного бурбона «Уайлд Тёрки».

Он сделал медленный, обжигающий глоток, слушая, как ветер бьет в бронированное стекло ходовой рубки.

На его бледном лице расплылась хищная, сытая усмешка.

Брюс поднял с консоли микрофон защищенной корабельной связи и вдавил тангенту:

— «Штаб-База». Говорит флагман.

— На связи, босс, — отозвался хриплый голос Слейда сквозь помехи шифратора.

— Орбитальный протокол заблокирован, — спокойно произнес Уэйн. — Мы берем глубины вручную. Передай Казанцеву: продолжать выдавливать амфибий с побережья Вирджинии. Бэйну — карт-бланш на зачистку Флориды до самого дна рифов. Нанауэ пусть ведет легионы Тренча на штурм внутренних цитаделей столицы.

Брюс сделал еще один глоток виски, глядя в ревущую тьму шторма:

— Мы не будем топить их цивилизацию, Слейд. Мы заставим ее работать на нас. Игра продолжается.

Глава 35

В операционном блоке глубокой нейробиологии на минус третьем ярусе «Ковчега» стоял холод, от которого сводило скулы.

Здесь не было привычного тепла жилых отсеков: сквозь свинцованные вентиляционные короба в потолке сочился промороженный воздух с нижнего уровня, неся с собой запах жидкого азота и колкий дух морозного озона. В этот стерильный сквозняк вплеталась едкая больничная гарь: сладковатый медицинский эфир, желтоватый осадок формалина и густой, смолистый чад трубочного табака «Латакия».

Доктор Хьюго Стрендж курил прямо под бестеневыми лампами.

Старая вересковая трубка тихо сипела в уголках его тонких бескровных губ. Профессор стоял у массивного штатива с рентгеновскими негативами, заложив руки в карманы накрахмаленного хирургического халата. На круглых толстых стеклах его очков дрожали зеленоватые отблески: шесть выпуклых кинескопов IBM PS/2, установленных на металлической консоли у стены, синхронно вычерчивали зубчатые пики электроэнцефалограмм.

Каждый кинескоп был подключен к глубоководным свинцованным кабелям телеметрии, уходящим сквозь толщу гидробетона на минус четвертый ярус — прямо в криогенный зал стазиса.

Брюс шагнул в круг света, не издав ни единого звука.

Черная полевая куртка из огнеупорного номекса скрывала очертания тела, но под тканью мерно пульсировала микроскопическая изумрудная паутина твердого света. Конструкция Синестро держала сломанные ребра и раздробленное предплечье с аппаратом Илизарова в абсолютной, стальной неподвижности. Никаких внешних повязок. Ни грамма слабости. Лишь легкое тепло перстня на пальце напоминало о том, что биологический скелет под этой кожей все еще расколот на куски.

— Сводка по ноль-второму, Хьюго, — негромко произнес Брюс.

Стрендж даже не обернулся. Он выпустил струю сизого, пахнущего торфом и дубовой корой дыма прямо в стеклянный экран негатоскопа, где был зажат широкоформатный рентгеновский снимок человеческого черепа.

Вернее, того, что казалось человеческим.

Костная ткань на снимке выглядела сплошным белым монолитом. Ни швов, ни пористости губчатого вещества. Плотность минерализации напоминала броню танковой башни.

— Минус сто восемьдесят пять по Цельсию, — проскрипел Стрендж, постукивая мундштуком трубки по стеклу. — Витрификационный гель Фриса заменяет ему спинномозговую жидкость. Двенадцать стержней обогащенного криптонита светят в упор, прожигая клеточный метаболизм радиацией в сорок тысяч рентген. Сердце спит. Дыхания нет. Метаболизм принудительно заблокирован на уровне девяноста девяти и девяти десятых процента.

Профессор повернул гладко выбритый череп к Уэйну, и за круглыми линзами блеснули маленькие, лихорадочно блестящие глаза хищного вивисектора:

— И тем не менее, Брюс… он бодрствует.

— Поясни.

Стрендж ткнул пальцем в центральный монитор IBM. Зеленый луч кинескопа лихорадочно скакал по сетке координат, вычерчивая резкие, неестественно частые альфа-ритмы.

— Его мозг отказывается умирать. Стоит температуре в капсуле подняться хоть на полградуса, стоит криптонитовому фону дрогнуть из-за просадки напряжения на генераторах — плотность синаптических связей в его лобных долях начинает удваиваться каждые три минуты. Он регенерирует прямо во льду. Он видит сны, Уэйн. Бесконечные, тяжелые сны спящего бога. И если этот титан однажды откроет глаза с прежней кашей в голове, он сожжет наш бункер тепловыми лучами за шестнадцать секунд, даже не вылезая из стазисного геля.

Стрендж пыхнул трубкой, и его лицо исказила самодовольная, академическая гримаса:

— Я подготовил три варианта радикального купирования проблемы. Первый — фокальная ультразвуковая абляция. Мы вводим излучатель через орбиту глаза и выжигаем височные доли и миндалевидное тело высокочастотным ультразвуком. Он потеряет способность испытывать ярость, привязанность и страх. Второй путь — химический. Концентрированный раствор плавиковой кислоты и солей таллия прямо в желудочки мозга. Чистая химическая лоботомия. Третий — мой фаворит: танталовые электроды по всей площади коры. Мы превратим этого криптонца в биомеханического голема с внешним пультом управления. Одно нажатие клавиши — и он летит вперед. Второе — падает на колени.

Брюс подошел к консоли вплотную. Его серые глаза, холодные и прозрачные, как лед на вентиляционной решетке, скользнули по пульсирующим линиям энцефалограммы.

— Выбрось эти бумаги в топку, Хьюго, — ледяным тоном бросил он.

Стрендж замер с трубкой у рта. Брови профессора поползли вверх:

— Выбросить? Вы хотите оставить этого монстра интактным?

— Ты рассуждаешь как провинциальный фельдшер из колониальной богадельни, — Брюс оперся ладонями о стальной край стола. — Ультразвук? Кислота? Танталовые штыри в лобную кору? И что ты получишь на выходе? Овощ с гипертрофированными мускулами? Пускающего слюни идиота, который не сможет рассчитать траекторию собственного прыжка?

Уэйн чуть наклонился вперед, и тень от ламп легла на его резкие скулы:

— Ты не понимаешь масштаба, Стрендж. Ты видишь перед собой подопытную крысу в банке с формалином. А я вижу абсолютное оружие против того, что идет к нам из глубин космоса.

Брюс сжал кулак правой руки — зеленое кольцо отозвалось едва заметной вспышкой спектра, высветив контуры вен:

— Я хочу быть готовым ко всему.

Брюс ткнул пальцем в рентгеновский снимок черепа Кента:

— Чтобы сломать хребет тирану четвертого измерения, мне нужен этот фермер. Мне нужна его скорость, его рефлексы, его нечеловеческая плоть и способность сжигать флоты тепловым зрением. Искалеченный лоботомией биоробот с перегоревшими синапсами сдохнет в первой же стычке, потому что в бою на гиперзвуке решения принимаются за наносекунды. Мне нужен Кларк Кент с абсолютно целым, острым и работающим на максимуме мозгом.

Стрендж медленно вынул трубку изо рта, стряхнув пепел в никелированный лоток для скальпелей.

— Тогда мы зашли в тупик, мистер Уэйн, — сухо произнес ученый. — Мальчик воспитан методистами в Канзасе. В его черепе зашит гранитный моральный кодекс: «не убей», подставь другую щеку, спаси каждого котенка, сдай злодея продажным судьям. Если он проснется в полном сознании и увидит наш «Ковчег», увидит Бэйна с дозатором, увидит замороженных мета-людей — он не станет слушать ваши лекции о Дарксайде. Он просто оторвет вам голову во имя абстрактного добра.

— Именно поэтому мы не будем ломать его кости, Хьюго, — на губах Брюса расплылась тонкая, опасная усмешка. — Мы перепишем его систему координат.

Уэйн выпрямился, заложив здоровую руку за спину:

— Нам не нужна грубая хирургия плоти. Нам нужна хирургия убеждений.

Стрендж прищурился, в его взгляде мелькнул неподдельный профессиональный интерес:

— Каким образом?

— Через его сны, — отчеканил Брюс. — Ты сказал, что его мозг генерирует альфа-ритмы даже при минус ста восьмидесяти пяти? Прекрасно. Мы превратим его стазисный сон в контролируемый ад.

Уэйн шагнул к стойке с медикаментами, взяв с полки стеклянный флакон с маслянистым темным экстрактом:

— Подключи к криогенному контуру нейростимуляторы тета-диапазона. Памела передаст тебе споровые фракции тропического дурмана — очищенный психотроп, усиливающий чувство вины и кошмары на подсознательном уровне. Мы будем транслировать в его кору структурированные сценарные матрицы. День за днем. Месяц за месяцем.

Брюс говорил мерно, словно зачитывал математическое доказательство:

— Кент должен прожить миллион жизней во сне. И в каждой из них его идеализм должен приводить к катастрофе.

Стрендж слушал, не моргая.

— Покажи ему Метрополис, сожженный дотла из-за того, что Супермен пожалел безумного террориста. Покажи ему тела сотен тысяч детей, задохнувшихся под завалами, потому что великий герой отказался свернуть шею психопату на тридцать секунд раньше. Покажи ему, как его благородство оборачивается пеплом, чумой и братскими могилами. Каждый раз, когда во сне он проявляет милосердие — мир должен умирать в конвульсиях. А каждый раз, когда он переступает через себя, пачкает руки и наносит упреждающий смертельный удар — невинные должны оставаться живыми.

— Разрушение дихотомии добра и зла через травматическую инверсию опыта… — прошептал Стрендж, и на его бледных щеках проступил нездоровый румянец восторга. — Гениально. Мы не спорим с его моралью. Мы доводим ее до логического абсурда, пока его собственное подсознание не признает: чистые руки — это преступление перед видом.

— Именно, — кивнул Брюс. — Он должен проснуться с глубокой, неизлечимой трещиной в душе. Он должен верить, что абсолютное добро — это детская сказка, за которую человечество расплачивается реками крови. Меньшее зло. Практическая, холодная, хирургическая жестокость как единственный инструмент спасения слабых. Он должен возненавидеть собственную нерешительность больше, чем любого врага.

— А якорь? — Стрендж подался вперед. — Любая сложная психическая конструкция требует фиксирующей оси. Вокруг чего мы соберем его новую преданность? Вокруг вас? Вокруг корпорации?

— Нет, — Брюс покачал головой. — Нарциссизм генералов губит армии. Если привязать его ко мне лично — он взбунтуется при первой же тактической ошибке. Привяжи его к ферме в Смолвиле. К Марте Кент.

Стрендж хмыкнул:

— Шантаж матерью? Это старо как мир, Брюс. Примитивный рычаг.

— Это не шантаж, идиот, — отрезал Уэйн. — Примитивные бандиты берут матерей в заложники и приставляют пистолет к виску, рождая в сыновьях слепую ненависть. Мы сделаем иначе. Марта Кент должна стать для него символом той самой хрупкой, беззащитной жизни, которую он поклялся беречь.

Брюс посмотрел прямо в темные зрачки психиатра:

— Мы внушим ему простую истину: чтобы его мать могла спокойно печь пироги и дышать чистым воздухом Канзаса, кто-то должен стоять на внешнем периметре и по локти пачкать руки в чужой крови. И этот «кто-то» — он. А цитадель Уэйна — это единственный бастион, который обеспечивает безопасность этого клочка земли от космического вторжения. Он будет служить мне не из страха и не за деньги. Он будет рвать глотки моим врагам ради того, чтобы над фермой в Смолвиле никогда не встало радиоактивное солнце.

В операционной повисла долгая, тяжелая тишина. Слышно было лишь, как в титановых трубках под полом свистит перекачиваемый хладагент, да гудят силовые трансформаторы.

Доктор Хьюго Стрендж медленно вынул изо рта остывшую трубку, положил ее на консоль и посмотрел на молодого миллиардера с выражением глубочайшего, благоговейного ужаса, смешанного с абсолютным научным восторгом.

— Вы чудовище, мистер Уэйн, — тихо, с придыханием произнес профессор. — Абсолютное, законченное чудовище. Вы хотите не просто подчинить бога. Вы хотите заставить его искренне верить, что он сам выбрал надеть ошейник ради спасения своей фермы. Ни один тиран в истории не заходил так далеко в инженерии человеческого духа.

— Тираны мыслили категориями своего века, Хьюго, — Брюс развернулся к выходу, и изумрудные сервоприводы твердого света под его одеждой бесшумно погасили инерцию шага. — А я мыслю категориями выживания планеты. Начинай калибровку тета-контуров. Завтра утром Айсли принесет споровые экстракты. Когда фермер откроет глаза, у него не должно остаться сомнений в том, чьи приказы сохранят жизнь его матери.

Гермодверь блока скользнула в сторону с тяжелым шипением, оставив профессора наедине с пульсирующими зелеными экранами и спящим титаном на нижнем ярусе.

Полигон тяжелых кинетических испытаний сектора «Омега» напоминал растерзанное нутро сталелитейного цеха.

Здесь не было мишеней. Стены из трехслойного гидротехнического бетона толщиной в шесть футов, усиленные перекрестной арматурой из молибденовой стали, покрывала глубокая, ветвистая паутина трещин. Воздух висел тяжелым серым киселем: крошево дробленого цемента, едкая сизая пыль, горелая резина силовых вибродемпферов и густой, щекочущий ноздри озон.

Посреди полигона стоял Брюс Уэйн.

На нем не было разгрузочного жилета, не было бронежилета и тем более оружия. Только черные форменные штаны «Авангарда», армейские ботинки и тонкая темная майка из номекса, обтягивавшая торс. Сквозь полупрозрачную синтетику ткани тускло, словно капиллярная сетка ядовитого насекомого, просвечивала паутина изумрудного света.

Твердый свет толщиной в паутинный волос оплетал каждое из четырех треснувших ребер. На левом предплечье тончайшие световые струны намертво блокировали титановые кольца аппарата Илизарова: восемь стальных чрескостных спиц входили прямо в раздробленную лучевую кость, но вантовая сеть Синестро держала конструкцию с точностью часового анкера.

Брюс медленно покрутил левой кистью. Пальцы двигались свободно. Ни боли, ни люфта.

— Знаешь, в чем главная проблема Джеймса Кэмерона, Брюси? — разнесся из противоположного конца полигона раскатистый бас, от которого задрожали уцелевшие плафоны аварийного освещения.

Нанауэ стоял у дальней стены, широко расставив трехпалые когтистые лапы.

Трехметровый исполин сбросил парусиновый фартук и портупею. Серая чешуя цвета мокрого гранита лоснилась от испарины. Вдоль его массивного спинного плавника и затылочных хрящей с сухим, пулеметным треском плясали золотые дуги Спидфорса. Воздух вокруг полубога рябил и плыл от чудовищного нагрева: пространство закручивалось в локальную воронку, сдирая бетонную крошку с пола.

— Просвети меня, Нанауэ, — отозвался Брюс, чуть опуская центр тяжести. Правая рука с кольцом сектора 2814 замерла у бедра.

— Он продал душу спецэффектам Industrial Light & Magic, вот в чем! — взревел акулочеловек, разминая массивную шею. — Все лето девяносто первого года ваши сухопутные кретины давились попкорном в кинотеатрах ради «Терминатора два»! Журнал «Премьер» захлебнулся слюной! «О, жидкий металл! О, Роберт Патрик в полицейской форме!» Но если включить мозг хотя бы на полторы секунды: на кой хрен Т-1000 превращать руки в крючья и тесаки, если он может просто затечь человеку через дыхательные пути прямо в легкие и порвать альвеолы изнутри за четыре секунды?! Это же элементарный гидродинамический тупизм! Но нет, Арнольд стреляет из дробовика с «Харлея», а зрители визжат от восторга! Кинематограф умер на «Крестном отце», Брюс! Дальше пошел сплошной балаган для дегенератов!

— Меньше рецензий на новинки проката, Нанауэ, больше импульса, — холодно бросил Уэйн. — Работай в полную силу. Проверим, как вантовая геометрия держит полторы тысячи тонн динамического удара.

— Тогда потанцуем! — оскалился полубог четырьмя рядами зубов.

Золотая молния разорвала ангар.

Звуковой барьер лопнул прямо в замкнутом объеме зала с оглушительным, пушечным треском. Ударная волна на полутора Махах выбила остатки кварцевых ламп под потолком. Трехтонная туша Нанауэ превратилась в размытый, светящийся багрово-золотым хвостом болид. Когтистая лапа, способная проломить борт тяжелого крейсера, летела прямо в грудину Брюса.

Уэйн даже не моргнул.

Никаких лобовых стен. Никаких неуклюжих изумрудных щитов, в которые Брюс упирался у ратуши, пока кольцо не захлебнулось желтым паразитным страхом.

Кольцо на пальце едва слышно звякнуло.

Перед наступающим Нанауэ из ниоткуда возникла не стена, а наклонная изумрудная плоскость скольжения толщиной в микрон, выставленная под углом ровно в четырнадцать градусов к траектории тарана.

Лапа полубога коснулась пленки твердого света. Сверхидеальная молекулярная гладь не приняла удар — она лишила его точки сцепления.

Колоссальный кинетический вектор Нанауэ с оглушительным визгом соскользнул по касательной. Трехтонного монстра закрутило вокруг собственной оси, как сорвавшийся с нарезки маховик. Брюс лишь плавно сместился на полшага вправо: наведенное поле экзоскелета сжало его сломанные ребра в стальной корсет, погасив вторичную ударную волну.

Нанауэ по инерции пропорол воздух и со всего маха впечатался в шестифутовую бетонную стену в сорока ярдах позади Уэйна.

Грохот был такой, словно в бункер прилетела авиабомба. Железобетон брызнул во все стороны крошевом, стена прогнулась на два фута, образовав кратер размером с армейский внедорожник.

— Ах ты ж читер хренов! — донеслось из клубов оседавшей пыли.

Бетонные обломки разлетелись в стороны. Нанауэ вынырнул из кратера с золотым свистом. Он не стал разгоняться по прямой — на этот раз полубог использовал короткие, хаотичные микрорывки, заходя Брюсу за спину, чтобы взять «маленького босса» в классический борцовский захват:

— Ты дерешься как Патрик Суэйзи в «Доме у дороги», Брюси! Только без дурацкой прически и дешевого виски!

Две циклопические лапы с бритвенными когтями сомкнулись в воздухе, намереваясь сложить Уэйна пополам.

Брюс не стал отступать.

Внутренний каркас отозвался мгновенной синхронизацией. Уэйн нырнул под правую лапу гиганта. Зеленый луч выстрелил из кольца в пол, создав жесткую треугольную консоль прямо под подошвой армейского ботинка, а вторая плоскость твердого света материализовалась прямо под челюстью Нанауэ в форме монолитного клина.

Уэйн использовал массу самой акулы.

Рычаг сработал идеально. Его кинетическая масса на скорости полутора Махов наткнулась на неподвижный изумрудный шарнир.

ХРЯСЬ!

Звук был похож на удар кувалды по просмоленному дубовому бревну.

Нижнюю челюсть Нанауэ вывернуло вбок под неестественным углом. Массивную голову запрокинуло назад, пасть с хрустом распахнулась, и на растрескавшийся бетон полигона с глухим звоном брызнули шесть крупных зазубренных зубов.

Инерция швырнула полубога на спину. Он пропахал хребтом глубокую траншею в полу, подняв волну каменной крошки, и замер, уперевшись лапами в потолочную балку.

Брюс стоял в центре зала, тяжело дыша через нос.

Он опустил руку. Изумрудный свет под кожей слегка потускнел, распределяя остаточное напряжение. В груди саднило, аппарат Илизарова на предплечье мелко вибрировал от наведенного тока, но ни одна кость не сдвинулась ни на миллиметр.

Нанауэ кряхтя поднялся на ноги, отряхивая с серой чешуи налипший цемент.

Он ухватился лапой за свою выбитую челюсть и с влажным щелчком вправил сустав на место. Затем наклонился, подобрал с пола один из своих окровавленных зубов размером с ладонь, повертел перед глазами и с досадой цокнул языком:

— Отличный был клык. Я им в октябре открывал бутылки с мексиканской колой в доках.

Из его розовой десны прямо на глазах с тихим бульканьем вылез новый острый резец. Полубог сплюнул сгусток темной сукровицы и широко осклабился:

— Ладно, один-один. Твой твердый свет держит удар лучше, чем сценарий «Крепкого орешка два». Пошли на камбуз. Если я прямо сейчас не закину в топку ведро калорий, я сожру кассетный магнитофон в комнате дежурного офицера.

Офицерская кухня штурмового блока «Ковчега» была единственным местом на базе, где пахло нормальной человеческой жизнью, а не войной, кабельной гарью и хлоркой.

Здесь не было свинцовых экранов. Вдоль стены тянулась массивная газовая плита ресторанного типа на шесть конфорок, подключенная к баллонам с пропаном. Над ней гудела промышленная вытяжка, но даже она не справлялась с клубами плотного, ядреного, горячего пара, валившего из циклопического котла из нержавеющей стали на тридцать литров.

Нанауэ стоял у конфорок, нацепив на свою трехметровую тушу засаленный холщовый фартук, подвязанный на пояснице куском телефонного провода.

В массивной лапе полубога мелькал огромный поварской тесак из углеродистой стали. Под бритвенным лезвием со звоном и треском разлетались толстые стебли лемонграсса, узловатые корни галангала и пригоршни листьев кафрского лайма.

— Ты вообще смотрел «Молчание ягнят», Брюси? — орал Нанауэ сквозь шипение газа, с размаху швыряя нарубленные коренья в кипящую воду. — В феврале весь Манхэттен стоял в очередях за билетами!

— Смотрел, — Брюс присел за грубо сколоченный деревянный стол, поставив перед собой литровую армейскую флягу с ледяной водой и глубокую жестяную миску. — Демонстрация классического диссоциативного расстройства личности с выраженными каннибальскими наклонностями.

— Диссоциативного расстройства?! — Нанауэ аж замер с занесенным тесаком, округлив свои обсидиановые глаза. — Да Энтони Хопкинс играет полного дилетанта! Я чуть телевизор в казарме не разбил, когда этот ваш «утонченный доктор Лектер» начал втирать агенту Старлинг про печень переписчика! «Я съел его печень с бобами фава и отличным кьянти»!

Акулочеловек с грохотом опустил тесак на разделочный стол:

— Брюс, это же кулинарный кретинизм чистой воды! Печень взрослого мужика за сорок — это фильтр! Там холестерина и токсинов столько, что ее нужно вымачивать в молоке часа четыре минимум, а потом тушить с луком и яблоками, чтобы отбить запах желчи! А фасоль? Бобы фава дают такой метеоризм, что никакой Бах на клавесине не заглушит симфонию в кишках! И контрольный выстрел — кьянти! Сухое тосканское вино с высоким танином под требуху?! Да танины свернут весь жир на языке в парафиновую корку! Туда нужно плотное темное пиво, портер или ледяная сорокаградусная водка! Этот Лектер — обычный выпендрежник из Балтимора, который начитался французских меню, но не умеет даже правильно освежевать тушу!

Нанауэ схватил деревянный бочонок с пастой чили нам-прик-пао и вывалил в котел добрых три фунта острой темной массы. Бульон вздулся багровыми пузырями, выбросив в воздух облако настолько едкого пара, что у Брюса обожгло носоглотку.

Следом полубог подтащил пластиковый бак, доверху набитый свежими тигровыми креветками размером с ладонь, выловленными траулерами Wayne Maritime. Он зачерпнул две гигантские пригоршни, сжал кулаки так, что хитин хрустнул, выдавливая сок, и вывалил килограммов десять морепродуктов прямо в варево:

— И с музыкой в этом году творится форменное блядство! Зайди в караулку к Казанцеву — у его десантников магнитофон «Электроника» зажевал кассету с этой новой сиэтлской бандой. «Нирвана»! Курт Кобейн! Все подростки в джинсах с дырками ходят и блеют: «Smells Like Teen Spirit»! Парень орет в микрофон так, будто ему защемило жабры дверью гаража! Где плотность звука? Где напор?!

Нанауэ щедро сыпанул в котел целое эмалированное ведро мелких тайских перцев «птичий глаз», банку рыбного соуса и пять банок кокосового молока:

— Вот в сентябре Аксель Роуз и Слэш выдали двойной альбом «Use Your Illusion» — вот это масштаб! Там в «November Rain» гитарное соло длится дольше, чем средний половой акт у ксебельцев! А эти сиэтлские нытики в растянутых свитерах… Чистый декаданс.

Нанауэ снял тридцатилитровый котел с плиты одной лапой, будто это была алюминиевая кружка, и с грохотом водрузил на стол. Доски жалобно скрипнули.

Полубог зачерпнул армейским половником густую, обжигающую, огненно-красную жижу с плавающими усами креветок и листьями лайма и с горкой плеснул Брюсу в миску. Себе он налил прямо в эмалированный таз.

— Жри, — скомандовал акул, плюхаясь на усиленный стальной табурет. — Настоящий тайский том ям. Если после первой ложки у тебя не вылезут глаза из орбит — я сварю следующую порцию на бензине.

Брюс усмехнулся, взял деревянную ложку и зачерпнул багровый бульон.

Огонь перца ударил мгновенно. Волна капсаицина прожгла гортань, пробила слезные каналы и заставила кровь пульсировать в висках. Но следом раскрылся плотный, мощный вкус: кислота кафра, сладость кокосового молока и соленый навар свежего морского панциря. Жар разлился по грудине, на удивление чисто смывая ноющее напряжение в сломанных ребрах.

Уэйн не поморщился. Сделал еще две ложки и сделал глоток ледяной воды:

— У Роуза слишком много фальцета, Нанауэ. И клип на «November Rain» обошелся Geffen Records в полтора миллиона баксов только из-за того, что Стефани Сеймур захотела гроб за сорок тысяч. Это не рок-н-ролл. Это финансовая отчетность, упакованная в сигаретный дым.

— Зато какая подача! — Нанауэ шумно опрокинул в пасть добрых два литра кипящей смеси прямо через край таза. Хитин затрещал на его клыках, бульон зашипел на деснах, и полубог издал утробный стон чистого экстаза. — Ты просто черствый сухарь, Брюс! Ты смотришь на мир как бухгалтер с калькулятором!

Акул с хрустом перекусил тушку креветки и вытер чешую на подбородке тыльной стороной лапы:

— Вот скажи мне, мистер монополист: если бы у тебя был выбор прямо сейчас — включить по ящику кассету с «Терминатором два» на VHS или поставить в проигрыватель старый винил с Синатрой, что бы ты выбрал?

— Я бы выключил телевизор и пересчитал остаток вольфрамовых сердечников на складах в Филадельфии, — сухо ответил Брюс, отправляя в рот очередную ложку огненного супа.

Нанауэ захохотал так, что в мисках пошла рябь:

— Вот за это ты мне и нравишься! Никакой сентиментальной херни! Вся планета сходит с ума по Мадонне в коническом лифчике от Готье и спорит, кто круче — Майкл Джексон со своим новым клипом «Black or White» или Ван Дамм в «Двойном ударе», а ты сидишь на глубине ста двадцати метров и думаешь, как эффективнее нарезать глубоководных мутантов на филе!

Полубог с аппетитом захрустел панцирями, допивая остатки супа из таза:

— Ты — как старый фильм с Хамфри Богартом, Брюси. Черно-белый, циничный, кругом стрельба и сигаретный дым, а в конце все хорошие парни все равно остаются с простреленными башками.

— Хорошие парни плохо кончают, потому что тратят время на монологи, — Брюс отложил ложку, отодвинул пустую миску и взглянул на циферблат армейских часов на запястье. — Всё, закругляйся с банкетом. У меня через пятнадцать минут спарринг с Синестро в третьем ангаре. Коругарец обещал показать мне, как работать шартрезовыми гладиусами на пределе спектра.

— Опять этот фиолетовый сноб? — Нанауэ скривился, с отвращением выковыривая кусок лемонграсса из межзубного пространства. — Спорим на пятьсот баксов, он в жизни не слышал ничего тяжелее погребальных гимнов планеты Коругар? Передай ему от меня: если он начнет нудеть про великую миссию Стражей Вселенной, я заставлю его доесть этот котел до самого дна. Без кокосового молока!

Брюс поднялся из-за стола, чувствуя, как жар перца разогнал кровь по жилам, а твердый свет кольца ровно и надежно держит кости:

— Он не нудит, Нанауэ. Он учит меня убивать тех, кто считает себя неуязвимым. Посуду помоешь сам.

Третий экранированный ангар сектора «Омега» больше походил на гигантскую камеру электромагнитной пытки, чем на тренировочный зал.

Здесь не было окон, а четырехуровневые своды из гидробетона были наглухо зашиты четырехдюймовыми плитами из химически чистого свинца. Поверх свинцовой брони тянулась тройная сетка Фарадея из бескислородной меди: проволока толщиной в палец оплетала стены и потолок сложной ромбовидной вязью, заземляясь на массивные медные шины в полу. По периметру ангара, закрепленные на тяжелых фарфоровых изоляторах, с монотонным, сухим треском щелкали высоковольтные разрядники.

Каждые три секунды между вольфрамовыми шарами проскакивала бледно-голубая искра, стравливая наведенную статику.

Воздух в помещении был сухим, холодным и едким. Пахло горелым карболитом, жженым кремнием из перегруженных конденсаторных блоков и резким, металлическим духом морозного озона.

Посреди ангара стоял Таал Синестро.

Коругарец носил стандартный серый рабочий комбинезон «Авангарда» из грубой саржи. Рукава были закатаны по локоть, обнажая тонкие, жилистые предплечья цвета переспелой сливы. На его затылке, прямо у основания черепа, четко выделялся пятидюймовый хирургический рубец, стянутый танталовыми скобами: под тонкой фиолетовой кожей прощупывался контур вольфрамовой капсулы с прессованным термитом — смертный приговор, привязанный к радиосигналу сердечного ритма Уэйна.

Синестро стоял, заложив руки за спину, и его вытянутое, аристократическое лицо с высокими скулами и аккуратной полоской черных усов выражало холодное, хирургическое презрение.

— Ты опять строишь забор, человек, — произнес коругарец. Его голос звучал сухо, резко, с характерной отрывистой дикцией офицера, привыкшего отдавать приказы целым звездным секторам. — Твой примитивный обезьяний мозг цепляется за концепцию убежища. Каждый раз, когда я взвинчиваю плотность ментальной атаки, ты рефлекторно выставляешь перед собой стену. Монолит. Баррикаду. Ты думаешь, что если сделаешь изумрудную плиту толщиной в три дюйма, это спасет тебя от кинетического расщепления?

В десяти шагах от него стоял Брюс Уэйн.

На нем была черная водолазка из номекса. Сквозь ткань просвечивала паутина изумрудного света, намертво державшая четыре сломанных ребра и титановые спицы Илизарова на левой руке. Правая рука Брюса была вытянута вперед: на безымянном пальце горел перстень Зеленого Фонаря сектора 2814. Перед ним дрожал плоский шестигранный щит из твердого света, в который только что ударил импульс чистой воли коругарца.

— Он держит давление в пятьдесят атмосфер, Таал, — ровно ответил Брюс, не опуская руки. Дыхание его было размеренным, но на виске блестела капля пота.

— Он держит дерьмо, а не давление! — Синестро сделал быстрый, хищный шаг вперед, ткнув длинным когтистым пальцем в изумрудную грань. — Твой щит рыхлый. Он пористый! Ты тратишь семьдесят процентов энергии кольца на поддержание площади, которая тебе не нужна! В Корпусе таких строителей заборов сбивали в первой же стычке с пауками сектора три тысячи пятьдесят шесть. Щит — это психология труса. Это подсознательное желание закрыть глаза и спрятаться в мамину юбку!

Коругарец склонил голову набок, и его желтые, лишенные белков глаза опасно сузились:

— Сожми конструкцию. Убери плоскость. Мне не нужен таран, мне не нужен щит. Дай мне лезвие.

— Мы отрабатывали диски на Хаттерасе, — напомнил Брюс.

— Диски — это детские игрушки для охоты на глубоководных головастиков! — отрезал Синестро. — Они летят по баллистической кривой. Стоит противнику обладать микросекундной реакцией — и твой диск разрежет пустой воздух. Мне нужно оружие ближнего кинетического контакта. Оружие, которое ты чувствуешь как продолжение собственных фаланг. Сожми спектр!

Брюс медленно выдохнул.

Он закрыл глаза на полторы секунды, отсекая гудение высоковольтных разрядников и запах карболита. В его сознании, очищенном от мышечной боли, защелкали шестеренки математического расчета.

Длина — двадцать два дюйма. Ширина у пяты — два с половиной. Ромбовидное сечение. Угол сведения спусков — три с половиной градуса. Мономолекулярная кромка.

Кольцо на пальце отозвалось не привычным чистым изумрудным звоном.

Звук стал выше. Злее. Воздух вокруг кулака Брюса завибрировал с тонким, невыносимым комариным писком. Цвет энергии начал мутировать: глубокая изумрудная зелень частоты 520 нанометров дрогнула, вбирая в себя жесткую, едкую желтизну.

Спектр сдвинулся к шартрезу — ядовитому, желто-зеленому пламени, балансирующему на самой кромке между непоколебимой волей и первобытным, сжатым в тиски биологическим страхом.

В обеих руках Уэйна вспыхнули два римских гладиуса.

Они не выглядели как световые мечи из дешевой фантастики. Это были монолитные, тяжелые клинки с четко очерченными долами и массивными яблоками рукоятей. Свет внутри них не пульсировал — он застыл, сконденсированный до плотности ядерного вещества. Кромки лезвий мерцали едва заметным желтоватым ореолом: дифракция света на мономолекулярной толщине среза превращала воздух вокруг клинков в дрожащее марево.

Синестро замер. Его тонкие губы дрогнули в скупой, почти одобрительной усмешке.

Он медленно подошел к Брюсу, заложил пальцы за ворот комбинезона и вытащил из кармана тяжелый стержень из инструментальной легированной стали толщиной в два дюйма.

— Держи левую руку жестко, — скомандовал коругарец.

Не делая замаха, Синестро с силой опустил стальной болт прямо на выставленное горизонтально лезвие шартрезового гладиуса.

Никакого звона. Никакого сопротивления.

Двухдюймовый закаленный стержень распался на две половины с мягким, шипящим звуком, словно нагретый нож прошел сквозь подтаявшее масло. Торцы среза были зеркальными — на кристаллической решетке металла не осталось даже микроскопических заусенцев. Половинки со звоном упали на медную сетку пола.

— Терпимо, — процедил Синестро, хотя в его глазах мелькнула искра неподдельного удовлетворения. — Плотность решетки удовлетворительная. Но цвет… Ты чувствуешь эту примесь, Уэйн?

— Шартрез, — Брюс не опустил клинков. Руки держали тяжесть твердого света с абсолютной неподвижностью. — Желтый сдвиг.

— Страх, — поправил коругарец. — Твой страх. Но не слепая, визгливая паника дикаря, которая вырубила твое кольцо у ратуши. Это контролируемый страх. Осознание собственной смертности, возведенное в абсолютный фокус. Страх не как слабость, а как катализатор ярости. Парадоксально, но смертные существа способны на такое сжатие спектра только тогда, когда заглядывают в собственную могилу. Стражи на Оа называют это ересью. Они требуют стерильной, бесстрастной воли. Но стерильная воля — хрупкая. А клинок, закаленный в осознании собственного конца, режет орихалк, как мокрую бумагу.

— Развей клинки, — Синестро махнул рукой. — На сегодня кинетики достаточно. Твой световой каркас на ребрах начинает перегревать надкостницу.

Брюс разжал пальцы. Гладиусы растворились в воздухе с сухим шелестом, оставив после себя легкий запах жженого сахара и озона.

Уэйн подошел к штативу у стены, взял армейское вафельное полотенце и вытер взмокшую шею. Затем достал из кармана пачку сигарет, выбил одну и чиркнул бензиновой зажигалкой. Сизый дым потянулся к вентиляционной решетке.

— Ты слишком много знаешь о физиологии существ этого сектора, Таал, — Брюс выпустил струю дыма в сторону медной сетки. — И ты слишком спокойно смотрел на телеметрию Кента, когда Стрендж выводил графики его энцефалограммы.

Синестро привалился плечом к свинцовой плите стены, скрестив руки на груди. Его фиолетовые пальцы с черными полированными ногтями лениво постукивали по ткани комбинезона:

— Ты хочешь поговорить о криптонцах, Брюс? О вашей спящей проблеме на минус четвертом этаже?

— Я хочу знать, что Корпус стер из общедоступных архивов, — Уэйн затянулся глубже, глядя прямо в немигающие желтые глаза инопланетянина. — В официальных сводках Стражей гибель Криптона описывается как тектонический катаклизм. Нестабильность ядра, экологический коллапс, взрыв красного гиганта. Сказка для наивных кадетов. Планеты с развитой наукой не взрываются из-за того, что ученые забыли проверить сейсмографы.

Синестро тихо, сухо рассмеялся. Звук был похож на шелест сухих листьев под подошвой сапога:

— Разумеется, это ложь. Стражи Вселенной — непревзойденные мастера переписывания хроник. Они возвели цензуру в ранг высшей галактической добродетели.

Коругарец оттолкнулся от стены и подошел ближе к Уэйну:

— Криптон не был цивилизацией философов и поэтов, мальчик. Это была высокомерная, самовлюбленная, евгеническая империя. Они заперлись под своими стеклянными куполами, клонировали идеальные касты и смотрели на остальную галактику как на копошащихся в навозе насекомых. Но Стражей пугало не их высокомерие. Стражей приводила в ужас их биология.

Синестро поднял руку, очертив пальцем круг в воздухе:

— Клеточная структура криптонцев — это аномалия. Чудовищная, противоестественная мутация, нарушающая космический баланс сил. Под красным солнцем Рао они были обычными смертными из плоти и кости. Но стоило этой органике оказаться в лучах желтой или голубой звезды…

Коругарец скривился, обнажив острые белые зубы:

— Их клетки работают как фотонные реакторы сверхплотного синтеза. Они аккумулируют радиацию с эффективностью, недоступной даже конструкциям твердого света. Один взрослый криптонец под вашим желтым солнцем — это ходячая нейтронная звезда. Он способен на гиперзвуке пробивать планетарные коры, двигать тектонические плиты и выжигать континенты взглядом. А теперь представь, что таких существ — три миллиарда. Представь, что эта армада живых богов решает выйти за пределы своей звездной системы.

— Стражи испугались конкуренции, — констатировал Брюс, стряхивая пепел на бетон.

— Они дрожали от страха в своих мраморных залах на Оа! — в голосе Синестро прорезалась ядовитая сталь. — Корпус Зеленых Фонарей с его тридцатью шестью сотнями секторальных патрульных не смог бы остановить даже один штурмовой легион Кандора! Если бы Криптон начал экспансию, зеленый свет погас бы по всей галактике за три стандартных цикла! Поэтому, когда ядро их планеты начало дестабилизироваться из-за бесконтрольной откачки минералов… Стражи просто закрыли глаза.

Синестро наклонился к Уэйну, и его шепот хлестнул, как бич:

— Патрульный Фонарь сектора двести восемьдесят один получил прямой приказ с Оа: не вмешиваться. Не эвакуировать население. Не предупреждать Верховный Совет Криптона. Стражи вздохнули с облегчением, когда эта проклятая раса сгорела в собственном базальтовом аду. Они стерли следы своего невмешательства и объявили трагедию «неизбежной космической энтропией».

— И теперь последний сын этой аномалии лежит у меня на глубине ста двадцати метров, — негромко произнес Брюс.

— Именно, — Синестро посерьезнел, и в его взгляде мелькнула непривычная для него тревога. — Кал-Эл. Сын Джор-Эла. Ты играешь с термоядерным зарядом, Уэйн. Твой план тонкой психологической перепрошивки через наркотические сны красив на бумаге. Стрендж упивается своей вивисекцией. Но помни: если мальчик проснется раньше времени… если криптонитовый барьер упадет хоть на секунду и солнце коснется его кожи — ни твои вольфрамовые стрежни, ни мои уроки фехтования тебя не спасут. Он разорвет твой бункер на атомы.

— Он не проснется раньше времени, — отрезал Брюс. — Я контролирую криптонитовые стержни лично. Но мне нужно другое, Таал.

Уэйн затушил окурок о подошву армейского ботинка и посмотрел на инопланетянина в упор:

— Почему ты мне помогаешь?

В ангаре повисла тишина. Разрядник на стене щелкнул трижды, выплюнув сноп синих искр.

— У тебя в затылке сидит капсула с термитом, — продолжил Брюс, указывая подбородком на шею советника. — Ты ненавидишь людей. Ты презираешь нашу примитивную цивилизацию, наши телевизоры, наши дурацкие войны за нефть и наши города из грязи и кирпича. Ты мог бы диктовать формулу зарядки с микродефектами матрицы. Мог бы учить меня так, чтобы в решающий момент мой клинок рассыпался от встречного удара. Но ты учишь меня на совесть. Ты шлифуешь мою технику так, словно готовишь собственного преемника на пост претора Коругара. Почему?

Синестро медленно выпрямился.

На его губах появилась кривая, горькая и странно человечная усмешка.

— Знаешь, Брюс… на моей родной планете когда-то тоже была демократия.

Коругарец подошел к консоли, опершись ладонями о холодный металл:

— Свободная пресса. Парламент. Дебаты о правах меньшинств, о свободе самовыражения, о неприкосновенности частной жизни. И к чему это привело? К хаосу. К уличным бандам, сжигавшим детские сады. К коррумпированным судьям, отпускавшим убийц за взятки. К параличу воли. Общество жрало само себя изнутри, прикрываясь высокими словами о гуманизме.

Синестро повернулся к Уэйну, и в его желтых глазах вспыхнул тот самый фанатичный, ледяной огонь абсолютного диктатора:

— Я остановил это. Я взял свое кольцо, вернулся на Коругар и выжег эту скверну дотла. Я ввел комендантский час. Я повесил лидеров картелей на центральной площади столицы. Я заставил каждого гражданина работать на благо порядка. Преступность исчезла. Заводы заработали. Дети перестали умирать в подворотнях. Я дал им мир! Я дал им безопасность! А Стражи на Оа… эти лицемерные синекожие карлики назвали меня тираном. Они пригрозили мне трибуналом за то, что я навел порядок в собственном доме!

Коругарец шагнул к Брюсу, заглядывая ему прямо в глаза:

— Ты спросил, почему я работаю на тебя? Потому что среди всех этих миллиардов орущих, жующих и совокупляющихся двуногих приматов на этой планете ты — единственный, кто понимает суть власти.

Синестро постучал костяшкой пальца по груди Брюса, прямо туда, где под тканью мерцал вантовый изумрудный каркас:

— Ты не строишь из себя героя в плаще. Ты не читаешь проповедей. Ты взял в руки оружие, ты надел ошейники на бандитов, ты прижал к ногтю собственное правительство и строишь орбитальный щит, чтобы защитить свой вид от космических хищников. Ты делаешь грязную, кровавую, неблагодарную работу, за которую тебя однажды проклянут твои же сограждане. Ты — диктатор, Уэйн. Такой же, как я.

— Я прагматик, Синестро, — негромко ответил Брюс.

— Это одно и то же! — коругарец оскалился в жесткой усмешке. — Порядок не строится на мольбах. Он куется из страха, дисциплины и холодного железа. И если плата за то, чтобы увидеть рождение нового порядка на этой варварской планете — кусок термита у меня в черепе… пусть будет так. Я предпочитаю служить смертному тирану с ясным умом, чем лицемерным бессмертным богам, предавшим собственную вселенную.

Они стояли друг напротив друга в полумраке экранированного ангара.

Два безжалостных стратега. Два архитектора железной воли, разделенные миллионами световых лет эволюции, но спаянные общим пониманием того, как устроен этот жестокий космос.

В воздухе между ними больше не было напряжения надзирателя и раба. Было мрачное, тяжелое, молчаливое взаимопонимание учителя и ученика, которые знали: впереди их ждет война, в которой выживут только те, кто готов стрелять первым.

Брюс медленно кивнул:

— Твои гладиусы работают чисто, Таал. Завтра повторим на двойной скорости.

— На тройной, человек, — Синестро развернулся к выходу из ангара, заложив руки за спину. — И добавь в конструкцию ромбовидные долы для стока органики. Когда режешь плоть на гиперзвуке, кавитационные пузыри не должны сбивать центровку лезвия. Тебе это пригодится раньше, чем ты думаешь.

Коругарец скрылся за тяжелой гермодверью.

Брюс остался один под щелканьем высоковольтных разрядников. Он поднял правую руку, посмотрел на перстень Зеленого Фонаря и сжал кулак.

В глазах молодого миллиардера горел тот самый холодный, шартрезовый огонь. Пора было выходить на связь с руинами Атлантиды. Пришло время закрывать морской вопрос.

В радиорубке правительственной связи STU-III на третьей палубе броненосца «Атлантик Прайд» пахло нагретым трансформаторным лаком, сырой шерстью и дешевым армейским табаком.

За полуторадюймовой стальной броней переборок не утихал ночной шторм. Декабрьский ледяной ливень сек по металлу с таким ожесточением, будто тысячи пулеметчиков одновременно били по надстройке тяжелой дробью. Корабль тяжело вздрагивал на волнах; где-то глубоко под килем глухо и монотонно выли двенадцатицилиндровые судовые дизели, отдаваясь мелкой, зудящей дрожью во всех металлических поверхностях.

Брюс сидел в узком кресле с ободранной виниловой обивкой, вытянув длинные ноги в тяжелых армейских ботинках.

На скошенной консоли перед ним стоял тяжелый зеленый корпус криптографического аппарата STU-III, соединенный бронированным кабелем с низкочастотным гидроакустическим передатчиком. Рядом, подрагивая от вибрации винтов, стоял граненый хрустальный стакан, в котором плескались два пальца теплого «Уайлд Тёрки». В жестяной пепельнице от гидроакустического блока медленно и криво тлела сигарета, пуская тонкую сизую струйку под тусклый свет сорокаваттной лампы в проволочном колпаке.

На панели аппарата замигал рубиновый глазок вызова.

Аналоговый скремблер внутри зеленого ящика застрекотал шестеренками, издавая протяжный визг синхронизации фаз. Из динамика раздался треск, плеск белого шума и глухой, булькающий гул глубинной несущей волны.

Брюс не торопился. Он сделал короткую затяжку, стряхнул пепел, снял тяжелую карболитовую трубку с рычага и прижал ее к уху:

— «Атлантик Прайд» на приеме.

На том конце канала повисла пятисекундная тишина, разорванная далеким, приглушенным звуком колоссального обвала. Там, на глубине сотен саженей, рушились коралловые перекрытия.

— Брюс… — голос Меры пробился сквозь шипение гидроакустики.

В этом звуке больше не было прежней царственной меди. Голос дрожал, срывался на свистящий, пересохший хрип; сквозь модуляцию шифратора отчетливо слышалось прерывистое, судорожное дыхание. Дыхание загнанного, насмерть перепуганного зверя.

— Рад слышать тебя живой, Ваше Величество, — Брюс откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу, насмешливо щурясь в полумрак рубки. — Судя по эхолокации, в твоем аквариуме сейчас довольно шумно. Вода не слишком мутная?

— Заткнись… — выдохнула она, но в этой вспышке не было силы, только глухая, ослепляющая истерика. — Прекрати этот ад. Отзови своих тварей!

— Каких именно тварей, дорогая? — Уэйн медленно покрутил стакан с бурбоном, слушая звяканье льда о стекло. — Нанауэ сейчас очень занят. Он только вошел во вкус. Говорит, архитектура вашей столицы куда лучше раскрывается, если выламывать колонны голыми руками. А ребята из Тренча… ну, ты же сама знаешь этих глубоководных гурманов. Они веками сидели на диете из серных бактерий и дохлых скатов, а тут такой шведский стол из элитной ксебельской гвардии.

— Уэйн, ты не понимаешь! — сорвалась Мера, и в трубке отчетливо послышался металлический лязг и крики на глубинном диалекте. — Город пал! Совет… эти проклятые старые выродки запечатали внутренний храм и выставили внешнюю охрану на убой! Адмирал Кетхон увел свои штурмовые платформы на восток, они бросили казармы! Тренч прорвал третий обвод аква-купола, они рвут жилых моллюсков, они жрут детей прямо в инкубаторах! Арсеналы разграблены нашими же центурионами!

Она захлебнулась словами, тяжело сипя в мембрану. На заднем плане прокатился тяжелый гидродинамический удар — золотая молния Нанауэ в очередной раз вскрыла какую-то из дворцовых стен на сверхзвуке.

— Вот как? — Брюс притворно цокнул языком, выпуская клуб дыма в потолок. — Какое прискорбное отсутствие патриотизма. А ведь еще трое суток назад ты стояла на левиафане перед объективами CNN, потрясала золотым трезубцем и обещала скормить весь Манхэттен донным крабам. Что случилось, рыбка? Океанская гордость дала течь при первой же встрече с русскими пулеметами и крио-минами?

— Ты чудовище, Уэйн… — прошептала она с бессильной, ядовитой ненавистью. — Ты хуже любого из наших тиранов…

— Нет, Мера, — голос Брюса внезапно сменил регистр. Он заговорил низко, вкрадчиво, наполнив слова тем самым фальшивым, уязвленным пафосом, который так любят демонстрировать самовлюбленные сухопутные богачи, когда их задевают за живое. — Чудовище здесь ты. Ты разбила мне сердце.

В трубке повисла растерянная пауза. Мера явно не ожидала такого захода посреди грохота рушащегося подводного мира.

— Что?..

— Ты предала меня, — протянул Брюс с циничной, нарочитой обидой, кривя губы в усмешке. — А я ведь почти поверил тебе той ночью на Кейп-Код. Помнишь каминный зал, Мера? Помнишь, как трещали сосновые поленья? Запах горелой смолы, волчьи шкуры на полу… Ты стояла передо мной на коленях, заглядывала снизу вверх своими огромными мокрыми глазами и клялась, что весь океан будет ползать у моих ног. Ты целовала мои пальцы, расстегивала мои брюки, вымаливала мир для своего народа губами, от которых пахло морской солью… А на рассвете просто уплыла и утопила два моих портовых терминала. Нехорошо, детка. Очень некрасиво. Мужчины с моим состоянием не любят, когда с ними обращаются как с дешевыми матросами в портовом борделе.

Мера судорожно вздохнула.

Даже через тысячи миль провода и толщу океанской воды Брюс физически почувствовал, как в ее перепуганном мозгу лихорадочно провернулись ржавые шестеренки.

«Он уязвлен. Он все еще думает об этом. Он обычный самовлюбленный самец с поверхности, которого задело женское коварство».

Эта мысль была для нее соломинкой. Спасательным кругом посреди кровавой бани. Если смертный примат говорит о постели, значит, он уязвим. Значит, его можно купить. Погладить его раздутое эго, подставить шею, позволить ему почувствовать себя победителем — и вырвать паузу. Получить передышку, пока столицу не растащили на куски.

Ее тон мгновенно изменился. В хриплый голос вернулись знакомые мурлыкающие, вкрадчивые нотки, замешанные на показной, выстраданной покорности:

— Брюс… ты не понимаешь… Совет давил на меня. Они пригрозили объявить меня предательницей прямо там, на совете кланов… У меня не было выбора! Я должна была показать им силу, чтобы спасти свой народ! Но я… я не забыла ту ночь. Ни на секунду.

Она сбилась на прерывистый полушепот, явно играя на том, что считала его слабостью:

— Моя кожа до сих пор помнит твои руки, Брюс… Ты был сильнее меня. Настоящий царь суши… Пожалуйста. Останови эту резню. Мы можем все исправить.

Уэйн едва сдержал презрительный смешок, глядя на тлеющий окурок в пепельнице. Насколько же примитивными оказались эти глубоководные владыки. Насколько слепыми в своей античной спеси.

— Исправить? — протянул он с ленивым сомнением. — И как ты собираешься это исправлять, королева? Твоя армия бежит, флот разбит, порты горят. С чем ты пришла на переговоры?

— С Атлантидой, — выдохнула Мера в трубку. — Со всем океаном. Я отдам тебе все, что ты захочешь. Шельфы, рудники, орихалковые склады… Я признаю юрисдикцию твоей корпорации над восточным побережьем. Я согласна на статус протектората. Я буду твоей королевой здесь, на дне, буду править от твоего имени… Только убери Нанауэ. Прикажи своим ледяным кораблям прекратить заморозку шельфа!

Брюс медленно сделал глоток виски. Обжигающий алкоголь привычно прокатился по пищеводу.

— Протекторат… Звучит неплохо, — задумчиво произнес он, словно взвешивая выгодную сделку на бирже. — Но на слова я больше не покупаюсь, Мера. Никаких телефонных заверений. Никаких ночных заплывов на Кейп-Код. Если ты хочешь сохранить свою корону и спасти остатки своего аквариума — мы подпишем официальный акт о безоговорочной капитуляции.

— Акт?.. — ее голос дрогнул.

— Бумажный документ с гербовыми печатями чрезвычайного оборонного консорциума США. В нем будет черным по белому прописано: Атлантида признает поражение. Войска Ксебела разоружаются. Все глубоководные технологии и верфи переходят в бессрочное пользование Wayne Enterprises. А твоя драгоценная персона объявляется губернатором-протектором с персональной ответственностью перед моим штабом.

— Где? — коротко спросила она.

— Бостон. Старый причал номер четыре заброшенной судоверфи «Фор-Ривер». Нейтральная зона. Там сейчас никого нет, кроме моих патрулей. Ты поднимаешься на поверхность лично. С тобой — не больше трех телохранителей без тяжелого оружия. Никаких левиафанов, никаких водяных пушек. Ты ставишь подпись под договором, встаешь передо мной на колени и подтверждаешь свою покорность так, чтобы у меня не осталось сомнений в твоей искренности.

Мера судорожно сглотнула слюну на том конце провода.

Она думала, что поймала его. Она была абсолютно уверена, что самодовольный миллиардер просто захотел публично унизить строптивую морскую царицу, заставить ее повторить унизительный ритуал подчинения на сухом бетоне, расстегнуть его ремень и еще раз потешить свое мужское тщеславие, прежде чем милостиво даровать ей марионеточный трон. Двойная игра, старая как мир: подписать любую бумагу, перетерпеть позор между его ног, а через полгода, когда сухопутные ослабят хватку, вскрыть ему горло во сне.

— Я согласна, — произнесла Мера твердо, и в ее голосе прозвучало фальшивое, тщательно отрепетированное смирение. — Я буду на причале через три часа. Я подпишу твой договор, Брюс. И я докажу тебе… что ты единственный хозяин этих вод.

— До встречи в Бостоне, рыбка, — негромко бросил Уэйн. — Не опаздывай. Я не люблю мерзнуть на пирсе.

Он опустил тяжелую трубку на рычаг аппарата STU-III.

Зеленая лампа погасла. В радиорубке воцарилась глухая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь перестуком декабрьского ливня по броне и мерным урчанием дизелей.

Лицо Брюса мгновенно изменилось.

С него словно сорвали маску: исчезла наглая, самодовольная усмешка плейбоя, улетучилась фальшивая обида. Черты лица заострились, став серыми, жесткими и неподвижными, как гранитные плиты. В глазах застыл тот самый ледяной, математический расчет, с которым приговоренным зачитывают окончательный приговор.

Он медленно взял сигарету из пепельницы, сделал последнюю затяжку и с силой вдавил окурок в жестяное дно, смяв фильтр до черного пепла.

Уэйн поднялся с кресла. Внутренний изумрудный каркас твердого света под номексовой водолазкой отозвался едва заметным теплом, идеально фиксируя сломанные ребра и титановые спицы Илизарова на предплечье. Правая рука с кольцом сектора 2814 легла на тумблер внутренней корабельной связи.

Щелкнула тангента.

— Командирский мостик. Говорит Уэйн.

— На связи, мистер Уэйн, — отозвался вахтенный офицер.

— Прикажите подготовить штурмовой катер к выходу на Бостон. Свяжитесь со Слейдом: пусть держит пару снайперов с гаусс-винтовками в тени портовых кранов. На пирсе быть в готовности номер один.

— Вас понял, сэр. Что передать штабу по поводу прекращения огня в столице Атлантиды?

Брюс посмотрел на темное бронестекло рубки, за которым в ревущей тьме Атлантики тонул старый мир:

— Никакого прекращения огня. Нанауэ пусть продолжает зачистку внутренних секторов до последнего квадратного фута. Мы не подписываем мир с паразитами. А просто выжжем их калёным железом...

Тангента щелкнула, отсекая эфир. Брюс допил остатки виски одним глотком и зашагал к выходу на штормовую палубу.

Туман над Бостонской гаванью был настолько плотным и студёным, что казался взвесью толченого грязного стекла.

В полночь тридцать первого декабря 1991 года на заброшенных верфях «Фор-Ривер» пахло сырым бетоном, гниющей на сваях ламинарией, мазутом и едкой гарью. С северо-запада, из центра залитого праздничными огнями Бостона, доносился далекий, приглушенный гул ликующего человеческого муравейника и сладковатый, пороховой дух первых пиротехнических ракет.

В это же самое мгновение на Таймс-сквер в Манхэттене сотни тысяч глоток орали во всю мощь легких, заглушая вой сирен и оркестры на передвижных платформах.

В свете сотен прожекторов над перекрестком Седьмой авеню и Бродвея медленно опускался хрустальный шар компании «Уотерфорд». В воздух взлетали тонны разноцветного конфетти, пробки от дешевого калифорнийского шампанского били в козырьки полицейских фуражек, а по огромным экранам телетайпов бежали жирные буквы экстренных выпусков CNN и GBS: «ПРИЛИВ ОСТАНОВЛЕН! ПОБЕРЕЖЬЕ В БЕЗОПАСНОСТИ! АМЕРИКА ВСТРЕЧАЕТ МИР!» Пьяные клерки с Уолл-стрит целовались на мостовой с медсестрами, потрясая банками «Будвайзера», и страна в едином патриотическом угаре праздновала спасение цивилизации. Люди верили, что пережили библейский потоп. Они еще не знали, что взамен просто получили нового хозяина.

На полузатопленном причале номер четыре верфи «Фор-Ривер» не было телекамер.

Здесь стоял лишь тяжелый армейский пикап «Шевроле CUCV» цвета мокрого хаки с заглушенным двигателем. Единственная галогеновая фара машины, затянутая проволочной сеткой от камней, разрезала клубящуюся мглу косым лучом тускло-желтого света.

Брюс Уэйн стоял, привалившись бедром к капоту грузовика.

На нем была темная полевая куртка «Авангарда» поверх водолазки из номекса. Под тканью ровно, не давая сбоев, пульсировал микроскопический каркас твердого света: вантовые струи Синестро держали сломанные ребра и спицы Илизарова на левом предплечье в монолитном покое. Пальцы правой руки лежали в кармане куртки, касаясь холодного ободка перстня сектора 2814.

На покатом металлическом капоте внедорожника, придавленный стреляной гильзой от гаусс-винтовки, лежал документ.

Три страницы плотной мелованной бумаги с гербовой тисненой печатью Чрезвычайного оборонного консорциума США.

«Акт о безоговорочной военной и хозяйственной капитуляции вооруженных формирований шельфа».

Каждый пункт в нем был составлен с ледяной, хирургической беспощадностью: бессрочная передача всех континентальных шельфов и глубоководных разломов под исключительную юрисдикцию Wayne Enterprises; выдача образцов гидродинамических орудий и орихалковых кузниц; интернирование выживших амфибий в качестве рабочей силы; признание суверенитета корпорации над морским дном. И последний абзац: признание верховной правительницы Меры марионеточным протектором, чья жизнь и титул принадлежат лично совету директоров консорциума.

Черная маслянистая вода у среза бетонного пирса с тихим плеском расступилась.

Из глубины, разрывая студенистый декабрьский туман, показались фигуры.

Трое телохранителей Ксебела — израненные, с обломанными плавниками и треснувшими орихалковыми панцирями — с трудом выбрались на осклизлый настил. В их перепончатых лапах дрожали затупившиеся трехгранные копья, а глаза слезились от сухого морозного воздуха суши.

А затем на причал ступила она.

Мера.

Ее биомембранный бирюзовый гидрокостюм был разорван на плече и боку. Роскошные огненно-рыжие волосы намокли от соленой воды и спутанными тяжелыми прядями липли к бледным щекам и ключицам. Царская золотая тиара на ее голове сидела криво, с треснувшим центральным гребнем. Но даже сейчас, выйдя из бездны на руины сухопутного порта, она шла с высоко поднятым подбородком, пытаясь сохранить надменный шаг океанской повелительницы.

В ее янтарных глазах горел дикий, лихорадочный огонь загнанной хищницы, решившей разыграть свой последний козырь.

Она остановилась в пяти шагах от капота, жадно втягивая ледяной воздух жабрами на шее.

— Ты один, Уэйн, — ее голос прозвучал с хрипотцой, но с прежней ядовитой, дразнящей интонацией. — Без своих русских пулеметчиков. Без голодной рыбы, которую ты натравил на мой трон. Ты действительно веришь, что я не оторву тебе голову прямо здесь, на твоем разбитом бетоне?

Брюс даже не пошевелился. Он лишь слегка склонил голову, глядя на нее пустым, ничего не выражающим взглядом:

— На кранах за твоей спиной сидят два снайпера. Урановые иглы на скорости пять Махов пробьют твоих охранников раньше, чем в их синапсах успеет проскочить нервный импульс. Твой город разорен, Мера. Твой Совет старейшин распродан за ящики дешевого виски. У тебя нет армии. У тебя нет трона. У тебя ничего не осталось, и вскоре ты явно лишишься последнего. Подписывай.

Мера скрипнула зубами. Она подошла к внедорожнику, бросив колючий, ненавидящий взгляд на белый лист.

Строчки договора хлестали ее, как плети. «Безоговорочное подчинение… выдача технологий… личное повиновение…»

Но на дне ее янтарных зрачков вспыхнула самодовольная, злая искра.

«Бумага. Пустые сухопутные законы глупых смертных. Этот мальчик думает, что бумажные параграфы могут связать стихию. Он победил мой флот железом и чужими монстрами, но он остался мужчиной. Слабым, тщеславным двуногим самцом, который хочет видеть царицу у своих ног».

Она помнила Кейп-Код. Помнила, как его дыхание сбивалось, когда ее губы касались его кожи у камина. Самцы суши одинаковы: дай им почувствовать триумф обладания, польсти их раздутому эго, позволь им взять тебя на холодном полу — и они отдадут тебе ключи от собственного царства. Она вытерпит этот позор. Она подпишет этот чертов договор. Она снова заберется к нему в постель, восстановит силы, соберет кланы в темных желобах — и однажды ночью перережет ему сонную артерию прямо во время оргазма.

Мера резко выставила указательный палец с длинным острым когтем.

Она без колебаний полоснула себя по основанию ладони. На бледной коже выступила густая, темная, мерцающая бирюзой царская сукровица.

Не глядя на пункты, царица размашисто провела окровавленным пальцем по нижней графе документа, оставив на белой бумаге дымящийся фиолетово-алый росчерк:

— Сделка заключена, Брюс. Мой океан принадлежит тебе.

Она оттолкнулась от капота и повернулась к нему.

Ее губы медленно изогнулись в чувственной, влажной, обещающей улыбке. Мера сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. От нее пахло сырой соленой водой, йодом и мускусом дикого зверя.

— Теперь ты доволен, завоеватель? — прошептала она, и в ее голосе зазвучали те самые низкие, вибрирующие ноты, от которых у смертных кружилась голова. — Ты сломал Атлантиду. Ты забрал мои глубины. И теперь… ты хочешь забрать свою дань.

Брюс стоял неподвижно, не отводя взгляда от ее лица.

Мера плавно, с текучей грацией морской змеи опустилась на колени прямо перед ним.

Ледяной, пропитанный солью и мазутом бетон пирса обжег ее сквозь тонкую ткань гидрокостюма, но она даже не вздрогнула. Она запрокинула голову назад, глядя на Уэйна снизу вверх сквозь упавшие на лоб огненные пряди. В ее взгляде было все: фальшивая покорность, животная страсть, искушение и обещание абсолютного, рабского подчинения.

— Ты хотел видеть меня на коленях, Брюси? — выдохнула она, обдавая его бедра горячим, влажным дыханием. — Смотри. Великая королева Семи Морей ползает в твоей портовой грязи. Я твоя. Делай со мной все, что пожелаешь…

Ее тонкие, сильные пальцы с полупрозрачными перепонками легли на тяжелую стальную пряжку его тактического ремня. Раздался сухой, щелкающий звук расстегнутого замка.

Мера приоткрыла полные, алые губы, обнажив ряд ровных белых зубов, и потянулась лицом вперед, закрывая глаза в предвкушении ритуала покорности…

Брюс не произнес ни слова.

В его глазах не было ни вспышки похоти, ни высокомерия победителя, ни тени человеческого колебания. Там царила лишь пустота.

Перстень на его правой руке вспыхнул.

Никакого изумрудного света. Из кольца вырвалось холодное, ядовитое, режущее сетчатку шартрезовое пламя.

Воздух над пирсом взвизгнул на ультразвуковой частоте.

В обеих руках Брюса мгновенно сконденсировались два тяжелых римских гладиуса из твердого света. Ромбовидные клинки с широкими долами и мономолекулярными кромками полыхали радиоактивной зеленью с ядовитым желтым отливом.

Уэйн даже не сделал замаха.

Его кисти сработали со скоростью гидравлических ножниц промышленного пресса.

Одно короткое, перекрестное движение навстречу друг другу.

Клинки скрестились на ее шее ровно в ту долю секунды, когда ее губы находились в полудюйме от его паха.

ВЖИК.

Звук был почти неслышным — сухой, мягкий шелест, с каким лазерный луч расщепляет нагретый шелк. Мономолекулярная кромка твердого света прошла сквозь чешую, плоть, сонную артерию и шейные позвонки владычицы океана без малейшего сопротивления. Кровь даже не успела брызнуть наружу — чудовищная плотность световой решетки мгновенно прижгла капилляры на срезе.

Голова Меры с разметавшейся по бетону огненной гривой отделилась от плеч и с глухим, чавкающим стуком упала в лужу мазутной жижи у ног Брюса. Ее глаза, так и не успевшие раскрыться, застыли с выражением притворной страсти, сменившимся бесконечным, стеклянным изумлением.

Секундой позже обезглавленное тело качнулось вперед и тяжелым кульком осело на бетон, завалившись набок. Трое охранников Ксебела у края причала замерли, парализованные ужасом. До них даже не дошел смысл происходящего, когда с портовых кранов над их головами синхронно щелкнули конденсаторы гаусс-винтовок: три урановые иглы прошили черепа амфибий навылет, сбросив трупы обратно в черную воду залива.

На пирсе воцарилась тишина.

Брюс разжал пальцы. Шартрезовые гладиусы растворились в воздухе с легким хлопком схлопнувшегося вакуума, оставив после себя запах жженого сахара и озона.

Он опустил взгляд на лежащую у его ботинка голову.

Никакого триумфа. Никакого злорадства. Просто закрытая графа в расходной ведомости. Инструмент отработал свое и был утилизирован во избежание дальнейших системных рисков.

Брюс брезгливо отер подошву правого ботинка о мокрый гранитный край причала, сбивая капли темной слизи. Затем спокойно, двумя руками затянул пряжку тактического ремня, проверяя фиксацию кобуры.

И в эту самую секунду стрелки на его армейском хронографе сошлись на двенадцати.

Полночь.

БА-А-А-Х!

Небо над Бостоном взорвалось.

С катеров береговой охраны, с крыш небоскребов финансового квартала, с набережной Чарльз-Ривер в черную вышину с оглушительным, победным ревом взметнулись сотни праздничных ракет.

Небо расцвело циклопическими хризантемами: изумрудные, алые, золотые и ослепительно-белые огненные шары разорвали декабрьскую тьму, заливая гавань ярким, праздничным светом. До пирса докатился многотысячный, ликующий рев толпы: гудели корабельные гудки, завывали автомобильные сирены, хлопали петарды.

Америка вступала в 1992 год.

Страна праздновала победу над океаном, не подозревая, что их армия уничтожена, их правительство заперто в бункерах, а вся их земля, заводы, верфи и само будущее теперь принадлежат двадцатилетнему человеку на полузатопленном причале.

Брюс неторопливо достал из кармана штурмовки серебряный портсигар.

Вынул сигарету, чиркнул бензиновой зажигалкой. Огонек на секунду осветил его бледное, хищное, абсолютно спокойное лицо с резкими тенями под глазами.

Он глубоко затянулся, выпустив струю сизого дыма прямо в холодный океанский туман.

Внутренний каркас твердого света под одеждой мерно пульсировал, удерживая его тело. На капоте внедорожника сохла кровь мертвой королевы.

Брюс поднял глаза к взлетающим в зенит огненным ракетам и тихо, едва слышно сквозь грохот салютов произнес:

— С Новым годом.

Глава 36

Бетонная полоса военного аэродрома Чкаловский утопала в промозглой январской метели 1992 года.

Ветер дул с севера — злой, сухой, обдирающий краску с хвостов законсервированных бомбардировщиков и загоняющий колючую ледяную крупу прямо под воротники. На рулежках стоял сизый, тяжелый чад некачественной керосиновой гари и солярки. Огромная империя сдохла ровно неделю назад: флаг над Кремлем спустили в католическое Рождество, а на летном поле офицеры базы в потертых, засаленных каракулевых шапках переминались в рваных яловых сапогах, глядя, как с затянутого серыми тучами неба тяжело снижаются три транспортных борта.

Это были не советские «Русланы».

Тяжелые широкофюзеляжные «Боинги» с матовыми черными килями и угловатой эмблемой Wayne Aerospace садились жестко, по-военному вбивая стойки шасси в обледенелый бетон. Из сопел турбин вырывался раскаленный гул, плавивший наст до черного асфальта.

Передняя аппарель первого борта со скрежетом поползла вниз.

Из теплого нутра грузовой палубы в подмосковный мороз ударил густой запах американского кофе, оружейной смазки CLP, мокрого кевлара и застоявшегося пота людей, которые не снимали бронежилеты сорок восемь часов.

И по трапу пошли они.

Это не были нищие «афганцы» в выцветших песчанках и стоптанных кроссовках «Кимры», которых страна уже привыкла видеть в переходах метро с гармошками и банками из-под майонеза для мелочи.

Строй из пятисот мужиков шел в ногу, плотно, монолитным квадратом. На них была новейшая негорючая штурмовая форма цвета мокрого графита от Wayne Enterprises, тяжелые кевларовые шлемы без опознавательных знаков и модульные бронежилеты с керамическими бронеплитами. Никаких медалей. Никаких триколоров или красных звезд.

Но обветренные, иссушенные горным солнцем Саланга и соленым ветром Чесапикского залива морды выдавали их за версту. Мужики переглядывались, щурились на родной серый снег и сплевывали под ноги.

В карманах их разгрузок лежали не фанерные чеки «Внешпосылторга», а пластиковые карточки «Креди Свисс» и толстые, пахнущие сладковатой типографской краской пачки сотенных купюр Федерального резерва США. Они вернулись домой не просить милостыню. Они вернулись как преторианская гвардия человека, который купил их опыт за золото и урановые патроны.

Майор Казанцев сошел по трапу последним.

Он не стал надевать перчатки. Достал из кармана пачку ядреного «Беломора», зубами выдернул папиросу, смял картонную гильзу буквой «зю» и щелкнул бензиновой зажигалкой «Зиппо». Огонек осветил его грубое лицо, глубокий шрам у правого виска и жесткий, немигающий взгляд.

Рядом с ним, дрожа в тонком кашемировом пальто от «Брукс Бразерс», спускался мистер Вэнс — старший юридический поверенный Брюса Уэйна. Худой тридцатилетний хлыщ с чемоданом из крокодиловой кожи, намертво прикованным стальной цепочкой к его левому запястью.

— Боже всемогущий, Казанцев… — Вэнс закашлялся от первой же затяжки чужого «Беломора», прижимая воротник к синеющим ушам. — Здесь градусов двадцать ниже нуля. Как вы вообще здесь выживаете без отопления?

— Привыкай, адвокат, — сплюнул майор табачную крошку на лед. — Это тебе не Норфолк. Здесь жаберных тварей нет, зато есть другие хищники. И они голодные.

Казанцев обернулся к шеренге своих офицеров:

— Рота, слушай мою команду! Багаж в «Уралы», оружие на предохранитель, но патрон в патроннике держать. В город входим колонной по три. Если какой-нибудь гаишник или местный авторитет решит проверить документы — ствол в зубы, приклад под ребра. Мы работаем по чрезвычайному мандату Готэма. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ майор! — рявкнули пять сотен глоток так, что с крыши диспетчерской вышки сорвался пласт снега.

— По машинам. Нас на Арбате ждут великие дела.

Здание Госкомимущества на Новом Арбате гудело, как растревоженный улей перед пожаром.

Здесь пахло дешевыми сигаретами «Космос», мокрыми солдатскими шинелями внутренних войск, охранявших подъезды, растворимым индийским кофе «Пеле» в хлипких пластиковых стаканчиках и валидолом. Советская бюрократия умирала прямо в коридорах: под стенами штабелями валялись никому не нужные папки с грифами ЦК КПСС и Госплана, телефонные аппараты спецсвязи «вертушки» висели на обрезанных проводах, а в воздухе стояла истеричная, лихорадочная суета.

В полутемном кабинете на шестом этаже горела единственная настольная лампа под зеленым пластиковым абажуром. За полированным дубовым столом сидели трое.

Первым был заместитель председателя комитета — тридцатилетний мальчик в мешковатом турецком костюме, с засаленными волосами и горящими, лихорадочными глазами фанатика «шоковой терапии». Перед ним остывал чай в граненом стакане с жестяным подстаканником.

Вторым был «красный директор» — шестидесятилетний старик с лицом цвета сырой штукатурки, генеральный директор титанового комбината «ВСМПО» на Урале. Пальцы директора мелко тряслись, перебирая пустые облатки от нитроглицерина.

А напротив них сидел Вэнс. Американец уже согрелся, снял пальто, оставшись в безупречной тройке, и щелкнул кодовыми замками своего дипломата.

Крышка чемодана откинулась.

На полированное сукно стола легли аккуратные, затянутые в термоусадочную пленку пачки стодолларовых банкнот. Ровно два миллиона долларов наличными. Для Москвы января девяносто второго года, где средняя зарплата инженера упала до шести долларов в месяц, это были деньги бога. Деньги, за которые можно было купить половину города вместе с кремлевскими курантами.

— Это аванс за шестьдесят восемь процентов голосующих акций комбината, — ровным, сухим голосом произнес Вэнс, пододвигая пачки к чиновнику. — Плюс долговые обязательства по зарплатам за последние четыре месяца. Wayne Aerospace берет на себя полное погашение задолженности перед энергетиками и железнодорожниками.

— Вы с ума сошли?! — старик-директор привстал со стула, тяжело навалившись грудью на столешницу. Глаза ветерана труда налились багровой кровью. — «ВСМПО» — это стратегический резерв страны! Мы плавим титан для корпусов подводных лодок проекта девятьсот сорок один! «Акулы» из нашего проката строят! Вы отдаете уникальные печи американцам по цене трех железнодорожных вагонов с лесом?!

Чиновник-младореформатор даже не взглянул на директора. Его пальцы, дрожащие от жадности, уже гладили шершавую зеленую бумагу верхних пачек.

— Успокойтесь, Семен Иванович, — тонким, визгливым голосом оборвал старика чиновник. — Ваши «Акулы» больше никому не нужны. Холодная война кончилась. Стране нужна валюта. Чем вы людям зарплату выдавать собираетесь? Титановыми слитками? Завтра в Верхней Салде рабочие выйдут перекрывать Транссиб, потому что хлеб в магазинах по коммерческим ценам продают! А мистер Вэнс предлагает твердые деньги и интеграцию в мировой рынок.

— Какой рынок, сука ты кабинетная?! — прохрипел старик, хватаясь за сердце. — Они нас на лом пустят! Они переплавят печи и вывезут металл в свои штаты!

— Печи останутся на месте, Семен Иванович, — в разговор вмешался Казанцев.

Майор стоял в тени у книжного шкафа, заложив руки за спину. Черный штурмовой комбинезон, кобура со «Стечкиным» на бедре, тяжелый, буравящий взгляд.

Директор вздрогнул, повернув голову на знакомый говор:

— Ты… ты же русский офицер, сынок. На тебе форма американская, а глаза наши… Как же ты им Родину продавать помогаешь?

Казанцев подошел к столу, опёрся кулаком о край и посмотрел старику прямо в зрачки:

— Родина твоя, батя, закончилась в Беловежской пуще, когда три пьяных мужика в бане союзный договор порвали. Твои министры сейчас в соседних кабинетах танковые дивизии оптом в Африку сбывают за ящики виски. Если Уэйн не заберет твой титан сегодня — завтра твои работяги разрежут печи автогеном и сдадут китайцам по пятьдесят копеек за килограмм, чтобы купить водки и не сдохнуть от цирроза. А у нас этот титан пойдет в дело. Мы из него будем делать обшивку для орбитальных платформ. И мужики твои будут получать по двести баксов в месяц наличными. Чистыми.

Майор перевел взгляд на чиновника:

— Подписывай, червь. И готовь бумаги по Северодвинску и КБ ракетных двигателей в Химках. К утру все папки должны быть закрыты.

Чиновник судорожно схватил перьевую ручку и начал ставить подписи на синих бланках с орлами Wayne Enterprises.

Старик-директор медленно опустился на стул, закрыл лицо руками и тяжело, беззвучно зарыдал.

Но металл был лишь верхушкой айсберга. Брюс мыслил куда глубже, чем тупоголовые спекулянты с Уолл-стрит.

К полудню следующего дня финансовая сеть «Авангарда» развернула щупальца на юг и восток.

В Краснодаре, Ростове-на-Дону, Воронеже и Кустанае люди Уэйна входили в правления агропромышленных комплексов. Схема была отработана до автоматизма: в условиях паралича кредитной системы колхозы и совхозы не могли купить солярку для посевной. Wayne Agriculture вливала наличные миллионы через швейцарские фонды, взамен забирая в залог элеваторы, комбикормовые заводы, мельничные комбинаты и сотни тысяч гектаров лучшего в мире кубанского чернозема.

Брюс понимал то, чего не понимали политики: тот, кто контролирует титан — строит ракеты. Но тот, кто держит в руках элеватор с зерном в голодной стране, контролирует саму жизнь.

Любое правительство в Москве, Киеве или Алма-Ате будет есть с руки Уэйна, потому что без его муки и американской сои в городах через две недели начнется каннибализм. Хлебная петля затягивалась на шее шестой части суши бесшумно, надежно и навсегда.

К вечеру того же дня мороз в Москве усилился до минус двадцати пяти.

Площадь перед гостиницей «Рэдиссон Славянская» у Киевского вокзала — единственным островком западной роскоши в замерзающей столице — блестела отполированным до блеска льдом. У стеклянного входа, перегораживая проезд, стояли четыре вишневые «девятки» и два черных тонированных «БМВ-семерки» без номерных знаков. Моторы машин не глушили: из выхлопных труб с басовитым урчанием вырывались густые клубы пара.

В холле отеля, раскинувшись на кожаных диванах, сидели хозяева нового времени.

Около полутора десятков крепких парней в турецких кожаных куртках-косухах, широких спортивных штанах «Адидас» и норковых формовках. На столах стояли початые бутылки водки «Распутин», банки импортного пива «Бавария» и пепельницы, полные окурков от «Мальборо».

Во главе стола сидел Сева Курганский — смотрящий за Киевским районом, тридцатипятилетний судимый волк с золотой фиксой и тяжелым подбородком. Под полой его куртки оттягивал карман австрийский «Глок», привезенный контрабандой из Польши.

Двери отеля распахнулись.

В холл вошел Вэнс с двумя помощниками-бухгалтерами, несшими кейсы с закрытыми договорами по приватизации. Американец выглядел измотанным, но довольным: день принес контроль над шестью заводами.

— Стоять, интурист, — лениво, сквозь зубы бросил Сева, поднимаясь с дивана.

Братва мгновенно подобралась. Дюжина качков поднялась с мест, перекрывая выход к лифтам. Руки парней привычно нырнули в карманы курток, где нащупывали рукояти ТТ, обрезов и заточек.

Вэнс замер, инстинктивно прижав дипломат к груди:

— Что происходит? Я гражданин Соединенных Штатов!

— Да хоть Папа Римский, фраерок, — осклабился Сева, подходя вразвалочку. Запах перегара и дешевого одеколона «Саша» ударил американцу в нос. — Вы тут, я гляжу, третий день миллионами сорите. Заводы покупаете, гостиницы снимаете, баб наших по номерам таскаете. А про долю братве забыли? Земля-то под вашим «Рэдиссоном» — наша. Понял, нет?

Сева ткнул тяжелым пальцем в лацкан пальто Вэнса:

— Сто штук зелени прямо сейчас. И по десять процентов с каждого вашего контракта ежемесячно за охрану. Иначе твои бухгалтеры до Шереметьево не доедут. Найдете в снегу под Химками без ушей.

Вэнс побелел, судорожно оглядываясь в поисках гостиничной охраны. Но дежурный швейцар и сержанты милиции у дверей благоразумно испарились в служебных помещениях.

— Я… я веду дела от имени мистера Брюса Уэйна, — выдавил юрист. — Вы совершаете колоссальную ошибку…

— Да клал я на твоего Уэйна, петух заокеанский! — рявкнул Сева, выхватывая из-под куртки тяжелый пистолет. — Бабки на бочку, сука, пока я тебе…

Договорить бандит не успел.

Тяжелая бронированная дверь центрального входа вылетела внутрь с оглушительным треском сорванных петель.

Стекло не разбилось — оно просто осыпалось мелким триплексным градом от сокрушительного пинка армейского ботинка. В холл ворвался ледяной сквозняк, и следом за ним шагнули четверо.

Майор Казанцев и трое штурмовиков «Авангарда».

Они не стали кричать «стоять, стрелять буду» или махать корочками. Люди, которые две недели назад на пляжах Норфолка резали бронированных глубоководных чудовищ на скорости звука, не вступали в переговоры с уличной шпаной.

Казанцев шагнул вперед. Его «Стечкин» вылетел из кобуры с неуловимой для человеческого глаза скоростью.

ХЛОП-ХЛОП.

Две девятимиллиметровые пули со свинцовым сердечником вошли Севе Курганскому точно в правое и левое колено.

Авторитет даже не успел вскрикнуть — ноги подкосились, суставы брызнули осколками костей, и бандит рухнул на мраморный пол с диким, захлебывающимся визгом, роняя свой «Глок».

Остальные бандиты дернулись за оружием.

Это было их последней ошибкой.

Трое бойцов Казанцева сработали по нормативам спецназа ГРУ. Никаких красивых стоек из голливудских боевиков.

Короткий шаг, выставленный вперед приклад укороченного автомата АКС-74У, глухой треск ломаемых челюстей.

Первому амбалу в косухе приклад снес половину лица, выбив глаз и носовую перегородку. Второго боец перехватил за запястье с обрезом, провернул руку в суставе до хруста сухожилий и тяжелым ударом подкованного берца впечатал голову бандита в мраморный пол, проломив черепную коробку.

Третий попытался вытащить ТТ из-за пояса — короткая очередь из трех патронов калибра 5,45 прошила его грудину навылет, окрасив зеркальную витрину сувенирного киоска брызгами легких и крови.

Вся зачистка заняла ровно сорок восемь секунд.

В холле воцарилась мертвая, оцепеневшая тишина. Слышно было лишь, как из разбитых дверей тянет январской метелью, шипит пробитый радиатор отопления да скулит на полу Сева Курганский, зажимая руками разорванные в кровавое месиво колени.

Остальные семеро выживших бандитов лежали носом в пол, заложив руки за головы, мокрые от собственного пота и мочи.

Казанцев неторопливо подошел к скулящему авторитету.

Майор наступил тяжелым кованым ботинком на раздробленное колено бандита, слегка надавив весом тела. Сева зашелся хриплым, бабьим воем.

Казанцев наклонился к его уху. Из ноздрей майора вырывался ровный белый пар:

— Ты меня внимательно слушаешь, кусок говна?

Сева судорожно, мелко закивал, стуча зубами от дикой боли.

— Передай всей вашей шушере в Солнцево, в Люберцах и на воровских сходках: время кооперативов закончилось. В этой стране больше нет бесхозной земли. С сегодняшнего дня всё — от этого отеля до последнего чугунного завода в Сибири — принадлежит консорциуму Wayne Enterprises.

Казанцев вдавил подошву глубже, заставив кости хрустнуть:

— Если хоть одна блядь посмотрит косо в сторону наших людей — мы не пойдем в милицию. Мы приедем на бронетранспортерах и закопаем вас в землю вместе с вашими девятками и любовницами. Ты понял правила, коммерсант хренов?

— Понял… понял, гражданин начальник… пощадите… — захлебнулся слезами авторитет.

Майор убрал ногу, брезгливо вытер подошву о край его кожаной куртки и повернулся к онемевшему Вэнсу:

— Забирай бумаги, адвокат. Поехали в посольство. Брюс ждет доклада по закрытию сделок.

Казанцев достал из кармана пачку «Беломора», закурил новую папиросу и шагнул в метель сквозь выбитые двери.

Постсоветское пространство падало на колени перед долларом Уэйна, и никто в целом мире не мог остановить эту безжалостную, ледяную колонизацию.

Ветер на высоте шестидесятого этажа пентхауса Уэйна дул прямо с океана — ледяной, плотный, пахнущий солью, смолистым креозотом доков и свежевыпавшим январским снегом.

Здесь, на полуоткрытой террасе над финансовым сердцем Готэма, воздух был настолько прозрачным, что огни небоскребов казались россыпью битого цветного стекла на черном бархате. Город внизу дышал миллионами выхлопных труб, сиренами патрулей и неоновым маревом биржевых табло. Но на террасе этот вой казался чужим, приглушенным расстоянием и тяжелым стеклянным парапетом.

В центре площадки гудел массивный чугунный мангал размером с корабельный рундук.

Угли из белого дуба и гикори раскалились до слепящей вишневой спелости, обдавая промозглый ночной воздух плотным, тяжелым жаром. На чугунных решетках шипели три циклопических стейка томагавк — мраморная говядина зернового откорма на длинных реберных костях, каждый кусок толщиной в четыре дюйма и весом фунтов под пять. Капли раскаленного жира с треском падали на угли, взлетая сизыми ароматными факелами дыма.

Нанауэ стоял у жаровни, широко расставив трехпалые когтистые лапы.

На трехметровом полубоге красовался чудовищных размеров свитер крупной деревенской вязки из небеленой овечьей шерсти — похоже, связанный по спецзаказу на ткацкой фабрике в Мэне. Рукава были безжалостно оторваны по самые проймы, открывая покатые плечи цвета вороненой стали и спинной гребень, вдоль которого изредка пробегали ленивые, сытые золотые искры Спидфорса.

В правой лапе полубог держал трехлитровый хрустальный графин с винтажным шестнадцатилетним «Лагавулином». Нанауэ прикладывался к горлышку с регулярностью метронома, глотая торфяной, дымный скотч бочковой крепости так, словно это был яблочный сок со льдом.

— Идеальная карамелизация, — прогудел акулочеловек в пространство, заставив вибрировать ограждение.

Он не пользовался поварскими щипцами. Полубог просто подцепил пятифунтовый кусок дымящегося мяса кончиком одного черного бритвенного когтя, небрежно перевернул его на другую сторону и шумно втянул пар широкими ноздрями:

— Реакция Майяра — величайшее благословение земного огня, Брюси. Когда сахара соединяются с аминокислотами при двухстах градусах, даже мне хочется простить человечеству изобретение огнестрельного оружия и налоговой декларации.

Брюс сидел в тяжелом тиковом кресле у мангала, вытянув ноги в начищенных армейских ботинках.

Черное кашемировое пальто с поднятым воротником спасало от шквального ветра, но под плотной тканью по-прежнему ровно и без перебоев пульсировал вантовый каркас твердого света. Изумрудная микропаутина держала переломанные ребра и титановые кольца аппарата Илизарова на предплечье. Никаких внешних фиксаторов видно не было, но Брюс не делал резких движений. В его руке грелся массивный стакан с тяжелым дном, куда был плеснут скотч на два пальца.

На низком мраморном столике между ними, придавленная стреляной сорокапятимиллиметровой гильзой, лежала развернутая топографическая карта Евразии.

Огромное, рыхлое тело бывшего Советского Союза на этой карте выглядело как туша вспоротого кита, выброшенного на отмель.

— В Москве минус двадцать пять, — негромко произнес Брюс, глядя, как дым от сигареты уносится ветром в сторону океана. — Казанцев час назад вышел на связь по «Уэйнкому». Первый батальон вошел в город. Они зачистили гостиницу на площади Европы за сорок восемь секунд. Местная шпана думала, что наемники в кевларе испугаются ржавых пистолетов Токарева.

Нанауэ опрокинул в пасть добрую кварту скотча, шумно крякнул и осклабился четырьмя рядами зубов:

— Шпана везде одинакова. От субарктических пустынь до коралловых рифов Ксебела. Они путают территориальную наглость с реальной способностью перекусить хребет. И что теперь? Ты пошлешь туда остальные три тысячи своих бывших советских десантников? Танковые колонны по Тверской? Оккупационные комендатуры в каждом районе?

Акул подцепил когтем второй стейк, поднес к глазам, проверяя степень прожарки, и хмыкнул:

— Если ты вздумал оккупировать эту равнину сапогами, Брюс, ты разоришься быстрее, чем Лютор на своих криптонитовых шахтах. Наполеон пытался. Гитлер пытался. В итоге один закончил на скале с язвой желудка, а второй пустил себе пулю в висок в бетонной норе. Пространство пожирает людей, босс. Оно слишком холодное, слишком плоское и бесконечное. Там нет стен, об которые можно опереться.

— Я не собираюсь оккупировать их землю, Нанауэ, — Брюс сделал маленький глоток скотча, чувствуя, как торфяной дым согревает горло. — Оккупация армией — это удел испуганных дилетантов. Генералов, у которых вместо мозгов барабанный бой. Ты тратишь миллиарды на патроны, твои колонны жгут в сосняке голодные партизаны, а в спину твоим патрулям стреляют подростки. Это путь Рима времен Тевтобургского леса. Пустая трата вольфрама и жизней.

— А какой путь выбираешь ты? — полубог с любопытством скосил круглый обсидиановый глаз на Уэйна.

— Pax Romana, — Уэйн провел кончиком пальца по карте, от побережья Черного моря через Поволжье к Уральскому хребту. — Римская империя держалась не на том, что легионы стояли на каждом перекрестке. Она держалась на провинциальной колонизации.

Брюс затянулся, и огонек сигареты высветил его резкие, осунувшиеся скулы:

— Что делал Октавиан Август, когда легионы выходили на пенсию? Он не бросал их подыхать на улицах субсидированного Рима. Он давал им землю. Он создавал колонии ветеранов. Военные поселения на границах диких земель. Солдаты получали наделы, рабов, зерно и право собирать подати. Они становились костяком порядка, потому что защищали уже не абстрактного императора за тысячу миль, а собственные виноградники и амбары.

Нанауэ замер с занесенным куском говядины. Его пасть медленно приоткрылась в понимающей, хищной улыбке:

— Святые угодники… Тацит. Четвертая книга «Анналов». «Veterani in agros deducti…» — пророкотал он на безупречной латыни, от которой задрожали хрустальные бокалы на столике. — «Ветераны, выведенные на земли, стали оплотом против мятежных племен». Ты сажаешь людей Казанцева на их собственную землю!

— Именно, — кивнул Брюс. — Пятьсот ветеранов, вернувшихся из Америки, уже имеют счета в Женеве и наличные доллары. Через месяц их будет три тысячи. Мы не строим казармы. Мы покупаем им заводы, элеваторы, прииски и транспортные базы. Они становятся акционерами, директорами по безопасности, владельцами охранных синдикатов. Казанцев в Москве — это не американский агент. Для местных он — боевой майор, герой Афгана, который платит зарплату валютой и держит город в кулаке. Они будут зубами рвать любую местную мафию, потому что это их собственность. А за ними стоит консорциум Уэйна, обеспечивающий связь, логистику и неограниченный капитал.

Нанауэ с сочным хрустом откусил половину пятифунтового стейка прямо вместе с обугленной костью. Раздался звук ломающегося дерева, челюсти полубога заработали с мерной мощью камнедробилки, и он довольно прикрыл глаза:

— Блестяще. Абсолютно в духе раннего принципата. А Россия и республики — это Египет?

— Египет и Галлия одновременно, — холодно отозвался Уэйн, разглядывая карту. — Египет давал Риму хлеб. Кто контролирует зерно Александрии — контролирует плебс столицы. Вчера мои юристы закрыли сделки по элеваторам Кубани, комбикормам Поволжья и зерновым терминалам Новороссийска. Страна на грани голода. Магазины пустые. Если мы завезем туда пшеницу и сою, их правительства будут целовать наши печати на накладных, лишь бы народ не пошел штурмовать телецентры.

Брюс поднял взгляд на ночной Готэм:

— А Галлия… Галлия всегда была источником крови. Неисчерпаемый резервуар людей, которые умеют выживать на морозе, чинить дизели в грязи и стрелять без колебаний. В советском ВПК работают три миллиона первоклассных специалистов. Инженеры-ракетчики, материаловеды, металлурги, химики. Сейчас они получают шесть долларов в месяц. Я дам им триста. Я куплю их мозги, их патенты, их заводы за карманную мелочь, которую Люциус списывает на представительские расходы в гольф-клубах.

— И взамен они отдадут тебе свои ракеты, — Нанауэ проглотил перетертое в паштет мясо и снова приложился к графику со скотчем.

— Они отдадут всё, — отрезал Брюс. — Титан для орбитального щита. Обогащенный уран. Верфи Северодвинска и Николаева. КБ ракетных двигателей. И главное — они откажутся от права решать свою судьбу.

Уэйн встал с кресла. Легкий ветерок шевельнул полы его пальто. Изумрудный каркас под тканью мягко распределил нагрузку на позвоночник, не дав телу ощутить перегрузку.

— Знаешь, в чем главная ошибка всех реформаторов, Нанауэ? — Брюс подошел к краю террасы, глядя в бездну городских проспектов. — Они думают, что людям нужна свобода. Свобода слова, выборы, парламенты, разделение властей. Чушь. Обезьянам не нужна свобода. Обезьянам нужны три вещи: полный желудок, горячая батарея в спальне и зрелище в цветном телевизоре.

Брюс повернулся к полубогу, и в его глазах блеснул тот самый ледяной расчет архитектора:

— Мы завезем им дешевую тушенку. Мы построим заводы по отверточной сборке видеомагнитофонов по сто девяносто девять долларов. Мы завалим их рынки бразильскими сериалами, пейджерами «Уэйнком» и жевательной резинкой. Они будут сидеть в своих хрущевках, смотреть кабельное телевидение, жевать наш маргарин и благословлять американского инвестора за то, что на улицах больше не стреляют. А в это время их титан будет уходить на наши орбитальные платформы, а их лучшие офицеры будут нести службу в гарнизонах «Авангарда» от Атлантики до Заира.

Нанауэ тяжело поднялся с табурета, держа в лапе второй дымящийся томагавк.

Трехметровый исполин подошел к парапету, встал рядом с Уэйном и шумно выдохнул струю пара, пахнущую жареным чесноком, выдержанным скотчем и кровью. Его массивная челюсть снова хрустнула, когда он перекусил говяжье ребро пополам:

— Светоний писал о Тиберии: «Пусть ненавидят, лишь бы подчинялись». Но твой метод тоньше, босс.

Акулочеловек хохотнул своим утробным, похожим на работу камнедробилки басом:

— Мне нравится этот план. В нем есть имперская гигиена. Никакой лишней бойни, чистая логика хищника высшего порядка.

Нанауэ протянул Брюсу остаток графина:

— За римский мир на Волге, маленький босс. За легионы, которые не требуют триумфальных арок, пока им вовремя подвозят жареное мясо.

Брюс коснулся тяжелым стаканом хрустального бока графина. Звон стекла потонул в реве ночного ветра над крышами Готэма.

— Мир уже куплен, Нанауэ, — тихо произнес Уэйн, делая глоток. — Завтра в девять утра Люциус переводит первый транш в десять миллиардов долларов через Лихтенштейн.

Брюс бросил окурок в угли мангала и развернулся к стеклянным дверям пентхауса:

— Доедай мясо. Завтра у нас много работы. Пора навестить доктора Квинзель и посмотреть, как продвигается рецепт для спящего бога.

На восьмидесятом этаже башни Уэйна стояла тишина, какая бывает только в сейфовых хранилищах швейцарских банков ранним воскресным утром.

Никакого золоченого барахла, никаких дубовых панелей и портретов усатых предков в тяжелых рамах. Черный полированный ясень стола размером с бильярдный, светлые циновки татами под ногами и панорамное стекло во всю стену. За стеклом январский рассвет девяносто второго года медленно красил шпили Готэма в цвет замерзшей свиной печени: мороз стоял собачий, пар от котельных клубился над крышами, а по триплексу сухо шуршала колючая крупа.

Единственный звук в кабинете — мелкий, сухой треск бамбукового венчика.

Шурх-шурх-шурх.

Люциус Фокс сидел в низком кресле прямо, словно кол проглотил. Стальной костюм-тройка с Сэвил-роу сидел на нем так, будто в нем и хоронить можно, а манжеты белой рубашки были идеальными, хоть линейку прикладывай. Фокс неторопливо взбивал в толстостенной глиняной пиале ядовито-зеленую матчу, поднимая мелкую бархатистую пену.

На углу стола, надрывно повизгивая шестеренками, давился рулонной бумагой факс «Канон». Термолента ползла на пол, исчерканная колонками цифр, от которых у любого приличного бухгалтера с Уолл-стрит случился бы мгновенный инфаркт. Рядом лениво перемигивались желтыми лампочками два зашифрованных модема терминалов SWIFT.

Брюс стоял у самого окна, засунув правую руку в карман черных фланелевых брюк.

Под тонким темным кашемировым джемпером неслышно гудел изумрудный каркас Синестро: микроскопические ванты твердого света намертво держали четыре треснувших ребра и титановые спицы на левом предплечье. Ни боли, ни уколов в надкостницу — только ровный, привычный холодок под кожей.

— Знаешь, как это работает на лондонских барахолках, Брюс? — Люциус даже не поднял головы, методично работая венчиком. Голос у него был мягкий, с легкой сухой хрипотцой немолодого человека, который слишком много курил в шестидесятые и слишком хорошо знал цену человеческой жадности. — Идет по улице приличный джентльмен. Бах — инсульт. Падает лицом в грязь, изо рта пена. И пока нормальные люди зовут доктора, из подворотни выскакивают трое бодрых оборванцев. Первый снимает с покойника пальто. Второй сдергивает золотые котлы. А третий уже шарит грязными пальцами во рту, выламывая золотые коронки плоскогубцами.

Фокс остановил венчик, аккуратно стукнул им о край пиалы и положил на подставку:

— Разница лишь в том, что в Москве с копыт свалился не джентльмен. Там грохнулся стотонный мамонт, утыканный ядерными боеголовками. И сейчас на его туше пляшет целая орава дилетантов с перочинными ножиками.

Люциус пододвинул к себе верхний лист термобумаги и прищурился:

— Гайдар со своими гарвардскими мальчиками три дня назад отпустил цены. Знаешь, как они это назвали в теленовостях? «Либерализация». В переводе на человеческий — писец подкрался незаметно. Цены в магазинах подскочили в три с половиной раза за одни сутки. Рубль превратился в туалетную бумагу с водяными знаками. Производство в коме, банки легли на брюхо, а в казне у этих стратегов осталось меньше шестидесяти миллионов баксов на триста миллионов голодных ртов. Страна не просто на мели, парень. Она выставлена на панель по оптовой цене.

Брюс медленно обернулся. Серые глаза были пустыми и ясными, как лед на Гудзоне.

— Сколько ушло через Вадуц?

— Шесть ярдов и четыреста сверху, — Люциус взял пиалу двумя руками, сделал крошечный глоток горькой зеленой жижи и скривился, будто хлебнул болотной тины. — Чистая классика черного нала. Лихтенштейнский траст, пара прокладок на Кипре, счета в Цюрихе, а на выходе в Москве появляются невинные фонды с названиями вроде «Американо-российское партнерство за светлое будущее».

Фокс сухо, зло хмыкнул:

— Партнерство, мать его. Твой майор Казанцев вчера закрыл Верхнюю Салду, титановые печи, цеха машиностроения на Урале и конструкторское бюро ракетных движков в Химках за тридцать два миллиона наличными в чемоданах. Тридцать два миллиона, Брюс! В нормальный день на бирже одна только документация по их сплавам потянула бы на пару миллиардов золотом. Седые мужики с орденами Ленина на пиджаках рыдали в кабинетах, подписывали уступку контрольных пакетов и чуть не целовали руки твоим юристам за то, что те выкатили чемодан стодолларовых пачек — лишь бы выдать слесарям по червонцу на хлеб и водку. Мы за копейки забрали титан для твоего орбитального щита и верфи в Северодвинске.

— Это железо, Люциус, — Уэйн подошел к столу, оперся здоровой ладонью о край ясеня и посмотрел старику прямо в переносицу. — На заводы мне плевать. Станки никуда не убегут.

Фокс замер с чашкой у подбородка:

— Плевать? Ты только что выкупил оборонку половины континента.

— Потому что это игрушки для дураков в погонах, — отрезал Брюс. — Станки стоят на месте. Если люди у этих станков через месяц взвоют с голоду и пойдут громить склады — твои заводы сожгут вместе с охраной. Мне не нужны стены с колючей проволокой. Мне нужно, чтобы эта биомасса зависела от нас в каждой мелочи своего жалкого советского быта. С утра до ночи.

Люциус медленно поставил пиалу на стол. В его взгляде мелькнуло то самое острое, лисье понимание, за которое Брюс платил ему миллионы:

— Ты хочешь зайти в их дома?

— Я хочу зайти к ним в карманы, в желудки и в телевизоры, — Уэйн достал из кармана тонкий серебряный карандаш и резко перечеркнул ленту факса. — Слушай сюда. Первое — связь.

Брюс говорил коротко, вбивая фразы, как гвозди:

— В этой стране телефон — это роскошь, которую ждут в очереди по пятнадцать лет. Провода гнилые, АТС трещат, до Ленинграда дозвониться сложнее, чем до Луны. Мы заходим туда с WayneCom. Выгребаем все частоты под стандарт NMT-450. Министру связи подарить пару японских телевизоров и квартиру в Париже — он подпишет лицензии на коленке прямо в буфете. Скупаем пейджинговые вышки. Каждый бандит, каждый кооператор, каждый директор рынка в этой стране должен ходить с черной коробочкой «Уэйнком» на ремне. Чтобы, когда эта дрянь пищит, он чувствовал себя хозяином жизни. А Эдвард Нигма на этих вышках будет писать каждый их чих, каждую стрелку и каждую взятку чиновникам.

— Частоты заберем, — кивнул Люциус, и в его глазах вспыхнул азарт старого карточного шулера. — Там замминистра вчера за две пачки «Мальборо» и бутылку джина готов был продать план эвакуации бункеров. Дальше что?

— Еда, — Брюс прищурился. — Самое примитивное и самое надежное оружие на земле. У них пустые полки. Половина страны жрет кильку в томате и перловую кашу. Мы разворачиваем дискаунтеры под нейтральными вывесками во всех спальных районах. Никаких мраморных витрин. Фанерные стеллажи, серый бетон, но на полках должно лежать то, чего у них нет: дешевая американская тушенка в банках по полфунта. Макароны с кубанских элеваторов. Сахар. Подсолнечное масло. И аптечный угол от Wayne Pharmaceuticals: аспирин, парацетамол, шприцы и чистые бинты.

Уэйн чуть подался вперед:

— Если замотанная баба с авоськой придет в наш ангар и купит банку мяса и упаковку таблеток от давления для матери за три копейки, она зубами порвет любого коммуниста, который вякнет про «проклятых американских империалистов». Тот, кто кормит голодную толпу, владеет ее душой. Танки не нужны, Люциус. Нужна свиная тушенка и соя.

— А мозги? — тихо спросил Фокс. — С желудками понятно. Но у них там семьдесят лет вдалбливали политэкономию социализма.

— Мозги у них сейчас как свежее желе, — Брюс зло осклабился. — Красный флаг сдернули, а взамен ничего не положили. Они сидят перед экранами и всерьез верят, что экстрасенсы заряжают им воду в трехлитровых банках. Мы тайно скупаем региональные телекомпании и газетные типографии. Без пафоса. Никакой тупой пропаганды про звездно-полосатый флаг и права человека — от этого их тошнит.

Брюс выпрямился, сунув руки в карманы:

— Дай им бразильские мыльные оперы. Двести серий про богатых, которые тоже плачут. Дай им дешевые боевики с Ван Даммом и Шварценеггером на кассетах VHS. И между делом — сюжеты про то, как американский фонд Уэйна открывает фабрику, спасает от закрытия роддом и платит зарплаты день в день. Сделай из нас не оккупантов, а доброго дядюшку, который пришел на пепелище и навел порядок. Через шесть месяцев они сами принесут нам ключи от своих обкомов.

В огромном кабинете повисла плотная, давящая тишина.

Слышно было только, как за стеклом завывает готэмский ветер, да тихо остывает зеленый чай в керамической пиале.

Люциус Фокс медленно откинулся на спинку кресла. Его умные, усталые глаза ощупывали стоящего перед ним молодого человека с тем выражением, с каким бывалый ювелир смотрит на фальшивый бриллиант идеальной огранки: сделано гениально, но внутри — яд.

— Знаешь, Брюс… — Фокс тяжело вздохнул, потирая переносицу под золотой оправой очков. — Твой старик Томас был сложным мужиком. Мог прижать к ногтю профсоюзы, мог перекупить конкурента и выставить на мороз. Но он строил больницы, потому что верил в людей. А ты… ты не бизнесмен. Ты даже не акула с Уолл-стрит.

Фокс ткнул сухим пальцем в лежащий на столе факс:

— Ты строишь гребаную невидимую диктатуру. Ты берешь континент с тридцатью тысячами боеголовок и затягиваешь на нем удавку из сотовых вышек, мясных консервов и мыльных опер. Ты скупаешь их элиту, как шлюх на вокзале. Если в Вашингтоне кто-то в Сенате врубится, какого монстра ты откармливаешь за океаном на корпоративные деньги… тебя сотрут в порошок. Объявят изменником родины и пустят на дно.

Брюс даже бровью не повел. Он достал из нагрудного кармана массивную черную ручку «Монблан» и с сухим стуком бросил ее на полированный ясень прямо перед Фоксом:

— Не смеши меня, Люциус. Сенаторы в Вашингтоне сейчас заняты тем, что делят военный бюджет и празднуют победу над Советами с кокаином и секретаршами на яхтах в Потомаке. Они слепые, ленивые свиньи.

Уэйн наклонился к Фоксу, опершись кулаками о стол:

— А если мы не заберем эту территорию сегодня — знаешь, что будет завтра? Я тебе скажу. Завтра голодные советские офицеры в гарнизонах начнут продавать тактические ядерные снаряды чеченским бандитам и колумбийским картелям за мешок муки и блок «Мальборо». Плутоний пойдет по миру чемоданами. И через три года какой-нибудь бородатый фанатик взорвет Манхэттен к чертовой матери, потому что Пентагон пожалел денег на тушенку для замерзающих гарнизонов под Смоленском.

Зеленое кольцо на пальце Брюса на долю секунды отозвалось глухим изумрудным переливом под светом утренних ламп:

— Мир держится на соплях, Люциус. Либо мы берем его за горло и заставляем дышать ровно, либо он сгорит. Подписывай бумаги.

Фокс долго смотрел на черную смолу ручки.

Затем опустил взгляд на лежащий перед ним бланк трастового соглашения Лихтенштейна, где в строке дополнительного финансирования стояло ровное, неправдоподобное число с девятью нулями:

$10,000,000,000.

Десять миллиардов долларов.

Вице-президент усмехнулся — криво, горько, без тени веселья. Взял «Монблан», отвинтил тяжелый колпачок. Золотое перо с тихим, хищным скрипом прошлось по плотной бумаге, оставив росчерк черных чернил.

— Надеюсь, в аду подают приличный виски, Брюс, — Фокс захлопнул папку и пододвинул ее Уэйну. — Потому что с этой минуты обратной дороги у нас нет.

Брюс забрал документ, спрятал ручку во внутренний карман и развернулся к дверям:

— В аду слишком жарко для хорошего виски, Люциус. Держи руку на терминалах. А мне пора вниз. Доктор Квинзель ждет на минус третьем с матрицами для нашего спящего друга. Пора заняться богами.

Стеклянный куб кабинета доктора Харлин Квинзель торчал посреди древних соляных выработок минус третьего яруса, как кусок неонового ночного клуба, по ошибке телепортированный в преисподнюю.

Вокруг куба царил мрак соляных копей: черные своды из спрессованного галита, мокрые рельсы для вагонеток, нависающие балки крепей и сквозняк, пахнущий машинным маслом, сырой известкой и фреоном из крио-магистралей. По внешнему бетонному пандусу, прямо за прозрачными двухдюймовыми стенами из бронированного триплекса, с монотонным топотом тяжелых подошв проходили патрули «Авангарда». Советские ветераны в разгрузках с укороченными автоматами бросали угрюмые, голодные взгляды на ярко освещенный аквариум, но подойти не смели.

Внутри куба горел густой, едкий неон цвета фуксии. Трубка в форме ломаной кардиограммы тянулась по потолку, заливая комнату ядовито-розовым маревом.

Воздух здесь был тяжелым, сладким и наркотически душным. Пахло крепким черным кофе, сваренным на песке с щедрой щепотью корицы, ментоловыми сигаретами «Вирджиния Слимс» и ядовито-пряным шлейфом французских духов «Пуазон». На стальных стеллажах вместо технической отчетности в живописном беспорядке валялись медицинские карты, вскрытые пачки транквилизаторов и стопки глянцевых журналов.

Брюс шагнул внутрь без стука. Двухдюймовая стеклянная дверь скользнула в паз с тихим пневматическим свистом.

На нем была глухая черная штурмовая водолазка из номекса. Скрытый каркас твердого света Синестро работал идеально: изумрудная микропаутина намертво фиксировала четыре треснувших ребра и титановые спицы Илизарова на левой руке, не оставляя внешних следов увечий. Уэйн двигался бесшумно, принося с собой запах оружейной смазки и соленого океанского ветра.

Харлин Квинзель даже не вздрогнула.

Она сидела прямо на полированном крае своего металлического стола, закинув ногу на ногу и лениво покачивая остроносой туфлей на десятисантиметровой шпильке.

На докторе психиатрии был расстегнутый белый накрахмаленный халат, едва прикрывавший ультракороткое шелковое платье цвета спелой вишни на тонких бретельках. Светлые волосы были перехвачены двумя небрежными высокими хвостами, а на кончике носа сидели тонкие очки в черепаховой оправе.

В тонких пальцах с кроваво-красным лаком дымила тонкая белая сигарета, роняя пепел прямо на пластиковый планшет.

— Ну надо же, — протянула Харли с тем самым неподражаемым, тягучим бруклинским акцентом, выпуская струю ментолового дыма в потолок. — Сам мистер Большой Босс соизволил спуститься на соляные копи. В газетах пишут, ты устроил океанской русалочке образцовую стрижку прямо на пирсе в новогоднюю ночь, а потом побежал скупать советские заводы. Ты вообще спать умеешь, Брюси, или твой внутренний параноик работает от корабельного реактора?

— К делу, Харлин, — Брюс остановился в трех шагах от стола, засунув правую руку в карман брюк. — Нам нужна предметная раскладка по Нолю-второму. Как именно мы ломаем его код?

Харли фыркнула, сбила пепел в стеклянную пепельницу и неторопливо щелкнула тумблером на черном корпусе слайд-проектора «Кодак».

Луч проектора разрезал розовый полумрак, ударив в белую матовую штору на противоположной стене. На экране появилась широкоформатная цветная схема нейронных кластеров Субъекта 002, исчерченная багровыми и синими пометками.

— Ноль-второй спит при минус ста восьмидесяти пяти, — заговорила Харли, и ее тон мгновенно изменился. Исчезла маска дурочки с окраин; зазвучал голос блестящего, расчетливого и пугающе циничного психопатолога. — Но его подкорка активна. Мозг этого инопланетного шкафа крутит тета-ритмы, как дизель на холостом ходу. И если мы просто будем крутить ему рандомные кошмары со взрывами, мы добьемся только одного: парень проснется с мигренью и в ярости разорвет нас пополам.

Она спрыгнула со стола, цокнув каблуками, и подошла к проекции:

— У Ноля-второго нет раздутого эго, Брюс. В этом вся проблема. У него нет жажды власти, нет скрытой педофилии, нет тяги к золоту. У него в башке сидит железобетонный комплекс мессии, бережно взращенный баптистскими проповедями и мамиными яблочными пирогами в Канзасе. Он искренне считает, что если он, обладая силой двигать горы, хоть раз сознательно убьет живое существо — он потеряет право быть человеком.

Харли повернулась к Уэйну, и за стеклами ее очков сверкнул холодный исследовательский азарт:

— Поэтому бить нужно не по его страху. Бить нужно по его совести. Причем точечно, методично и с математической жестокостью. Я разработала три замкнутых сценария сновидений, которые будут крутиться в его стазисном сне по десять тысяч циклов каждый.

Она щелкнула пультом, сменив слайд на детальную блок-схему первой симуляции:

— Первый сценарий: «Задержка в четыреста миллисекунд». Ситуация: захват заложников на химическом заводе в пригороде Метрополиса. Психопат с детонатором держит палец на кнопке емкости с фосгеном. В реальной жизни Ноль-второй попытался бы договориться, отвлечь, применить нелетальный прием. Во сне мы даем ему поступить именно так. Он бросается вперед, целится по ногам, пытается обезоружить…

Харли хищно осклабилась, постучав ногтем по экрану:

— И опаздывает ровно на четыре десятых секунды. Ровно то время, которое его мозг тратит на моральный фильтр: «не убей, дай ему шанс». Клапан срывает. Облако фосгена накрывает начальную школу в трехстах ярдах от завода. И мы транслируем ему в кору каждую деталь: звук того, как дети захлебываются собственной легочной пеной. Запах сгоревших альвеол. Лица матерей, которые смотрят на него снизу вверх и воют: «Ты же мог просто сжечь его взглядом на входе! Почему ты пожалел убийцу вместо наших детей?!»

— Жестоко, — ровно заметил Брюс. — Дальше.

— Дальше — хуже, — Харли довольно сощурилась, щелкая пультом. — Второй сценарий: «Паразит прощения». Тут мы бьем по его примитивной деревенской привязанности. Банда вооруженных дезертиров с гранатометами штурмует округ в Канзасе. Ноль-второй скручивает главаря, щадит его, связывает стальными балками и сдает местному шерифу. Он улетает с чувством выполненного христианского долга. А следующей ночью этот же ублюдок подкупает конвоира, выходит из камеры, берет канистру бензина и идет на ферму Кентов.

Квинзель подошла к Брюсу почти вплотную. От нее пахло ментолом, корицей и раскаленным сахаром:

— Мы заставляем его во сне висеть в стратосфере и слышать. Слышать своим сверхслухом за тысячу миль, как скрипят половицы на веранде. Как трещит сухая доска от огня. Как Марта Кент задыхается в дыму и кричит его имя, а он не успевает долететь, потому что законы физики не прощают колебаний. И когда он падает на колени перед обгоревшим остовом дома, выживший бандит плюет ему в лицо и смеется: «Ты сам меня отпустил, святоша! Ты подписал ей смертный приговор, когда решил остаться чистеньким!»

Харли перевела дыхание, ее глаза лихорадочно блестели:

— И третий сценарий, глобальный: «Плата за надежду». Падение орбитальной станции. Ноль-второй тратит тридцать секунд на спасение одного террориста-диверсанта, повисшего на обшивке, вместо того чтобы перехватить падающий реактор. Реактор падает на плотину. Миллионный город смывает в океан за сорок минут.

Она ткнула пальцем в графики синаптической проводимости на соседнем мониторе:

— А теперь самое главное — биохимия. Споры Айсли, которые Стрендж качает в крио-контур, модифицированы. Они блокируют выработку серотонина в момент, когда Ноль-второй проявляет милосердие. Каждый раз, когда в симуляции он щадит врага, споровый токсин вызывает у него соматический ад: тяжелейший приступ стенокардии, судороги и ощущение удушья на физическом уровне. Его тело начинает ассоциировать пощаду с невыносимой органической болью.

Харли понизила голос до вкрадчивого, свистящего шепота:

— Но стоит ему во сне принять решение мгновенно уничтожить цель — выжечь террориста тепловым зрением, оторвать голову диверсанту на подлете, раздавить вооруженного ублюдка в пыль — как мы впрыскиваем дозу очищенного эндорфина. Мгновенное облегчение. Тишина. Спасенная мать. Живые дети. Никаких криков.

Она посмотрела на Брюса снизу вверх, облизав ярко накрашенные губы:

— Это чистая павловская дрессировка, помноженная на психофармакологию, Брюси. Мы перепаиваем его рефлекторную дугу. Через три месяца такой обработки в его черепе не останется места для сомнений. Он не станет злодеем. Он останется защитником, но в его прошивке появится новый закон, выжженный каленым железом: любая пощада врагу — это убийство невинных. Он проснется с установкой бить на поражение в первую же наносекунду контакта. Без переговоров. Без шанса на сдачу.

В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина.

Брюс смотрел на светящиеся схемы на экране. В его взгляде не было ужаса перед масштабом ментального насилия — лишь холодная, взвешенная оценка инженерного решения.

— Ты исключила риск диссоциативного распада? — спросил он. — Если его сознание расколется на фазе пробуждения, мы получим бешеного титана без тормозов.

— Не расколется, — отрезала Харли, скрестив руки на груди, отчего ее халат натянулся на плечах. — Я оставила ему несущую ось — ферму и Марту. Это его якорь реальности. Он будет держаться за этот образ зубами. Он будет абсолютно вменяем. Вежливый мальчик из провинции в синем костюме, который переведет старушку через дорогу, снимет котенка с дерева… а через секунду свернет шею вражескому мета-человеку со спокойной улыбкой хирурга, удаляющего раковую опухоль. И пойдет пить лимонад.

— Отличная работа, Харлин, — Брюс медленно кивнул. — Запускай первый протокол сегодня в двадцать ноль-ноль.

— О, конечно, шеф. Все для фронта, все для победы, — Квинзель насмешливо осклабилась, но отходить не стала.

Она медленно стянула с носа черепаховые очки, бросила их на полированный металл стола и сделала шаг навстречу Уэйну:

— А теперь давай поговорим о тебе, Брюси.

— Сеанс окончен, доктор, — бросил Уэйн, делая полуоборот к выходу.

— Стоять, — ее голос хлестнул, как тонкий хлыст. В нем больше не было игривости — осталась лишь острая, колющая проницательность хищника, почуявшего чужую слабость.

Харли шагнула ему наперерез, заблокировав проход к стеклянной двери:

— Ты ведь не просто так пришел сюда лично, правда? Ты мог скинуть эти директивы по закрытой линии или прислать своего одноглазого Слейда. Но ты приперся сам на минус третий ярус, сразу после того как купил половину советской империи и отрезал башку океанской королеве.

Она медленно подошла вплотную, заглядывая ему прямо в лицо:

— Знаешь, что я вижу в твоих медицинских картах, Уэйн? Ты ломаешь Ноля-второго не потому, что боишься пришельцев из космоса. Вернее, не только поэтому. Ты ломаешь его, потому что не выносишь саму мысль о том, что кто-то в этой вселенной может быть сильнее тебя и при этом оставаться чистым.

Харли тихо, ядовито рассмеялась, обдав его шею запахом корицы:

— Ты — классический, клинический контрол-фрик. Тебя в детстве выкинули в грязный переулок, пристрелили родителей — и с тех пор ты строишь циклопическую тюрьму вокруг всей планеты, лишь бы никто больше не посмел нарушить твой стерильный порядок! Ты зашил свои собственные сломанные кости в зеленый свет, надел ошейники на убийц, покупаешь чужие страны оптом… Ты боишься хаоса до тошноты, Брюс. До судорог в печени.

Брюс не отстранился.

Он не стал спорить. Не стал отводить взгляд.

Он просто сделал один тяжелый, давящий шаг вперед.

Воздух в стеклянном кубе мгновенно сгустился, словно в барокамере подняли давление на три атмосферы. Уэйн навис над девушкой всей своей массой — высокий, широкоплечий, источающий холодную, смертоносную уверенность человека, который привык перемалывать чужие судьбы в жерновах своей воли.

Харли осеклась. Ее дерзкая усмешка дрогнула. Она рефлекторно отступила назад, но ее бедра уперлись в край металлического стола. Отступать было некуда.

Брюс сделал еще полшага, сократив дистанцию до микронов.

Его правая рука в черной тактической перчатке опустилась на стол прямо у ее бедра, отрезая путь влево. Вторая рука легла на бронестекло позади ее плеча.

Она оказалась зажата между холодной сталью и его телом.

— Ты закончила ставить диагнозы, Харлин? — голос Брюса прозвучал пугающе тихо, без единой эмоции, но от этой замогильной ровности у нее по спине пробежали крупные мурашки.

Харли попыталась удержать насмешливый взгляд, но ее дыхание сбилось. Она чувствовала исходящий от него тяжелый, опасный дух: пороховая гарь, машинное масло, ледяной озон от скрытого экзоскелета и сырой морской холод.

Этот человек не играл во власть. Он был властью. Абсолютной, безжалостной силой, которая только что стерла с лица земли древнюю монархию глубин и не моргнула глазом.

Грудь девушки под тонким шелком вишневого платья вздымалась все чаще.

Ее зрачки за стеклами расширились, затопив голубую радужку почти целиком. В ее изломанной, порочной психике первобытный страх перед этим чудовищем мгновенно переплавился в ослепляющее, дикое возбуждение. Она облизнула пересохшие губы, и ее пальцы с алым лаком невольно коснулись плотной ткани его штурмовой водолазки:

— А если не закончила, Брюси?.. — выдохнула она хриплым, прерывающимся шепотом, в котором звенела открытая, ненасытная покорность жертвы, добровольно шагнувшей в пасть тигру. — Что ты сделаешь со своим доктором?..

Брюс не ответил.

Он лишь наклонился еще ниже, заглядывая в ее расширенные зрачки. За прозрачными двухдюймовыми стенами куба, в полумраке соляных выработок, мерно прошагал очередной патруль с автоматами, но для двоих внутри освещенного неоном аквариума мир вокруг окончательно перестал существовать.

Последняя фраза Харли еще дрожала в душном, пропитанном корицей воздухе, когда тонкая пленка ее напускного высокомерия лопнула.

Брюс не стал отвечать. Он не дал ей даже секунды на то, чтобы отступить или перевести дыхание.

Его правая рука в черной перчатке метнулась вперед со скоростью гидравлического поршня, сомкнувшись на ее горле. Не сжимая трахею до удушья, но с той непоколебимой, нечеловеческой жесткостью, которая мгновенно лишает тело всякой воли к сопротивлению.

Харли лишь ахнула — звук застрял у нее в гортани, когда Уэйн одним слитным движением сорвал ее со стола и впечатал спиной в холодную плоскость двухдюймового бронированного триплекса.

Удар глухо отозвался в стекле. Тонкий вишневый шелк ее платья зашуршал о ледяную поверхность.

Прямо за прозрачной стеной, всего в трех футах от ее затылка, по бетонному пандусу соляных копей мерно шагал патруль «Авангарда». Двое угрюмых ветеранов в кевларовых шлемах, с укороченными автоматами на груди, повернули головы на движение внутри освещенного куба. Двухдюймовый триплекс глушил любые звуки наглухо, но свет здесь был ярким, как на съемочной площадке. Солдаты видели все: белое пятно распахнутого халата, запрокинутую голову блондинки и широкую, глухую черную спину Уэйна, заслонявшую ее от внешнего мира.

Зрачки Харли расширились так, что голубая радужка превратилась в тонкие ободки.

Парализующий ужас публичного разоблачения на глазах у вооруженных наемников ударил ей в кровь чистым, концентрированным адреналином. Ее сердце забилось о ребра, как пойманная птица, но в глубине этого страха вспыхнула дикая, извращенная, ненасытная вспышка эйфории.

Она оскалилась, судорожно втягивая воздух через нос:

— Ты… совсем больной, Брюси… — прохрипела она, пытаясь растянуть окровавленные помадой губы в насмешке. — Они же… смотрят…

— Пусть смотрят, — шепнул Брюс ей в самые губы, и его дыхание обожгло ее подбородок холодом и пороховой гарью. — В этом бункере нет ничего, что принадлежало бы не мне. Включая тебя, доктор.

Его пальцы на ее шее чуть сместились, вторая рука рванула тонкие бретельки шелкового платья.

Ткань треснула с сухим, резким звуком рвущейся паутины, обнажая бледные плечи и грудь. Локтем Брюс смахнул со стола стопку медицинских папок: тяжелые скоросшиватели с грифами «СУБЪЕКТ 002» с грохотом полетели на ламинат, рассыпая белые листы энцефалограмм и цветные снимки нейронных кластеров веером прямо под их ноги.

Здесь не было места прелюдиям, цветам или фальшивой романтике цивилизованного мира.

Это была первобытная, темная ярость двух хищников, запертых в стеклянной клетке на глубине ста двадцати метров.

Харли вцепилась ногтями с алым лаком в плотную номексовую ткань его штурмовки. Ее пальцы судорожно искали слабину, но натыкались лишь на гранитную жесткость мышц и скрытый каркас твердого света, державший сломанный скелет Уэйна. Она застонала — глухо, надсадно, прижимаясь затылком к вибрирующему стеклу, когда он приподнял ее за бедра, вжимая в прозрачную стену всем своим весом.

Холод бронестекла обжигал ее голую кожу сзади, а спереди накатывал удушливый, сокрушительный жар его тела.

За стеной один из патрульных замер, толкнув напарника локтем. Наемники уставились на стеклянный куб, где прямо перед ними разворачивалась яростная, бесстыдная картина абсолютного подчинения. Харли поймала мутный, ошалевший взгляд русского автоматчика за стеклом — и это зрелище сорвало последние предохранители в ее разорванной психике.

Она запрокинула голову, впиваясь зубами в воротник его водолазки, прокусывая ткань до крови на ключице:

— Давай… — задыхалась она, царапая его плечи, извиваясь в его железной хватке. — Ломай меня, как своих богов… Покажи мне, какая ты тварь, Уэйн!..

Брюс не дрогнул от укуса. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Он двигался с методичной, сокрушительной мощью тяжелого механизма, не оставляя ей пространства для вдоха, вбивая ее в стекло с каждым толчком так, что тяжелый триплекс мелко звенел в стальных пазах рамы. Под его черной тканью, откликаясь на бешеный ритм пульса, яростно вспыхнула изумрудная микропаутина.

Зеленый свет кольца и каркаса Синестро пробился сквозь черные волокна номекса.

Световые линии проступили по его груди и рукам сложной геометрической вязью, озаряя полумрак кабинета ядовитыми, потусторонними бликами. Этот изумрудный огонь падал на бледную кожу Харли, на капли пота, блестевшие на ее ключицах, на разметавшиеся золотистые волосы. Она стонала ему в ухо — хрипло, грязно, без стеснения, захлебываясь собственным криком, который разбивался о глухие звукоизолирующие стены аквариума.

В этой близости не было тепла. Не было нежности.

Была лишь наркотическая, тяжелая спайка двух опаснейших социопатов эпохи. Она видела в нем абсолютную бездну контроля, перед которой хотелось встать на колени и раствориться; он видел в ней идеальное зеркало своего безумия — женщину, чей острый, изломанный разум понимал природу насилия лучше любых профессоров Академии Генштаба.

Когда ее тело сотрясла последняя, ослепляющая волна судорог, Харли вскрикнула, вонзив ногти ему в затылок так, что побелели пальцы.

Ее ноги соскользнули с его бедер, мышцы обмякли, и она бы рухнула на пол, если бы Брюс не удержал ее за талию одной рукой.

Он опустил ее на мягкий кожаный диван прямо поверх разбросанных медицинских карт и рассыпанного пепла.

В кабинете повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сиплым дыханием девушки и тихим гудением неоновой трубки на потолке.

Харли лежала на спине, раскинув руки. Белый халат был скомкан под лопатками, вишневое платье разорвано на лоскуты, на бледной шее багровели четкие следы его пальцев, а красная помада размазалась по подбородку и щеке.

Она приоткрыла глаза, мутные от животного изнеможения, и посмотрела на Брюса сквозь мокрые светлые пряди.

На ее разбитых губах медленно расплылась безумная, сытая, абсолютно счастливая усмешка психопатки, получившей именно то, о чем она молила.

Дрожащими пальцами она нащупала на столике пачку «Вирджиния Слимс». Достала одну тонкую сигарету с ментолом, чиркнула одноразовой зажигалкой и сделала глубокую, жадную затяжку.

Белый дым кольцом взметнулся к розовому неону:

— Господи… — выдохнула она хриплым, прокуренным шепотом. — А я-то думала, что самый страшный секс в моей жизни был на заднем сиденье угнанной патрульной машины в Квинсе… Ты настоящий ублюдок, Брюси. Чистый, стопроцентный, рафинированный маньяк.

Уэйн стоял перед диваном, уже застегивая тяжелую пряжку своего армейского ремня.

Его дыхание выровнялось за четыре секунды. Изумрудный свет под водолазкой медленно угас, возвращаясь в спящий дежурный режим поддержания костей. На его лице не осталось ни следа недавнего безумия: черты снова стали серыми, резкими и холодными, как гранитные парапеты набережной Готэма.

Он спокойно поправил воротник, смахнул со штанины прилипший лист энцефалограммы и посмотрел на лежащую девушку сверху вниз:

— В двадцать ноль-ноль протокол сновидений должен быть загружен в терминал Стренджа, Харлин. Без задержек.

Она тихо рассмеялась, зажав сигарету в уголках губ и щурясь от дыма:

— Будет сделано, мой генерал. Твой канзасский бог уснет сегодня под колыбельную из горящих детских приютов. Я лично откалибрую дозу спорового экстракта. Он проснется с твоим ошейником на шее и будет вилять хвостом, как миленький.

Брюс не стал отвечать на ее улыбку.

Он подошел к стеклянной двери, нажал сенсорную панель. Бронированная створка мягко отъехала в сторону, впустив в комнату прохладный воздух соляных выработок.

Уэйн бросил взгляд сквозь стекло наружу.

Патруль «Авангарда» уже скрылся за поворотом галереи, направляясь к криогенным складам. На минус четвертом ярусе во льду и криптонитовом сиянии спал последний сын Криптона, чья судьба только что была предрешена на исчерканных графиках под ногами Харли.

В Москве майор Казанцев и финансисты за копейки забирали титан и пшеницу великой павшей державы. В Атлантике обезглавленный океан медленно привыкал к тяжелым ошейникам Wayne Enterprises. А на орбите три спутника «Гефест» держали планету в прицеле вольфрамовых стрел.

Брюс шагнул в темный коридор бункера, не оборачиваясь.

Старый мир остался позади.

Глава 37

Сумерки над округом Колумбия опускались вязкие, сизые, прибитые к земле плотным январским снегопадом.

Из стрельчатых панорамных окон пентхауса отеля «Хэй-Адамс» на площади Лафайет открывался безупречный вид на заснеженную Южную лужайку Белого дома. Там, за чугунными пиками ограды, президентский особняк казался игрушечным и притихшим, а за ним мерз в черных торосах скованный льдом Потомак.

В гостиной пентхауса царил густой, согретый камином полумрак.

В широком портале из зеленого каррарского мрамора с мягким смолистым треском догорали яблоневые поленья, бросая багровые отблески на наборный паркет. В воздухе стояла густая завеса: дорогой табак кубинских «Партагас», горьковатый шлейф жженого сахара и тяжелый дух двенадцатилетнего неразбавленного бурбона «Букерс» в хрустальных тумблерах.

Посреди низкого столика, между пепельницей и папками Сената, монотонно зудел правительственный подавитель прослушки STU. Черный магниевый корпус с тихим ультразвуковым писком стравливал помехи прямо в оконный триплекс, превращая любые попытки лазерного съема с улицы в кашу из треска и белого шума.

Аманда Уоллер сидела в глубоком кожаном «Честерфилде», закинув ногу на ногу с грацией сытой пантеры, привыкшей к шелку и мрамору.

На ней был безупречно скроенный смокинг из черного матового крепа с глубоким шелковым вырезом, выгодно подчеркивавшим точеную линию ключиц и смуглую, лоснящуюся кожу. Ни грамма казенной серости. Идеальная короткая стрижка, матовая помада цвета темной черешни и тонкий браслет из белого золота на запястье, поблескивавший в огне камина.

Она держала длинную сигару тонкими, ухоженными пальцами с безукоризненным темным маникюром, затягиваясь глубоко, чувственно, выпуская тонкую сизую струйку в сторону огня.

Напротив нее, вытянув длинные ноги в начищенных оксфордах, сидел Брюс.

Черный кашемировый пиджак свободного кроя безупречно скрывал геометрию светового каркаса Синестро. Ребра и кости предплечья под номексом оставались монолитом — ни боли, ни одышки, лишь привычный легкий холодок изумрудного перстня на пальце. Уэйн лениво покачивал в руке тумблер, слушая, как крупный кубик льда глухо бьется о тонкие граненые стенки.

— Комитет по вооруженным силам сдался без писка, — негромко, с бархатной хрипотцой в низком, тягучем голосе произнесла Уоллер. Ее темные миндалевидные глаза насмешливо блеснули сквозь дым. — Никаких слушаний. Никаких неудобных вопросов о том, куда испарились двадцать три миллиона галлонов флотского топлива во время декабрьских штормов. Поправка к «Акту об оборонной автономии» прошла сорок девять голосов против двух.

Аманда улыбнулась — красиво, хищно, обнажая ровные белые зубы:

— Те двое сенаторов, что попытались заикнуться об антимонопольном законодательстве — Бэнкс от Джорджии и его ручной мальчик из комиссии по энергетике — к вечеру нашли у себя на факсах выписки со счетов панамских трастов с автографами несовершеннолетних колумбийских балерин. Бэнкс лично примчался ко мне в Капитолий к семи утра. Дрожал так, что пролил кофе на шелковый галстук. Собственноручно подписал визу на эксклюзивные концессии для Wayne Enterprises от Флориды до границы с Канадой. Шельф твой, Брюс. На двадцать пять лет вперед. Выкачивай со дна хоть орихалк, хоть донный ил — ни одна федеральная ищейка не сунется ближе трех миль.

— А старики из Комитета начальников штабов? — Брюс сделал маленький глоток бурбона, чувствуя, как алкоголь с мягким жаром прокатывается по горлу. — Генерал Вэнс еще помнит, где висит его мундир, или окончательно перешел на транквилизаторы?

Аманда тихо, грудно рассмеялась, грациозно стряхивая пепел в хрустальную плошку:

— Вэнс и его генералы сидят тише травы. Слухи из Бостона дошли до коридоров Пентагона быстрее, чем закрытые шифровки контрразведки. Знаешь, как они теперь называют ту ночь на заброшенной верфи? «Бостонская стрижка».

Она чуть подалась вперед, положив локоть на подлокотник и разглядывая Уэйна с ленивым, плотоядным интересом:

— Когда королева океана, баба, которая голыми руками топила эсминцы и швыряла приливные валы через дамбы, поднимается на причал ради мира и через три минуты остается без головы в мазутной жиже… даже у самых твердолобых ястребов в лампасах сжимается всё, что может сжаться. Они поняли простую истину: если этот парень из Готэма без лишних слов обезглавил древнюю владычицу глубин прямо на глазах у нации, празднующей Новый год, то пустить в расход пяток четырехзвездных генералов в их собственных закрытых усадьбах в Вирджинии для него — задача на один телефонный звонок. Пентагон лег под «Авангард». Все закрытые статьи военного бюджета на девяносто второй год переписаны под твои субподряды. До последнего цента.

Брюс откинул голову на кожаную спинку, разглядывая женщину сквозь тонкий прищур серых глаз.

На его бледных губах заиграла ленивая, опасная, откровенно провокационная усмешка. Он окинул взглядом ее точеную шею, идеальную посадку смокинга и манящий блеск темной помады:

— Я повторюсь... тебе чертовски идет эта власть, Аманда. В тебе есть эта первобытная, породистая свирепость. Черная пантера на паркете из белого дуба. Сенаторы думают, что входят в кабинет к правительственному советнику, а перед ними сидит жрица с костяным ножом, готовая вырезать их печень прямо на трибуне Конгресса. Мне всегда нравились женщины, которые умеют носить шелк так, будто под ним спрятан заряженный крупный калибр.

Уоллер медленно затянулась, не отводя взгляда. Ее губы тронула тонкая, ироничная улыбка, но в глубине глаз вспыхнул опасный, хищный азарт:

— Оставь эти приемы для девочек из агентства «Элит», Уэйн. Мне сорок два года, я похоронила мужа в трущобах Чикаго, прошла через мясорубку бюджетных комитетов и выбила себе место в этих кабинетах зубами. На меня твои смазливые скулы и светские комплименты не действуют.

— Ошибаешься, Аманда, — Брюс наклонился ближе, поставив стакан на край столика в дюйме от ее руки. — Комплименты действуют на дур. На таких, как ты, действует только чистая, концентрированная власть. Та самая, от которой пересыхает во рту.

Уэйн заговорил тише, и в его голосе прорезался бархатный, гипнотический ритм:

— В пятнадцатом веке был один хорошо знакомый тебе великий визирь...

Аманда прищурилась сквозь дым сигары:

— И что же сказал твой османский душегуб?

— «Верность трону — удел рабов, дрожащих за миску похлебки, — процитировал Брюс, и его глаза потемнели до цвета ночной воды. — Верность порядку — удел визиря, хранящего систему от безумия толпы. Но верность собственному великому замыслу — единственная добродетель, за которую стоит умирать».

Брюс улыбнулся — тонко, обнажая край зубов:

— Ты ведь не предана Соединенным Штатам, Аманда. И звездно-полосатому флагу ты не предана. И мне ты не предана до конца, лишь до моего последнего вздоха. Ты предана Порядку. Ты визирь, Уоллер. Ты держишь в руках шелковые шнурки от сотни вашингтонских глоток. Скажи мне честно, пока этот глушитель трещит на стеклах… каково это? Каково это — просыпаться утром и знать, что вся эта напыщенная республика танцует под твою дудку?

Уоллер долго молчала.

Огонек сигары в ее пальцах медленно тлел, освещая ее безупречные, хищные скулы. В тишине пентхауса слышался лишь треск яблоневых дров да далекий вой сирены полицейского эскорта на Пенсильвания-авеню.

Наконец Аманда выпустила клуб сизого дыма прямо в хрусталь люстры и усмехнулась — жестко, отрывисто, с тем самым пьянящим цинизмом игрока, который сорвал главный банк:

— Это чертовски сладко, Брюс. Сладко до дрожи в кончиках пальцев.

Она потянулась к своему тумблеру, сделала солидный глоток чистого шестидесятиградусного бурбона, даже не поморщившись, и мягко стукнула стеклом о стол:

— Еще несколько лет назад я выбивала крохи финансирования в сырых кабинетах Пентагона, считая портянки для морпехов на Окинаве и выслушивая от холеных выпускников Вест-Пойнта, как мне правильно подавать им рапорты к обеду. Они смотрели сквозь меня.

Уоллер повернула голову к окну, где за стеклом мерцал силуэт Белого дома:

— А сегодня… сегодня директор ФБР звонит мне на личный закрытый номер среди ночи, чтобы извиниться за то, что его люди случайно притормозили твой фургон на мосту. Сегодня вице-президент лично присылает мне корзины редких орхидей, а генералы из разведки флота вытягиваются по струнке, пока я диктую им условия капитуляции их ведомств.

Она резко повернулась к Брюсу, и в ее взгляде полыхнула темная, ненасытная искра:

— Я помню, кто ты, Уэйн. Я знаю, что ты опаснее любого психопата на электрическом стуле. Я знаю, что ты социопат с манией абсолютного контроля, и работа на тебя — это прогулка по лезвию над кипящей смолой. Один неверный шаг — и ты снесешь мне голову точно так же, как той девке на пирсе. Но знаешь что? Власть — это единственный наркотик, ради которого стоит дышать. И возвращаться назад я не собираюсь. Ни за какие коврижки.

— Вот за это я тебя и ценю, Аманда, — Брюс поднял свой бокал, салютуя ей в полумраке. — Хищник без лишних иллюзий — редкая птица на берегах Потомака.

— Не расслабляйся, ковбой, — Уоллер стряхнула пепел, и ее тон мгновенно сменился на ледяной, предельно собранный регистр шефа тайных операций. — Ты выиграл раунд на шельфе. Ты купил Конгресс. Но система никогда не засыпает целиком. В ней слишком много крыс, и не все они сыты.

Брюс замер со стаканом у губ. Его серые глаза сузились:

— Ближе к делу.

Уоллер придвинула к себе тонкую картонную папку без штампов и грифов:

— В Управлении научно-технической разведки ЦРУ и в аналитическом отделе разведки флота пошли шепотки. Пока на уровне курилок и неофициальных записок. Но они копают.

— Под кого?

— Под твой закрытый объект в Готэме.

Аманда постучала длинным ногтем по папке:

— Два месяца назад в Метрополисе бесследно исчез тихий парень из редакции «Дейли Плэнет». Родом из Канзаса. Сирота со смолвильской фермы. Ищейки LexCorp успели зафиксировать дикие электромагнитные скачки в его квартире прямо перед тем, как Лютора пустили в расход, а его патенты ушли в твой карман. А на прошлой неделе на базе Эндрюс дежурный офицер случайно зацепил логи закрытого борта Wayne Aerospace, шедшего на сверхнизкой высоте прямо на терминалы «Ковчега».

Уоллер заглянула Брюсу прямо в зрачки, и ее голос стал тихим и жестким:

— В кулуарах Лэнгли начинают задавать вопросы: что за груз спрятан на минус четвертом ярусе твоих шахт? И почему парень, который умел летать и жечь сталь глазами, не числится ни среди живых, ни среди мертвых? Они неофициально называют это «Проектом Сеятель».

В комнате повисла тяжелая тишина. Только подавитель прослушки продолжал свое мерное, зудящее жужжание.

Брюс не дрогнул. Его пульс не участился ни на секунду. Он медленно поднес сигару к губам, сделал последнюю глубокую затяжку, глядя на темнеющий купол Капитолия вдалеке.

Затем отвел руку, опустил окурок в хрустальную пепельницу и с силой вдавил его в стекло, проворачивая до тех пор, пока тлеющий огонек не превратился в холодный черный пепел.

Уэйн поднял взгляд на Аманду. В его глазах застыла та самая математическая пустота, не сулившая ничего живого:

— У каждого человека в Лэнгли есть язык, Аманда.

Его голос звучал спокойно, почти ласково:

— А язык держится во рту на очень тонких связках. Их легко срезать скальпелем. Или вырвать пассатижами прямо с корнем.

Брюс поднялся с кресла, поправляя воротник кашемирового пиджака:

— Выясни имена каждого аналитика, кто держал в руках логи базы Эндрюс. И закрой эти рты. Отправь их на станции слежения на Алеутские острова. Запри в бункерах Невады. А если кто-то окажется слишком любопытным — устрой им автомобильную аварию на обледенелой трассе в Мэриленде. С полным баком горючего и заклинившими замками.

Уэйн бросил взгляд на часы:

— Фермер из Канзаса — это будущее этой планеты. Оружие против того, перед чем все твои авианосцы покажутся щепками. И если хоть одна бюрократическая крыса сунет нос к его саркофагу до того, как я закончу… я начну чистку Лэнгли прямо с кабинета директора. Ты меня поняла, визирь?

Аманда медленно кивнула, глядя на него снизу вверх с нескрываемым, хищным восхищением:

— Считай, что языки уже отрезаны, Брюс. К утру логи с базы Эндрюс сгорят, а диспетчер внезапно вспомнит, что мечтал служить радистом на метеостанции в Гренландии.

— Вот и отлично, — Уэйн направился к дверям. — Мне пора. Стрендж ждет внизу. Проверим, как спится нашему богу.

На минус четвертом ярусе «Ковчега» звуки умирали, не успев родиться.

Здесь не было сквозняков из соляных выработок, не было слышно шагов патрульных, не долетал даже глухой рокот вентиляционных турбин. Воздух в галерее был неподвижным, вымороженным до сухости пороха и настолько плотным от экранирующего свинца, что каждый вдох отзывался в горле привкусом металлической окалины.

Единственным источником жизни в мертвом зале оставалась технологическая шахта за смотровой перегородкой.

Тройной восьмидюймовый кварцевый триплекс, зажатый в массивные вольфрамовые рамы, отделял подвесную решетчатую галерею от камеры глубокого криостазиса. За стеклом царила абсолютная зима: минус сто восемьдесят пять по Цельсию. По толстым фторопластовым рукавам под давлением в триста атмосфер с монотонным, шелестящим свистом циркулировал жидкий гелий, покрывая внешние поверхности саркофага сверкающей шубой белесого инея.

А из центра прозрачной колонны бил свет.

Тяжелый, ядовитый, пульсирующий изумрудный огонь. Двенадцать стержней оружейного криптонита высокой очистки, закрепленных в револьверных подвесах вокруг саркофага, светили в упор, заливая витрификационный гель густым радиоактивным маревом.

В толще этого зеленого светящегося янтаря неподвижно парил Субъект 002.

Кларк Кент не казался спящим человеком. Он выглядел как античный титан, вырубленный из цельного куска долерита и брошенный в ледяную бездну. Его широченные плечи, покатая грудная клетка и рельефные бедра превосходили любые стандарты земной анатомии. Черные смоляные волосы застыли в геле неподвижными прядями. Правильные, резко очерченные черты лица замерли в выражении глубокого, нечеловеческого покоя, который не могли потревожить ни космический холод, ни смертоносный фон в сорок тысяч рентген.

К его вискам, пробивая надкостницу микроиглами, крепились восемь платиновых датчиков нейроинтерфейса, от которых вверх уходили тонкие оптоволоконные нити.

Брюс стоял на вибрирующей стальной решетке мостика, положив руку в черной перчатке на перила. Зеленый перстень на его пальце лениво резонировал с излучением криптонитовых стержней, отвечая им легким, едва заметным биением спектра.

Рядом, прислонившись спиной к серой стойке терминала IBM PS/2, стоял доктор Хьюго Стрендж.

Профессор держал в зубах свою старую вересковую трубку. Сизый дым «Латакии» вился над его гладким черепом, разбиваясь о холодное стекло галереи. Круглые линзы очков Стренджа полыхали зелеными фосфорными отблесками от экранов, где монохромные лучи кинескопов чертили непрерывные, дерганые синусоиды.

— «Кареэда ни / карасу но томарикери / аки но куре», — негромко, скрипучим сухим голосом произнес Стрендж на безупречном старояпонском, выпуская струю дыма через ноздри.

Брюс не повернул головы, продолжая вглядываться в неподвижное лицо спящего криптонца:

— «На голой ветке / ворон сидит одиноко… / Осенний вечер». Мацуо Басё. Осень тысяча шестьсот восьмидесятого года. Ты решил разбавить нейрохирургию хайку, Хьюго?

— Я размышляю о природе формы, мистер Уэйн, — Стрендж вынул трубку изо рта, постучав чубуком по стеклу стойки. — Басё потратил десять лет в хижине у реки Сумида, чтобы понять простую вещь: истинная сила стиха заключается не в том, сколько слов ты в него впихнешь. Сила — в кирэдзи. В режущем слове. В паузе, которая рассекает строку, отсекает все наносное, все жалкие человеческие сопли и оставляет читателя один на один с неотвратимым финалом.

Профессор указал мундштуком вниз, прямо на саркофаг Кента:

— Этот мальчик из Канзаса всю свою жизнь писал дурную, многословную американскую пастораль. Тысячи строф о долге, христианском милосердии, теплых пирогах миссис Кент и святости каждой букашки. Мы же… мы сейчас выступаем в роли Басё. Мы берем скальпель и вырезаем из его сознания лишние слоги. Мы вставляем в его душу то самое кирэдзи. Режущее слово, после которого его мир уже никогда не станет прежним.

— Покажи телеметрию, — холодно бросил Брюс, прерывая поэтические экзерсисы психиатра.

Стрендж тихо хмыкнул, шагнул к пульту и нажал клавишу ввода на тяжелой механической клавиатуре.

Экраны IBM моргнули. Графики альфа- и тета-ритмов развернулись в детальную временную шкалу за последние сорок восемь часов:

— Протокол доктора Квинзель работает шедевром, Брюс. Ее идея совместить споровые пептиды Айсли с поведенческим шоком дала первый чистый срез. Мы крутим ему симуляцию номер один: «Задержка в четыреста миллисекунд».

Стрендж ткнул пальцем в глубокий провал на графике:

— Смотри сюда. Семнадцать часов назад. Во сне он видит химический комбинат. Террорист заносит руку над кнопкой сброса фосгена. Кент рефлекторно пытается скользнуть вперед, обезоружить, сохранить жизнь преступнику. И тут же — удар. Программа блокирует его тайминг на доли секунды. Вентиль срывает. Дети в школе задыхаются.

Профессор повысил голос, в его глазах блеснул хищный восторг вивисектора:

— В этот самый момент споры Памелы запускают острый нейрохимический коллапс. Уровень серотонина падает до нуля. Дофаминовые рецепторы в полосатом теле выжигаются направленным пептидным спазмом. Даже здесь, при минус ста восьмидесяти пяти, его сердечный клапан дал микросокращение! Внутри этого ледяного блока его соматическая система испытала настоящий ад: спазм коронарных сосудов, отек легких и дикую, разрывающую боль в грудине. Его подсознание получило четкий сигнал: милосердие причиняет невыносимые физические страдания. Пощада убивает.

— А обратный контур? — спросил Брюс, вглядываясь в ряды цифровых логов.

— А обратный контур мы дали ему четыре часа назад, — Стрендж довольно осклабился, обнажив пожелтевшие от табака зубы. — Третий сценарий, орбитальная станция. Но на этот раз программа заставила его не колебаться. Он не стал ловить диверсанта за руку. Он прожег ему череп тепловыми лучами на первой же миллисекунде сна, еще на подлете. И мгновенно — инъекция очищенного эндорфина прямо в желудочки мозга через платиновые иглы.

Стрендж постучал ногтем по графику, где зеленая линия резко взмывала вверх ровной плавной дугой:

— Боль ушла мгновенно. Станция спасена. Город внизу сияет огнями. Тишина, покой, абсолютная биохимическая эйфория. Моральный барьер криптонца треснул, Брюс. Впервые за всю его жизнь его мозг испытал чистое, физиологическое наслаждение от превентивного убийства. Его врожденный гуманизм начинает разваливаться на клеточном уровне под ударами собственной вегетативной системы.

Брюс медленно провел рукой в перчатке по гладкому кварцевому триплексу.

В глубине саркофага лицо Кларка Кента оставалось невозмутимым, но теперь Уэйн видел: в уголках плотно сжатых губ залегла тонкая, едва заметная тень напряжения. Титан вел войну с собственным разумом, не зная, что поле боя заминировано его создателями.

— Сколько времени уйдет на полную смену парадигмы, Хьюго? — Брюс повернулся к профессору. — Без академических метафор. Мне нужен точный срок готовности изделия к первому полевому пуску.

Стрендж затянулся трубкой, выпустил плотное облако сизого дыма и прищурился, глядя на потолочные балки:

— Это криптонец, Брюс. Не человек. Его нервная ткань плотнее брони линкора. Чтобы стереть двадцать пять лет канзасского воспитания и перепаять рефлекторную дугу намертво, нам нужно прогнать его через сорок тысяч циклов. Сорок тысяч смертей. Сорок тысяч горящих городов, сорок тысяч мертвых матерей и сорок тысяч раздавленных врагов.

Профессор опустил взгляд на Уэйна:

— От девяноста до ста двадцати суток. Три-четыре месяца непрерывного фармакологического сна. Если ты попытаешься разбудить его раньше… скажем, через месяц — ты получишь кататоника. Его личность расколется на две половины. Он начнет биться в припадках параноидального психоза, путать сон с реальностью и в панике выжигать все живое вокруг себя тепловым зрением. Чтобы этот нож резал ровно и ложился в руку без отдачи, клинок должен остывать в этой воде до конца апреля.

— Конец апреля… — негромко повторил Брюс, и в его глазах зажегся холодный огонь стратегического калькулятора.

Он повернулся к экранам, мысленно накладывая эти сто двадцать суток на карту планеты:

— Это идеальный таймлайн, Хьюго.

Уэйн заговорил мерно, чеканя каждую фразу:

— Сейчас середина января. До конца марта майор Казанцев и ветераны в Москве окончательно возьмут под контроль металлургию Урала, КБ ракетных двигателей и элеваторы Черноземья. СНГ будет упаковано в наши трасты и привязано к сотовым вышкам WayneCom. Мир переварит падение Атлантиды, береговая охрана привыкнет к моим патрулям, а Вашингтон забудет о независимости.

Брюс снова посмотрел на спящего титана за стеклом:

— А в мае девяносто второго года… когда земля прогреется, а в Смолвиле зацветут яблони… наш бог откроет глаза.

— И кем он проснется? — тихо спросил Стрендж, затягиваясь трубкой.

— Оружием, — отрезал Уэйн. — Он проснется цепным псом цитадели. Хищником с ясным умом и непоколебимой уверенностью в том, что его руки должны быть в крови, чтобы его мать могла спокойно встречать рассветы на своей ферме. Он будет защищать эту планету так, как я ему прикажу. Без сомнений. Без жалости. Без лишних слов.

Брюс бросил взгляд на догорающий табак в трубке профессора:

— Помнишь Ёса Бусона, Хьюго? «Тяжелый колокол затих. / Но звуки продолжают плыть, / рожденные цветами».

Уэйн усмехнулся той самой страшной, ледяной усмешкой, от которой даже у бывалого психиатра Аркхема по спине пробежал холодок:

— Мы оборвем этот звон, Стрендж. И звучать здесь будет только наш набат. Увеличивай концентрацию спорового экстракта на пять процентов каждые сорок восемь часов. Контроль телеметрии — круглосуточный.

Брюс развернулся и зашагал по решетчатому мостику к выходу из криогенного зала:

— А мне пора к Памеле. Посмотрим, как продвигается ее ботанический рай и что осталось от генетических фокусов Лекса Лютора.

Переход из криогенного зала в биодинамический сектор минус третьего яруса ощущался как удар мокрым шерстяным одеялом по лицу.

Ледяной, вымороженный озон и радиоактивный холод шахты Кента мгновенно сменились удушливой, влажной, тропической духотой. Здесь не было привычного серого гидробетона: древние своды соляных копей заросли сплошным ковром из мутировавшего изумрудного мха и ползучих побегов плюща, чьи воздушные корни жадно вгрызались прямо в трещины галита.

С потолка, с высоты двадцати футов, непрерывно капал конденсат. Форсунки автоматической гидропоники с коротким, свистящим шипением выбрасывали в воздух плотную взвесь теплой дистиллированной воды, превращая коридоры сектора в мангровые джунгли.

Пахло жирным лесным перегноем, перепревшей листвой, соленым илом, цветущим ночным жасмином и едким, дурманящим соком свежесрезанных стеблей.

В полумраке оранжереи ядовито полыхали фитолампы широкого спектра: багровые, ультрафиолетовые и кобальтовые лучи дрожали на мясистых листьях папоротников размером с лопасти вертолета. На циклопических подвесах покачивались хищные орхидеи с лепестками цвета сырого мяса, а внизу, в круглых титановых чанах с бурлящим питательным раствором, лениво шевелились полупрозрачные корни неведомых гибридов.

Брюс шагнул под свод лиан, раздвигая широкие листья рукой в черной тактической перчатке. Твердый каркас Синестро под водолазкой мгновенно адаптировал терморегуляцию тела, компенсируя скачок влажности и перепад давления.

— Осторожнее с левой лозой, Брюси, — донесся из зарослей бархатный, мурлыкающий женский голос, в котором звенела неприкрытая насмешка. — Это Nepenthes carnifex. Мой маленький чилийский гибрид. Если заденешь усик — она выплюнет в лицо фермент, растворяющий роговицу глаза за полторы секунды. А твои красивые серые глаза мне еще пригодятся.

Лианы впереди бесшумно разошлись в стороны, словно повинуясь невидимому жесту.

Доктор Памела Айсли шагнула навстречу Уэйну прямо по влажной, усыпанной лепестками земле.

Босиком.

На ней был расстегнутый белый лабораторный халат из грубой бязи, густо перепачканный черным торфом, сукровицей растений и пятнами реактивов. Под халатом обтягивало точеное тело ультракороткое шелковое боди цвета майской зелени на тонких бретельках. Ее кожа — алебастрово-белая с едва заметным, мерцающим оливковым отливом — лоснилась от мелких капель испарины. Копна огненно-рыжих волос была небрежно заколота на затылке толстым шипом акации, а с обнаженных ключиц и влажных плеч исходил тяжелый, наркотический аромат цветущей белладонны и феромонов.

Она держала в пальцах с темно-зеленым лаком хирургический пинцет, которым только что препарировала завязь экзотического цветка.

— Добро пожаловать в мой скромный Эдем, завоеватель, — Памела подошла вплотную, заглядывая Брюсу в глаза снизу вверх. Ее изумрудные зрачки с кошачьим прищуром лениво скользнули по его широким плечам и шее. — От тебя разит табаком Стренджа и дешевыми французскими духами нашей бруклинской клоунессы. Харли опять пыталась доказать тебе, что мир вертится вокруг ее детских комплексов?

— Мы закрыли протокол по Нолю-второму, Памела, — ровно ответил Брюс, не отводя взгляда от ее насмешливого лица. — Твои алкалоиды легли в матрицу идеально. Стрендж уже качает пептиды в крио-контур.

— Разумеется, идеально, — фыркнула Айсли, грациозно обходя Уэйна по кругу и проводя кончиками прохладных пальцев по его плечу. — Мои растения не умеют ошибаться. Ошибаются только люди с их нелепыми амбициями. Ты пришел проверить криптонский пасьянс Лютора?

— Показывай, что удалось выжать из его архивов.

Памела поморщилась, словно от зубной боли, и направилась в глубь сектора, махнув ему рукой.

Они вышли к центральной исследовательской зоне. Здесь среди буйства зелени стояли стерильные лабораторные столы из матовой нержавеющей стали, занятые электронными микроскопами Hitachi, центрифугами и тремя массивными цилиндрическими инкубаторами из кварцевого стекла, заполненными мутной питательной взвесью.

Айсли подошла к центральному инкубатору и щелкнула тумблером подсветки.

Внутри стеклянной колбы, плавая в желтоватом физиологическом растворе, колыхалось нечто омерзительное.

Это не было эмбрионом. Это была бесформенная, бугристая масса серовато-белой плоти размером с дыню, густо покрытая твердыми известковыми наростами, хаотично разбросанными зубами и слепыми, затянутыми пленкой глазными яблоками. Нарост судорожно пульсировал, словно пытаясь разорвать стеклянные стенки цилиндра изнутри.

— Вот тебе наследие великого гения Лекса, — с презрением бросила Памела, постучав пинцетом по стеклу. — Лекс Лютор был высокомерным идиотом с калькулятором вместо воображения. Он пытался слепить живого бога из обрывков соскобов кожи и запекшейся крови, которые его наемники выскребли из трещин асфальта после первой драки Кента в Метрополисе. Работал вслепую.

Она повернулась к Брюсу, и ее лицо стало серьезным, почти сердитым:

— У нас есть первоисточник. Мы взяли у Ноля-второго спинномозговой пунктат, чистый клеточный материал костного мозга, эпителий. Но природа смеется над нами, Брюс. Клеточная архитектура криптонца — это биологический тупик для земного репликатора.

— В чем конкретно затык? — Уэйн подошел к микроскопу, на предметном столике которого мерцал синий ультрафиолетовый луч.

— В ядре, — Айсли оперлась бедрами о край стола, скрестив руки на груди. — Кариотип Кента состоит не из хромосом в нашем понимании. Это сверхплотные белково-кристаллические матрицы. Они аккумулируют солнечную энергию с эффективностью фотонного реактора. Когда мы внедряем его ядро в донорскую яйцеклетку или синтетическую бластоцисту, начинается не деление… начинается ядерный пожар.

Памела ткнула пальцем в пульсирующего уродца в банке:

— Без материнской криптонской матрицы, без их родных эмбриональных ферментов земная цитоплазма не выдерживает темпа. Клетки делятся со скоростью раковой опухоли, но дифференциация тканей идет шиворот-навыворот. Вместо костей образуются меловые наросты. Вместо кожи — известковый панцирь. Мозг вырождается в аморфный комок за три недели. Генетический код инвертируется: мы получаем слепого, немого, асимметричного монстра с отрицательным интеллектом и физической силой парового молота. Меловой труп, который через двое суток на воздухе распадается в радиоактивную пыль.

— Значит, клонирование в тупике, — констатировал Брюс, бросив холодный взгляд на деформированную плоть.

— На нынешнем технологическом уровне — абсолютно, — отрезала Айсли. — Чтобы стабилизировать этот геном, нам нужны либо криптонские инкубаторы полного цикла с их родными питательными средами, либо годы фундаментальных исследований. Если мы продолжим форсировать процесс сейчас, мы просто вырастим сотню агрессивных белых калек, которые будут крушить стены бункера и жрать собственный кал.

— Заморозить проект, — приказал Брюс без тени сомнения. — Все образцы ДНК и записи Лютора запечатать в крио-сейфы третьего уровня. Никаких новых попыток оплодотворения. Нам не нужны неуправляемые мутанты. Один бог на цепи — это рабочий инструмент. Дюжина бешеных выродков — системная катастрофа.

Памела облегченно выдохнула, и на ее губах снова заиграла ленивая, довольная улыбка:

— Рада слышать, что твой холодный мозг еще способен отличать перспективные исследования от бессмысленной некромантии. Потому что настоящее чудо, Брюси… настоящее чудо растет не в банках с мясом. Оно растет в земле.

Она взяла его за руку — ее пальцы были удивительно теплыми, пахнущими мускусом и свежей смолой — и потянула за собой в дальний конец оранжереи.

Там, за тяжелой завесой из свисающего мха, открывался огромный сектор, занятый циклопическими стеклянными колоннами высотой в три человеческих роста.

Внутри первой колонны бурлила мутная, темно-зеленая океанская вода, закачанная прямо из атлантических коллекторов. Но по мере того как вода проходила через плотную, губчатую систему корней исполинского дерева с серебристой корой, она меняла цвет. На выходе из нижнего патрубка в стальной чан с хрустальным журчанием лилась абсолютно прозрачная, чистая влага.

Памела подобрала с подставки стеклянный стакан, подставила под струю, заполнила до краев и протянула Уэйну:

— Попробуй.

Брюс взял стакан, поднес к губам и сделал глоток.

Вода была ледяной, мягкой, совершенно лишенной соленого привкуса, с легким, едва уловимым минеральным осадком, напоминающим талую горную воду.

— Ноль целых две сотых процента минерализации, — с гордостью истинного демиурга произнесла Памела. Ее глаза сияли фанатичным зеленым пламенем. — Мой шедевр. Биоинженерные ризофоровые мангры, скрещенные с тканями глубоководных кораллов Ксебела и хлоропластами гигантской секвойи.

Она любовно погладила толстый воздушный корень, оплетавший стеклянную колбу:

— Обычные опреснительные установки требуют гигантских турбин, паровых котлов и сжигания тысяч тонн мазута. Мои мангры работают на чистом фотосинтезе. Они вытягивают хлорид натрия, тяжелые металлы и сульфаты из морской воды через осмотические клеточные мембраны, кристаллизуют соль в твердые минеральные гранулы у основания ствола и выбрасывают наружу миллионы галлонов чистейшей питьевой воды. Одна такая роща на побережье способна напоить целый штат. Бесплатно. Без единого ватта энергии из твоих генераторов.

Брюс медленно опустил стакан на стойку. В его глазах мгновенно защелкали шестеренки геополитического анализа.

— Производительность?

— Один акр взрослых деревьев перерабатывает пятьсот тысяч кубометров морской воды в сутки, — отчеканила Памела. — Но это только половина фокуса, Брюс. Воду нужно куда-то лить. И я знаю, куда.

Она подвела его к низкому деревянному лотку, наполненному сухим, сыпучим кварцевым песком, похожим на грунт африканских дюн или казахских полупустынь.

Айсли опустила ладонь на край лотка, взяла из чашки Петри щепоть темно-изумрудного порошка и развеяла его по сухому песку. Затем брызнула сверху несколькими каплями пресной воды из пипетки.

То, что произошло дальше, нарушало все законы классической ботаники.

Едва влага коснулась песчинок, споры взорвались ростом.

Прямо на глазах Брюса сухой песок покрылся плотным, пружинящим войлоком из микроскопических стебельков мха. Тончайшие ризоиды прошивали толщу грунта на три дюйма вглубь со скоростью плесени, связывая рассыпчатые песчинки в плотный, влажный, темно-бурый пласт. Через тридцать секунд на месте бесплодной дюны лежал квадрат жирного, пахнущего гумусом плодородного дерна.

— Bryophyta terraformis, — прошептала Памела, и в ее голосе прозвучало экстатическое упоение властью над природой. — Споры выдерживают нагрев до шестидесяти градусов по Цельсию и мороз до минус сорока. Они спят годами. Но стоит им получить каплю влаги — они связывают сыпучие пески, запускают симбиотическую фиксацию азота из воздуха и создают плодородный гумусовый горизонт за две недели.

Она повернулась к Уэйну, вплотную прижавшись к его груди. Ее горячее дыхание коснулось его шеи, а изумрудные глаза горели диким, первобытным огнем:

— Ты понимаешь, что это значит? Мы можем взять выжженную Сахару. Мы можем взять мертвые, солончаковые степи твоего любимого Казахстана, где высохло Аральское море и земля покрыта ядовитой солью! Мы сбросим споры с твоих черных самолетов, пустим воду из мангровых рощ по каналам — и через один сезон превратим миллионы квадратных миль мертвой пустыни в цветущие джунгли! В бескрайние поля пшеницы, сои и винограда!

Брюс смотрел на зеленый пласт в лотке, но перед его внутренним взором уже разворачивалась карта планеты.

Это было страшнее ядерных боеголовок. Страшнее орбитальных рельсотронов.

Это было абсолютное продовольственное оружие.

Если Wayne Agriculture сможет превратить выжженные, голодные степи постсоветской Средней Азии и пустыни Северной Африки в цветущие оазисы, то правители этих земель сами приползут на коленях. Они отдадут урановые рудники, отдадут нефтяные скважины, отдадут свои границы и суверенитет за право покупать запатентованные споры Уэйна и опресненную воду из его био-станций. Мир будет жрать из его рук, потому что без его семян земля снова превратится в мертвый солончак за сорок восемь часов.

— Ты гений, Памела, — негромко произнес Брюс, и его ладонь в черной перчатке легла на ее обнаженное плечо, слегка сжав прохладную кожу.

Айсли вздрогнула от этого прикосновения. По ее телу пробежала мелкая, сладкая дрожь.

Она запрокинула голову назад, заглядывая ему в лицо сквозь растрепавшиеся рыжие пряди. Ее губы полуоткрылись, обнажая кончики зубов, а зрачки расширились, упиваясь его холодной, несокрушимой силой:

— Гений плоти… и гений машин, — прошептала она, прижимаясь всем телом к его твердому торсу. — Мы с тобой могли бы уничтожить этот жалкий бетонный мир за одно лето, Брюс. Стереть их вонючие города с лица земли и засеять руины гигантскими лесами. Ты дашь мне мои континенты?

— Я дам тебе Сахару, Памела, — Уэйн наклонился к ее уху, и его голос звучал как бархатный приговор. — И я дам тебе степи от Волги до Алтая. Но расти там будет не то, что захочет твоя дикая флора. Расти там будет то, что прикажет корпорация. Зерно, соя и хлопок для наших фабрик.

— Тиран… — простонала она, но в ее голосе не было протеста — лишь ненасытное, тягучее повиновение силе, превосходящей ее собственную. Ее руки скользнули по его шее, пальцы запутались в коротких темных волосах: — Бесчувственный, холодный тиран…

Она потянулась губами к его губам, источая удушливый, пьянящий аромат феромонов, способных свести с ума роту спецназа.

Но Брюс плавно, с механической точностью перехватил ее запястья, останавливая ее в полудюйме от своего лица. Внутренний изумрудный фильтр кольца мгновенно выжег токсины в воздухе вокруг его носоглотки.

— Сначала первая опытная партия спор, Памела, — холодно произнес он, слегка отстраняя ее. — Десять тонн концентрата для полигона в Приаралье. К концу февраля.

Айсли надула пухлые губы, но в глубине ее изумрудных глаз мелькнула искра глубочайшего, искреннего восхищения. Единственный мужчина на планете, чей пульс даже не участился от ее яда.

— Будут тебе твои споры, железный дровосек, — она отступила на шаг, поправляя халат на плечах с капризной грацией лесной нимфы. — Забирай свои игрушки и уходи. Мне нужно покормить мои орхидеи свежей бычьей кровью.

Брюс развернулся и зашагал к выходу из влажных джунглей.

На выходе из биодинамического сектора затрещал интерком закрытой связи на его поясе. Щелкнула тангента, и в наушнике раздался сухой, напряженный голос начальника внешней безопасности периметра:

— Мистер Уэйн. Говорит пост «Альфа-семь» на поверхности. У нас нештатная ситуация...

Брюс шагнул в прохладный бетонный шлюз:

— Докладывай.

— В антикварной галерее на Четвертой авеню зафиксирован объект с фальшивым бельгийским паспортом. По внешним биометрическим маркерам — стопроцентное совпадение с дочерью Ра’с аль Гула. Она ведет скрытое наблюдение за вашим представительским кортежем.

Брюс медленно провел пальцем по перстню на правой руке. На его губах расплылась хищная, сытая усмешка:

— Талия… Пришла пора проверить, чему учит Лига Убийц в этом сезоне. Не трогать ее. Я разберусь сам.

На верхнем этаже антикварного салона «Ванденберг и сыновья» в деловом центре Готэма царила та особенная, музейная тишина, за которую миллионеры платили не глядя.

За высокими стрельчатыми окнами хлестал злой, косой январский ливень. Капли с глухим дробным стуком разбивались о свинцовые переплеты старинных витражей, смазывая огни вечернего проспекта в мутные желто-серые полосы. Внутри пахло старым полированным дубом, пчелиным воском, сухим пергаментом инкунабул, трубочным голландским табаком и чуть сыроватой шерстью фламандских гобеленов шестнадцатого века, висевших вдоль кирпичных стен.

У массивного резного витринного шкафа стояла женщина.

Она изучала развернутый иллюминированный персидский манускрипт эпохи Сефевидов, держа в руке ювелирную лупу в золоченой оправе. На ней был безупречно скроенный строгий костюм из серого шотландского твида с узкой юбкой ниже колен, шелковая шейная косынка приглушенного винного оттенка и короткий темно-каштановый парик, уложенный в аккуратную волну по европейской академической моде. На груди поблескивал латунный бейдж: «Доктор Клэр Ван дер Меер, Королевский музей изящных искусств, Брюссель».

Она казалась идеальным воплощением педантичного фламандского искусствоведа. Но через отражение в темном витринном стекле ее миндалевидные глаза цвета темного янтаря методично сканировали не миниатюры Исфахана, а перекресток Четвертой авеню внизу.

Там, разрезая дождевую взвесь синими стробоскопами, только что затормозил кортеж из трех черных бронированных лимузинов Wayne Enterprises.

— Седьмая миниатюра — искусная подделка, мадемуазель Ван дер Меер, — раздался за ее правым плечом тихий, глубокий голос. — Мастер Риза Аббаси никогда не использовал лазурит такого грубого помола. А переплетчики шаха Аббаса не сшивали тетради английской вощеной нитью.

Талия аль Гул не вскрикнула.

Ее реакция была отточена столетиями спаррингов в каменных цитаделях Нанда Парбат. За долю секунды, еще не успев обернуться, она сбросила лупу. Правая рука скользнула под отворот твидового жакета: пальцы нащупали скрытую в рукаве пружинную кулису, готовую выщелкнуть тонкий трехгранный стилет из черной керамики прямо в сонную артерию наглеца.

Она не успела сдвинуть лезвие даже на дюйм.

Из темноты за колонной метнулась рука в тонкой черной кожаной перчатке. Движение было нечеловечески быстрым — без разгона, без предварительного сокращения плечевых мышц.

Пальцы Брюса сомкнулись на ее тонком запястье с абсолютной, гидравлической жесткостью пресса.

Скрытый каркас Синестро отозвался едва заметным изумрудным звоном глубоко под тканью пальто, передав усилие твердого света прямо на сустав. Запястье Талии оказалось намертво заблокировано в трех плоскостях. Она попыталась вывернуться через нижний рычаг, но наткнулась на неподвижный стальной монолит — ее сустав скрипнул, сухо намекая, что следующее усилие просто расщепит лучевую кость в щепу.

Брюс шагнул в круг тусклого света от бронзового бра.

На нем было темно-синее шерстяное пальто с расстегнутым воротом и тонкий кашемировый шарф. В его глазах — холодных, серых, лишенных малейшего намека на усталость — не было ни капли удивления. Только ленивая, издевательская скука человека, поймавшего котенка на воровстве сливок.

— И спрячь этот керамический гвоздь, Талия, — негромко произнес он, не ослабляя хватки. — Он звенит на сканерах моих патрулей еще от центрального входа. Твой брюссельский паспорт состряпан талантливо, но швейцарский визовый штамп датирован двадцать восьмым декабря, когда консульство в Антверпене было закрыто на рождественские каникулы. Халтура. Лига мельчает.

Талия замерла. Напряжение в ее теле медленно спало, хотя янтарные глаза полыхнули опасным, смертоносным огнем.

Она медленно выдохнула сквозь зубы, сбросив акцент:

— Ты стал неоправданно груб, Брюс. В прошлую нашу встречу в Каире ты хотя бы подал мне руку, прежде чем перехватить нож.

— В прошлую нашу встречу в Каире ты не пыталась приставить урановый фугас к моим портовым терминалам, — Брюс разжал пальцы.

Он отпустил ее так же спокойно, как и схватил, словно она была не лучшим клинком Лиги Убийц, а случайной прохожей на тротуаре. Затем подошел к дубовому столику, оперся бедром о полированный край и достал из кармана серебряный портсигар:

— Зачем ты здесь?

Талия медленно потерла покрасневшее запястье, с которого еще не сошел ледяной холод его хватки. Она сдернула с головы дурацкий каштановый парик, тряхнув гривой тяжелых, смоляных волос, рассыпавшихся по плечам. В полумраке галереи ее восточные черты — хищный изгиб бровей, высокие скулы и полные, насмешливые губы — казались выточенными из слоновой кости.

— Мой отец наблюдает за тобой, — произнесла она, складывая руки на груди и изучая его взглядом, полным ядовитого любопытства. — Он смотрел прямую трансляцию из Бостона в новогоднюю ночь. Он видел, как голова Меры покатилась по бетонному пирсу.

Она сделала шаг ближе, и в ее голосе прорезался шелест пустынного песка:

— Отец был заинтригован, Брюс. Очень долго он считал тебя всего лишь «Детективом». Благородным мальчиком с травмой, который рядится в броню, чтобы бить карманников в подворотнях и тешить свое уязвленное эго сказками о справедливости. Он ждал, когда ты разобьешь лоб о стену человеческой низости и придешь просить у Лиги яд для очищения мира.

Талия прищурилась, скользя глазами по его широким плечам:

— Но то, что ты устроил за последние два месяца… Это не справедливость. И даже не месть. Ты утопил океанскую цивилизацию в ее собственных желобах, ты за копейки скупаешь советские ядерные заводы, сажаешь головорезов на землю и строишь вокруг планеты решетку из спутников и сотовых вышек. Ра’с аль Гул спрашивает: кто дал тебе право возомнить себя единственным судьей этого мира?

Брюс щелкнул зажигалкой. Сизый дым потянулся к темным балкам потолка.

Уэйн тихо, сухо рассмеялся — звуком, от которого у Талии внутри что-то неприятно сжалось:

— Твой отец? Серьезно? Шестисотлетний маразматик, который каждые пятьдесят лет варит свои дряхлые кости в зеленых помоях Ямы Лазаря и все еще думает, что миром правят тайные ордена с саблями и склянками чумных бактерий?

Брюс затянулся, глядя на нее сквозь дым:

— Передай папаше: его время вышло еще в эпоху паровых двигателей. Он опоздал на пару веков. Пока он сидит в своей каменной норе на границе Пакистана и грезит о «великом очищении огнем», я купил титан для обшивки орбитальных рельсотронов. Пока он тренирует фанатиков фехтовать на катанах в шелковых шароварах, мои юристы переписывают военный бюджет Соединенных Штатов, а спутники «Гефест» берут его горы в прицел вольфрамовых стрел.

Уэйн сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

Талия не отступила, но ее подбородок невольно вздернулся выше под тяжестью его взгляда:

— Чего он хочет от меня, Талия? Опять предложить мне стать «Наследником Демона»? Взять тебя в жены, сесть на ковер в пустыне и вместе с ним травить колодцы в бедных деревнях? Скажи ему, что я не размениваюсь на феодальную чушь. Я не разрушаю цивилизацию. Я забираю ее под свой контроль. И если Лига сунет хоть один свой кривой кинжал в сторону моих заводов в Салде или моих складов в Вирджинии — я не стану вызывать Ра’са на дуэль чести. Я просто сброшу на его цитадель трехтонную болванку со второй космической скорости. И закатаю его хваленые Ямы в три слоя гидротехнического бетона.

В полумраке салона повисла гулкая, натянутая тишина.

Талия смотрела на него снизу вверх, и ее дыхание стало чуть глубже.

Она знала десятки тиранов, султанов, полевых командиров и генералов. Но этот человек был другим. В нем не было фанатизма ее отца, не было безумного блеска пророков апокалипсиса. В Брюсе Уэйне дышал абсолютный, математически безупречный расчет. Он превзошел Ра’с аль Гула не в жестокости — он превзошел его в масштабе. Ее отец хотел вернуть землю в первобытное состояние; Брюс превращал ее в гигантский, дисциплинированный часовой механизм, где каждой шестеренке было назначено свое место.

И эта чудовищная, сокрушительная воля притягивала ее с неотвратимостью гравитационного колодца.

— Значит, ты прикажешь своим наемникам у входа надеть на меня наручники? — Талия криво усмехнулась, расстегивая верхнюю пуговицу твидового жакета. — Отправишь меня в свои соляные шахты, о которых шепчутся в портах? Будешь выбивать из меня координаты баз Лиги?

Брюс окинул ее взглядом — медленным, оценивающим, откровенно насмешливым.

— Наручники? Зачем так вульгарно, дорогая? Ты потратила три дня, чтобы выправить бельгийские документы, нацепить этот ужасный костюм и прилететь в мой город под дождем. Было бы верхом невоспитанности отправить даму в карцер натощак.

Он затушил сигарету в старинной бронзовой пепельнице на столике и плавно поправил кашемировый шарф:

— На углу Четвертой авеню есть ресторан «Брюссель». Закрытый зал на втором этаже. Никаких микрофонов, живой струнный квартет, свежие мидии в белом вине с чесноком, фламандские вафли и темный траппистский эль десятилетней выдержки.

Уэйн протянул ей согнутую в локте руку:

— Пойдем, мадемуазель Ван дер Меер. Обсудим условия безоговорочной капитуляции твоего папаши за приличной трапезой. Заодно расскажешь, насколько бельгийская кухня превосходит сухой паек в пещерах Гиндукуша.

Талия замерла на секунду, глядя на его протянутую руку.

На ее чувственных губах медленно расплылась настоящая, опасная, искренняя улыбка дочери правителя, принявшей вызов равного хищника.

Она смахнула пылинку с твидового лацкана и легко опустила узкую ладонь на его предплечье, ощутив под тканью пальто непоколебимую жесткость скрытой брони:

— Если мидии окажутся несвежими, Брюс… я все-таки всажу тебе этот керамический стилет под ребро.

— Договорились, — усмехнулся Уэйн, увлекая ее к выходу на залитую дождем улицу. — Но сначала придется допить эль.

Тяжелый черный вертолет с приглушенным свистом турбин сел на растрескавшийся бетон заброшенного товарного терминала на границе округа Колумбия и Мэриленда.

Винты еще замедляли свой бег, рубя сырой январский воздух тяжелыми хлопками, когда боковая сдвижная дверь отъехала в сторону. В лицо Брюсу ударил пронизывающий ночной сквозняк, пахнущий прошлогодней прелой травой, мокрым гравием, гарью дизелей и ружейным нагаром.

Вокруг ангаров раскинулось глухое кольцо оцепления.

В темноте перемигивались инфракрасные маяки. Три тяжелых бронетранспортера БТР-80, перекрашенных в матовый графит «Авангарда», стояли с заведенными двигателями, наглухо перекрывая подъездные пути к центральному пакгаузу. Из спаренных крупнокалиберных пулеметов торчали расчехленные стволы, а в желтых конусах армейских прожекторов мерцала мелкая, липкая водяная пыль.

Но прямо под полозьями вертолета пахло совсем не войной.

В воздухе висел странный, тошнотворный, неестественно резкий треск — словно в трех шагах непрерывно горел гигантский сахарный леденец, щедро сдобренный озоном и жженым кремнием. Воздух покалывал кожу лица миллионами микроскопических иголок статического электричества; волосы на затылке Брюса встали дыбом.

Слейд Уилсон ждал его прямо у трапа.

Одноглазый наемник был в полном боевом облачении: черно-оранжевая титано-прометиумная броня, иссеченная свежими царапинами, тяжелый штурмовой дробовик на одноточечном ремне за спиной и пара автоматических пистолетов на бедрах. Шлем висел на разгрузке, открывая седую щетину, глубокую сетку шрамов и черную повязку на правой глазнице. Слейд неторопливо сбивал влажную глину с массивного наколенника коротким армейским тесаком, держа в углу рта толстую кубинскую сигару «Ромео и Джульетта».

— Заглуши свои микрофоны, Брюс, — хрипло бросил Детстроук вместо приветствия, даже не вынимая сигары из зубов. Его единственный уцелевший глаз цвета мутной стали впился в лицо Уэйна. — Выруби персональные радиометки и отключи спутниковый канал своего гения-загадочника. То, что лежит в третьем пакгаузе, не должно попасть в логи «Уэйнкома». Если Нигма случайно перехватит эту телеметрию, он от восторга сожрет собственную клавиатуру и сломает нам всю маскировку.

Брюс спрыгнул на мокрый бетон. На нем была темная штурмовая куртка без знаков различия поверх номексовой водолазки. Зеленый перстень на пальце едва заметно потеплел, реагируя на странное электромагнитное возмущение, гулявшее по взлетной площадке.

Уэйн щелкнул тумблером на предплечье, наглухо отсекая передатчики телеметрии:

— Я бросил Талию посреди дегустации траппистского эля, Слейд. Твое экстренное сообщение пришло на закрытую пейджерную линию с грифом абсолютной тревоги. Говори быстро и по делу: что натворила группа зачистки?

— Группа зачистки сработала по уставу, — Слейд сплюнул табачную крошку под ноги и развернулся, приглашая Уэйна следовать за собой в сторону склада. — Мы вели ревизию наследства твоего Субъекта Ноль-ноль-один. Того самого придурка в хромированном тазу вместо шлема. Кристофера Смита. Миротворца.

— У этого психопата с комплексом святого был папаша. Огги Смит. Старый нацист, расист и лидер ку-клукс-клановской ячейки в лесах Вашингтона. Мы думали, старик просто клепал для сыночка разрывные пули и хромированные шлемы с ультразвуковыми пищалками в подвале своего ранчо. Обычный оружейный маньяк на пособии у ветеранского фонда. Час назад саперы вскрыли его третий подземный бункер, замаскированный под септик.

Слейд остановился перед огромными раздвижными воротами склада, запечатанными тройными контурами сигнальных растяжек:

— Старик Огги не был простым слесарем, Брюс. Старик двадцать лет потрошил обломки внеземных тарелок, которые с пятидесятых годов падали в глухих лесах Орегона и Невады. И он собрал то, от чего у моих яйцерезов отвисли челюсти.

Уилсон приложил электронный ключ к терминалу. Тяжелые створки со скрежетом поползли в стороны.

Внутри склада не было освещения, кроме четырех мобильных галогеновых вышек, направленных в самый центр бетонного зала.

По периметру лежали мешки с песком, за которыми залегли восемь бойцов «Авангарда» с тяжелыми гаусс-винтовками и гранатометами на сошках. Все до единого — в глухих противогазах и герметичных костюмах радиационной защиты.

А в центре на пустом бетонном полу стоял он.

На первый взгляд это выглядело нелепо и убого, как реквизит из третьесортной телепередачи: массивный двухстворчатый стенной шкаф из тусклого серого дюралюминия и меди, высотой футов в восемь. Но стоило подойти ближе, как иллюзия рассыпалась.

Поверх металла вились чудовищно сложные квантовые контуры — плоские шины из неизвестного синеватого сплава, собранные в фрактальные узлы, и ламповые модули с пульсирующим внутри фиолетовым газом. Створки шкафа были распахнуты настежь.

Но внутри не было ни полок, ни вешалок, ни задней стенки.

В проеме шкафа висела вертикальная пленка абсолютной, зеркальной тьмы, по поверхности которой с шипением разбегались концентрические золотисто-зеленые круги. От нее исходил тот самый сладкий, карамельный запах жженого сахара и озона.

Пространство перед шкафом рябило: лучи прожекторов уходили внутрь этой тьмы и не возвращались, пропадая в пустоте, словно свет всасывала миниатюрная черная дыра.

Брюс замер в пяти шагах от порога.

Его дыхание застыло в грудине. Зеленый перстень на пальце вспыхнул — не по воле хозяина, а рефлекторно, выставив вокруг Уэйна тончайшую пленку изумрудного экрана, защищая его нервную систему от чудовищного радиационного и гравитационного шума, исходящего из шкафа.

— Что это? — тихо спросил Брюс.

— Дверь, — Слейд подошел к пульту саперов, где на мониторе полевого комплекса светился искаженный видеосигнал. — Стабильная пространственно-временная червоточина. Старик Смит называл это «квантовой карманной комнатой», но этот дурак сам не понимал, что построил. Он думал, что использует шкаф как безопасный сейф для своего арсенала и белых капюшонов. А на деле…

Уилсон ткнул пальцем в экран монитора:

— Двадцать минут назад мои саперы загнали туда оптоволоконный зонд на титановом тросе. Длина прохода — ровно шесть дюймов. За порогом — гравитация один и ноль две сотых g. Давление — семьсот пятьдесят миллиметров ртутного столба. Воздух пригоден для дыхания: азотно-кислородная смесь с чуть повышенным содержанием аргона. Радиационный фон в пределах нормы.

Слейд перевел единственный глаз на Брюса, и его зрачок сузился:

— Но это не Канзас, парень. И даже не наша планета. Зонд передал панораму на пятьдесят ярдов вперед. Там… чужое небо, Брюс. Фиолетовый оттенок с двумя спутниками на горизонте. И архитектура. Циклопические террасы из черного полированного базальта, уходящие за облака. Ни людей, ни животных датчики пока не зафиксировали. Либо это параллельная ветка нашей Земли, пережившая совершенно другую историю… либо это портальная система в другую вселенную. Карманный мост между мирами, работающий от пальчиковых аккумуляторов внеземной сборки.

Брюс стоял неподвижно.

В огромном мертвом ангаре повисла давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием квантовой пленки да шорохом дизель-генераторов за стеной.

В голове молодого тирана, где до этой секунды царил идеальный, стерильный порядок, рухнула шахматная доска.

Все его расчеты. Все планы на 1992 год.

Он потратил месяцы на то, чтобы выстроить безупречную систему гегемонии: он утопил Атлантиду, сломал генералов Пентагона, купил Конгресс, загнал советскую металлургию и хлеб в офшорные трасты, запустил конвейер перепрошивки Супермена и подвесил над планетой рельсотронные спутники. Он запечатывал этот шар в стальную броню своей воли.

И вдруг прямо посреди пригорода Вашингтона открылась дыра в бесконечность.

Шкаф. Нелепая жестяная коробка, взламывающая ткань мироздания.

На мгновение в душе Уэйна шевельнулся ледяной, первобытный холод. Если эта дверь открыта здесь… сколько таких дверей существует во вселенной? Что, если завтра из этой зеркальной темноты выйдет не растерянный разведчик, а армада существ, для которых его орбитальные вольфрамовые стрелы и титановые бронежилеты покажутся кремневыми ружьями дикарей?

Но страх прожил в его мозгу ровно три десятых секунды.

Холодный, ненасытный, расчетливый гений диктатора мгновенно перемолол ужас в чистую математику возможностей.

Глаза Брюса потемнели, заблестев тем самым страшным, волчьим блеском, перед которым капитулировали короли и сенаторы.

Мультивселенная.

Это была не просто угроза. Это был колоссальный, бездонный, неисчерпаемый клондайк.

Ресурсы базовой Земли были конечны: титан, уран, нефть, пресная вода рано или поздно потребовали бы жесткого нормирования. Но если за этой дверью лежит целый девственный мир… или тысячи миров…

Это означало бесконечную энергию. Новые металлы. Невиданные технологии. Плацдармы для эвакуации, если космос однажды пошлет на Землю настоящий космический флот вторжения. Тот, кто держит в руках ключ от Мультивселенной, перестает быть просто земным властелином. Он становится демиургом.

Брюс медленно выдохнул. Его плечи расправились, изумрудный свет перстня под перчаткой погас, повинуясь воле хозяина.

— Кто знает об этом объекте? — голос Уэйна прозвучал сухо, жестко, как лязг затвора.

— Шесть человек штурмовой группы, — отчеканил Слейд, вынимая сигару изо рта. — Все — мои ветераны с закрытыми контрактами в Либерии и Анголе. Они держат язык за зубами, пока я плачу им золотом. Саперы проверены лично.

— Отлично, — Брюс подошел к Уилсону вплотную, глядя ему прямо в немигающий глаз. — Слушай боевой приказ.

Уэйн заговорил быстро, вбивая распоряжения с точностью штабного генерала:

— Первое. Объект немедленно опечатать. Накрыть этот склад тремя слоями экранирующих свинцовых кессонов и медной сеткой Фарадея толщиной в палец. Загнать сюда мобильные глушители всех радиочастот. Снаружи комплекс замаскировать под химический могильник Министерства энергетики: знаки биологической опасности, колючая проволока, патрули с дозиметрами. Ни одна живая душа не должна подойти к этому забору ближе чем на полмили.

Слейд коротко кивнул:

— Сделаем до рассвета. Дальше?

— Второе. Периметр внутри ангара, — Брюс указал рукой на открытый зев квантового шкафа. — Развернуть две спаренные стационарные гаусс-установки на прямую наводку прямо в створ портала. Сенсоры движения, тепловые датчики, доплеровские радары. Если из этой пленки высунется хоть один палец, хоть одна пылинка без нашего кода допуска — батареи открывают огонь урановыми иглами без предупреждения. Распылить в атомы все, что попытается выйти наружу.

— А разведка? — прищурился наемник, и на его изуродованном лице прорезался опасный охотничий оскал. — Мы ведь не оставим эту дверь закрытой, Брюс? Ты не из тех, кто запирает сейф с сокровищами и уходит спать.

— Разведка начнется через сорок восемь часов, — отрезал Уэйн. — Сформируй группу из четырех человек. Лучшие следопыты, специалисты по выживанию в агрессивных средах и физик-ядерщик с допуском уровня «Омега». Связь только по оптоволокну, никаких радиосигналов. Зондирование на глубину не более двухсот ярдов: пробы атмосферы, замеры радиации, геология, образцы грунта. Командовать группой будешь лично.

Слейд затянулся сигарой, выпустив струю дыма прямо в колышущуюся золотую пленку червоточины:

— Черт возьми, Уэйн… Я воевал в джунглях Вьетнама, резал повстанцев в Мозамбике, охотился на мутантов в Атлантике. Но лезть в чужую вселенную через шкаф нацистского слесаря… В этом дерьме есть определенный стиль.

— Это не стиль, Слейд. Это экспансия, — Брюс повернулся к выходу из ангара.

Он остановился на пороге, бросив последний взгляд на трещащий фиолетовыми искрами квантовый контур. На его губах застыла ледяная, надменная усмешка человека, перешагнувшего границы человеческого масштаба:

— Эта планета стала слишком тесной для одной корпорации, Уилсон. Пора посмотреть, что нам может предложить остальное мироздание.

Брюс шагнул в холодную январскую ночь.

Глава 38

Бетонный капонир на минус втором этаже полигона «Авангарда» в Мэриленде напоминал скотобойню, переоборудованную под нужды артиллерийского арсенала.

Здесь не было вентиляции в привычном смысле — только ревущие на полных оборотах вытяжные улитки под потолком, которые едва справлялись с сизым, дерущим горло смогом. Воздух стоял тяжелый, спертый, сваренный из едкой пороховой гари, машинного консерванта «Баллистол», хлорированной воды из дезинфекционных ванн и застарелого запаха мокрого кевлара, прелого пота и тухлого соленого ила.

В дальнем конце галереи грохотал стрелковый рубеж. Спаренный пулемет ДШК на тумбовой установке выплевывал тяжелые патроны 12,7 миллиметра длинными, рваными очередями: грохот выстрелов бил по барабанным перепонкам даже сквозь полимерные беруши, пустые гильзы с визгливым звоном сыпались на рифленое железо настила, а полудюймовые бронеплиты на мишенной позиции раскалывались с сухим треском ломающегося льда.

Слейд Уилсон стоял посреди залитого тусклым светом тренировочного круга, заложив руки в перчатках за спину.

Черно-оранжевая титано-прометиумная броня сидела на нем как вторая кожа — иссеченная глубокими рисками, со следами пороховых ожогов на нагруднике. Шлем Детстроука лежал на опрокинутом деревянном ящике из-под мин, открывая жесткое лицо: короткий седой ежик, глубокие шрамы на скуле и черную повязку на месте правого глаза. В углу рта дымила короткая кубинская сигара.

В пяти шагах от него тяжело, со свистом переводил дух мета-пехотинец по кличке Таран.

Громила ростом за два метра щеголял голым торсом, по которому крупными буграми перекатывалась темно-серая, похожая на выдубленную носорожью кожу кинетическая дерма. На его груди еще дымились свежие свинцовые лепешки от пистолетных пуль, сплющившихся о плоть, но сам Таран стоял, широко расставив ноги, и тупо, злобно скалился.

— И это всё, одноглазый? — прохрипел мутант, сплевывая на бетон вязкую кровавую слюну. — Твой свинец меня даже не царапает. Уоллер в Белль-Рив три года лупила меня кувалдами по ребрам, чтобы проверить предел. Я держу попадание из гранатомета в упор. Твои игрушки — дерьмо.

Слейд даже бровью не повел. Огонек сигары вспыхнул чуть ярче.

— Ты держишь кинетический удар, тупица, — спокойно, без тени злости произнес Уилсон. — Твоя кожа гасит осколки. Но твои мозги внутри черепа плавают в той же самой спинномозговой жидкости, что и у любого недоноска из трущоб.

Детстроук сорвался с места без замаха, без предупреждения.

Человеческий глаз не успел бы зафиксировать рывок: суперсолдатская сыворотка разогнала рефлексы Слейда до звона в висках. Он не стал бить кулаком в каменную грудь. Тяжелый приклад штурмового дробовика «Ремингтон», висевшего на одноточечном ремне, описал короткую дугу снизу вверх и с глухим хрустом врезался Тарану точно под нижнюю челюсть — в основание сонной артерии и блуждающего нерва.

Кинетическая броня поглотила внешнее повреждение, но резонансная волна сотрясла черепную коробку.

Глаза двухметрового великана закатились. Ноги Тарана мгновенно превратились в вату, вестибулярный аппарат отключился, и полутонная туша с оглушительным грохотом рухнула плашмя на бетон, судорожно скребя ногтями рифленое железо.

— Первый пошел, — бросил Слейд, даже не взглянув под ноги.

Он повернулся к двум фигурам, сидевшим на корточках у сырой стены капонира под прицелом караульных.

Это были атланты из мятежного клана Ксебела, взятые живьем во время декабрьской бойни на отмелях Чесапика. На них были надеты тяжелые компрессионные гидрокостюмы из вулканизированной резины, плотно стянутые медными заклепками. Из расстегнутых шейных воротов жадно высовывались багровые жаберные щели, тяжело трепетавшие в сухом, загазованном воздухе базы. Жабры приходилось каждые двадцать минут поливать ледяной водой из пластиковых шлангов, иначе амфибии начинали биться в удушливых судорогах.

Один из них — с гребнем жестких плавников вдоль бритой головы и черными провалами акульих глаз — оскалил двойной ряд треугольных зубов и с шипением метнулся вперед, вытягивая когтистые лапы к горлу наемника.

Слейд не сделал даже шага назад.

Его левая рука в прометиумовой перчатке перехватила выставленную лапу ксебельца в воздухе, а правая намертво впилась в дыхательный ворот костюма, прямо поверх жаберной пластины. Уилсон с силой провернул пальцы, передавливая чувствительные слизистые лепестки.

Атлант взвыл — звук был похож на скрежет пилы по ржавой жести. Он рухнул на колени, судорожно зажимая пережатое горло, из его пасти брызнула прозрачная сукровица.

— Слушайте меня внимательно, селедки, — прохрипел Слейд, наклоняясь к самой морде амфибии так, чтобы тот почувствовал вонь табачного перегара. — Ваша королева Мера сдохла на пирсе в Бостоне. Ее башка сейчас плавает в банке с формалином на тридцать третьем этаже башни Уэйна. Ваш хваленый флот либо перебит, либо жрет падаль под надзором Нанауэ. Вы здесь — не военнопленные. Вы — мясо, которое купили за две бочки пресной воды и обещание не отдавать вас на вивисекцию Стренджу. Будете дергаться — я лично вскрою ваши компрессионные клапаны и оставлю вас сохнуть на плацу под полуденным солнцем. Поняли, твари?

Второй ксебелец, сидевший у стены, торопливо втянул когти и мелко, испуганно закивал, прижимая плавники к черепу.

В капонире наступила тишина, нарушаемая лишь гулом вытяжки да тяжелым хрипом приходящего в себя Тарана.

Из тени стрелковой галереи неторопливо вышел невысокий, жилистый мужчина лет сорока пяти.

Капитан Васкес по прозвищу Седой.

На нем был выцветший штурмовой комбинезон без знаков различия, короткая седая щетина и выжженные африканским солнцем, абсолютно спокойные глаза человека, который командовал наемными батальонами в Анголе, резал повстанцев УНИТА в зарослях буша и не испытывал никаких иллюзий по поводу рода человеческого. На бедре Васкеса висела потертая кобура с надежным кольтом сорок пятого калибра, а в зубах была зажата незажженная спичка.

Следом за ним вышли двое контрактников «Авангарда»: здоровенный штурмовик с позывным Кувалда, тащивший на плече тяжелый чехол с реактивным пехотным огнеметом, и щуплый, цепкий связист по кличке Искра с портативным пеленгатором на разгрузке.

— Жестко ты их, полковник, — негромко произнес Васкес, перекатывая спичку из одного угла рта в другой. — Мета-парень еще полчаса будет блевать желчью от контузии, а рыбы после твоих захватов вообще заикаться начнут.

— Нормально, — отрезал Слейд, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — В гробу они должны быть послушными. Потому что туда, куда вы отправляетесь через три часа, нормальные люди не ходят даже за миллион баксов.

Уилсон подошел к ящику с боеприпасами, оперся о него кулаком и обвел собравшихся единственным глазом:

— Слушайте вводную. Майор Казанцев сейчас держит Москву и выбивает долги из советских заводов, поэтому разгребать это дерьмо предстоит вам. Задача — не рейд по тылам и не штурм высоты. Мы открываем дверь.

— Какую еще дверь? — прохрипел с пола Таран, садясь и ощупывая гудящую челюсть.

— В другой мир, громила, — осклабился Слейд. — Буквально. Параллельная реальность. Квантовая дыра в соседнее измерение. Нашли в схроне одного мертвого нациста в лесах Вашингтона. Что там за порогом — никто не знает. Зонд передал нормальное давление, воздух и кусок базальтовых руин. Но если там сидит что-то зубастое — оно попытается сожрать вас в первую же секунду контакта.

В капонире повисла плотная, звенящая пауза.

Даже атланты замерли, насторожив плавники. Васкес медленно вынул спичку изо рта, повертел ее в пальцах и тихо хмыкнул:

— Шансы вернуться?

— Пятьдесят на пятьдесят, — честно сказал Уилсон. — Если за порогом окажется радиационный ад, ядовитый газ или армия чудовищ — вас перемелет быстрее, чем операторы успеют дернуть аварийный рубильник. Оплата: по двести тысяч долларов золотом на швейцарские счета семьям каждого человека. Амфибиям — личные паспорта граждан Панамы, амнистия за войну в Чесапике и цистерна очищенной морской воды в пожизненное пользование. Но есть одно правило.

Слейд расстегнул кобуру на правом бедре, обнажив рукоять крупнокалиберного «Дезерт Игла»:

— Если кто-то из вас зассыт у порога. Если кто-то попытается бросить трос связи, повернуть назад без приказа Васкеса или проявит панику — я лично всажу вам сорок четвертый калибр прямо в затылок еще до того, как вы успеете переступить створ ворот. Я доходчиво объясняю?

— Вполне, — спокойно отозвался Седой. — Контракт есть контракт. В Родезии платили меньше, а дерьма было не меньше. Кто в звене?

— Ты — командир группы, — Слейд ткнул пальцем в Васкеса. — Кувалда берет тяжелый огнемет и гаусс-винтовку: если встретите органику, жечь без предупреждения. Искра держит оптоволоконный провод и контролирует телеметрию. Таран идет первым номером в авангарде — пускай его каменная шкура ловит кинетику, если по вам начнут стрелять из засады. Амфибии — следопыты: у этих тварей боковое зрение и слух лучше, чем у корабельных гидролокаторов. Они чуют вибрацию грунта за полмили. Всего шестеро.

Слейд махнул рукой караульным:

— Закатить контейнеры!

Тяжелые стальные двери в глубине капонира разошлись со скрежетом. Двое техников в серых комбинезонах вкатили на гидравлических тележках шесть тяжелых герметичных кофров с белыми трафаретами «WAYNE TECH: ADVANCED DEFENSE».

Крышки кофров откинулись с шипением стравленного азота.

Внутри лежала экипировка, аналогов которой мир еще не видел.

Экспериментальные штурмовые экзокостюмы из прессованного карбида бора и номекса, выкрашенные в матовый графитовый оттенок. Никаких открытых участков кожи: сочленения суставов закрыты гибкими пластинами из жидкой брони, на груди — слоты под датчики физиологического состояния IBM.

Шлемы — глухие сферы с бронированными золочеными забралами, куда проецировались тепловизионные сетки и показания дозиметров. К каждому ранцу крепился ребризер замкнутого дыхательного цикла, рассчитанный на шесть часов автономной работы в условиях заражения нервно-паралитическими газами или полного вакуума.

А поверх всего этого крепились массивные катушки с оптоволоконным кабелем в титановой оплетке.

— Никакого радиоэфира за порогом, — пояснил Слейд, пока бойцы молча, привычными движениями начали натягивать броню. — Мы не знаем, какие помехи гуляют в той вселенной. Связь пойдет по проводу. Трос толщиной в палец, разрывная нагрузка — четыре тонны. Он тянется прямо от наших терминалов в ангаре до передатчика на спине Искры. Вы идете на поводке, парни. Шаг в сторону — и связь с Землей обрывается навсегда.

Кувалда с лязгом защелкнул бронеплиту на груди, проверил подачу топливной смеси в огнеметном ранце и усмехнулся сквозь фильтр маски:

— Поводок так поводок, полковник. Лишь бы черти по ту сторону горели так же весело, как партизаны в Мозамбике.

Атланты без лишних слов натянули поверх своих гидрокостюмов тяжелые кевларовые панцири. Их глаза под стеклами забрал горели мрачным, хищным огнем обреченных.

Васкес последним защелкнул фиксаторы шлема. Из динамика внешней связи раздался глухой, искаженный вокодером голос капитана:

— Группа «Зеро-Один» к выходу готова. Веди нас к своей шкатулке, Уилсон. Посмотрим, какого черта спрятал старик Смит на том конце Вселенной.

Слейд сплюнул окурок, растер его подошвой армейского ботинка и натянул свой двухцветный шлем:

— По машинам. Брюс уже ждет у терминала. И поверьте мне, ребята… злить мистера Уэйна сегодня — куда опаснее, чем шагнуть в преисподнюю.

Внутри пакгауза номер три стоял такой могильный, глухой холод, от которого за секунды немели пальцы даже в утепленных стрелковых перчатках.

Бетонный складской ангар превратили в герметичный саркофаг. Стены и своды перекрытий были намертво зашиты в три слоя полудюймовых свинцовых плит, стыки которых саперы проварили свинцовым припоем вручную. Поверх свинца шла сплошная, тяжелая оплетка из плетеной медной сетки Фарадея толщиной в большой палец, заземленная на четыре глубоких шурфа, уходящих в водоносный горизонт на сорок футов вниз.

Здесь пахло паленым кремнием, машинным маслом, кислым свинцом и тем самым тошнотворным запахом жженого сахара и статического озона, от которого во рту стоял металлический привкус раскушенной медной монеты.

В углах ангара молотили на полных оборотах два тяжелых армейских дизель-генератора «Катерпиллар». От их надрывного воя дрожали переборки, выхлопные трубы стравливали сизый угарный дым в гибкие рукава наружной вентиляции, а толстые силовые кабели, толщиной с руку взрослого мужчины, вились по мокрому бетону к центру зала.

Желтые конусы аварийных прожекторов на треногах выхватывали из темноты главный огневой рубеж.

Прямо напротив раскрытых створок квантового шкафа, на расстоянии тридцати ярдов, стояли на гидравлических опорах две спаренные стационарные гаусс-установки калибра 30 миллиметров. Массивные ребристые стволы с электромагнитными катушками смотрели точно в зев портала, не шевелясь. На бортах орудий тускло помаргивали зеленые огоньки заряженных конденсаторов; к казенникам тянулись широкие ленты тяжелых снарядов — полуфунтовых урановых игл в полимерных поддонах, готовых при малейшей команде за три секунды превратить квадратный метр пространства перед собой в светящуюся плазменную пыль. Расчеты в штурмовых касках и наушниках замерли за бронещитами, положив руки на тумблеры электроспусков.

Брюс Уэйн медленно обходил конструкцию по кругу.

На нем была глухая черная штурмовая парка без знаков различия поверх номексовой водолазки. Под плотной тканью изумрудный вантовый каркас Синестро держал ребра и левое предплечье в идеальной неподвижности, но сейчас перстень на пальце пульсировал с необычной, тревожной частотой. Твердый свет кольца непрерывно фильтровал жесткое фоновое излучение, исходившее от инопланетного железа.

Слейд стоял чуть поодаль, оперевшись на приклад своего дробовика, не снимая двухцветного матового шлема.

— Не единая железка, — негромко произнес Брюс, остановившись у левого борта конструкции. Его пальцы в тонкой черной коже осторожно коснулись ребристой медной шины, уходящей в основание шкафа. — Этот старый нацист Огги Смит не строил портал с нуля. У него не хватило бы мозгов даже на то, чтобы рассчитать фазовую синхронизацию поля.

Уэйн чуть наклонился, разглядывая пульт управления, смонтированный прямо на боковой дюралюминиевой стенке:

— Он нашел модульную навигационную консоль. Шкаф — это просто интерфейсный переходник, дверная коробка. А вот этот блок… — Брюс указал на массивный корпус из тусклого серо-голубого сплава, густо усаженный ламповыми каскадами с пульсирующим фиолетовым газом, — это маршрутизатор Мультивселенной. Межпространственный коммутатор.

— И на что он был настроен, босс? — глухо донесся из-под шлема голос Детстроука.

— На одну-единственную конкретную частоту, — Брюс провел ногтем по затертому медному лимбу с грубыми насечками, выбитыми зубилом. — Старик Смит крутил ручки наугад, пока лампы не вошли в резонанс. Он зафиксировал этот контур наглухо, залив контакты шеллаком, потому что боялся сбить настройку. Этот шлюз ведет строго в один конкретный мир. В один конкретный сектор.

Брюс выпрямился и повернулся к шеренге бойцов.

Группа «Зеро-Один» стояла в пяти шагах от орудийной линии. Шесть тяжелых, глухих фигур в графитовых экзокостюмах Wayne Tech казались монолитными статуями. Никаких лиц — только зеркальные золоченые забрала шлемов, отражающие желтый свет прожекторов. Спины наемников горбились под ранцами ребризеров и навесным оборудованием. На разгрузке связиста Искры висела тяжелая стальная рама, от которой к напольному барабану тянулся бронированный оптоволоконный трос в гибкой титановой оплетке.

Капитан Васкес сделал шаг вперед. Подошвы его тяжелых штурмовых ботинок глухо скрипнули по бетону.

— Инспекцию завершили, мистер Уэйн, — голос Седого в динамике внешнего вокодера звучал ровно, чуть хрипло, без единой нотки сомнения. — Системы жизнеобеспечения в норме. Огнеметы заправлены напалмовой смесью под давлением двадцать атмосфер. Дозиметры откалиброваны. Мы готовы зайти за порог.

Брюс подошел к капитану почти вплотную. Серые глаза миллиардера были холодными, как лед на поверхности январского Гудзона:

— Слушай боевую задачу, Васкес. Внимательно. Никаких вольностей. Никакой армейской бравады.

Уэйн заговорил тихо, вбивая каждое слово, как тяжелый анкерный болт:

— Глубина проникновения — строго двести ярдов от светового среза портала. Не двести один. Не двести пятьдесят. Двести. Искра фиксирует кабельный маяк на выходе из шлюза. Дальше движетесь клином: Таран идет на острие, принимает кинетический контроль, атланты прикрывают фланги и сканируют сейсмику грунта. Кувалда держит тыл с огнеметом.

Брюс ткнул перчаткой в нагрудную пластину капитана:

— Ваша цель — не завоевание и не контакт с туземцами. Мне нужны физические пробы. Герметичные контейнеры: забор воздуха на высоте трех футов от земли, керны грунта на глубину штыка, образцы растительности, если она там есть. Сканирование электромагнитного спектра и непрерывная съемка по оптоволокну на наши терминалы. Если вы обнаружите полезные ископаемые, следы тяжелых металлов или источники чистой энергии — фиксируете координаты и отходите.

— А если нарвемся на местных? — сквозь фильтр маски пробасил Таран, лениво разминая каменные кулаки.

— Никаких переговоров, — отрезал Брюс, даже не взглянув на мета-пехотинца. — Если объект проявляет агрессию — открываете огонь на поражение без предупреждения и немедленно откатываетесь по кабелю назад. Если объект не проявляет агрессии, но приближается ближе пятидесяти ярдов — вы все равно откатываетесь назад. Мне не нужны герои, Васкес. Мне нужны сухие цифры в таблицах: пригоден ли этот мир для промышленной утилизации, или это выжженная помойка, не стоящая расхода солярки.

Васкес коротко кивнул:

— Задача ясна. Выйти, взять грунт, замерить фон, не сдохнуть, вернуться.

— Время на операцию — ровно тридцать минут, — Брюс бросил взгляд на стальные наручные часы. — Если через тридцать минут вы не вернетесь к порогу, я считаю группу потерянной. Если кабель связи будет перебит — у расчетов гаусс-установок приказ открыть огонь по створу ворот через десять секунд. Распылить всё, что попытается выйти наружу. Вы поняли условия?

— Так точно, — отозвался Седой.

Брюс отступил на два шага назад, за линию гаусс-орудий, и поднял правую руку:

— Операторы, запустить подачу на контур.

Двое техников в освинцованных фартуках у пульта щелкнули тяжелыми рубильниками в эбонитовых корпусах.

Генераторы «Катерпиллар» взвыли с утробным надрывом, просаживая обороты под чудовищной нагрузкой. Медные шины на корпусе шкафа загудели на высокой, вибрирующей ноте. Ламповые каскады на боку терминала вспыхнули слепящим, ядовитым фиолетовым огнем — газ внутри стеклянных колб завихрился жгутами плазмы.

Запах жженого сахара и озона ударил по ноздрям с такой силой, что операторы закашлялись, торопливо натягивая фильтрующие маски.

Тяжелые дюралюминиевые створки шкафа со скрежетом, подталкиваемые гидравлическими доводчиками, поползли в стороны.

Воздух в центре ангара вздрогнул.

Пространство внутри проема дрогнуло, словно натянутое мыльное полотно, и схлопнулось внутрь себя.

В проеме шкафа ожила вертикальная, абсолютно плоская поверхность черного, зеркального вакуума. Она не была прозрачной — это была стена из жидкой, вибрирующей ртути, по которой от центра к краям с сухим, щелкающим треском разбегались золотисто-зеленые концентрические круги.

Стрелки гравиметров на стойках IBM судорожно дернулись вправо, зафиксировав микроскопическую гравитационную флуктуацию в 0.08 g прямо у среза порога. От зеркальной пленки повеяло могильным, сухим, космическим холодом.

Слейд шагнул вперед, поднимая руку:

— Пошли, бродяги! Таран — первый! Пошел, пошел, пошел!

Мета-пехотинец тяжело шагнул вперед. Его массивный сапог на мгновение завис над порогом, а затем двухметровый громила просто сделал шаг в зеркало.

Не было ни всплеска, ни крика, ни звука удара.

Черная ртутная пленка просто разошлась вокруг его массивного плеча с легким золотым свечением, проглотила его туловище целиком — и Таран исчез. Будто его срезали гигантской бритвой прямо по контуру проема.

Следом за ним, нервно подергивая жаберными воротниками под броней, скользнули двое атлантов-ксебельцев. Их гибкие тела втянуло в зеркало за долю секунды.

Кувалда с тяжелым огнеметом наперевес шагнул четвертым, выругавшись сквозь зубы на родном португальском.

Связист Искра ступил за порог спиной вперед, контролируя натяжение троса.

Огромный барабан в углу ангара дернулся. С глухим металлическим визгом тормозных колодок бобина начала раскручиваться: бронированный оптоволоконный кабель в титановой оплетке с шипением пополз по рифленому полу, исчезая в черной воронке. На электронном табло счетчика замелькали зеленые цифры: три ярда... семь ярдов... двенадцать...

Капитан Васкес задержался на пороге на полсекунды. Он повернул золоченое забрало шлема к Уэйну, коротко коснулся двумя пальцами виска в циничном салюте наемника — и шагнул в пустоту.

Зеркальная пленка сомкнулась за его ранцем.

В пакгаузе наступила мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь мерным щелканьем счетчика разматывающегося кабеля да утробным гулом дизелей.

Двадцать пять ярдов... тридцать два... сорок восемь...

На центральном мониторе командного пульта с шипением помех вспыхнула первая видеокартинка прямого оптоволоконного сигнала с нагрудной камеры Васкеса.

Брюс подошел к экрану, не сводя взгляда с дрожащей черно-белой строки телеметрии.

Дверь была открыта. Экспансия началась.

Переход сквозь зеркальную пленку не сопровождался ни толчком, ни падением.

Просто в одну долю секунды вой дизелей «Катерпиллара» и свинцовый холод мэрилендского пакгауза отрезало, будто перерубив топором.

На смену им пришла тишина.

Не та привычная тишина заброшенных бункеров, где всегда шуршит вентиляция или капает конденсат, а абсолютная, давящая, космическая глухота. Звук здесь казался плоским, ободранным до костей: подошвы штурмовых ботинок ступили на монолитный камень, и этот шаг не породил эха — он просто утонул в мертвом пространстве, не встретив преграды.

Капитан Васкес припал на одно колено, вскидывая укороченный карабин. Забрало шлема мгновенно озарилось зелеными строками нашлемной телеметрии:

ГРАВИТАЦИЯ: 1.02 g.

ДАВЛЕНИЕ: 752 мм рт. ст.

СОСТАВ АТМОСФЕРЫ: N2 — 76%, O2 — 21.4%, Ar — 1.8%, органические аэрозоли — 0.8%.

РАДИАЦИОННЫЙ ФОН: 18 мкР/ч (норма).

— Периметр! — хрипло бросил Седой во внутренний эфир звена. — Сектора по часовой. Таран — фронт. Амфибии — фланги, носом в землю. Кувалда, стереги дыру.

Группа «Зеро-Один» развернулась в круговую оборону за четыре секунды.

Они стояли на циклопической плите из черного, словно полированного базальта, выступавшей широким уступом на высоте сорока ярдов над землей.

Прямо за их спинами вертикально парила овальная золотисто-зеленая мембрана портала. Сквозь нее змеился тяжелый бронированный трос в титановой оплетке: кабель мерно подрагивал, уходя сквозь мерцающую пленку обратно на базовую Землю, связывая смертников с ангаром Уэйна.

Искра опустился на колено рядом с портальным створом, всадил в трещину плиты тяжелый распорный анкер и намертво защелкнул карабин кабельной муфты.

— Маяк сидит, — пропыхтел связист сквозь клапан ребризера. — Картинка на ту сторону идет по оптоволокну без задержек. Пульс у всех стабильный. Брюс нас видит.

Васкес медленно поднял голову.

То, что открылось его взгляду, заставило даже старого, прошедшего ад Мозамбика наемника судорожно сжать рифленую рукоять оружия.

Неба не было.

Вместо него над головой нависал тяжелый, неподвижный купол цвета запекшейся чернильной венозной крови, переходящий у горизонта в грязно-фиолетовый пепел. Ни единого облака. Ни дуновения ветра. В зените, словно два треснувших черепа, застыли два расколотых спутника: меньший раскололся пополам и висел цепочкой оплавленных каменных обломков, соединенных тусклым, едва заметным свечением.

А внизу, насколько хватало глаз, лежал колоссальный мертвый Рим чужого мира.

Это был гигантский мегаполис, переживший не просто войну — космическую ампутацию. Силуэты разрушенных небоскребов напоминали Манхэттен, но выстроенный по чужим, пугающе монументальным законам: строгая готика, переплетенная с циклопическим ар-деко.

Каркасы башен высотой в сотни этажей не просто обрушились — они были оплавлены. Сверхпрочные сплавы и стекло потекли, застыв циклопическими черными сосульками из вулканического обсидиана.

И всю эту каменную агонию жадно пожирала мертвая растительность.

Стены руин заросли сплошным ковром из фосфоресцирующего серо-зеленого мха, который тускло, лениво тлел в полумраке ядовитыми спорами. С верхних террас свисали исполинские узловатые лианы толщиной с корабельный канат: они сдавливали стальные балки с такой сокрушительной силой, что металл крошился словно сухая глина.

Васкес щелкнул тумблером внешнего микрофона, впуская в фильтр шлема пробу наружного воздуха.

Запах пробился сквозь угольные картриджи мгновенно.

Тяжелый. Сухой. Пыльный дух древней усыпальницы, где тысячу лет назад высохли миллионы мумий, смешанный со сладковатым, приторным ароматом разлагающегося сахара и горелых волос.

— Радиосканер включен, — глухо доложил Искра, крутя ручку широкополосного приемника на груди. Из динамиков шел лишь монотонный, ледяной шорох белого шума. — Все диапазоны пустые, командир. Ни коротких волн, ни УКВ, ни сантиметровых. Ни телеметрии, ни маяков. Эфир чист, как выскобленный цинковый гроб. Здесь вообще ничего не излучает. Планета в коме.

— Не в коме, — раздалось утробное, сдавленное шипение слева.

Один из пленных атлантов-ксебельцев осел на базальтовую плиту. Его массивные трехпалые лапы судорожно царапали тугие застежки компрессионного шлема. Под прозрачным лицевым щитком было видно, как багровые жаберные лепестки амфибии конвульсивно сжимаются, выделяя мутную белесую слизь.

— Что с тобой, жаба? — гаркнул Кувалда, перехватывая поудобнее тяжелый огнемет. — Радиация?

— Вода… — прохрипел атлант, и его акульи черные глаза затянулись бельмами паники. Голос амфибии дрожал от первобытного, животного ужаса: — Вода здесь… тухлая. У нее нет приливов. Нет дыхания глубины. Эта планета… ее океаны сгнили, сухопутный! У этого мира вырвали хребет! Мы чувствуем… бездна пуста! Здесь нет жизни, только падаль!

— Заткнись, — холодно бросил Васкес, пнув амфибию носком тяжелого ботинка в бедро. — Приливы ему подавай. Ты на контракте, селедка. Поднялся, взял копье и смотри в оба. Если твои жабры забьются — сдохнешь прямо здесь. Таран, двигаем вперед.

Двухметровый мета-пехотинец сплюнул под ноги и тяжело зашагал вниз по пологой базальтовой эстакаде, ведущей с уступа к центральным проспектам.

Группа двинулась клином.

Под коваными подошвами с сухим, хрустящим звоном ломались обломки неизвестной техники. Это не были земные «Форды» или советские грузовики: на полуразрушенном шестиполосном шоссе штабелями стояли скелеты клиновидных аэрокаров и бронированных машин из титано-керамических композитов. Металл был выжжен до кристаллической решетки: краска осыпалась серой пылью, стекла вытекли на асфальт, превратившись в пористую пемзу.

В воздухе висела мертвая, противоестественная тишина.

Не было слышно птиц. Не жужжали насекомые. Даже вездесущие мухи или крысы, спутники любого человеческого пепелища, здесь отсутствовали как класс.

— Стоять, — внезапно пробасил Таран, вскидывая массивную руку с каменной кинетической дермой.

Группа замерла. Кувалда опустил ствол огнемета на уровень пояса, палец нащупал гашетку запала.

Справа, в густых зарослях фосфоресцирующего мха, покрывавшего проломленную эстакаду, что-то шевельнулось. С сухим шорохом лопнули сухие ветви лиан.

Из пролома, сбивая друг друга с ног, выкатилась стая.

Это были четвероногие твари размером с крупных волков, но совершенно лишенные шерсти: полупрозрачная, розовая, покрытая язвами кожа натянута на выпирающие ребра, вместо глаз — затянутые бельмами костяные наросты, длинные узкие морды истекают густой слюной.

Но они не нападали.

Твари даже не повернули слепых морд в сторону вооруженных людей. Они неслись сломя голову, скуля тонким, визгливым, бабьим воем, спотыкаясь о куски оплавленного асфальта. Одно из существ с размаху врезалось в борт сгоревшего фюзеляжа, перекувыркнулось через голову, вскочило и с диким визгом бросилось дальше — на север, прочь от мертвого центра города, словно за ними по пятам гналась сама преисподняя.

— Что это за дрянь? — пробормотал Искра, провожая тварей стволом карабина. — Они даже не попытались нас сожрать. Они драпают.

— Их что-то напугало, — негромко произнес Васкес. Опытный командир наемников слишком хорошо знал эту повадку: так бегут дикие звери в африканской саванне, когда за их спинами поднимается стометровая стена верхового пожара. — И то, от чего они бегут, сидит прямо по нашему курсу. Внимание отряду. Снять предохранители. Оружие к бою.

Они прошли еще восемьдесят ярдов, огибая циклопический остов рухнувшего подвесного моста, и вышли на край колоссальной площади.

Здесь дыхание перехватило даже у циничного Тарана.

Площадь, когда-то бывшая сердцем этого мегаполиса — аналогом Таймс-сквер или площади Согласия — представляла собой гигантский кратер правильной геометрической формы глубиной в сорок футов и шириной в добрых триста ярдов.

Это не был след от фугасной бомбы или ядерного взрыва: не было радиационного заражения, не было хаотичного выброса грунта.

Земля здесь была выжжена концентрическими, идеально ровными кругами. Базальт, гранит, стальные фундаменты высоток — все расплавилось в черное, зеркальное стекло, застывшее круговыми волнами, словно в чан с кипящей смолой бросили титанический раскаленный шар.

А по краям кратера, на уцелевших стенах рухнувших зданий, навечно застыли тени.

Миллионы черных, обугленных силуэтов человеческих тел, впечатанных прямо в оплавленный камень. Мужчины, женщины, дети, раскинувшие руки в немом крике. Вспышка не оставила от них костей: чудовищный выброс неизвестной, темной, пожирающей силы просто испарил органику за одну наносекунду, выжегши память о живых прямо на базальтовых плитах.

Кувалда медленно опустил ствол огнемета, заглядывая в бездну кратера. Его голос в радиоэфире дрогнул:

— Матерь Божья… Что здесь произошло? Это не атомная бомба, Седой. Атом оставляет пепел и руины. А здесь… словно кто-то выпил этот город целиком. Через соломинку.

Васкес не ответил.

Он поднял взгляд от черного стеклянного дна воронки.

Прямо над противоположным краем циклопического кратера, нависая над мертвой площадью, высились циклопические руины исполинского готического храма. Разбитый круглый купол, поросший светящимися серыми наростами, и колоссальное круглое окно-роза, перечеркнутое четырьмя изогнутыми линиями, глядели в фиолетовое небо, словно глазницы мертвого бога.

И оттуда, из черного провала разбитых ворот храма, по зеркальному базальту площади медленно, бесшумно полз тяжелый, кроваво-красный туман.

— Васкес — Базе, — капитан нажал тангенту проводной связи, глядя на наползающую мглу. — Мы вышли к эпицентру. Здесь бойня планетарного масштаба. Город уничтожен неизвестным энергетическим выбросом. Зафиксирована аномальная активность в развалинах центрального собора.

Он помедлил секунду, глядя, как показания термометра на забрале шлема стремительно падают вниз:

— Температура за бортом падает на пять градусов в минуту. Воздух леденеет. Запрашиваю разрешение на сближение для визуального контакта.

В наушнике сквозь тихий шелест оптоволокна раздался холодный, спокойный голос Брюса Уэйна из Мэриленда:

— Разрешаю. Дистанция не ближе пятидесяти ярдов. Оружие держать наготове. Покажите мне, кто похоронил этот Рим.

Кроваво-багровый туман не стелился по земле — он висел в воздухе тяжелой, студенистой взвесью, словно мелко распыленная венозная кровь титанического животного.

С каждым шагом в сторону храма температура падала рывками. Термометры на золоченых забралах штурмовых шлемов сходили с ума: минус сорок, минус пятьдесят пять, минус семьдесят. Космический, потусторонний холод легко пробивал кевларовые прокладки и термопакеты номексовых комбинезонов Wayne Tech, обжигая кожу сквозь ткань ледяными иглами. Смазка в затворах карабинов густела, сервоприводы экзоскелетов выли на высокой, надсадной ноте, сопротивляясь морозу.

В воздухе стоял невыносимый смрад.

Это не был привычный запах поля боя с запахом жженого пороха и горелого дизеля. Здесь воняло сырым анатомическим театром, вскрытым после трех месяцев жары: застарелая гниль, трупные газы, кислый запах разложившейся требухи и приторно-сладкий дух жженых костей.

Отряд «Зеро-Один» поднимался по циклопической лестнице из черного гранита.

Ступени были выщерблены, расколоты циклопическими ударами и густо покрыты липкой, черной коркой запекшейся слизи. Впереди, закрывая фиолетовое небо, вздымались руины собора.

Когда-то это было святилище древней, непостижимой силы — оскверненный Санктум Санкторум чужого измерения. Колоссальное круглое окно верхнего яруса, расколотое на четыре неравные части изогнутыми медными рамами, напоминало выбитый глаз слепого циклопа. Высокие стрельчатые арки нефа обрушились внутрь, обнажив циклопические гранитные колонны, увитые пульсирующими черными жилами.

Васкес поднял кулак, приказывая замереть.

Они стояли в проеме разбитых ворот, заглядывая в бездну центрального зала.

Внутри не было пола. Под ногами зияла стометровая пропасть, на дне которой в багровом мареве кипела густая масса из раздробленных костей и черного шлака. А над этой пропастью, прямо по центру разбитого нефа, неподвижно висела в воздухе фигура.

Это существо не касалось камня. Оно парило в десяти футах над пустотой, скрестив высохшие, неестественно длинные ноги.

Когда-то он был верховным чародеем своего мира — человеком, который в безумной попытке воскресить погибшую возлюбленную сломал саму ткань пространства, сожрал темных демонов иных измерений и поглотил собственную вселенную, превратив ее в мертвую точку. Теперь от мага осталась лишь сухая, мумифицированная оболочка.

Верховный Лич.

Его тело обтягивали истлевшие лохмотья черной шелковой мантии, покрытой вышитыми серебром оккультными печатями, давно потерявшими блеск. За его худыми, иссушенными плечами тяжело, медленно колыхался Левитирующий плащ: ткань цвета запекшейся крови не подчинялась законам физики — ее полы распадались дымящимися лоскутами черной эктоплазмы, испуская тонкие струйки едкого пепла.

Кожа на лице колдуна высохла до состояния черного пергамента, натянутого на череп. Черная бородка всклокочена и покрыта инеем.

Вместо глаз в глубоких глазницах тлели две крошечные багровые руны — древние, мертвые знаки, в которых не осталось ни капли человеческого разума. Только бесконечный, бездонный голод и всепоглощающая тоска по тому, чего уже никогда не вернуть.

Вокруг Лича с глухим, низким гулом пульсировала аура смерти.

Это была пассивная, слепая энтропия — первобытное проклятие небытия, словно вырвавшееся из глубин забытой черной магии. Каждые три секунды от его сухого тела расходилось едва заметное марево — прозрачная волна искажения пространства.

Там, где эта волна касалась колонн, вековой гранит мгновенно трескался, превращаясь в серую пыль. Светящийся фосфорный мох на стенах чернел, ссыхался и осыпался пеплом за доли секунды. Само пространство вокруг него гнило заживо.

— Матерь Божья… — выдохнул в радиоэфир Кувалда. Огнеметчик непроизвольно попятился назад, лязгнув бронеплитой о дверной косяк. — Это… это не человек, Седой. Это мать его Кощей...

Один из пленных атлантов-ксебельцев не выдержал.

Первобытный ужас перед черной пустотой сорвал последние предохранители в примитивном мозгу амфибии. Морской хищник, привыкший к ярости глубинных схваток, взвыл — звук вырвался из шейного воротника свистящим, визгливым рыком.

— Тварь Бездны! Умри! — прохрипел ксебелец на ломаном наречии и сорвался с места.

Второй атлант, поддавшись стадному безумию, бросился следом.

Амфибии метнулись вперед с нечеловеческой скоростью, взмывая в воздух над провалом нефа. Их трехпалые когтистые лапы сжимали тяжелые орихалковые копья, наконечники которых сверкали накопленным зарядом плазмы. Удар должен был снести высохший череп колдуна с плеч.

Лич даже не повернул головы.

Он не шевельнул пальцем. Не произнес ни звука. Багровые огоньки в его мертвых глазницах не вспыхнули ярче.

Волна черной энтропии просто накатила на нападающих в своем мерном, слепом ритме.

Когда прозрачное искажение коснулось тела первого атланта прямо в воздухе, мир словно застыл.

Прочнейший компрессионный гидрокостюм из вулканизированной резины лопнул с сухим хлопком, превратившись в лохмотья гнилой ткани. Копье из орихалка рассыпалось в рыжую ржавчину прямо в полете. А плоть амфибии…

На глазах Васкеса живое, мускулистое тело ксебельца за две десятых секунды потемнело, съежилось и высохло. Багровые жабры лопнули фонтанчиками черной сукровицы, глаза лопнули с глухим шипением, мышцы испарились, оставив лишь хрупкий скелет, обтянутый черной мумифицированной пленкой.

До пола долетел уже не боец — на каменные плиты с глухим стуком упала кучка сухого, невесомого пепла.

Второго атланта настигла та же участь: он рассыпался в воздухе, не успев даже закричать, и серая пыль его костей медленно осела в кипящую пропасть под нефом.

— Назад! Всем назад, сука! — заорал Васкес, вскидывая карабин и хватая за шиворот связь-оператора. — Отходим к порталу! Не приближаться!

Но отступить они не успели.

Таран, стоявший на острие клина, дернулся всем телом и издал дикий, захлебывающийся крик, от которого у наемников заложило уши.

Волна смерти достала мета-пехотинца за пятьдесят ярдов — лишь самым краем своего невидимого шлейфа.

Его циклопическая кинетическая броня — та самая дерма, которая выдерживала прямые попадания крупнокалиберных пулеметов и гранат — оказалась бесполезной против чистой энтропии. Серая носорожья кожа на плечах и груди Тарана мгновенно пошла черными трупными пятнами.

Она начала пузыриться. С отвратительным, влажным треском куски заживо сгнившей плоти стали отслаиваться от его тела, обнажая почерневшие ключицы и ребра. Из лопнувших сосудов на каменный пол хлынула густая, пузырящаяся черная сукровица.

— Она жрет меня! — выл двухметровый громила, падая на колени и судорожно сдирая с себя гниющие куски собственной грудины. — Васкес, она жрет мои кости! Пристрели меня! Пристрели-и-и!..

Договорить он не успел.

Из трещин фундамента, из темных провалов боковых приделов и разбитых катакомб собора ударил грохот.

Пол под ногами наемников заходил ходуном.

Стены содрогнулись от десятков, сотен нечеловеческих, хриплых, иссохших глоток. Из мрака на свет багрового тумана полезли они.

Защитники этого мертвого мира.

То, что осталось от его величайших героев после того, как павший чародей сожрал реальность, а древнее проклятие некроза подняло их обглоданные кости на вечный, бессмысленный пир.

Орда зомби-Мстителей выкатилась из тени единой уродливой волной.

Впереди всех, волоча за собой тяжелую левую ногу, неслась гротескная туша в ржавых обломках высокотехнологичного доспеха. Красно-золотой титановый панцирь «Старк Индастриз» был расколот на грудине: из дыры торчали высохшие, позеленевшие ребра и обрывки сгнивших легких. Половина шлема была сорвана, открывая иссушенный череп Тони Старка с оскаленной безгубой пастью. В правой перчатке с сухим треском закоротил и вспыхнул ядовито-зеленым пламенем разбитый репульсор.

Следом за ним, ломая гранитные плиты циклопическими серыми кулаками, ползла циклопическая туша.

Великан — то, что когда-то было Халком — лишился половины своей зеленой шкуры. Мышцы на его хребте висели черными волокнами, обнажая пожелтевший позвоночник толщиной с корабельную цепь. Из вспоротого живота по плитам волочились сизые, раздутые петли гнилого кишечника, но мертвая тварь не чувствовала боли: ее разорванная челюсть распахивалась на сто восемьдесят градусов, издавая утробный, дрожащий рев.

А за их спинами из обломков аркад высыпали десятки других: безглазые стрелки с обломанными луками, трупы в истлевших кольчугах с расколотыми молотами, твари с металлическими когтями, торчащими прямо из гниющих предплечий.

— ОГОНЬ! — сорвал голос Васкес, вжимая спуск карабина.

Ангар взорвался грохотом.

Кувалда нажал на гашетку тяжелого пехотного огнемета. Столб напалмовой смеси толщиной в бочку ударил в толпу мертвецов с гудящим, свирепым ревом.

Струя горящего фосфора накрыла бегущего Старка и великана, превратив их в ревущие факелы. Запах паленого мяса и горелого пластика мгновенно забил фильтры ребризеров.

Но мертвецы даже не замедлились.

Охваченный пламенем железный труп с разбегу врезался в Тарана. Старк рухнул на агонизирующего мета-пехотинца сверху, всаживая обугленные пальцы бронеперчатки прямо в его открытые глазницы. Раздался мокрый, чавкающий хруст ломаемых костей черепа — и крик Тарана оборвался хриплым, булькающим клекотом.

— Сдохни, сука! Сдохни! — орал Кувалда, выпуская очередь за очередью из тяжелой гаусс-винтовки.

Тяжелые урановые иглы прошивали горящих мертвецов навылет. Одному из зомби снесло половину черепа, другому оторвало обе руки по локти, великану пули разворотили грудную клетку в кашу из костной муки.

Но оторванные руки продолжали скрести камень, челюсти щелкали в воздухе, а безголовая зеленая туша просто навалилась всей своей трехтонной массой вперед, сметая наемников, как кегли.

Связист Искра оступился на липкой плите.

Его нога подвернулась, катушка оптоволоконного кабеля на спине с грохотом ударилась о ступень. В ту же секунду из багрового тумана на него прыгнула тварь с обрубком щита на предплечье.

Тяжелый ржавый металл с размаху обрушился на забрало шлема связиста.

Стекло лопнуло веером золотых осколков. Искра закричал — коротко, захлебываясь собственной кровью, когда мертвые, почерневшие пальцы вонзились ему прямо в рот, выламывая зубы и с мясом выдирая нижнюю челюсть.

Трос связи на его разгрузке натянулся струной, жалобно зазвенев титановой оплеткой.

Васкес, отстреливаясь в упор из кольта, пятился к лестнице. Пули сорок пятого калибра разносили гнилые суставы наступающих тварей, но их было слишком много.

Капитан споткнулся о тело Кувалды. Огнеметчик лежал на спине: великан разорвал его пополам одним движением, и кипящий напалм заливал внутренности наемника прямо в распахнутом бронекостюме.

И тут Васкес увидел самое страшное.

Тела погибших бойцов «Авангарда» не остались лежать на камнях.

Из трещин плит, из самой пустоты нефа к растерзанным трупам потянулись черные, блестящие жгуты эктоплазмы — та самая слизь, что сочилась из ауры Лича. Черная жижа жадно хлынула в разорванные глотки Тарана, Кувалды и Искры.

Их мертвые тела выгнулись дугой с жутким, костяным хрустом.

Глаза убитых солдат затянулись бельмами, кожа посерела, мышцы свело неестественной, механической судорогой.

Искра — без нижней челюсти, с разорванным забралом — дернулся, встал на четвереньки и с бешеным, хрипящим клекотом бросился на своего капитана.

Его пальцы, еще секунду назад державшие рацию Уэйна, вцепились в гортань Васкеса, сминая кевларовый воротник.

Капитан выстрелил связисту прямо в переносицу. Голову парня разнесло в клочья, но обезглавленное тело даже не дрогнуло — оно навалилось сверху, прижимая командира к разбитому камню. Следом подскочил Таран — то, что от него осталось — и его каменные пальцы с хрустом вошли в плечевой сустав Васкеса, разрывая связки.

Капитан захлебнулся собственной кровью.

Камера на его расколотом шлеме накренилась, зафиксировав угол в сорок пять градусов.

И в этот объектив, сквозь клубы кровавого дыма и чавканье жрущих его плоть мертвецов, Васкес увидел финал.

Верховный Лич медленно опустился ближе к плитам.

Его сухой силуэт скользил по воздуху беззвучно, словно тень погребального савана. Иссушенное лицо колдуна повернулось прямо к объективу нагрудной камеры Уэйна.

Багровые руны в пустых глазницах Лича вспыхнули ярким, потусторонним светом.

Колдун медленно, с хрустом распахнул свою черную пасть. Его иссохшие губы разошлись, обнажая острые, пожелтевшие зубы, и из его черной гортани вырвался звук.

Это не был крик.

Это было одно-единственное слово на мертвом, нечеловеческом языке — заклинание абсолютного растворения, от которого объектив камеры на шлеме Васкеса покрылся сетью мелких трещин.

В ту же секунду на объектив плеснула горячая струя артериальной крови капитана, когда оживший Таран перегрыз ему сонную артерию.

Экран захлестнуло багровой волной, динамики взвыли на ультразвуковой ноте разрываемой материи — и трансляция из мертвого мира рухнула в бешеный, шипящий снег белого шума.

За секунду до катастрофы в пакгаузе стояла тишина, в которой слышался лишь монотонный вой дизелей и сухое потрескивание бобины с кабелем.

А затем центральный монитор командной стойки захлебнулся алой жижей, и динамики внешней связи взвыли.

Звук пришел не сразу. Сначала сквозь оптоволоконный провод пробился тяжелый, булькающий хрип — капитан Васкес захлебывался собственной артериальной кровью, пока челюсти его бывшего штурмовика перемалывали трахею командира. Следом ударил нечеловеческий, хоровой вой сотен иссохших глоток, треск разрываемого кевлара и влажное, мерзкое чавканье рвущихся сухожилий.

— Они жрут их… — прошептал один из техников за пультом, и его пальцы замерли над клавиатурой. — Господи, они рвут их живьем…

В ту же секунду на шести медицинских мониторах IBM синхронно лопнули зеленые синусоиды.

Шесть прямых линий. Шесть монотонных, нескончаемых писков отказа сердечного ритма. Все датчики — Васкес, Кувалда, Искра, Таран и оба ксебельца — обнулились в одну и ту же миллисекунду, будто невидимая коса срезала биологическую активность отряда под корень.

В пакгаузе взвыла аварийная сирена.

Под потолком вспыхнули рубиновые проблесковые маяки. Багровый свет тревоги залил свинцовые плиты стен, превращая ангар в преддверие скотобойни. Запахло паленой изоляцией: трансформаторы телеметрии не выдерживали обратного всплеска мощности, медные шины трещали, выбрасывая снопы белых искр.

И тут из динамиков раздался голос.

Это не было криком раненого или рыком зверя. Из динамиков шел низкий, вибрирующий, потусторонний шепот. Древнее слово на языке, которого никогда не знала эта планета, ударило по барабанным перепонкам людей физической волной чудовищного давления.

Звук был похож на скрежет базальтовых плит над могилой, в которой кто-то проснулся.

Двое дежурных операторов у стойки связи схватились за головы и согнулись пополам, издав глухой, сдавленный стон. Из их ноздрей и ушей на пластиковые клавиатуры закапала густая, черная кровь.

Один из кинескопов с оглушительным хлопком взорвался, осыпав настил сотнями стеклянных брызг.

— Вырубай звук! Нахрен глуши эту связь! — рявкнул Слейд, вскидывая дробовик к плечу.

Его единственный глаз лихорадочно горел под повязкой, но наемник не успел договорить.

Многотонный барабан в углу зала дернулся.

Тормозные колодки заскрежетали с визгом циркулярной пилы по рельсу. Бронированный оптоволоконный кабель в титановой оплетке, секунду назад мерно уходивший в пустоту, натянулся прямой, звенящей струной.

Барабан начал раскручиваться в обратную сторону.

С чудовищной, бешеныней силой.

Трос толщиной в палец наматывало обратно на бобину не силой двигателя — его затягивало в зеркальную пленку портала. Нечто по ту сторону квантового шлюза ухватило провод и тащило его к себе, словно вытягивая из нашего мира застрявший гарпун вместе с катушкой и людьми.

Железные станины барабана заскрипели, полудюймовые анкерные болты начали со свистом вырываться из бетона.

А по внешней титановой оплетке троса прямо из черного ртутного зёва шкафа в ангар поползла склизь.

Черная, густая, пузырящаяся эктоплазма. Она не просто текла — она шипела, прожигая рифленый настил. Там, где капли этой жижи падали на медь сетки Фарадея, металл мгновенно чернел, источая едкий серный дым и распадаясь в хлопья ядовитого шлака.

— Оно тянет нас туда! — заорал оператор, падая со стула. — Тяга сорок килоньютонов! Станина не выдержит!

Брюс не произнес ни слова.

Он не стал отдавать команды. Не стал тратить драгоценные доли секунды на согласование протоколов.

В темноте ангара ослепительно полыхнул изумрудный огонь.

Кольцо Синестро на его пальце отозвалось мгновенно, подчиняясь стальной, беспощадной воле владельца. Зеленый луч твердого света сгустился в воздухе в форму широкого, двухметрового гладиуса с мономолекулярной кромкой.

Брюс сделал один короткий, расчетливый шаг вперед и с размаху обрушил световой клинок на натянутый, гудящий кабель прямо у среза портального проема.

Удар расколол воздух, как удар молнии.

Титановая оплетка лопнула с глухим пушечным выстрелом. Обрубок троса, хлестнув по воздуху, как стальной хлыст, с визгом улетел в глубину зеркальной тьмы, унося с собой черную слизь.

— ОРУДИЯ! — рявкнул Брюс, и его голос перекрыл вой сирен и треск искр. — ОГОНЬ ПО СТВОРУ! СНЕСТИ ПРИЕМНИК!

Расчеты спаренных гаусс-установок среагировали на рефлексах ветеранов.

Оба наводчика одновременно вдавили педали электроспусков.

Две тридцатимиллиметровые электромагнитные пушки ударили синхронно. Грохот выстрелов вышиб последние уцелевшие стекла на щитах приборов. Из ребристых стволов с частотой триста выстрелов в минуту вырвались снопы синеватой плазмы: полуфунтовые урановые иглы на скорости в восемь махов вспороли пространство ангара.

Огненный шквал вонзился точно в створ квантового шкафа.

Тяжелые вольфрамовые болванки не пробивали зеркальную мембрану — они крошили приемную раму из инопланетного сплава. Металл разлетался в щебень, медные шины рвало в клочья, ламповые каскады с фиолетовым газом лопались ядовитыми вспышками. Через три секунды ураганного огня арка входа превратилась в дымящееся, бесформенное месиво из скрученной арматуры и оплавленного шлака.

Зеркальная пленка черного вакуума дрогнула.

Золотисто-зеленые кольца на ее поверхности изогнулись, сжались в узкую точку, и с оглушительным звуком лопнувшего гигантского пузыря портал схлопнулся.

Тяга исчезла.

Остался лишь запах пороховой гари, горелого кремния и раскаленного урана.

— Прекратить огонь! — скомандовал Уэйн, поднимая руку.

Стволы гаусс-орудий опустились, исходя сизым маслянистым паром.

— Инженерная группа, ликвидация створа, — Брюс повернулся к замершим саперам. — Точечные термитные шашки на остатки рамы. Саму навигационную консоль не трогать — отсечь шины питания и изолировать блок управления. Входной шлюз сплавить в монолит.

Четверо саперов в тяжелых бронекостюмах бросились к искореженным останкам дверного проема.

Через сорок секунд по периметру разбитой арки вспыхнули направленные заряды термита. Белое, ослепительное пламя температурой в три тысячи градусов с гудящим свистом вгрызлось в дюралюминий и медь. Металл потек ручьями раскаленного чугуна.

Следом техники подкатили мобильную бетономешалку: струя быстротвердеющего гидротехнического раствора, густо замешанного на свинцовой дроби и жидком стекле, накрыла горящие обломки толстым полутораметровым саркофагом.

Через три минуты на месте, где только что зияла дверь в чужой мир, остывала бесформенная, серая свинцовая глыба.

При этом навигационный терминал Огги Смита — тускло-синий блок маршрутизатора с рядами уцелевших ламповых гнезд — остался нетронутым. Саперы аккуратно перекусили гидравлическими ножницами медные шины, обесточили модули и накрыли аппарат глухим экранирующим чехлом из листового свинца.

В ангаре повисла липкая, тяжелая тишина.

Только аварийные сирены постепенно сбавляли обороты, переходя в глухое, прерывистое завывание. Техники перевязывали головы оглушенным операторам, вытирая кровь с приборных панелей марлевыми тампонами.

Слейд медленно опустил дробовик. Он снял свой двухцветный шлем, бросив его на ящик, и вытер рукавом пот со лба.

Его седое лицо казалось высеченным из сырого гранита:

— Шесть человек за сорок секунд, — хрипло произнес наемник, глядя на дымящийся свинцовый холм. — Из них один — мутант с кинетической броней, а двое — твари, которые в воде рвут белых акул голыми руками. Васкес прошел три войны в Африке… и его сожрали собственные подчиненные прямо в эфире.

Уилсон повернулся к Брюсу, и в его единственном глазу мелькнуло нечто редкое для Детстроука — неприкрытая, мрачная тревога:

— Что это за херня была, Уэйн? Это не солдаты. И не мутанты. Это какой-то гребаный могильник, оживший по щелчку пальцев.

Брюс стоял посреди копоти, не шевелясь.

Его черная штурмовая парка была покрыта налетом серого пепла. Изумрудный каркас под тканью работал ровно, удерживая пульс в идеальном коридоре шестидесяти ударов в минуту.

Он медленно полез во внутренний карман, достал серебряный портсигар и извлек тонкую сигарету. Чиркнула бензиновая зажигалка.

Огонек вспыхнул, осветив его бледные, заострившиеся скулы и абсолютно мертвые серые глаза.

Уэйн сделал глубокую затяжку, выпустив струю дыма прямо в оседающую пыль ангара.

— Это был конец света, Слейд, — негромко произнес Брюс. Голос его звучал сухо, без единого признака паники или сожаления. — Буквальный. Тот самый сценарий, когда сила оказывается в руках безумца с разбитым сердцем. Некротический коллапс высшей категории.

Брюс подошел к уцелевшему терминалу записи, вытащил из слота толстую кассету с магнитной лентой, на которую успели записаться показания спектрометров перед взрывом, и опустил ее в металлический кейс:

— Оператор. Внести данные в черный реестр «Ковчега». Координаты сектора: Ветка Ноль-Омега. Статус мира: необратимый терминальный распад. Биологическая и метафизическая угроза абсолютного уровня. Приемный контур физически уничтожен. Повторный контакт категорически запрещен.

Техник с перевязанной головой торопливо вбил директиву в уцелевшую консоль.

Слейд сплюнул под ноги, потирая ноющую челюсть:

— И что теперь? Навигационный шкаф старика Смита цел. Там еще сотни таких дверей, Уэйн. Будем крутить ручки дальше? Искать миры, где нас не попытаются сварить заживо за полминуты?

Брюс затянулся сигаретой, разглядывая монолит из застывшего свинца.

На его губах заиграла тонкая, ледяная, надменная усмешка — усмешка тирана, который только что заглянул в бездну и трезво оценил глубину падения.

— Нет, Слейд, — Уэйн покачал головой. — Навигационный блок запаковать в тройной контейнер и увезти на минус четвертый ярус в соляные штольни. Под личную охрану твоих ветеранов. Никаких новых пусков. Никаких разведок. До особого распоряжения.

Он повернулся к выходу из пакгауза, бросив окурок прямо на оплавленный бетон:

— Мы были слишком самонадеянны, полковник. Мы победили рыбу на дне океана, купили пару сотен вашингтонских сенаторов и решили, что держим бога за бороду. Но правда в том, что наша Земля… наша жалкая, расколотая планета — все еще хрупкий стеклянный шарик. У нас нет оружия против того, что летает в тех небесах. Наша армия — это кучка наемников с автоматами, а наши спутники годятся только на то, чтобы пугать старых советских генералов.

Брюс остановился в дверях ангара, где в лицо ударил холодный январский ветер с Потомака:

— Экспансия в другие миры подождет. Сначала мы наведем порядок дома. До мая девяносто второго года Стрендж и Квинзель должны закончить перепрошивку Ноля-второго. Мне нужен Супермен. Мне нужен контролируемый бог, способный ломать хребты таким тварям на входе. Памела засеет степи Казахстана. Казанцев заберет заводы Урала. А «Гефест» на орбите встанет на боевой взвод.

Уэйн бросил взгляд на хмурое предрассветное небо округа Колумбия:

— Мы превратим этот мир в неприступную крепость, Слейд. Крепость из титана, денег и безусловной покорности. А вот когда эта планета станет единым кулаком…

В глазах Брюса полыхнуло темное, безжалостное пламя:

— Вот тогда мы снова откроем шкатулку. И посмотрим, кто кого сожрет.

Глава 39

За границей заводского забора начиналась настоящая, непричесанная Москва февраля девяносто второго года.

Там, за проспектом Буденного, город захлебывался в серой жиже из талого снега и соли. Там у станций метро синели на ледяном ветру старухи с пачками «Беломора» и банками соленых огурцов на ящиках из-под мыла; там в темных подъездах девятиэтажек пахло мочой и сыростью, а озверевшие от гиперинфляции люди часами стояли за синими, жилистыми курами в гастрономах, разглядывая пустые фанерные прилавки. Там правительство младореформаторов с экранов пузатых телевизоров «Рубин» вещало про свободный рынок, пока страна неслась в пропасть, распродавая парадные дедовские медали и детские ботинки за бесценок.

Но стоило пересечь контрольно-пропускной пункт бывшего оборонного завода «Салют», как морок распада отступал, словно сметенный ударом штурмового щита.

Здесь асфальт был сухим и черным. Никаких сугробов по обочинам: тяжелые шнекороторные снегоочистители Wayne Machinery с гулким, басовитым урчанием дизелей срезали наст до самого покрытия, а тротуары заводского городка были вычищены до гранитных бордюров. Мороз давил под минус восемнадцать, но воздух не казался мертвым — из вентиляционных шахт цехов с густым шипением вырывался горячий пар, пахнущий машинным маслом, горячим железом и резкой заводской эмульсией.

На главном въезде перекрывал дорогу бронетранспортер БТР-80 в зимнем бело-графитовом камуфляже.

На броне, в черных армейских бушлатах из ветрозащитной кордуры и кевларовых сферах, стояли десантники «Авангарда». Никаких выцветших афганок или рваных ватников: разгрузки тонкой подгонки, укороченные автоматы АКС-74У на трехточечных ремнях, а на левом рукаве каждого — литой резиновый шеврон глубокого кобальтового цвета с графитовым силуэтом летящей летучей мыши и лаконичной надписью: «AVAN-GUARD / SECURITY SECTOR».

Патрульные не орали на прохожих и не щелкали затворами. Они двигались с плавной, опасной уверенностью сытых хищников, прошедших Панджшер и отмели Чесапика. Документы проверяли быстро, вежливо, без мата, заглядывая в лица въезжающих цепкими, спокойными взглядами людей, у которых в патроннике всегда дослан патрон.

Майор Казанцев шагал по центральной аллее городка, накинув на плечи тяжелую офицерскую дубленку поверх полевой формы.

На его лице — обветренном, дубленом горным солнцем Саланга и балтийскими ветрами — не было следа усталости. Рядом с ним, торопливо перебирая ногами в войлочных ботинках «прощай, молодость», шел директор завода, Петр Сергеевич. Старый инженер, отдавший сорок лет советскому авиастроению, держал под мышкой толстую кожаную папку с чертежами и то и дело поправлял сползающую на нос кроличью ушанку.

— Я до сих пор, Виктор Павлович, просыпаюсь в три ночи и боюсь, что это сон, — глухо говорил старик, выдыхая густые клубы пара. — В министерстве меня в декабре прямым текстом на три буквы послали. Сказали: турбины никому не нужны, ракетные блоки никому не нужны, режьте прокатные станы на чермет и сдавайте площади под мебельный склад кооперативам. Я плакал, Виктор. Сам, старый дурак, сидел в кабинете с пистолетом в ящике стола и думал: застрелюсь к чертовой матери, чем увижу, как уникальные пятикоординатные фрезы в Турцию по цене лома уедут.

Казанцев усмехнулся в усы, не сбавляя тяжелого, мерного шага:

— Пистолет спрячьте, Сергеич. Патроны нынче денег стоят. Лучше скажите, как третий цех? Запустили термообработку?

— Запустили! Еще во вторник на режим вывели! — в голосе директора прорезались живые, мальчишеские нотки. — Американцы ваши… то есть люди Уэйна… эшелон титанового проката с Верхней Салды пригнали без единой задержки. Представляете? Ни на одной сортировочной станции не встал! Обычно бандиты или железнодорожные начальники вагоны неделями маринуют, взятки вымогают. А тут — на каждом узле ваши ребята с автоматами стояли. Зеленая улица от самого Урала до Соколиной Горы!

Они повернули за угол длинного четырехэтажного корпуса из красного кирпича.

Здесь, прямо посреди заводского жилмассива, стояло длинное здание бывшей фабрики-кухни. Теперь его фасад сиял панорамным зеркальным остеклением, над которым горела неоновая синяя вывеска: «WAYNE EURASIA / СНАБЖЕНИЕ».

Перед входом не было давок, пьяных драк или угрюмых очередей с номерками, записанными синими чернилами на ладонях.

Люди шли ровным потоком. Женщины в теплых пуховых платках и мужчины в спецовках выходили из дверей с плотными пластиковыми пакетами, из которых вкусно пахло копченой краковской колбасой, свежим ржаным хлебом и цитрусовыми.

Каждые две недели рабочие завода получали зарплату в расчетных чеках «Wayne Eurasia» — специальных номерных купонах с водяными знаками, наглухо привязанных к твердому курсу швейцарского франка. В обычных сберкассах рубли превращались в резаную бумагу за двое суток, но здесь, внутри периметра, за один пятидесятифранковый чек рабочий мог доверху забить холодильник: голландское сливочное масло, тушенка в жестяных банках без единой жилки, датская ветчина, сгущенное молоко из Белоруссии, мука высшего сорта.

А в соседнем крыле работала закрытая медсанчасть Wayne Pharma.

Туда шли матери с детьми. В городе свирепствовал дефицит самых простых лекарств — в детских поликлиниках не было даже бинтов и аспирина, — но на «Салюте» полки аптеки ломились от швейцарских антибиотиков широкого спектра, жаропонижающих суспензий и коробок с немецким сухим молоком и детскими витаминами. Заводской врач не брал взяток: рецепт выписывался по номеру пропуска, лекарства выдавались бесплатно в счет корпоративного социального пакета.

— Семьи вздохнули, Виктор Павлович, — тихо произнес директор, глядя на выходящую из магазина молодую женщину, которая вела за руку розовощекого мальчишку с ярким импортным апельсином в варежке. — Бабы на смене больше не воют. Мужики перестали спирт из цеховых запасов глушить. За место у станка теперь драка идет, вы же знаете.

Казанцев знал.

Синий шеврон «Авангарда» и ламинированный пропуск с эмблемой Wayne Enterprises за последние шесть недель стали в Москве более ценной вещью, чем орден Ленина или партбилет ЦК КПСС на пике застоя. За возможность устроиться токарем на участок точной механики в отдел кадров приходили доктора наук и лауреаты Государственных премий из Академии наук. Лучшие инженеры страны, которых новое демократическое государство вышвырнуло торговать турецкими кожаными куртками в «Лужниках», шли сюда пешком со всей Московской области.

Они знали: здесь платят честно, здесь в цехах тепло, здесь работают лучшие станки в мире и здесь человека труда уважают, а не держат за тягловый скот.

А молодежь с окраин — крепкие парни после десанта, морпехи, вернувшиеся со срочной службы на Тихоокеанском флоте — штурмовали военкоматы и комендатуру «Авангарда». Служить у Казанцева было честью. Наемникам платили твердой валютой, одевали в лучшую экипировку планеты, кормили мясом три раза в день и учили так, как не учили даже в спецназе ГРУ.

Что касается криминала…

Майор бросил холодный взгляд на ворота второго въезда.

В начале января люберецкие и бауманские бандиты попытались поставить завод под контроль. Бригада в кожаных куртках на трех тонированных «девятках» перегородила выезд бензовозу, требуя десять тысяч долларов ежемесячно за «крышу» и процент с каждого вагона титана.

Казанцев не стал вызывать милицию. Разговор занял четыре минуты.

Взвод ветеранов Афганистана просто зажал кавалькаду рэкетиров между двумя тяжелыми грузовиками «Урал». Тем, кто потянулся к карманам за пистолетами ТТ, прострелили колени на месте. Восьмерых самых борзых увезли в кузове под брезентом в глухие леса за Балашихой — больше их никто в живых не видел. А остальным молодым быкам с района Казанцев лично сделал предложение: либо ложиться в мерзлую глину рядом со своими авторитетами, либо сбрить уголовные замашки, надеть форму «Авангарда», пройти шестинедельный карантин на полигоне и встать на внешние блокпосты с автоматом за железный оклад и трехразовое питание.

Девяносто процентов выбрали автомат. Теперь бывшие дворовые хулиганы стояли на морозе по струнке, гордясь синим шевроном больше, чем воровскими наколками, и отстреливали любую залетную шпану на дальних подступах к кластеру.

Они вошли в цех номер семь.

Тяжелые термоизоляционные шторы из плотного брезента отсекли мороз. Внутри стоял ровный, мощный технологический гул, в котором не было надрыва — лишь безупречная работа сотен синхронизированных механизмов.

Огромный пролет цеха был залит ярким, белым светом галогеновых ламп. Никакой копоти на потолках, никакой ржавчины на стенах.

Вдоль центрального прохода стояли ряды новейших швейцарских обрабатывающих центров Mikron и фрезерных станков с числовым программным управлением, поставленных по секретным каналам Wayne Machinery через Роттердам и Ригу. Из-под резцов с мягким шелестом вилась тончайшая, серебристо-синяя стружка авиационного титанового сплава ВТ6: станки с микронной точностью вытачивали элементы силовых подвесов для орбитальных спутников «Гефест» и шарниры для штурмовой брони.

Рабочие — в одинаковых темно-синих комбинезонах с шевронами корпорации — работали молча, сосредоточенно, в защитных очках. Никто не курил в углах, никто не бросал инструмент на замасленный пол.

— Виктор Павлович! — раздался громкий, уверенный голос из-за ближайшего станка.

К Казанцеву подошел седой мужчина с крепкими, жилистыми руками рабочего аристократа.

Алексей Иванович Громов. Сорок лет за станком, кавалер ордена Трудовой Славы.

— Здравия желаю, майор.

— Здорово, Иванович, — Казанцев крепко, по-мужски пожал шершавую ладонь токаря. — Как инструмент? Резцы держат?

— Как по маслу, Виктор Павлович, — Громов с гордостью кивнул на светящийся монитор станка. — Алмазное напыление, биение ноль целых две тысячных миллиметра. Мы на советских «Красных пролетариях» такую деталь три смены выхаживали вручную с притирочной пастой, а эта машина за сорок минут дает зеркало. Заказ на триста корпусов для узлов подвески до конца недели закроем. Мужики просили передать: если надо выйти в субботу — выйдем всем цехом. Без разговоров. Лишь бы металл подвозили.

— За сверхурочные оплатят по двойному тарифу, Иванович, — спокойно сказал Казанцев. — Чеками. Плюс по патрону тушенки на каждого за перевыполнение нормы. Людей не загоняй, сон должен быть полноценным. Мне брак на приемке не нужен.

— Обижаешь, майор, — усмехнулся старик. — У нас на этом участке брака отродясь не бывало. За такие пайки мужики зубами сталь грызть будут.

Казанцев хлопнул ветерана по плечу и пошел дальше вдоль линии.

Он чувствовал это кожей: эти люди больше не были растерянной, брошенной на произвол судьбы толпой. В их глазах вернулся огонь ремесла. Они снова строили империю — пусть даже на шевронах была летучая мышь чужой заокеанской корпорации, но железо они точили своими руками, и за это железо их кормили досыта.

На выходе из цеха майора ждали.

В заводском предбаннике, переминаясь с ноги на ногу на рифленом резиновом коврике, жались двое мужчин.

Оба были одеты в одинаковые тяжелые драповые пальто с каракулевыми воротниками и пышные ондатровые шапки-пирожки — безошибочный маркер партийно-советской номенклатуры, успевшей перекраситься в чиновников новой мэрии. У одного в руках была пухлая папка из тисненого дерматина, у второго — дорогой дипломат с латунными замками.

За их спинами, держа руки на стволах автоматов, молчаливо замерли двое десантников «Авангарда».

— Майор Казанцев? — заговорил тот, что был с папкой — одутловатый, с красным от мороза носом и бегающими водянистыми глазками. — Здравствуйте, Виктор Павлович. Я — зампредседателя земельного комитета префектуры Восточного округа, Савельев Геннадий Борисович. А это мой коллега из департамента имущества. Мы по вашему запросу насчет отчуждения территории складских зон у платформы «Перово».

Казанцев даже не снял перчаток. Он остановился в двух шагах, глядя на чиновников сверху вниз своим тяжелым, немигающим взглядом армейского особиста:

— И что там с запросом, Геннадий Борисович? Три недели назад документы легли вам на стол с резолюцией заместителя мэра.

Чиновник нервно кашлянул в кулак, оглядываясь на автоматчиков за спиной:

— Понимаете, Виктор Павлович… Ситуация изменилась. Вышел новый указ правительства Москвы о пересмотре арендных ставок для иностранных предприятий. Земля стратегическая. Там железнодорожная ветка, там коммуникации… Сами понимаете, времена тяжелые, бюджет города пустой. Мы, конечно, с огромным уважением относимся к гуманитарным инициативам господина Уэйна, но… возникли определенные юридические сложности.

Савельев сделал полшага вперед и понизил голос до вкрадчивого, доверительного шепотка:

— Вопрос можно решить положительно. Быстро и без волокиты. Но требуется, так сказать, согласовать разовый экологический взнос на развитие инфраструктуры района. Пятьдесят тысяч долларов. Наличными. В наш специальный благотворительный фонд. И тогда мы закроем глаза на перепрофилирование складов под ваши ремонтные базы.

В предбаннике повисла гулкая тишина.

Было слышно только, как за брезентовой шторой мерно гудят станки, да тяжело сопит директор завода Петр Сергеевич, у которого от такой наглости лицо пошло багровыми пятнами.

Казанцев медленно, очень спокойно расстегнул верхнюю пуговицу дубленки.

— Экологический взнос, говоришь? — тихо переспросил майор.

— Ну… да, на озеленение территории, — чиновник натужно улыбнулся, решив, что военный готов к нормальному аппаратному торгу. — Сами понимаете, инфляция, расходы…

Майор не стал повышать голос.

Он просто шагнул вперед, сокращая дистанцию в ноль, и его правая рука в кожаной перчатке метнулась вперед, сомкнувшись на каракулевом воротнике Савельева.

Движение было коротким, страшным по своей механической силе.

Казанцев рванул стокилограммового чиновника на себя, приподнял над полом и с глухим стуком впечатал спиной в кирпичную кладку стены. Ондатровая шапка слетела с лысеющей головы чиновника, покатившись по полу.

Второй чиновник с дипломатом испуганно пискнул и вжался в угол, но наткнулся на холодный дульный срез автомата десантника, упершийся ему прямо под подбородок.

— Слушай сюда, гнида партийная, — Казанцев говорил прямо в лицо Савельеву, обдавая его запахом крепкого табака. Глаза майора превратились в узкие щели бойниц: — Ты сейчас пойдешь пешком на улицу Буденного. По грязи. Пешком, понял? Сядешь в свой служебный «Москвич» и поедешь в префектуру. И через два часа все документы на склады в Перово будут лежать у меня на столе с синими печатями и пожизненным правом аренды за один рубль.

Пальцы майора сжались сильнее, пережимая трахею чиновника так, что тот начал хрипеть и синеть:

— Если через два часа документов не будет… Я пришлю за тобой БТР. Не милицию, блядь, а взвод десантников с огнеметами. Тебя вытащат из кабинета за галстук, вывезут на карьер в Люберцах и закопают живьем прямо в твоем драповом пальто. А твою префектуру я запечатаю как осиное гнездо саботажников оборонного заказа. Ты меня понял, сука?

Савельев судорожно, мелко закивал, выпучив глаза от смертного ужаса.

Казанцев разжал пальцы. Чиновник мешком осел на пол, судорожно хватая ртом воздух и скребя ногтями побелку.

— Шапку подбери, — бросил майор, брезгливо вытирая перчатку о полу дубленки. — И пошел вон с завода. Чтобы духу твоего здесь не было.

Чиновники, спотыкаясь и сбивая друг друга с ног, вылетели сквозь брезентовые шторы наружу, на мороз, бросив в углу свой дерматиновый портфель.

Петр Сергеевич вытер со лба пот шапкой:

— Господи, Виктор Павлович… Они же в мэрию побегут. К самому Лужкову пожалуются.

— Пусть бегут, — усмехнулся Казанцев, поворачиваясь к выходу. — Лужков не дурак. Он знает, кто оплачивает бензин для городских котельных и кто держит склады с мукой в Тушино. Никто и пальцем не шевельнет.

Майор вышел на крыльцо цеха, подставив лицо сухому колючему ветру.

Он стоял на возвышении и смотрел на раскинувшийся внизу заводской городок.

Там, между аккуратными корпусами цехов, по чистым освещенным улицам шли люди. Рабочие меняли смену. На расчищенной коробке заводского стадиона мальчишки в теплых синих куртках «Wayne Eurasia» с азартом гоняли шайбу новенькими финскими клюшками «КОХО», купленными в корпоративном магазине. Из труб котельной валил плотный белый дым — уголь и мазут шли бесперебойно. На блокпостах стояли его парни — крепкие, сытые, злые, готовые порвать любого, кто посмеет нарушить этот порядок.

Казанцев закурил папиросу, щурясь от яркого зимнего солнца.

Здесь, на востоке Москвы, на базе одного-единственного завода, за два месяца выросло нечто большее, чем иностранное предприятие.

Здесь вырос зародыш нового государства.

Жесткого. Военного. Сытого. Общества, где ценились сталь, верность и точность, а не пустая болтовня депутатов Верховного Совета. Эти пятьдесят тысяч рабочих и их семьи уже никогда не захотят вернуться в хаос ельцинской Москвы. Они готовы были драться за свои пайки, за свои теплые дома и за синий шеврон на рукаве.

Майор достал из кармана спутниковый пейджер закрытой связи «Уэйнком». На жидкокристаллическом экране высветилось входящее сообщение от Люциуса Фокса из Готэма:

«ОТЧЕТ ПРИНЯТ. ТРАНШ НА МОДЕРНИЗАЦИЮ КУБАНСКИХ ЭЛЕВАТОРОВ ОТКРЫТ. БРЮС ЖДЕТ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ ПО ВЕРХОВНОМУ СОВЕТУ».

Казанцев спрятал прибор в карман и глубоко затянулся.

— Скоро, мистер Уэйн, — негромко произнес майор в морозный воздух. — Очень скоро. Кремль гниет быстрее, чем мы думали. Пора готовить для этой страны настоящий трон.

Зал боевой подготовки в глубоком скальном основании Готэмской цитадели проектировался не для людей.

Стены здесь были сложены из циклопических блоков армированного вулканического базальта, скрепленных вольфрамовыми анкерами. Весь периметр покрывала сеть глубоких борозд, выбоин и опалин — следы когтей, кинетических ударов и раскаленной плазмы, которые десятилетиями не могли стереть даже ремонтные бригады. Пол на полтора ярда в глубину покрывал плотный, тяжелый белый кварцевый песок, привезенный с океанических отмелей: он глушил вибрацию и впитывал сотни литров крови, не превращаясь в скользкую жижу.

В зале стоял ледяной, резкий сквозняк замкнутых климатических турбин.

Пахло соленой океанской пучиной, мокрыми бурыми водорослями, едким мужским потом, сырым парным мясом и тонким, щекочущим ноздри озоновым треском изумрудного статического электричества.

Брюс стоял в центре песчаного круга в одних свободных армейских тренировочных штанах из черного брезента, босиком.

Его торс был покрыт сетью старых и свежих боевых отметин, но левая сторона груди и левое предплечье выглядели жутко и завораживающе одновременно. Сквозь бледную кожу просвечивала мерцающая геометрическая паутина изумрудного каркаса Синестро. Конструкты твердого света сжимали четыре треснувших ребра и титановые спицы Илизарова на предплечье, пульсируя зелеными искрами в такт ударам сердца. Каркас заменял костную мозоль, исключал болевой шок и превращал поврежденную конечность в монолитный гидравлический шток.

Напротив него, тяжело покачиваясь на слоновьих ногах, возвышалась трехметровая серо-синяя туша Нанауэ.

Древний бог глубин щеголял в парусиновых шортах размером с корабельный парус. В массивной когтистой лапе Король Акул небрежно держал сырую пятнадцатифунтовую говяжью голяшку: он с хрустом вогнал тройной ряд пилообразных зубов прямо в суставную головку, с чавканьем расколол трубчатую кость, как грецкий орех, и выцедил струю теплого костного мозга прямо себе в глотку.

Его маленькие, круглые черные глаза без радужек и белков лениво скользнули по Брюсу:

— Твой зеленый гипс, Уэйн, — прогудел Нанауэ утробным, похожим на рокот океанского прибоя басом, вытирая окровавленную морду тыльной стороной лапы. — Он ведь звенит на ультразвуке. Если я щелкну челюстью на правильной частоте — твой свет треснет, как сухой тростник на отмели.

— Попробуй щелкнуть, — спокойно бросил Брюс, слегка опустив центр тяжести и мягко ступив ступнями в песок. — Только помни, что в прошлый вторник этот «тростник» выбил тебе нижний клык.

Нанауэ утробно зарычал — звуком, от которого задрожали базальтовые плиты стен — отбросил обглодок кости в угол и без предупреждения ринулся вперед.

Для своего трехтонного веса древняя тварь двигалась со сверхъестественной, размытой скоростью броска белой акулы из темной глубины на всплывшего тюленя.

Его правая лапа, увенчанная пятидюймовыми черными когтями, описала сокрушительную дугу, способную вспороть броню бронетранспортера. Удар должен был снести Брюсу голову вместе с плечевым поясом.

Уэйн даже не моргнул.

Тайминг был просчитан до десятой доли микросекунды. Брюс не стал уходить назад — он нырнул под удар вперед и вправо, опустившись в песок на одно колено. Воздушная волна от замаха Нанауэ хлестнула по лицу ледяным вихрем, подняв с пола белую песчаную поземку.

В следующее мгновение изумрудный каркас на предплечье Брюса взорвался слепящим сиянием.

Твердый свет сгустился на левой руке в форму короткого клиновидного баклера. Брюс выпрямился, как распрямленная рессора, и с глухим выдохом вогнал световой щит точно в нервное сплетение под правой жаберной щелью чудовища.

Удар отозвался в зале раскатом грома.

БАМ!

Песок вокруг их ног взметнулся трехметровым фонтаном. Нанауэ хрипло булькнул, его циклопическую тушу отшвырнуло назад на три шага, массивные когтистые ступни пропахали в белом кварце глубокие борозды. С его жабр сорвалось несколько капель густой, чернильной крови, шипя испарившейся влагой на песчинках.

Брюс плавно вернулся в стойку, стряхнув зеленую статическую пыль с костяшек пальцев. Дыхание миллиардера оставалось ровным:

— Ты опаздываешь с переносом веса на правую пятку, Нанауэ. В мутной воде это сойдет, но на твердой земле ты слишком предсказуем.

Король Акул мотнул циклопической головой, клацнул зубами и расплылся в широкой, плотоядной ухмылке, обнажая сотни острых лезвий:

— А ты стал слишком быстр для калеки с переломанными ребрами, человек. Магия твоего зеленого ментора портит тебя. В тебе все меньше сочного мяса и все больше противного холодного стекла.

Нанауэ шумно втянул воздух ноздрями, подобрал с песка брошенный кусок голяшки, с хрустом перекусил остаток надкостницы и лениво оперся плечом о базальтовую стену:

— Ты позвал меня на этот песок не для того, чтобы проверять свои щиты, Брюс. Я чую, когда твой мозг начинает вонять железным перегревом. Что там стряслось на суше? Твои русские рабы отказались отдавать свой вонючий титан?

— С русскими все кончено, — Брюс подошел к краю площадки, взял со скамьи полотенце и вытер пот со лба. — Майор Казанцев вчера зачистил склады в Перово и поставил московских чиновников на колени. Заводы «Салюта» работают в три смены. К марту мы забираем под себя всю оборонную логистику от Бреста до Владивостока. Наш тыл в Евразии залит бетоном и утыкан нашими блокпостами.

Уэйн бросил полотенце и посмотрел на акулу серыми, прищуренными глазами:

— Меня беспокоит Восток.

— Желтые люди за Великой стеной? — Нанауэ лениво сковырнул когтем присохший кусок сухожилия с клыка.

— Дэн Сяопин, — Брюс сделал пару неторопливых шагов по кругу, его босые ступни мягко шуршали по кварцу. — Две недели назад старик закончил свой «Южный тур». Проехал по Уханю, Шэньчжэню, Чжухаю и Шанхаю. Он прямо заявил партии: кто не пойдет на рыночные реформы — тот вылетит из власти. Они открывают свободные экономические зоны, зовут иностранный капитал и начинают перемалывать свою нищету в колоссальный промышленный молох.

Нанауэ фыркнул, из его дыхала на затылке вырвался фонтанчик пара:

— И что с того? Пусть строят свои глиняные хижины и жрут рис. Они сидят на суше, они не лезут на глубину. Какое тебе дело до коммунистических муравьев?

— Дело в масштабе, Нанауэ, — голос Брюса стал жестким, в нем зазвучали ноты математической холодности. — Один миллиард сто шестьдесят миллионов человек. Ты вообще представляешь себе эту цифру? Это не нация. Это планетарный биомассив. Живой, голодный, проснувшийся левиафан.

Брюс остановился напротив чудовища, скрестив руки на груди:

— С одной стороны — это абсолютный клондайк. Миллиард пар рабочих рук, готовых стоять у конвейера по четырнадцать часов в сутки за горсть соевых бобов и пару юаней. Никаких профсоюзов. Никаких забастовок. Никаких сопливых либеральных адвокатов, как в Детройте или Филадельфии. Если мы зайдем туда первыми — Wayne Tech перенесет в Гуандун сборку всех полупроводников, кабелей и микросхем планеты. Мы опустим себестоимость нашей электроники до нуля.

— Но есть и другая сторона, да? — Нанауэ прищурил черные глаза, и в его голосе прорезалась древняя, звериная проницательность хищника, пережившего ледниковые периоды.

— Есть, — кивнул Брюс. — Рты. Миллиард сто миллионов голодных ртов. Им нужно зерно. Им нужно мясо. Им нужен уголь, мазут, титан, чистая вода. Если этот муравейник начнет бесконтрольно жрать ресурсы планеты, он через двадцать лет высосет сырьевые рынки досуха. А если они решат построить современную армию и спутники… наш «Авангард» захлебнется в этой человеческой массе просто по законам арифметики.

Нанауэ запрокинул массивную голову и глухо, гулко захохотал. Звук напоминал падение гранитных валунов в пустой трюм:

— Человеческая арифметика! Жалкая, плоская чушь! Ты мыслишь как бухгалтер из банка, Брюс.

Древний бог сделал тяжелый шаг вперед, опустив лапу на плечо Уэйна. Когти скользнули в дюйме от шеи миллиардера, но Брюс даже не повел бровью:

— Послушай, чему учит Великий Океан, маленький тиран. Когда косяк сардин на банке Агальяс разрастается слишком сильно — он перестает быть добычей. Он становится чумой. Миллионы рыб выжирают весь зоопланктон до последней инфузории за три дня. Вода становится мутной, ядовитой от их испражнений. Риф задыхается и гибнет. А следом за рифом от голода дохнет сам косяк — миллиарды тухлых рыб всплывают на поверхность белым гниющим ковром.

Нанауэ склонился ниже, обдав лицо Брюса тяжелым запахом соли и сырой крови:

— Стая не должна решать, сколько ей жрать. Стаей управляет голод. Если сардина сыта — она плодится. Если сардине не хватает планктона — слабейшие опускаются на дно и кормят крабов, а сильнейшие плывут туда, куда их гонят течения. Ты не должен воевать с их Великим Муравейником, Уэйн. Ты должен стать их течением. Ты должен держать их за глотку так, чтобы каждый глоток воздуха они вымаливали у тебя.

Брюс медленно усмехнулся. В его серых глазах вспыхнул опасный, расчетливый огонь:

— Именно об этом я и думаю, старый людоед.

Уэйн сбросил лапу полубога со своего плеча и зашагал к центру зала:

— Никакой войны с Китаем не будет. Война разорительна, грязна и порождает партизанщину. Вместо этого мы наденем на Пекин тугой, неснимаемый ошейник.

— И из чего ты скуешь этот ошейник? — Нанауэ с любопытством склонил голову набок.

— Из калорий, — отчеканил Брюс. — Первый поводок — продовольственный. Памела Айсли заканчивает калибровку своих мангровых опреснителей и споровых мхов. К лету мы запустим масштабную программу засева в Казахстане и на Кубани. Мы завалим азиатские рынки дешевой генномодифицированной пшеницей, соей и кукурузой через Wayne Agriculture. Цены будут настолько низкими, что их собственные крестьяне в провинциях Хэнань и Сычуань бросят мотыги и пойдут на наши заводы в города, потому что растить свой рис станет экономически бессмысленно.

Брюс хищно прищурился:

— Мы посадим миллиард людей на нашу продовольственную иглу. Семена — только наши, стерильные во втором поколении. Споровые добавки — только с наших биостанций. Если Пекин хоть раз посмеет дернуться, национализировать наши цеха или заикнуться о независимости — мы просто задержим поставки зерна на три недели. И через двадцать один день в их перенаселенных бетонных муравейниках начнется такой голодный бунт, что политбюро разорвут на куски их собственные рабочие.

— Жестоко, — одобрительно осклабился Нанауэ, облизывая черные губы. — Мне нравится. А второй поводок?

— Второй поводок — технологии низкого передела, — Брюс сжал кулак, и изумрудный каркас под кожей вспыхнул ярче. — Мы дадим им отверточную сборку. Пайку микроплат. Штамповку пластиковых корпусов. Но ни одного фундаментального патента. Никаких закрытых лабораторий. Никакого собственного софта. Вся архитектура чипов, все спутниковые протоколы и операционные системы останутся на серверах в Готэме под замком Нигмы и Люциуса. Они будут производить наши игрушки, но сами останутся слепыми исполнителями.

— А если они захотят построить флот? — Нанауэ глухо зарычал, и в его голосе прорезалась ревность морского владыки. — Море принадлежит мне, Уэйн. Если их джонки полезут в южные проливы…

— Они не построят флот, — отрезал Брюс. — Мы закроем Южно-Китайское море. Шельфовые концессии, которые нам подписала Уоллер, и твои легионы Тренча на глубоководных банках Парасельских островов поставят там невидимый барьер. Любая их подводная лодка, вышедшая за пределы территориальных вод, будет тонуть от «внезапных тектонических сдвигов» или атак неизвестных морских хищников. Мы запрем их во внутренних водах. Огромная фабрика без права выхода в открытый океан.

Нанауэ помолчал, разглядывая человека перед собой.

В глазах древнего бога читалось редкое, почти суеверное уважение. Он видел тысячи царей, вождей и конкистадоров, которые заливали берега реками крови ради золота и славы. Но этот смертный с переломанными костями не искал славы. Он строил клетку размером с земной шар — клетку с мягкими прутьями из зерна, дешевых микросхем и кредитных линий, в которую миллиарды людей войдут добровольно и с благодарностью.

— Ты страшнее любого морского чудовища, Брюс, — прогудел Нанауэ, широко разводя массивные лапы в стороны. — Порождение сухопутного яда. Но план хорош. Мне нравится вкус этой мысли.

— Тогда вернемся к тренировке, — Брюс скользнул в боевую стойку, приподняв подбородок. — Меньше философии, Нанауэ. Защищай свою челюсть.

Король Акул взревел, и в следующий миг ярость первобытного океана снова обрушились на белый кварцевый песок.

Гулкие удары грома и снопы изумрудных искр разорвали тишину цитадели, возвещая начало новой эпохи, где даже древние боги признавали право смертного диктовать законы этому миру.

На восьмидесятом этаже башни Wayne Enterprises ночь не казалась черной.

Она была пепельно-синей, прошитой насквозь миллионами холодных огней готэмского финансового квартала и косыми полосами сухого февральского снегопада. На такой высоте ветер дул непрерывно — бронированные трехслойные стекла панорамных эркеров едва заметно вибрировали, издавая глухой, утробный гул, похожий на дыхание спящего кита. Внизу мерз гигантский мегаполис, но сюда, в тишину дубового кабинета председателя совета директоров, не долетал даже вой полицейских сирен.

Здесь пахло тонко и благородно.

Не табачным чадом армейских палаток и не соленой вонью соляных копей — в воздухе витал прозрачный, чуть сладковатый аромат редкого китайского белого чая «Серебряные иглы», который привозили спецрейсом из провинции Фуцзянь. На низком столике из черного мореного ясеня тихо свистел крошечный японский чугунный чайник тэцубин, подогреваемый древесным углем.

Единственным механическим звуком в комнате было размеренное, сухое стрекотание матричного принтера IBM. Аппарат на широкой гранитной консоли методично выплевывал бесконечную ленту перфорированной зеленоватой бумаги, исчерканной колонками закрытых макроэкономических расчетов, графиками падения курсов валют и шифровками аналитиков из Женевы и Москвы.

Люциус Фокс сидел в низком кресле, скрестив ноги в безупречно отутюженных шерстяных брюках от «Бриони».

На финансовом гении корпорации был строгий жилет цвета темного графита и белоснежная сорочка с закатанными по локоть рукавами. С седеющей короткой бородкой, в тонких очках в золотой оправе, Люциус выглядел как профессор кембриджского колледжа, если бы не его глаза — глубокие, абсолютно невозмутимые, в которых ворочались триллионы долларов и судьбы целых континентов.

Тонкими пальцами Фокс приподнял фарфоровую пиалу без ручки, вдохнул пар и сделал крошечный глоток:

— Температура воды — ровно восемьдесят два градуса, Брюс. Если перегреть хоть на два деления — типсы отдадут горечь, и нежный весенний сбор превратится в пойло для портовых матросов. Великие дела, как и хороший чай, требуют терпения.

Напротив него стоял Уэйн.

Он не садился. Накинув на плечи темный кашемировый блейзер, скрывавший мерцающий изумрудный корсет Синестро, Брюс заложил руки за спину и смотрел сквозь стекло на сияющую бездну ночного города. Его лицо в отражении казалось высеченным из серого песчаника: хищный профиль, плотно сжатые тонкие губы, абсолютная неподвижность хищника перед прыжком.

— У нас нет времени на чайные церемонии, Люциус, — не оборачиваясь, произнес Брюс. Голос его звучал тихо, но заполнял кабинет целиком. — Докладывай по Москве. Что прислали наши люди из резидентуры на Ленинском?

Фокс аккуратно опустил пиалу на бамбуковую подставку, потянулся к столику и взял стопку свежих распечаток, еще пахнущих теплой краской ленточного картриджа:

— В Кремле агония, Брюс. Причем даже быстрее, чем мы с тобой закладывали в декабрьской модели. «Шоковая терапия» Егора Гайдара сработала как фугасный снаряд, сброшенный в деревянный барак.

Люциус перевернул первую страницу, постучав ногтем по графику инфляции:

— Либерализация цен в январе подбросила розницу на триста пятьдесят процентов за первые три недели. Рубль превратился в туалетную бумагу. Сбережения населения в Сбербанке сгорели дотла — люди, копившие всю жизнь на «Волгу» или кооперативную квартиру, теперь не могут купить пару зимних сапог ребенку. На улицах Питера и Москвы стоят академики, продающие медали за взятие Берлина ради буханки серого хлеба.

Фокс поднял глаза на Уэйна:

— Но это экономика. Хуже то, что начался политический паралич. Ельцин заперся на правительственной даче в Завидово, глушит коньяк ящиками и подписывает любые указы, которые ему подсовывает его окружение. А в Белом доме на Краснопресненской набережной сидит Верховный Совет. Хасбулатов и вице-президент Руцкой открыто готовят мятеж. Генералы в Генштабе на Арбате сидят без зарплаты, их полки в Западной группе войск в Германии выводят буквально в чистое поле под Воронеж, где офицеры с семьями живут в брезентовых палатках на двадцатиградусном морозе.

Люциус бросил распечатку обратно на стол:

— Система идет вразнос. Страна балансирует на грани военного путча или неуправляемого распада на два десятка удельных княжеств. Губернатор в Красноярске уже заикается о «Сибирской республике», Татарстан принимает собственную конституцию, а командиры дивизий РВСН на Урале и в Казахстане не знают, чьи приказы выполнять, если завтра замолчит кремлевская «вертушка». Если один отчаявшийся полковник продаст тактическую ядерную мину с боеголовкой в сто килотонн эмиссарам из Тегерана или Триполи, чтобы накормить свой гарнизон… мировая стабильность рухнет в тартарары.

Брюс медленно повернулся от окна.

В полумраке кабинета его серые глаза блеснули холодным, стальным блеском:

— Этого не произойдет, Люциус. Потому что мы не позволим этому трупу гнить по чужому сценарию.

Уэйн подошел к столу, оперся кулаками о мореный ясень и наклонился к Фоксу:

— СНГ мертво. Это мертворожденный выкидыш Беловежской пущи, созданный тремя пьяными партийными функционерами, чтобы юридически оформить похороны союза и разбежаться по своим хуторам. СНГ не способно защитить ядерный арсенал. Оно не способно накормить людей. Оно не способно даже запустить поезд из Харькова во Владивосток без трех взяток на границах.

— И что ты предлагаешь? — спокойно прищурился Люциус, беря в руки золотую перьевую ручку «Монблан». — Привести к власти нового реформатора из МВФ? Завалить Москву долларами под гарантии американского казначейства? Вашингтонские ястребы только этого и ждут. Они спят и видят, как разрежут советские ракеты «Сатана» на металлолом, а обломки страны превратят в сырьевую колонию третьего мира.

— Плевать я хотел на вашингтонских ястребов, — отрезал Брюс. — Их куриная слепота приведет лишь к тому, что через десять лет на этих руинах поднимется фашистская хунта с тысячей уцелевших термоядерных боеголовок. Нам не нужен слабый, раздробленный восток. Нам нужен монолит.

Уэйн выпрямился, и в его голосе зазвучал металл:

— Мы выдвигаем майора Казанцева.

В кабинете повисла звенящая тишина.

Даже вентиляторы терминалов, казалось, стали шуметь тише. Люциус замер с ручкой в руке, медленно переваривая услышанное. На его лице отразилась сложнейшая гамма чувств — от искреннего удивления до глубочайшего, профессионального азарта шахматиста, увидевшего неожиданную жертву ферзя.

— Казанцева? — негромко переспросил Фокс. — Майора спецназа ГРУ? Наемника из «Авангарда»? На пост президента Российской Федерации?

— Именно, — Брюс сделал шаг к карте Евразии, висевшей в нише за спиной Люциуса. — Посмотри на него глазами русского народа, Фокс. Забудь о западных стандартах демократии. Кто такой Казанцев? Герой Афганистана. Кавалер двух орденов Красной Звезды. Офицер, который не предал присягу, не сбежал в кооператоры и не торгует матрешками на Арбате. Он свой. Он говорит на их языке, он носит их форму, он вышел из той же солдатской шинели.

Брюс ткнул пальцем в район Москвы на карте:

— Но главное — не его биография. Главное — результат последних двух месяцев. Казанцев взял завод «Салют» и прилегающий район, где царили разруха и бандитизм. И что он сделал? Он не стал читать лекции о правах человека. Он переломал хребты рэкетирам, повесил замки на воровские кормушки и открыл магазины Wayne Eurasia. Рабочие на его заводах получают зарплату вовремя. Их дети сыты, их жены получают швейцарские антибиотики, в их домах горячие батареи, а по улицам ходят вежливые патрули с автоматами, при виде которых шпана прячется по щелям!

Брюс повернулся к финансовому директору, и на его губах заиграла хищная усмешка:

— Русский мужик не хочет свободы слова, Люциус. Свободой слова нельзя намазать хлеб, свободу слова нельзя залить в бензобак, свобода слова не защитит твою дочь в темном переулке от обколотых бандитов. Русский народ смертельно устал от болтунов в галстуках. Он истосковался по Порядку. По железной руке, которая накажет воров и вернет стране гордость. Если завтра объявить выборы и показать по телевизору Казанцева — человека, который накормил Москву и запустил станки — за него проголосуют восемьдесят процентов населения. Не за речи. За колбасу, порядок и тепло.

Люциус медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы задумчиво постукивали пером по полированному ясеню:

— Допустим. Предположим, мы вливаем наши медийные ресурсы. Мы покупаем частоты государственного телевидения, скупаем тиражи центральных газет, подключаем пейджинговую сеть WayneCom и запускаем образ «народного генерала, спасающего Отечество». Армия встанет за ним — генералы знают Виктора как боевого командира, а не кабинетную крысу. Но президентство в одной России — это полумера. Что ты будешь делать с остальными осколками союза? С Украиной, Белоруссией, Казахстаном?

— Мы похороним СНГ, — холодно ответил Брюс. — И на его месте создадим Евразийский Союз.

Уэйн подошел к доске и начал четко, жестко выкладывать пункты доктрины:

— Никакой брюссельской говорильни. Никаких парламентов, где триста бездельников спорят о кривизне огурцов. Жесткая, технократическая конфедерация под эгидой Wayne Enterprises. Три фундаментальных опоры.

Брюс загнул первый палец:

— Опора первая: Экономический монолит. Мы вводим Евразийский расчетный рубль. Не бумажку, обеспеченную пустыми обещаниями центробанков, а твердую валюту, привязанную к материальным активам нашего консорциума. Он обеспечен титаном Урала, нефтью Тюмени, зерном Кубани и технологиями Wayne Tech. Все расчеты внутри блока — только в этой валюте через наши клиринговые палаты в Цюрихе и Москве. Мы замыкаем промышленность шести бывших республик в единый производственный цикл.

Второй палец:

— Опора вторая: Безопасность. Ликвидация национальных армий в их нынешнем виде. Единое военное командование конфедерации на базе ЧВК «Авангард». Казанцев — верховный главнокомандующий. Все ядерные арсеналы Украины, Казахстана и Белоруссии свозятся в единые защищенные хранилища на территории России под охрану наших ветеранов. Коды запуска — на наши терминалы. Мы снимаем угрозу ядерного терроризма навсегда. Мир выдохнет с облегчением, а Вашингтон будет вынужден признать этот статус-кво, потому что альтернатива — ядерный хаос.

Третий палец:

— И опора третья: Ресурсный и продовольственный поводок. Wayne Agriculture становится единственным оператором аграрного сектора. Памела Айсли дает нам технологии экспресс-озеленения и устойчивые споровые культуры. Мы превращаем Казахстан и Черноземье в житницу всей Евразии. Тот, кто входит в Союз — получает дешевый хлеб, солярку и защиту. Тот, кто пытается играть в независимость — остается один на один с голодом, холодом и разрухой, пока его собственное население не снесет местное правительство и не попросится под крыло Казанцева.

В комнате снова воцарилось молчание.

Слышно было только, как за окном свистит ветер, срывая сухие снежинки со стекла.

Люциус Фокс медленно снял очки, достал шелковый платок и принялся протирать линзы. На его темном, благородном лице не было ужаса перед масштабом тирании, которую только что набросал его босс.

Была лишь математическая оценка риска.

Фокс надел очки обратно, придвинул к себе блокнот и набросал несколько цифр:

— Ты понимаешь цену этого гамбита, Брюс?

— Назови цифру, Люциус.

— Пятнадцать миллиардов долларов, — четко, без запинки произнес Фокс. — Дополнительно к тем, что мы уже завели через Вадуц и Кипр.

Люциус повернул блокнот к Уэйну:

— Нам придется полностью выкупить долги Внешэкономбанка, чтобы заткнуть рот Парижскому клубу кредиторов. Нам нужно будет профинансировать весеннюю посевную на площади в шестьдесят миллионов гектаров — это миллионы тонн солярки, удобрений и запчастей для тракторов. Нам придется взять на баланс зарплаты трех миллионов рабочих на оборонных заводах и двухсот тысяч офицеров ракетных войск стратегического назначения, чтобы они не смотрели по сторонам.

Фокс поднял взгляд на Брюса, и в уголках его губ дрогнула тонкая, понимающая улыбка:

— Но взамен… взамен, мистер Уэйн, вы получаете одну шестую часть суши. Без единого выстрела со стороны американской армии. Пятьдесят процентов мировых запасов титана, треть разведанного газа, колоссальные запасы урана и триста дивизий, готовых выполнить любой приказ майора Казанцева.

— Мы можем себе это позволить? — Брюс посмотрел прямо в глаза финансисту.

Люциус усмехнулся — тихо, сухо, с истинным величием человека, знающего истинную цену миру:

— Мы только что поглотили патенты LexCorp. Мы забрали оборонные статьи бюджета США через Аманду Уоллер. А глубоководные концессии у берегов Атлантиды уже в этом квартале дадут нам доступ к залежам орихалка на сорок миллиардов. Деньги есть, Брюс. Проводки через трасты Лихтенштейна и Панамы займут сорок восемь часов.

Фокс взял со стола фарфоровый чайник, аккуратно наполнил пиалу Брюса дымящимся светлым настоем и протянул ее молодому миллиардеру:

— Лучше иметь контролируемого русского диктатора на нашей корпоративной зарплате, чем тридцать тысяч бесхозных боеголовок в руках пьяных полевых командиров. Я одобряю проект, Брюс. Готовь Казанцева к коронации.

Брюс принял пиалу. Теплый фарфор согрел пальцы в черной перчатке.

Он поднес настой к губам, сделал глоток и посмотрел сквозь окно на восток — туда, где за тысячами миль океана и заснеженных равнин просыпалась голодная, замерзающая Москва, еще не знавшая, что ее судьба уже решена на восьмидесятом этаже башни в Готэме.

— Запусти транши завтра к полудню, Люциус, — произнес Уэйн, опуская пиалу на стол. — А мне пора. Меня ждут дамы.

Фокс понимающе склонил голову:

— Мисс Кайл и доктор Айсли?

— Именно, — Брюс поправил манжеты блейзера, направляясь к выходу. — Селина закрыла охоту на ищеек из военно-морской разведки, а Памела привезла образцы споровых концентратов. Пора совместить отчетность с хорошим ужином.

— Будьте осторожны с доктором Айсли, Брюс, — с легкой иронией бросил вслед Фокс. — Ее растения питаются плотью.

— Я знаю, Люциус, — усмехнулся Уэйн в дверях. — Но в этой цитадели хищник только один.

За бронированными панорамными стеклами малого банкетного зала пентхауса бушевала февральская метель, превращая огни ночного Готэма в размытые золотые искры на черном бархате. Ветер выл на высоте восьмидесятого этажа, но внутри царила густая, ленивая, почти наркотическая тишина.

В портале камина из светлого известняка с мягким, смолистым треском оседали вишневые поленья, озаряя наборный паркет багровыми и медовыми отблесками. Свет хрустальных бра был приглушен до интимного янтарного свечения.

Посреди комнаты возвышался массивный прямоугольный стол из цельного черного мрамора «Неро Маркина» с тончайшими белыми прожилками. На зеркальной полировке камня стояли шедевры высокой кухни, доставленные с личной кухни небоскреба.

В центре, на массивных хрустальных постаментах с колотым льдом, лежала крупная, влажно лоснящаяся серая белужья икра — трофей из каспийских садков, которые структуры «Wayne Eurasia» прибрали к рукам еще в январе. Рядом исходили тонким ароматным паром запеченные перепела, глазированные терпким брусничным соусом с розмарином и можжевеловыми ягодами. В хрустальном пузатом декантере дышало темно-рубиновое бордо — легендарное «Шато Марго» урожая 1982 года, отдававшее черной смородиной, кедром и дорогим трюфелем.

Но главным украшением стола были не вино и не дичь.

По обе стороны от Брюса расположились две женщины, делившие с ним постель, власть и самые грязные тайны империи. Две совершенные, смертоносные грани первобытного порока.

Слева сидела Селина Кайл.

Женщина-кошка сменила штурмовой кевлар на облегающее, как вторая кожа, черное шелковое платье в пол. Глубокий, до самого копчика вырез на спине обнажал безупречную бледную кожу и перекатывающиеся под ней стальные, тренированные полосы мышц первоклассной ликвидаторши. Ее короткая стрижка из смоляных волос подчеркивала точеные скулы, а зеленые кошачьи глаза лениво щурились на огонь камина. Тонкие пальцы с безукоризненным черным лаком держали перламутровую ложечку для икры так, будто это был анатомический скальпель.

Напротив нее полулежала в кресле доктор Памела Айсли.

Ядовитый Плющ выглядела как живое воплощение дикой, необузданной природы, ворвавшейся в мир бетона и денег. На ней был тугой изумрудный шелковый корсет, подчеркивавший тонкую талию и высокую, лоснящуюся грудь, и короткая юбка цвета увядшей листвы. Густая грива огненно-рыжих волос тяжелыми волнами рассыпалась по обнаженным алебастровым плечам с едва уловимым оливковым отливом.

От Памелы исходил плотный, пьянящий шлейф: цветущий ночной жасмин, пряный мускус и едва уловимая нотка споровых феромонов, от которой у любого обычного мужчины за секунду закружилась бы голова.

Брюс сидел во главе стола в расстегнутой шелковой сорочке цвета мокрого асфальта.

Зеленый перстень Синестро на его пальце дремал, отзываясь едва заметным теплом. Каркас твердого света под кожей работал в фоновом режиме, даря телу легкую, пружинящую силу. Уэйн лениво покачивал в руке бокал с вином, наблюдая за женщинами взглядом пресыщенного восточного паши, знающего истинную цену своим наложницам.

Здесь не было места дешевой бабьей ревности, крикам, битой посуде или фальшивым претензиям на исключительность.

Обе хищницы были слишком умны, слишком циничны и слишком опасны, чтобы размениваться на мелочную возню за внимание самца. Они знали, кто они такие. Они знали, чьей силе подчиняются, и наслаждались своим положением на самой вершине пищевой цепи.

— Ты сегодня на удивление поздно спустилась со своих соляных копей, цветочек, — протянула Селина с мягкой, мурлыкающей издевкой, отправляя в рот ложечку белужьей икры. — Я уж грешным делом подумала, что тебя заживо переварил один из твоих гигантских папоротников. Или ты просто полдня выковыривала навоз и торф из-под своих длинных ногтей?

Памела лениво усмехнулась, отпивая бордо. Рубиновая капля застыла на ее пухлой нижней губе, и Айсли слизнула ее кончиком розового языка:

— Земля пахнет жизнью, кошечка. Она пахнет дождем, силой и настоящей кровью. А вот от тебя, дорогая, за милю несет казенной вонью вашингтонских архивов и дешевым сигарным пеплом флотских адмиралов. Ты все еще лазаешь по чужим карнизам, вынюхивая бумажки? Я думала, Брюс уже нанял для этих глупостей толпу дешевых мальчишек из трущоб.

— Мальчишки не умеют ломать шейные позвонки бесшумно, Пэм, — Селина оперлась локтем о мрамор, подперев подбородок ладонью и с кошачьим прищуром разглядывая соперницу. — И уж тем более они не знают, в какой именно сейф в Пентагоне нужно подбросить фальшивую дискету, чтобы целый отдел контрразведки начал жрать сам себя с хвоста. Твои сорняки, конечно, милы, когда нужно отравить колодец в пустыне, но в реальном мире решения принимают люди в костюмах.

— Люди в костюмах — это просто белковое удобрение, которое еще не легло в компостную яму, — парировала Айсли, прищурив зеленые глаза. — Дай мне три месяца, и мои мангры оставят этих твоих адмиралов без пресной воды на всех их базах от Гуама до Норфолка. Посмотрим, как они запоют, когда их матросы начнут пить мочу.

Брюс тихо хмыкнул, опуская бокал на мрамор. Звук коснулся камня с сухим, веским стуком.

Обе женщины мгновенно замолчали, повернув к нему лица. В этой полутьме их взгляды — насмешливые, голодные, напряженные — скрестились на нем.

— Хватит шипеть, — негромко произнес Брюс. В его голосе не было раздражения — лишь спокойная, тяжелая власть хозяина своры. — Вы обе прекрасно знаете, зачем вы здесь. К делу. Селина, что с ищейками из Управления военно-морской разведки?

Кайл выпрямилась, и ее манеры ленивой светской львицы мгновенно уступили место расчетливой жесткости шефа тайных операций:

— Зачищено в ноль, милый.

Она потянулась к блюду, подцепила серебряной вилкой ломтик перепелиной грудки и обмакнула в брусничный соус:

— Двое старших аналитиков из отдела оперативной информации ВМС. Лейтенант-коммандер Миллер и его ручной шифровальщик. Парни почти неделю копали под «Бостонскую стрижку». Нашли двух докеров, которые видели, как Слейд грузил отрезанную голову Меры в крио-контейнер с маркировкой «Wayne Aerospace». Пытались состряпать закрытый доклад для министра обороны.

— И где они? — Брюс прищурился.

— Миллер внезапно скончался от обширного инфаркта прямо в кабине лифта отеля в Арлингтоне, — Селина облизнула вилку, сверкнув глазами. — Тонкая игла с аконитином под манжету рубашки в утренней толкучке. Никаких следов, патологоанатом уже подписал заключение: стресс, переутомление, больное сердце сорокалетнего офицера. А шифровальщик…

Она грациозно повела плечом:

— Шифровальщик вчера вечером решил покататься на катере по Потомаку. Была ужасная метель, видимость ноль. Катер врезался в опору моста на полной скорости. Бензобак взорвался, тело сгорело вместе с оригиналами пленок и полевыми блокнотами. Все копии я сожгла лично. Никаких хвостов. Флотские уверены, что это трагическая случайность.

— Чистая работа, — одобрительно кивнул Брюс. — Уоллер уже перевела начальника их аналитического отдела на курирование закупки сухих пайков в Техасе. Тема закрыта.

Он перевел взгляд на Памелу:

— Что со спорами, Айсли?

Памела откинула со лба огненную прядь, и на ее бледных щеках проступил румянец научного торжества:

— Пятьдесят герметичных контейнеров с концентратом Bryophyta terraformis опломбированы и ждут на минус втором ярусе. Первая партия — двенадцать тонн.

Она подалась вперед, опершись локтями о стол. Ее корсет натянулся, обнажая соблазнительную ложбинку между грудей, а в воздухе явственнее потянуло теплым жасмином:

— Завтра в полночь три тяжелых транспортника «Wayne Aerospace» вылетают по беспосадочному маршруту через Исландию прямо на военный аэродром под Актюбинском. Там их встречают люди твоего майора Казанцева. Мы начнем опытный распыл над солончаками Приаралья на площади в пятьдесят тысяч квадратных миль.

Глаза Памелы горели безумным, зеленым огнем:

— К концу апреля, Брюс, когда сойдет снег и пригреет солнце, мертвая, просоленная глина превратится в ковер из пружинящего азотного дерна. Мы сможем засеять туда твердые сорта пшеницы уже в майскую кампанию. Твои русские генералы получат такой урожай, какого эта земля не видела со времен Чингисхана. Мы свяжем казахские пески в монолит.

— Казанцев уже разворачивает там передовые комендатуры «Авангарда», — подтвердил Брюс. — Склады горючего заправлены, техника готова. К лету весь этот регион будет жрать только из наших рук.

Памела томно выдохнула, откидываясь на спинку кресла:

— Приятно слышать, что мои детки послужат настоящему делу, а не просто будут украшать клумбы твоих готэмских офисов.

В зале повисла плотная, звенящая пауза.

Деловые отчеты были сданы. Протоколы закрыты.

И теперь, когда рабочий каркас разговора растворился в тепле камина и терпкой глубине сорокалетнего вина, в воздухе малого зала сгустилось совсем другое напряжение.

Оно накатывало волнами — тяжелое, плотское, электрическое.

Селина не сводила с Брюса своих изумрудных, кошачьих глаз. Ее взгляд скользил по его широким плечам, по расстегнутому вороту рубашки, под которым угадывались рельефные мышцы груди и тонкие, едва заметные полосы шрамов.

Она медленно опустила ладонь на край мраморного стола, и ее пальцы с черным лаком начали лениво, ритмично постукивать по камню, выпуская и убирая микроскопические загнутые коготки из титанового сплава, встроенные в подушечки пальцев.

— Ты сегодня напряжен, Брюси, — промурлыкала она, чуть склонив голову набок. — От тебя пахнет порохом и свинцом. Опять спускался в тот вонючий ангар в Мэриленде? Проверял железки мертвого нациста?

— Железки утилизированы, — ровно ответил Брюс, не отводя взгляда. — Портал закрыт.

— Вот и славно, — Памела перекинула длинную обнаженную ногу через подлокотник кресла, заставляя шелковую юбку задраться почти до бедра. Ее бледная кожа в мерцании свечей отливала легким перламутром. — Терпеть не могу неорганические фокусы. Мультивселенные, квантовые червоточины… Какая пошлая, механическая скука. Настоящая магия — она здесь. В тепле. В живой, пульсирующей плоти.

Айсли потянулась через угол стола, коснувшись кончиками прохладных пальцев обнаженного предплечья Селины.

Кайл не отдернула руку. Напротив, ее тонкие брови насмешливо вздернулись, а по телу женщины-кошки пробежала мелкая, тягучая дрожь.

Она почувствовала исходящий от кожи Памелы жар и этот дурманящий, наркотический яд феромонов, который в малых дозах действовал как мощнейший афродизиак, расширяя зрачки и заставляя кровь приливать к вискам.

— Осторожнее со своими пальчиками, Айсли, — шепнула Селина, но ее голос уже вибрировал от предвкушения. — Мой шелк стоит дороже, чем вся твоя гидропоника.

— Твой шелк скрывает слишком много вкусного, кошечка, — Памела медленно провела ногтем по голой спине Селины, очерчивая линию позвоночника вниз, к самому вырезу платья.

Кожа Кайл мгновенно покрылась крупными мурашками. Селина приоткрыла губы, шумно втянув воздух сквозь зубы, ее зрачки расширились, почти полностью затопив зеленую радужку.

Она повернулась к Памеле всем телом, сокращая дистанцию, их лица оказались в считаных дюймах друг от друга. Огненно-рыжие пряди Айсли коснулись темных волос Селины.

— Ты невыносима, рыжая дрянь, — выдохнула Кошка, и в ее глазах полыхнул дикий, хищный голод.

— А ты не умеешь вовремя выпустить когти, Селина, — прошептала в ответ Памела, обдавая ее губы ароматом земляники и жасмина. — Ты ведь хочешь этого не меньше, чем я.

Брюс молча наблюдал за этой сценой.

На его бледных, резких губах заиграла ленивая, опасная улыбка тирана, привыкшего брать от завоеванного мира все, до последней капли.

Он не стал вмешиваться. Он просто поднялся из-за стола — высокий, широкоплечий, источающий темную, сокрушительную гравитацию абсолютного самца.

Шелковая сорочка скользнула с его плеч на мраморный пол, обнажая мощный торс, перечеркнутый изумрудными, мерцающими линиями твердого света Синестро. Свет кольца мягко пульсировал под кожей, заливая полумрак зала призрачными зелеными отсветами, превращая Брюса в подобие темного полубога, сошедшего с древних барельефов.

Обе женщины замерли.

Их взаимная пикировка мгновенно оборвалась. Дыхание обеих сбилось на единый, рваный, прерывистый ритм.

Они посмотрели на него снизу вверх — две опаснейшие женщины континента, державшие в страхе генералов и выжигавшие целые экосистемы, сейчас смотрели на него с той самой первобытной, ненасытной покорностью, которую может вызвать только абсолютная сила.

Брюс протянул руку, коснувшись подбородка Селины, заставляя ее запрокинуть голову, а второй рукой властно сжал обнаженное плечо Памелы, притягивая обеих к себе:

— Ужин окончен, дамы.

Селина тихо, хрипло простонала, впиваясь пальцами в его бедро сквозь ткань брюк, а Памела запрокинула голову назад, ее глаза подернулись влажной пеленой сладкого, ядовитого безумия:

— Спальня, Брюс… — прошептала Айсли, прижимаясь горячей грудью к его торсу. — Запри нас там. До самого рассвета.

Брюс не ответил.

Он просто увлек обеих за собой сквозь тяжелые портьеры в полумрак огромных покоев пентхауса, оставляя за спиной заснеженный ночной город, застывший в ледяном ожидании их железного порядка.

Тяжелые звукоизолирующие портьеры из антрацитового бархата сомкнулись за их спинами с глухим, мягким шелестом, окончательно отрезая малый банкетный зал, остывающих перепелов и хрусталь.

Спальня пентхауса на восьмидесятом этаже напоминала святилище темного божества, выстроенное из стекла, полированного сланца и редких пород дерева. Посреди зала возвышалась огромная, почти восточных пропорций постель — низкий постамент из индонезийского мореного тика, застеленный сплошным полотном тяжелого черного шелка. В этой угольной глади тонул любой свет, словно в глубинах ночного океана.

В камине из серого колотого сланца дотлевали толстые березовые поленья, бросая на темный паркет ленивые багровые и медовые отсветы. За панорамной стеной из бронированного триплекса бушевал февральский буран девяносто второго года: колючая снежная крупа со свистом хлестала по стеклу на высоте трехсот метров, но сюда не проникало ни звука.

Здесь царил свой микроклимат. Воздух был плотным, горячим, напоенным ароматами пролитого сорокалетнего бордо, терпкого мускуса, корицы, цветущего ночного жасмина и едва уловимого, острого покалывания озона, исходившего от перстня Брюса.

Шелк скользнул на пол без единого звука.

Изумрудный корсет Памелы распустился под пальцами Селины с коротким щелчком скрытых крючков, высвободив совершенную алебастровую грудь с едва заметным, мерцающим оливковым отливом. Черное вечернее платье Кошки стекло к ее щиколоткам, словно маслянистая нефтяная лужица, обнажив сухое, тренированное тело пантеры: длинные рельефные ноги, впалый живот с точеными полосами мышц и безупречный изгиб позвоночника, созданный для бесшумных прыжков по чужим крышам.

В этой спальне не было места сентиментальным клятвам, стыду или романтической шелухе. Это был чистый, безжалостный декаданс трех законченных социопатов, подчинивших себе целую планету и теперь празднующих свой триумф на вершине покоренного мира.

Селина первой толкнула Айсли на шелковые простыни — властно, с той кошачьей наглостью, которая требовала немедленного ответа.

Памела со смехом опрокинулась навзничь, разметав по подушкам тяжелую гриву огненно-рыжих волос, и в то же мгновение оплела бедра Кошки длинными, гибкими ногами, притягивая ее к себе:

— Ты слишком нетерпелива, воровка, — выдохнула Айсли в самые губы Селины, ее пальцы с темно-зелеными ногтями жадно запутались в смоляных коротких прядях Кайл. — Привыкла хватать чужое без спроса?

— Я беру только то, что уже лежит у моих ног, цветочек, — промурлыкала Селина. Ее губы с темной помадой скользнули по бледной шее Памелы, слизывая выступающие капли сладкого, наркотического пота. — А ты пахнешь так, будто тебя сорвали в королевской оранжерее перед самым расстрелом.

Брюс шагнул на тиковую платформу. Его приближение изменило гравитацию комнаты, как появление хищника в тесной клетке.

На нем не осталось ничего, кроме изумрудного кольца Синестро на правой руке. Его широкие плечи, мощная спина и рельефный торс несли на себе карту десятков войн — белые полосы старых ножевых ранений, шрамы от осколков и ожоги.

Но самым жутким и притягательным был свет.

В полумраке спальни, под бледной кожей на левой стороне его груди и вдоль предплечья, отчетливо пульсировал геометрический каркас твердого света. Конструкция кольца держала треснувшие ребра и кости руки стальным корсетом: при каждом ударе разогнавшегося пульса по вантовым линиям пробегали изумрудные микроимпульсы. Твердый свет пробивался сквозь плоть наружу, заливая спальню призрачным фосфорным сиянием, превращая Брюса в подобие древнего титана, скованного инопланетной магией.

Селина запрокинула голову, глядя на него снизу вверх расширенными, почти черными зрачками:

— Мой железный мальчик… — простонала она, протягивая к нему руки.

Ее пальцы впились в широкие плечи Брюса. Заточенные стальные микрокогти на кончиках ее пальцев вошли в кожу, оставив четыре тонкие багровые полосы, по которым потекли мелкие капли крови. Уэйн даже не дрогнул. Каркас под кожей мягко вспыхнул, мгновенно купируя болевой импульс, переводя его в чистый адреналиновый ток.

Брюс перехватил тонкие запястья Селины одной рукой, сжав их над ее головой с неумолимой, превосходящей силой, и вмял ее в шелковые подушки, впиваясь в ее приоткрытые губы тяжелым, доминирующим поцелуем.

В ту же секунду Памела прижалась к его спине. Ее обнаженная, горячая грудь обожгла его лопатки, а руки обвились вокруг его шеи, принося с собой удушливый, пьянящий аромат цветущей белладонны. Ее губы скользнули по его шее, оставляя влажный след, ее язык жадно слизывал выступающий пот с его ключиц:

— Возьми нас обеих, Брюс… — хрипло, со стоном шептала Айсли, прижимаясь всем телом к его бедру. Ее феромоны, способные свести с ума роту морпехов, закипали на ее бледной коже. — Сломай нас так же, как ты сломал этот жалкий город…

Уэйн не проронил ни слова. В нем проснулся зверь — холодный, расчетливый, ненасытный зверь, для которого женщины под ним были продолжением его власти над пространством.

Они сплелись в единый, яростный узел плоти, где не было ведущих и ведомых — был лишь бешеный водоворот гибкости, силы и яда. Селина извивалась под ним, вскрикивая от каждого толчка, ее кошачьи когти скребли тиковое изголовье кровати, сдирая лак. Памела оседлала его бедра, ее рыжие волосы хлестали по его лицу, а изумрудная кожа мерцала в такт зеленому свету кольца, отдавая накопленное растительное тепло.

Изумрудный каркас Синестро внутри тела Брюса работал на пределе, гася колоссальную физическую нагрузку на поврежденный скелет. Свет кольца пульсировал все ярче: зеленые лучи пробивались сквозь полумрак, очерчивая на простынях изгибы мокрых от пота женских бедер, вздымающиеся бледные груди и растрепанные пряди волос.

Власть. Опасность. Абсолютная плотская безнаказанность.

Селина целовала Памелу прямо под Брюсом, их стоны сливались в единый низкий, вибрирующий гул, в котором тонул свист метели за окном. Воздух в спальне дрожал от животного жара. Они терзали друг друга до изнеможения, до сбитого дыхания, до судорожных спазмов в мышцах, пока комната окончательно не утонула в первобытном экстазе покорителей мира.

К четырем часам утра буря за окном начала стихать.

В камине осталась лишь горка серого, остывающего пепла. Багровые отблески исчезли, уступив место холодному, призрачному фиолетово-синему свету поздней зимней ночи.

В огромной спальне повисла тяжелая, сытая, наркотическая истома.

Селина спала, свернувшись плотным клубком у правого бедра Брюса, укрывшись до подбородка краем черной шелковой простыни. Ее дыхание было ровным, почти неслышным; кошачьи коготки были убраны, а на бледной щеке застыла тень глубокого, безмятежного покоя хищницы, сытно пообедавшей после долгой охоты.

Памела разметалась по левой половине постели на спине. Ее длинные обнаженные ноги были небрежно раскинуты, алебастровый живот мерно вздымался, а огненно-рыжая грива волос широким покрывалом закрывала подушки. На ее пухлых, искусанных губах блуждала ленивая, сонная, смертельно ядовитая улыбка.

Брюс лежал с открытыми глазами.

Его пульс уже вернулся к железному ритму пятидесяти пяти ударов в минуту. Зеленый перстень на пальце спал, сжавшись в крошечный тусклый огонек, едва освещавший край простыни. Усталость смыло чистой, холодной волной ментальной ясности.

Уэйн бесшумно, не потревожив шелка, поднялся с постели.

Его босые ступни мягко коснулись прохладного паркета. Он набросил на плечи тяжелый халат из черного матового шелка, затянул пояс и подошел к низкому столику у стены. Налив в тонкий хрустальный стакан ледяной минеральной воды из запотевшего кувшина, Брюс сделал пару глубоких глотков. Холод прокатился по горлу, окончательно кристаллизуя мысли.

Он подошел к панорамной стене и оперся рукой о стекло.

Над заснеженным Готэмом медленно, нехотя вставал мутный, пепельно-стальной рассвет февраля 1992 года.

Далеко внизу, в ущельях улиц между громадами небоскребов, просыпался город. Ползли желтые снегоуборочные машины, мигали редкие фары ранних грузовиков, в окнах загорался тусклый утренний свет. Миллионы маленьких, слабых людей просыпались, чтобы прожить еще один серый день в иллюзии своей маленькой, свободной жизни. Они не знали ничего.

Брюс смотрел на этот рассвет, и в его серых, прищуренных глазах отражалась вся планета.

Шахматная партия шла с абсолютным, сокрушительным перевесом.

В Москве майор Казанцев уже выводил на мороз свои роты с синими шевронами «Авангарда», запечатывая под контроль заводы и готовя трон для нового Евразийского Союза. Советский колосс больше не распадался — он переплавлялся в титановый кулак под управлением Wayne Enterprises.

На орбите три боевые платформы «Гефест» завершали калибровку кинетических гарпунов, готовясь взять под прицел любую точку континентов.

В соляных штольнях «Ковчега» на минус четвертом ярусе висел в изумрудном стазисе Кларк Кент. Стрендж и Квинзель методично вбивали в его титанический мозг сорок тысяч кошмаров, выплавляя из фермера абсолютного палача цитадели, готового открыть глаза к маю.

Портал в гниющий мир мертвого колдуна был взорван и залит тоннами свинца — урок Мультивселенной был усвоен, а жадность обуздана трезвым расчетом.

А здесь, в теплом полумраке за его спиной, мирно спали две опаснейшие женщины Земли — яд флоры и тень тайных операций, безоговорочно отдавшие ему свои тела и свои клыки.

Брюс поднес стакан к губам и допил воду до дна.

На его бледных, высеченных из камня губах заиграла едва заметная, ледяная улыбка верховного демиурга.

Этот мир принадлежал ему. До последнего винтика, до последнего колоска в степи и до последнего вздоха спящих у его ног хищниц. И менять этот порядок он не собирался ни для кого.

Глава 40

Дождь в Испанских кварталах Неаполя шел не сверху вниз, а казался разлитым в самом воздухе — липким, промозглым туманом, пахнущим мокрым вулканическим туфом, дешевым бензином снующих по брусчатке «Весп» и гниющими корками цитрусов в водосточных канавах.

Узкая щель переулка Вико Дуэ Порте была затянута паутиной бельевых веревок, с которых на потрескавшиеся булыжники шумно стекали струи ледяной средиземноморской воды. Ни один чужак с путеводителем сюда не заглядывал: квартал жил своей глухой, полууголовной жизнью, где за облупленными желтыми фасадами шептались осведомители каморры, а в темных нишах горели лампады перед фигурками Мадонны.

Вывеска траттории «Да Чиро» даже не светилась — просто вырезанная из оливы доска над низкой кованой дверью, уходящей на три ступени вниз, прямо в каменное чрево холма.

Внутри стоял дух, способный свести с ума любого голодного бродягу: едкий, жадный аромат жаренного в кипящем оливковом масле чеснока, свежего растертого базилика, печеного на углях осьминога и кисловатый дух домашнего кьянти, разлитого по пузатым глиняным кувшинам. С низких сводов из пористого темного туфа сочилась сырость, тускло горели оплывшие восковые свечи в винных бутылках, а из хрипящего приемника на буфете доносились глухие гитарные переборы старой неаполитанской канцоны.

В самом дальнем углу, за столиком, накрытым вытертой до белых ниток красно-белой скатертью в клетку, сидели двое.

Здесь не было церемоний. Не было золотых кубков, шелковых диванов Нанда Парбат и тибетских благовоний, под которыми слуги Ра’с аль Гула обычно склоняли головы до каменных плит.

Брюс откинулся на спинку скрипучего стула, вытянув длинные ноги.

На нем был простой свитер грубой вязки из темной ангорской шерсти.

Напротив него сидела Талия.

Она сбросила строгий твидовый костюм бельгийского искусствоведа. На ней была лишь тонкая блуза из черного струящегося шелка с глубоко расстегнутым воротом, открывавшим смуглую ложбинку между ключицами, и узкая юбка, едва доходившая до колен. Ни капли косметики: умытое неаполитанским дождем лицо, влажные смоляные кудри, небрежно заколотые на затылке простой деревянной шпилькой, и темные, цвета пережженного янтаря глаза, в которых тлел опасный, неукротимый огонь.

Талия держала в пальцах глиняный бокал с мутным, почти черным местным вином. Ее длинный ноготь лениво очерчивал край глиняного ободка:

— Мой отец два дня не выходил из своей медитативной залы в Гиндукуше, Брюс. Слуги боялись подносить ему воду.

Она усмехнулась — тонко, обнажая край острых белых зубов, и опустила взгляд на глиняную тарелку, где дымились запеченные щупальца осьминога, посыпанные крупной морской солью и хлопьями острого перца:

— Ра’с аль Гул потратил шестьсот лет на то, чтобы изучать слабости империй. Он видел, как гнил Рим, как крестоносцы захлебывались собственной кровью у стен Акры, как чума выкашивала Флоренцию. Он искренне верил, что этот мир можно исцелить только одним способом: сжечь его дотла, пустить кровь городам и вернуть человечество к глиняным хижинам и выпасу коз.

Она подцепила серебряной вилкой кусок осьминога, отправила в рот и медленно, с чувственным наслаждением разжевала:

— А потом ты утопил Атлантиду за тридцать минут. Затем твои бронетранспортеры встали на заводах Москвы, а сенаторы в Вашингтоне выстроились в очередь, чтобы целовать перстень твоей ручной черной пантеры.

Талия подняла на него взгляд, и в ее зрачках вспыхнуло неподдельное, жадное восхищение:

— Ты не разрушаешь цивилизацию, милый. Ты делаешь то, о чем отец даже помыслить не смел: ты заставляешь этих червей добровольно надевать ошейники, потому что внутри твоей клетки тепло и пахнет свежим хлебом. Демон понял, что проиграл. Он стар. Мир больше не принадлежит призракам с ятаганами.

— Ра’с аль Гул никогда не был стратегом, Талия, — Брюс налил себе вина из глиняного кувшина, не сводя с нее тяжелого, спокойного взгляда. — Он был фанатиком с травмой выживальщика. Думал, что страх можно посеять саблями и средневековой чумой. Но страх — это дешевый инструмент. Он быстро приедается. Люди привыкают бояться за две недели.

Уэйн сделал глоток терпкого, отдающего вулканическим пеплом кьянти:

— Людьми правит не страх смерти. Людьми правит страх голода и неопределенности. Дай рабочему горячие батареи, паек тушенки и уверенность, что завтра его ребенка не пырнут заточкой в подворотне — и он сам принесет тебе ключи от городских ворот. Сам сдаст соседа, который шепчет о бунте.

Брюс наклонился чуть вперед, его серые глаза сузились:

— Ближе к делу. Что предлагает твой отец?

Талия отодвинула тарелку и оперлась локтями о стол. Ее шелковая блуза натянулась на груди, ткань едва скрывала затвердевшие от сырости соски:

— Полная капитуляция теневой сети. Лига Убийц передает под управление твоей службы безопасности все ячейки на Ближнем Востоке, в Леванте и по Шелковому пути. Наши караванные маршруты, наши склады с оружием в Сирии, наши информаторы во дворцах саудовских принцев и генеральных штабах Пакистана. Мы становимся твоими глазами и твоими кинжалами там, куда не дотянутся белые воротнички из Готэма.

— А взамен?

— Неприкосновенность, — выдохнула Талия, и ее голос стал тише звука дождя за стеклом. — Твои спутники «Гефест» не сбросят свои вольфрамовые стрелы на цитадели в горах Белуджистана. Твои наемники не полезут в Ямы Лазаря. И треть сырьевых квот с уральских обогатительных комбинатов Казанцева пойдет в наши закрытые лаборатории. Мы признаем тебя единственным хозяином этой планеты, Брюс. Ты получил наш мир.

Брюс медленно усмехнулся.

Это была страшная, волчья усмешка человека, который не просто выиграл партию — он сломал саму шахматную доску через колено:

— Твой отец продал свое первородство за кусок титанового проката и обещание не стирать его горы в пыль. Жалкий финал для «Головы Демона».

— Отец сделал то, что должен был сделать побежденный царь перед лицом титана, — Талия подалась еще ближе, ее дыхание, пахнущее вином и розмарином, коснулось щеки Брюса. Под скатертью ее узкая туфля скользнула по его голени вверх, задирая штанину и прижимаясь носком к его икре. — И я не жалею об этом. Ни секунды. Отец держал меня в золотой клетке тридцать лет, заставляя учить мертвые языки и поклоняться могильным ямам. А ты… Ты пахнешь настоящей, живой силой. Той силой, которая ломает хребты континентам.

Ее пальцы скользнули по деревянной столешнице, накрыв его ладонь. Кожа Талии была горячей, почти лихорадочной:

— Скажи мне, Уэйн… Когда ты стоял на том пирсе в Бостоне и смотрел, как отрубленная голова рыжей королевы катится в мазут… у тебя ведь даже дыхание не сбилось?

— Ни на четверть секунды, — ровно отозвался Брюс.

— Чудовище… — прошептала она, и в ее зрачках полыхнуло откровенное, ненасытное, животное бешенство плоти. — Мое великолепное, бессердечное чудовище.

Брюс не стал отвечать словами.

Он резко, без предупреждения сжал ее запястье — так, что тонкие кости Талии едва слышно хрустнули под его хваткой. Уэйн поднялся из-за стола, бросив на клетчатую скатерть смятую купюру в сто тысяч итальянских лир, и потянул женщину за собой.

Талия не сопротивлялась. Она пошла за ним с гибкой, хищной покорностью волчицы, признавшей вожака стаи.

Они миновали тяжелую занавеску из стеклянных бусин, отсекавшую крошечный служебный коридор траттории, и Брюс толкнул хлипкую фанерную дверь с облупившейся надписью «Bagno».

Внутри было тесно, промозгло и пахло едкой хлоркой, старой канализацией и влажным известняком.

Стены были выложены потрескавшейся бирюзовой плиткой пятидесятых годов, кое-где отвалившейся до серого цемента. Над ржавой чугунной раковиной горела единственная голая пыльная лампочка на сорок ватт, свисавшая на перекрученном желтом шнуре. Из незакрытого латунного крана с монотонным, гулким стуком капала холодная вода, разбиваясь о пожелтевший фаянс.

Дверь захлопнулась. Защелка со щелчком встала на место.

Брюс не стал тратить время на расстегивание пуговиц.

Он развернул Талию одним сокрушительным движением, впечатав ее грудью и животом в ледяной край раковины. Старый умывальник жалобно скрипнул на ржавых кронштейнах.

— Брюс… — успела выдохнуть она, но звук захлебнулся, когда его пальцы с глухим треском рванули тонкую шелковую блузу на ее спине.

Черная ткань разошлась до пояса двумя лоскутами.

Обнажилась безупречная, оливковая спина дочери Демона — гладкая, с тонкой линией рельефных мышц вдоль позвоночника и бледными полосами старых шрамов от тренировочных клинков.

Уэйн рывком задрал ее юбку на бедра, скомкав белье в кулаке и сдернув его вниз одним движением. Никаких прелюдий. Никаких ласк. В этом сыром неаполитанском туалете встретились не любовники — встретились два хищника, упивающихся своей абсолютной властью над миром и друг над другом.

Он вошел в нее сзади — резко, глубоко, до упора, без малейшей пощады к ее податливой, горячей плоти.

Талия вскрикнула — хрипло, надсадно, запрокидывая голову назад. Ее лоб стукнулся о мутное зеркало над раковиной, по стеклу побежала тонкая паутина трещины.

Ее пальцы судорожно впились в края мокрого фаянса, ногти со скрежетом скользили по скользкой эмали.

— Да… — простонала она, выгибаясь навстречу каждому его тяжелому, яростному толчку. — Возьми меня… Возьми все, что есть у Лиги…

Брюс двигался с нечеловеческим, механическим ритмом. Его бедра с глухими, влажными шлепками вбивались в ее ягодицы, впечатывая ее тело в раковину так, что чугунные трубы под полом дрожали в унисон.

Сросшиеся кости его предплечья держали ее шею мертвым захватом, прижимая лицо Талии к холодному зеркалу, в котором отражались ее расширенные, обезумевшие от похоти зрачки.

В тесной каморке стоял густой, первобытный смрад: запах хлора заглушался ароматом раскаленной женской смазки, тяжелым духом мужского пота и тонким металлическим привкусом крови.

Талия не сдавалась. Извиваясь под ним, она завела правую руку за спину, ее длинные заточенные ногти с яростной силой полоснули по широким лопаткам Брюса сквозь разорванный край свитера.

Кожа разошлась. Четыре багровые борозды брызнули темной артериальной кровью, пачкая светлую плитку стены, но боль лишь разогнала пульс Уэйна до звериного предела.

Он не замедлялся.

Напротив — толчки стали сокрушительными, короткими, выбивающими из легких Талии последние капли воздуха. Ее стоны перешли в утробный, животный клекот, ее тело забилось в мелких, нескончаемых судорогах оргазма, который накатывал на нее волна за волной, выжигая остатки разума.

Никакой контрацепции.

Никаких мер предосторожности.

Брюс наклонился к ее уху, его тяжелое, обжигающее дыхание опалило ее влажную мочку:

— Ты носишь в себе семя нового порядка, Талия.

На пике сокрушительного, разрывающего пах финала он не стал отстраняться.

Он вдавил ее в раковину с окончательной, неумолимой силой и излился внутрь нее — горячей, плотной, тяжелой волной, отдавая ее чреву всю ярость и мощь своего генетического кода.

Это не было уступкой страсти. Это был расчет.

Холодный, циничный биологический манифест: дитя, которое зародится в эту ночь от семени тирана и крови древней династии убийц, станет венцом их союза. Живым оружием, в чьих жилах сольются богатства Уэйнов и вековая тьма Лиги.

Талия закричала в голос, не сдерживая себя. Звук утонул в шуме текущей из крана воды.

Ее бедра судорожно сжались вокруг него, удерживая каждую каплю его семени, втягивая его внутрь с первобытной жадностью волчицы, принимающей вожака. На ее разбитых губах расплылась яростная, торжествующая улыбка:

— Мой царь… — прохрипела она, задыхаясь и роняя голову на мокрый фаянс. — Мой проклятый, железный царь…

Они стояли неподвижно еще две минуты. В тишине туалета слышался лишь шум их тяжелого, прерывистого дыхания да мерный стук капель из латунного крана.

Брюс медленно отстранился.

Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, словно он только что закончил рутинную проверку бухгалтерских книг. Он оправил одежду, не обращая внимания на саднившие полосы на спине, подошел к раковине и спокойно вымыл руки в ледяной воде.

Талия медленно сползла по кафельной стене на колени. Ее блуза висела лохмотьями, волосы промокли от пота, по внутренней стороне ее смуглых бедер медленно стекала струйка семени, смешанная с каплями крови.

Она подняла на него затуманенный, торжествующий взгляд:

— Если это будет мальчик, Брюс… он перережет горло любому, кто посмеет взглянуть на твой трон.

— Он будет тем, кем я прикажу ему быть, Талия, — холодно ответил Уэйн, вытирая ладони жестким бумажным полотенцем.

Он повернулся к двери и отодвинул щеколду:

— Приведи себя в порядок. Твои люди в Бейруте должны выйти на связь со штабом Слейда к утру. Пакт подписан.

Брюс шагнул в полумрак коридора, оставляя дочь Демона на полу среди бирюзовой плитки и остывающей крови. Впереди ждал Готэм, ждал космос и ждал Синестро с долгом, который пришла пора вернуть.

На глубине двухсот футов под фундаментом Готэмской цитадели скала не знала смены времен года.

Здесь, в вырубленном прямо в базальтовом щите капонире, царила абсолютная, почти космическая тишина. Стены толщиной в шесть ярдов были прошиты вольфрамовой арматурой и экранированы тройными контурами против любого электромагнитного съема — сюда не пробивался ни радиосигнал, ни сейсмический шум подземных товарных веток, ни гул океанского прилива в заливе.

Воздух был сухим, вымороженным и неподвижным. Он пах колотым кремнием, вековым сырым камнем и тем самым тонким, едким озоновым покалыванием, от которого волоски на предплечьях вставали дыбом: в зале висело металлическое, плотное статическое напряжение концентрированной силы воли.

Брюс стоял посреди освещенного круга, расстегивая тяжелые кевларовые липучки тактического жилета.

Пластины бронекерамики глухо брякнули о камень, следом на пол полетела черная номексовая водолазка. Уэйн остался обнаженным до пояса.

В полумраке зала его торс выглядел высеченным из сырого гранита: широкие покатые плечи, глубокая борозда позвоночника, сухие полосы косых мышц живота. Но главное изменение происходило прямо сейчас, под кожей.

Брюс закрыл глаза и сделал медленный, предельно глубокий вдох.

Никакой боли. Ни единого спазма.

Костная ткань под воздействием непрерывной внеземной биостимуляции кольца спеклась в монолит. Там, где еще не так давно торчали осколки раздробленной кости, теперь прощупывалась лишь гладкая, твердая, как закаленная сталь, костная мозоль.

Брюс резко выбросил левую руку вперед, сжав кулак до хруста суставов, затем сделал серию коротких, хлестких ударов по воздуху, чувствуя, как мышцы отзываются взрывной, идеальной упругостью. Дыхание наполнило легкие до отказа — ребра держали давление без малейшего скрипа.

Он восстановился полностью. Без костылей, без гипса, без чужой ежесекундной поддержки. Пик человеческой биологии, выкованный войной и инопланетной регенерацией.

Из тени базальтовой колонны неслышно шагнул Синестро.

Коругарец был одет в строгий мундир без знаков различия — темно-пурпурный шелк, облегающий его высокую, худощавую и жилистую фигуру. Высокий выпуклый лоб, заостренные уши, аристократический изгиб тонких бровей и аккуратные, смоляные стрелки усов над жестко сжатыми губами. Его темно-бордовая кожа лоснилась в полумраке, а янтарно-желтые глаза с узкими вертикальными зрачками методично сканировали торс Уэйна.

— Идеальная консолидация костной матрицы, — негромко, своим скрипучим, властным баритоном произнес Синестро. Он заложил руки за спину, разглядывая шрамы на спине Брюса. — На Коругаре наши полевые медики тратили три декады, чтобы восстановить офицера после кинетического тарана такого масштаба. Твой биологический вид хрупок, как сухая глина, Уэйн. Но твоя способность терпеть структурную деформацию ради сохранения функционала… вызывает определенный научный интерес.

— Глина становится прочной, если ее как следует обжечь в печи, — Брюс повернулся к коругарцу, потянувшись за чистым серым свитером. — А печь последние два месяца не остывала ни на минуту.

— Боль — это всего лишь нейрохимический сигнал об ошибке в расчетах, — холодно заметил Синестро. — Мудрый правитель использует его для калибровки точности, дурак — начинает жалеть свою бренную оболочку.

Коругарец перевел взгляд в центр зала.

Там, на гладкой базальтовой тумбе, выточенной в форме усеченной пирамиды, лежали два артефакта.

Два кольца из неизвестного изумрудного сплава, в недрах которых дремала колоссальная энергия эмоционального спектра.

Они были похожи, но опытный взгляд мгновенно видел разницу.

Первое кольцо — массивное, с грубоватой полировкой и тяжелым литым гнездом фонаря — несло на себе микроскопические выбоины и царапины. Это был трофей. Артефакт, снятый Брюсом с пальца мертвого инопланетного стража.

Второе кольцо было безупречным.

Идеальная симметрия. Удлиненная форма печатки, выточенная под анатомию трехпалой коругарской кисти. Металл кольца пульсировал чуть заметным внутренним ритмом — казалось, оно дышит.

Это было личное кольцо Таала Синестро.

Оружие, которым он двадцать циклов держал в повиновении родной сектор 1417. Оружие, с помощью которого он железной рукой выстроил на Коругаре абсолютный, безупречный мир без преступности, нищеты и хаоса — тот самый порядок, за который мелочные, трусливые синекожие карлики с планеты Оа объявили его тираном и отступником.

Синестро подошел к тумбе. Его янтарные глаза потемнели, в них промелькнула тень древней, застарелой горечи:

— Стражи Оа всегда твердили, что кольцо выбирает носителя по принципу отсутствия страха. Жалкая, догматическая ложь беспомощных стариков. Бесстрашие — удел идиотов и безмозглых хищников вроде твоего аквариумного уродца Нанауэ.

Коругарец презрительно скривил тонкие губы:

— Истинное кольцо подчиняется не отсутствию страха. Оно подчиняется Воле. Способности подчинить страх своей логике. Способности переломить реальность через колено и заставить хаос маршировать ровными колоннами.

Синестро замолчал, глядя на кольца.

В капонире повисла тяжелая, гулкая пауза. Беглый диктатор стоял неподвижно, и в воздухе вокруг него возникло едва уловимое потрескивание — напряжение воина, который слишком долго делил оружие со смертным и теперь молчаливо ждал неизбежного торга.

Он знал людей. Синестро видел сотни цивилизаций третьего класса: дай примитивному примату власть швырять горы и жечь корабли на орбите — и он вцепится в нее зубами, продаст мать, предаст союзника, начнет торговаться за каждый процент заряда батареи.

Власть кольца развращала целые галактические расы. И Синестро был внутренне готов к тому, что Уэйн попытается оставить оба перстня себе. В конце концов, Земля стояла на пороге глобальной диктатуры, а два кольца на руках Брюса делали его почти неуязвимым для любого земного контрудара.

Брюс подошел к базальтовой тумбе.

Его лицо оставалось абсолютно спокойным. Ни тени колебаний. Ни грамма жадности в серых, ясных глазах.

Он протянул руку в черной перчатке и без единого лишнего движения взял с камня личный перстень Синестро.

Тяжелый изумрудный металл слабо отозвался на прикосновение человека, но Брюс даже не попытался примерить его на палец.

Он развернулся и протянул кольцо коругарцу. На раскрытой ладони.

— Твое оружие, Синестро, — произнес Брюс ровным, сухим голосом. — Свою работу оно выполнило. Мои кости срослись. Долг закрыт.

Синестро замер.

Его янтарные зрачки сузились до булавочных головок.

Владыка Коругара смотрел на раскрытую ладонь человека так, будто на ней лежал не артефакт планетарной мощи, а ядовитая змея. Секунду. Две. Пять.

Воздух в капонире словно застыл.

Синестро прожил столетия в мире космической политики, где за один такой перстень космические владыки вырезали звездные системы до седьмого колена. Где Стражи Оа плели паутину интриг, прикрываясь высокими речами о справедливости, а братья по Корпусу готовы были вонзить нож в спину ради теплого места в секторе ноль.

И здесь… на полудикой, раздробленной планете на краю рукава Ориона… смертный в простом вязаном свитере без единого слова, без попытки выторговать технологии, без условий и гарантий просто возвращал ему символ его жизни.

Потому что для Брюса Уэйна данное слово было тверже вольфрама. А честь соратника стояла выше дешевого обладания чужой силой.

— Ты… — голос Синестро дрогнул. Едва заметно, на одну микродолю секунды, но для высокомерного коругарца это было равносильно падению бастиона. — Ты оставляешь себе только трофей?

— Мне достаточно одного инструмента, — спокойно ответил Брюс, указывая подбородком на оставшееся на камне второе кольцо. — Одно кольцо дает мне щит, полет и возможность отдавать приказы тяжелым системам цитадели. Большего для моих задач не требуется. Я строю эту империю не чужой магией, Синестро. Я строю ее заводами, ракетами, хлебом и железной волей людей. Кольцо для меня — просто отвертка на поясе.

Уэйн чуть приподнял ладонь:

— А для тебя твой перстень — это твое имя. Твой Коругар. Твоя не законченная война со Стражами. Забирай. Чужой клинок не приносит победы в собственной битве.

Синестро медленно поднял руку.

Его темно-бордовые пальцы коснулись кольца. В ту же микросекунду изумрудный металл вспыхнул — яростно, слепяще, признавая истинного хозяина. Волна чистой, первобытной силы воли ударила по базальтовым стенам, сдувая пыль с карнизов и отзываясь басовитым гулом в фундаменте цитадели.

Перстень со щелчком сел на средний палец коругарца, идеально слившись с его плотью.

Синестро стоял, опустив голову.

Его широкая грудь тяжело вздымалась. Коругарец сжал кулак, глядя, как изумрудное пламя послушно обвивает его костяшки, готовое по первому мысленному приказу расколоть луну надвое.

И в этот момент гордый, не знавший пощады тиран, казнивший тысячи мятежников на своей планете и презиравший слабость органической жизни, опустил веки.

В уголке его левого глаза блеснула влага.

Одна-единственная тяжелая, скупая капля покатилась по его темно-бордовой скуле, запутавшись в смоляном усе.

Синестро не стал отворачиваться. Он резко, грубо смахнул эту слезу тыльной стороной затянутой в шелк перчатки, словно смахивал случайную пылинку с мундира.

Затем поднял взгляд на Брюса.

На его худом, хищном лице, где годами жила лишь холодная надменность изгнанника, медленно расплылась улыбка.

Кривая. Грубая. Злая.

Улыбка старого волка, нашедшего равного себе вожака в чужой стае.

— Ты странное чудовище, Брюс Уэйн, — тихо произнес Синестро. В его голосе звенела сталь, но в этой стали звенело и глубочайшее, нерушимое уважение. — Варвар из бетонных джунглей, обладающий достоинством, которого я не встречал у верховных магистров Цитадели.

Коругарец выпрямился во весь свой немалый рост, положив руку с сияющим кольцом на плечо человека:

— Стражи Оа ошиблись во мне. Они назвали порядок тиранией, а дисциплину — преступлением. Но когда придет время… когда этот твой стеклянный шарик станет монолитной крепостью, а мои новые легионы будут готовы… мы вернемся к звездам. И я лично покажу тебе, как горит их лицемерный изумрудный трон.

— Мы вернемся к звездам, Синестро, — Брюс протянул руку к тумбе и надел второе кольцо — кольцо безымянного мертвого разведчика — на свой палец. Перстень тихо щелкнул, окутав его кисть мягким зеленым контуром. — Но сначала мы наведем порядок в этой комнате. Земля не должна гореть у нас за спиной.

— Земля будет стоять по струнке, — жестко осклабился коругарец, убирая руку. — Я лично прослежу за калибровкой орудийных систем «Гефеста». Твои вольфрамовые стрелы будут падать с точностью до дюйма.

Брюс натянул свитер, скрывая оружие под тканью:

— Отлично. Приступай к координации спутников. А мне пора на дипломатический раут.

Синестро насмешливо приподнял бровь:

— Опять твои европейские куртизанки или сенаторы с мешками фальшивых денег?

— Хуже, — Брюс направился к бронированному лифту капонира. — Принцесса Диана. Нам нужно решить, что делать с островом, полным бессмертных женщин с мечами, пока они не вспомнили, что на дворе двадцатый век.

Синестро тихо хмыкнул, любуясь игрой изумрудных всполохов на своем возвращенном кольце:

— Бессмертные воительницы… Если они такие же упрямые, как их мифические боги, Уэйн — просто сломай им щиты. Женщины понимают язык силы куда лучше, чем язык твоих корпоративных договоров.

— Я найду с ними общий язык, Таал, — бросил Брюс, и створки лифта с тяжелым пневматическим шипением отрезали глубокий базальтовый склеп от остального мира.

В десяти милях к северо-западу от Капитолия, за глухой полосой вековых мэрилендских дубов и высоких темных кипарисов, зима словно теряла свои права.

Посольство Темискиры не походило на дипломатические представительства европейских держав на Массачусетс-авеню. Никакого викторианского кирпича, никаких кованых гербов и флагштоков. За высокими белыми стенами раскинулась классическая эллинская вилла, вырубленная из молочно-белого каррарского мрамора, привезенного кораблями из Тосканы.

В крытом перистиле виллы работал собственный микроклимат, питаемый термальными контурами.

Воздух здесь был напоен густым, тягучим теплом Средиземноморья: в массивных бронзовых жаровнях на треногах тлели сухие лавровые ветви, наполняя галереи горьковатым, благородным дымом; пахло миррой, высушенной морской солью, цветущим миндалем и свежим горным медом из глиняных амфор. Под подошвами итальянских туфель Брюса тихо шуршала мозаика — тысячи кусочков смальты складывались в сцены гигантомахии: боги Олимпа топтали поверженных титанов, вбивая их в первобытный хаос.

Принцесса Диана ждала его в открытом внутреннем дворике, у неглубокого мраморного бассейна с проточной водой.

Она сменила доспехи на длинный хитон из тяжелого белого льна с золотой меандровой каймой вдоль подола, перехваченный широким чеканным поясом из кованой бронзы. Никакого шлема: тяжелая волна черных, как смоль, волос спадала на широкие, точеные плечи.

Она стояла босиком на холодном камне, ее рост и стать античной богини заставили бы любого вашингтонского дипломата чувствовать себя карликом. В руках амазонка держала тяжелый кусок грубой ткани, неторопливо начищая зеркальную поверхность круглого щита из орихалка.

Услышав шаги Брюса, Диана подняла взгляд.

Ее темно-синие, глубокие глаза, видевшие расцвет Афин и гибель спартанских фаланг, были подернуты застарелой, царственной усталостью:

— Ты ходишь без звука, Брюс Уэйн. Как лазутчики микенских царей, что крались к шатрам перед рассветом.

— Звук шагов предупреждает противника, принцесса, — ответил Брюс, остановившись в трех шагах от бассейна.

На нем было строгое темно-синее пальто из тончайшей шерсти поверх безупречно сидящего костюма-тройки. Никакого оружия напоказ, ни единого лишнего жеста. Зеленый перстень мертвого космического разведчика на его пальце был скрыт под тонкой перчаткой из оленьей кожи, но Диана — как существо, взращенное на стыке божественной магии и первобытной стихии — едва заметно повела ноздрями, уловив тонкий, чужой запах космического озона.

Она опустила щит на мраморный парапет:

— Мои сестры на острове встревожены, Брюс. Океан кричал весь январь. Волны принесли к скалам Темискиры пепел сожженных атлантских цитаделей и жирную черную пленку нефти. Королева Мера мертва, ее народ рассеян, а в ваших газетах пишут о «торжестве демократического правопорядка».

Диана горько усмехнулась, опершись ладонью о край щита:

— Мужчины за морем делят нефтяные скважины и подводные рудники так жадно, будто завтра наступит конец времен. Пентагон строит базы на отмелях Ксебела. Советская империя развалилась, и ее осколки готовы залить континент ядерным огнем. Вы стоите на краю бездны, но продолжаете драться за объедки. Зачем ты пришел сюда? Темискира не торгует шельфом. Наш остров закрыт для ваших буровых вышек.

— Я пришел сюда не за шельфом, Диана, — голос Брюса звучал ровно, глубоко, с той непререкаемой вескостью, которая не оставляла места дипломатическим уверткам. — Вашингтонские идиоты в Конгрессе ослепли от жадности. Они думают квартальными отчетами и ценами на баррель мазута. Они забыли про Райский остров просто потому, что у вас нет трубопроводов.

Брюс подошел к бронзовой жаровне, глядя на тлеющие лавровые листья:

— Но это временно. Рано или поздно один из флотских адмиралов решит проверить ваши территориальные воды эсминцем с крылатыми ракетами. Или отчаявшийся советский полковник нацелит на ваши координаты боеголовку со слепым наведением. Этот мир больше не делится на цивилизацию и мифы, Диана. Земля становится тесной. Либо ты входишь в систему как ее краеугольный камень, либо волна хаоса смоет твои белые храмы в пучину.

Диана гордо вздернула подбородок:

— Ты угрожаешь мне, смертный? Амазонки три тысячи лет сдерживали хтонических чудовищ Тартара. Наши мечи не заржавели, а наши луки бьют без промаха.

— Я не угрожаю. Я предлагаю союз, — отрезал Брюс, повернувшись к ней лицом. — Единственный союз, способный защитить Темискиру в эпоху распада атома.

Уэйн сделал шаг вперед, и в его серых глазах заблестела сталь:

— Мне плевать на демагогию ООН. Эти клоуны в Женеве не способны защитить даже собственные посольства. Я предлагаю прямой договор между Темискирой и консорциумом Wayne Enterprises. Мы берем на себя международный статус вашего острова. Мои юридические трасты в Швейцарии и Лихтенштейне оформляют за Темискирой статус экстерриториального суверенного ордена с абсолютным вето на любое военное присутствие. Мои спутники на орбите обеспечат раннее предупреждение о любых пусках ракет или движении флотов в радиусе пятисот миль.

— И что ты потребуешь взамен? Наше золото? Нашу кровь?

— Вашу легитимность, принцесса, — спокойно ответил Брюс. — Миру нужен щит. Но миру не нужны наемники в камуфляже, насилующие закон. Мне нужен автономный миротворческий корпус под эгидой консорциума. Ты, Диана. Твои сестры. Как символ древней справедливости, стоящий на страже нового порядка. Вы получаете доступ к нашим медицинским технологиям, редким элементам, защите от радиации. Мы получаем силу, которую признает даже самый упорствующий фанатик.

Диана долго смотрела в его лицо.

Она привыкла к лживым улыбкам вашингтонских сенаторов, к их липким взглядам и трусливым оправданиям собственной слабости. Но перед ней стоял другой человек. Жесткий. Безжалостный. Выкованный из железа и математического расчета. Он не пресмыкался перед богами и не боялся смерти. В нем чувствовалась та же страшная, непреклонная поступь судьбы, какую она видела в спартанских царях перед Фермопилами.

— Ты опасный человек, Брюс, — тихо произнесла амазонка, и в ее голосе прозвучало мрачное уважение. — В тебе нет милосердия. Но в тебе нет и мелочной жадности. Ты говоришь о порядке так, словно уже держишь этот мир на своей ладони.

— Милосердие — это роскошь сытых эпох, Диана, — бросил Уэйн. — А мы живем в эпоху железного века. Подумай над моим предложением. Через три дня проект пакта ляжет на этот парапет.

Уэйн коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, зашагал по мозаичной галерее в сторону закрытого внутреннего дворика, где его ждал бронированный лимузин.

Отойдя на безопасное расстояние за массивные мраморные колонны, где звук шагов глушился шумом декоративного водопада, Брюс достал из внутреннего кармана пальто компактный тактический терминал закрытой связи.

Тяжелый титановый корпус толщиной в два дюйма щелкнул, раскрываясь на две половинки. На крошечном электронно-лучевом дисплее заплясали изумрудные строки шифрования алгоритма Нигмы.

Канал ушел по защищенной оптоволоконной ветке прямо в соляные штольни Готэма — на минус третий ярус цитадели «Ковчега».

Экран мигнул, сменившись черно-белым изображением высокого разрешения.

В кадре появилась доктор Памела Айсли.

Она сидела в своей подземной лаборатории в белоснежном хирургическом халате, наброшенном прямо на голое тело, лениво покручивая в пальцах стеклянный капилляр с мутной оливковой взвесью. Ее огненно-рыжие волосы были небрежно завязаны узлом на макушке, а под глазами залегли тени от трех суток непрерывной работы за электронным микроскопом.

— Наш благородный рыцарь закончил обхаживать античную статую? — с ядовитой, мурлыкающей усмешкой проговорила Памела сквозь легкий шелест шифратора. — Надеюсь, ты не подарил ей букет роз, Брюс? На ее глиняных мозгах розы вянут от одного лишь запаха нафталина.

— Докладывай по объекту «Амазонка», Памела, — сухо оборвал ее Уэйн, прислонившись плечом к холодному мрамору колонны. — Что показали образцы эпителия и кровь, которые Селина сняла с ее клинка на прошлой неделе?

Улыбка сползла с лица Айсли. В ее зеленых глазах проступил азарт исследователя, натолкнувшегося на фундаментальный барьер мироздания:

— Тупик, Брюс. Абсолютный, стерильный генетический тупик.

Она придвинула к объективу камеры светящийся планшет с графиками кариотипа:

— Легенда не врет. Ее мать действительно вылепила девчонку из глины, а старые олимпийские потаскухи вдохнули в нее жизнь. Ее клеточная структура… она противоестественна. В ней нет привычной нам биологической энтропии. Теломеры не укорачиваются, клетки делятся с бесконечной точностью, но в этой ДНК отсутствует базовый митотический триггер смертных.

Памела брезгливо фыркнула:

— Я загнала ее стволовые клетки в три разных биореактора. Пробовала гормональную стимуляцию, плацентарные вытяжки, радиоизотопный шок. Бесполезно. Без прямой мистической накачки — без того самого божественного благословения, которым пропитана Темискира — ее ткани в земном автоклаве живут ровно одиннадцать суток. На двенадцатые сутки белковая цепочка коллапсирует. Клетки амазонки превращаются в серую, бездушную студенистую жижу, которая распадается на аминокислоты. Прямое клонирование Дианы или ее сестер невозможно. Мы не сможем вырастить армию амазонок из пробирки. Мы просто получим сотни чанов с тухлым бульоном.

Брюс не изменился в лице. Он ожидал подобного ответа: магия древних богов всегда сопротивлялась грубой механике пробирки.

— А второй протокол? — негромко спросил Уэйн. — Ты запустила синтез с Субъектом Ноль-ноль-два?

Памела замерла на экране.

Она медленно отставила капилляр в сторону, оперлась подбородком на сложенные ладони и посмотрела в объектив взглядом женщины, заглянувшей в бездну творения:

— А вот здесь, Брюс… здесь начинается чистая научная ересь.

Она щелкнула тумблером на панели, и на дисплее Уэйна замигали трехмерные модели двойных спиралей:

— Помнишь, почему мы заморозили клонирование криптонца? Фотонно-кристаллическая ДНК Кларка Кента слишком плотная. Это не органический код, это ядерный реактор, упакованный в белок. Любая человеческая донорская яйцеклетка под воздействием его генома просто взрывалась — ткани мутировали в известковые раковые наросты Бизарро, которые заживо сжирали сами себя радиацией за двое суток. Земная женщина физически не способна выносить его семя. Ее утроба сгорит до костей на первой неделе.

Памела подалась ближе к экрану, ее шепот стал горячим, жадным:

— Но клетки амазонки… Брюс, они созданы из божественной материи! У них нулевая энтропия и бесконечная эластичность клеточных мембран. Я прогнала математическую симуляцию на суперкомпьютере Cray. Геном амазонки выступает как идеальный, неуязвимый каркас. Он поглощает фотонную радиацию криптонской ДНК, как тяжелый свинцовый графит в реакторе! А криптонская искра, в свою очередь, дает клеткам амазонки тот самый биологический двигатель, которого им не хватало вне Темискиры!

На экране вспыхнула проекция нового, гибридного кариотипа:

— Это идеальный симбиоз, Уэйн. Божественная магия и внеземная фотосинтетическая радиация сливаются в монолит. При естественном зачатии или направленном эмбриогенезе матка амазонки выдержит гестацию криптонского плода без малейших повреждений.

Брюс медленно выдохнул. В его мозгу, привыкшем оперировать дивизиями, тоннами титана и орбитальными траекториями, мгновенно выстроилась грандиозная, пугающая перспектива.

Новая порода.

Не жалкие человеческие клоны. Не нестабильные мутанты с выжженными мозгами.

Дитя криптонца и амазонки.

Существо, обладающее титанической физической силой, скоростью света и тепловым зрением Супермена, но при этом на генетическом уровне защищенное божественной благодатью Олимпа.

Супермен был уязвим для магии — заклинания Лича в мертвом мире или древние проклятия могли рассечь его плоть. Амазонки были уязвимы для тяжелых кинетических пуль и радиации.

Но их потомство…

Оно станет абсолютным. Неуязвимым ни для магии, ни для криптонита, ни для ядерного распада. Идеальные легионеры. Живые боги, у которых не будет канзасских моральных соплей Кларка Кента и архаичного пацифизма Дианы. Воины, воспитанные в железных залах Готэмской цитадели под его личным надзором.

— Проект перевести в категорию «Ноль-Омега», — приказал Брюс ледяным тоном. — Доступ только у тебя и у меня. Любые исходные материалы с тестов стереть с магнитных лент. Физические носители сжечь в плазменной печи.

— Ты собираешься уложить ее в постель с нашим спящим фермером? — Памела насмешливо прищурилась, сверкнув глазами. — Или сам решишь проверить, насколько крепка плоть амазонки?

— Это стратегический резерв империи, Айсли, — отрезал Брюс. — Сначала Кент должен проснуться с перепаянными мозгами. А Диана должна понять, что ее мир мертв без нашей защиты. Работай над матрицей искусственного оплодотворения. Время придет.

Брюс захлопнул титановый терминал, отсекая канал связи.

Он спрятал прибор в карман и вышел из-под мраморных сводов виллы в серый, промозглый полдень округа Колумбия.

За воротами посольства урчал мотором тяжелый черный «Кадиллак» кортежа. Впереди ждал Капитолийский холм. Ждали конгрессмены, ждала Аманда Уоллер и ждала речь, которая должна была переломить хребет американской политической системе раз и навсегда.

Шахматная партия расширялась: теперь на ее доске стояли не просто континенты — на ней зарождалась новая раса демиургов.

Свет галогеновых юпитеров над трибуной Палаты представителей был настолько ярким и горячим, что воздух над полированным ореховым парапетом дрожал, как над раскаленным асфальтом шоссе.

В зале заседаний Капитолия стояла такая тишина, в которой был отчетливо слышен сухой шелест бумаги в руках стенографисток и методичное, частое щелканье затворов фотокамер с верхних ярусов прессы. В темноте амфитеатра горели сотни рубиновых огоньков телекамер: прямая трансляция шла на все три национальные сети — CBS, NBC, ABC — и ретранслировалась по спутниковым каналам в Лондон, Токио, Бонн и Москву. Пятьсот тридцать пять конгрессменов и сенаторов, министры кабинета, послы зарубежных держав и генералы Объединенного комитета начальников штабов сидели плечом к плечу, вжавшись в кожаные кресла.

Атлантида пала меньше двух месяцев назад. Страна все еще вздрагивала по ночам от воспоминаний о цунами, слизавших пирсы Бостона и Норфолка, а старая администрация в Белом доме выглядела кучкой растерянных банкротов, проспавших вторжение из океана.

Брюс Уэйн стоял за центральной трибуной один.

Никаких конспектов. Никаких телесуфлеров.

Черный двубортный костюм из шерсти высшей крутки сидел на его широких плечах с архитектурной безупречностью. Белоснежный воротник сорочки, строгий шелковый галстук цвета вороненой стали. Ни тени слабости на породистом, резко очерченном лице; его серые глаза скользили по рядам замерших политиков, и в этом взгляде читалась ледяная, абсолютная уверенность хищника, поднявшегося на вершину скалы.

Он не повышал голоса. Микрофоны транслировали в эфир его низкий, глубокий, рокочущий баритон, проникавший прямо под ребра каждому сидящему в зале:

— Нам слишком долго лгали, джентльмены.

Брюс сделал паузу, опустив тяжелые ладони на края трибуны:

— Нам годами внушали с университетских кафедр и из газетных колонок, что мир стал безопасным. Что холодная война окончена, история завершилась, а нации могут распустить свои полки, закрыть верфи и упиваться дешевым комфортом глобального рынка. Нам говорили, что сила — это порок, а компромисс с врагом — высшая добродетель просвещенного века.

Уэйн чуть наклонился вперед, и его голос зазвенел закаленной сталью:

— А потом океан встал на дыбы. Чудовища из бездны вышли на набережные Массачусетса и начали рвать на части наших граждан прямо у стен их домов. И где оказалось ваше хваленое международное право? Где были резолюции ООН? Где прятались кабинетные философы, когда кровь американских матросов заливала доки Бостона? Они дрожали под столами в ожидании конца света.

По залу прокатился глухой, согласный гул. Сенаторы-республиканцы на правых рядах подались вперед.

— Америка выжила не благодаря слабости своих законов! — отчеканил Брюс, и его рука впечаталась в полированное дерево. — Америка выстояла, потому что на заводах Детройта и верфях Ньюпорта еще оставались люди, знающие цену настоящему металлу. Потому что рабочие встали к станкам в три смены, а солдаты стреляли без колебаний. Но эта рана не заживет, пока мы не назовем вещи своими именами: старый вашингтонский истеблишмент прогнил до основания. Либеральные демагоги чуть не принесли эту нацию в жертву собственному страху!

В ложах прессы застрочили блокноты, вспышки фотографов слились в сплошную световую стену.

— Время полумер мертво! — голос Брюса заполнил купол Капитолия громовым раскатом. — Если мы хотим, чтобы наши дети жили на свободной земле, Америка должна вернуть себе статус несгибаемой крепости! Нам нужны сильные границы. Нам нужна возрожденная индустрия, которая не зависит от чужих капризов. Нам нужна безжалостная, абсолютная военная мощь, при одном виде которой любой агрессор будет мочиться в штаны за тысячу миль от наших берегов! На осенних выборах у этой страны есть только один выбор: консервативный порядок, сталь и долг. Республиканцы готовы взять этот крест.

Брюс выпрямился, развернувшись в сторону ложи почетных гостей, где на первом ряду, среди застывших адмиралов, сидела темная, монументальная фигура:

— Но порядок требует людей, чья воля тверже корабельной брони. Людей, которые не прячутся за спинами советников, когда на кону стоит выживание нации. Сегодня хребет нашей безопасности держится на одном человеке. Женщине, которая без лишнего шума, без соплей и оправданий вычистила хаос и восстановила щит республики.

Уэйн указал раскрытой ладонью прямо на нее:

— Аманда Уоллер! Совесть национальной обороны. Архитектор нашей победы. И тот лидер, который обязан встать во главе нового кабинета исполнительной власти!

Зал взорвался.

Это не было дежурными хлопками протокола. Это была истерическая, оглушительная волна восторга толпы, почувствовавшей запах настоящей крови и силы. Сенаторы вскочили на ноги, ломая спинки кресел; военные отдавали честь; конгрессмены орали в микрофоны, срывая голоса. Стоячая овация сотрясала своды зала, а на экранах мониторов рейтинги одобрения Уоллер и консервативного крыла уже пробивали исторические максимумы, взлетая ракетой в прямом эфире.

Аманда сидела неподвижно в центре бури.

Ее губы были сжаты в тонкую нить, но в глазах полыхал пожар.

Двадцать минут спустя ливень за окнами хлестал с такой яростью, будто небо решило смыть столицу в Потомак.

Черный, утяжеленный до шести тонн «Кадиллак Флитвуд» Уоллер с бронированием по седьмому классу защиты мягко рассекал глубокие лужи на набережной. Вода с ревом вылетала из-под широких шин, разбиваясь о гранитные парапеты. Снаружи был холод, серые размытые огни уличных фонарей и потоки мутной воды, но внутри салона царил тропический, душный, вибрирующий полумрак.

Толстая перегородка из пуленепробиваемого поликарбоната наглухо отсекала кабину водителя и двух агентов Секретной службы впереди. В пассажирском отсеке не горел свет — лишь тускло светилась панель закрытого телефона да мерцали блики уличных фонарей на мокром стекле.

Пахло кожей наппа, прогретым автомобильным кондиционером, дорогим бочковым бурбоном и тяжелыми, удушливо-сладкими духами Уоллер — выдержанным мускусом и амброй, густо замешанными на запахе раскаленной женской плоти.

Аманда сидела на широком заднем диване, тяжело дыша.

На ней был приталенный смокинг из черного матового шелка, сшитый на заказ в Париже, с широкими лацканами и глубоким вырезом, открывавшим пышную, лоснящуюся от возбуждения темную грудь. Золотые массивные браслеты на ее запястьях мелко позвякивали: ее пальцы судорожно сжимали хрустальный стакан, но виски расплескивалось, падая каплями на шелк брюк.

Ее маска хладнокровного директора правительственных программ трещала по швам.

Власть. Абсолютная, признанная на весь мир, легитимная власть, брошенная ей под ноги миллионами голосов, действовала на нее как чистый, неразбавленный наркотик. Ее зрачки были расширены во всю радужку, крылья носа хищно раздувались, а под кожей гулял бешеный, первобытный жар.

Дверь лимузина захлопнулась за Брюсом с тяжелым, сейфовым звуком.

Уэйн даже не снял пальто. Он опустился на кожаное сиденье рядом, и пространство лимузина мгновенно сжалось вокруг него.

— Ты… сумасшедший ублюдок, — выдохнула Аманда. Ее голос сорвался на хриплый, утробный шепот. Стакан полетел на ковролин, покатившись под сиденье. — Ты сделал это прямо перед камерами. Ты заставил этих белых напыщенных боровов орать мое имя, как будто я их гребаный мессия…

— Я дал тебе то, чего ты жаждала всю жизнь, Аманда, — негромко произнес Брюс. В его глазах в полумраке блеснул холодный волчий огонь. — Я посадил тебя на трон.

Уоллер не выдержала.

С глухим, звериным рыком она подалась вперед, вцепившись пальцами с бордовыми ногтями в лацканы его пальто. Ее пухлые, влажные губы жадно, яростно мазнули по его щеке, ища рот:

— Возьми меня, Брюс… Прямо здесь. Сейчас же. Я сгораю, черт тебя дери, я сгораю заживо!..

Уэйн не стал тратить время на поцелуи.

Его движение было сокрушительным и резким, как удар приклада. Он перехватил ее за затылок, вплетая пальцы в короткие жесткие кудри, и одним рывком развернул массивное тело женщины спиной к себе, впечатав ее лицом и плечами в холодное, бронированное стекло боковой двери.

Аманда задохнулась от неожиданности, простонав в запотевшее окно.

Брюс навалился на нее сзади всей своей тяжестью, вдавливая ее в дверь. Его пальцы с треском рванули тонкий шелк брюк смокинга прямо по заднему шву. Дорогая ткань лопнула, обнажив тяжелые, круглые, лоснящиеся от пота бедра. Кружевное белье соскользнуло вниз под его хваткой.

Она была раскалена. Между ее ног стоял такой густой, дурманящий жар и влага, будто внутри нее кипел вулкан.

Никаких прелюдий. Никакой пощады.

Брюс расстегнул ремень и вошел в нее сзади — мощно, до самого основания, пробивая податливую, мокрую плоть насквозь.

— А-а-ах!.. — протяжный, надсадный стон вырвался из горла Уоллер.

Ее массивные ладони с растопыренными пальцами впечатались в бронированное стекло, оставляя влажные, размазанные следы. Ногти со скрежетом полоснули по тонировочной пленке.

«Кадиллак» на скорости шестьдесят миль в час летел сквозь стену дождя по набережной, тяжело покачиваясь на гидропневматических рессорах от каждого движения внутри салона. За звуконепроницаемой перегородкой водитель и двое телохранителей сидели вытянувшись в струнку, глядя строго на мокрую полосу асфальта перед радиатором. Они знали свое место. Они знали, кто едет сзади.

Брюс двигался с неумолимым, чудовищным напором.

Его бедра с глухими, мокрыми шлепками вбивались в ее ягодицы, сотрясая весь салон лимузина. Пальцы Уэйна намертво впились в ее пышные бедра, оставляя багровые следы на темной коже. Каждый его толчок был глубже предыдущего, впечатывая грудь Аманды в дверь так, что шелк ее смокинга промок от ее собственного пота.

Уоллер металась под ним, задыхаясь, ее бедра двигались ему навстречу с яростной, ненасытной жаждой. Она не была покорной жертвой — она была старой хищницей, дорвавшейся до самого лакомого куска мяса в мире.

И тут Брюс наклонился к ее уху.

Его горячее, ровное дыхание опалило ее мочку, покрытую испариной. На каждом ударе, на каждом сокрушительном толчке, вбивающем ее в стекло, его голос звучал тихо, сухо, выжигая слова прямо в ее коре головного мозга:

— Чувствуешь это, Аманда?.. — прошептал он, и его зубы слегка прикусили ее темное ухо. — Слышишь, как ревет мотор?..

Уоллер забилась в его руках, издавая глухие, захлебывающиеся звуки. Первая волна оргазма накатила на нее, сдавливая его член горячими, пульсирующими тисками.

— Каково это?.. — продолжал Брюс, усиливая темп, вколачивая ее в кожаную обшивку без жалости. — Скажи мне, каково это — почти править Соединенными Штатами?.. Ты ведь хотела этого тридцать лет, Уоллер. Ты жрала дерьмо в кабинетах, ты улыбалась белым кретинам, ты ждала своего часа…

— Да-а-а!.. Боже, да!.. — хрипела она, закидывая голову назад на его плечо, ее лицо перекосило от смеси боли, похоти и безграничного триумфа.

— И где ты теперь? — Брюс вошел в нее до предела, заставив ее взвизгнуть. — Ты сидишь на заднем сиденье своего броневика, и я имею тебя, как дешевую шлюху с улицы. Ты моя ручная сука на троне, Аманда. Моя цепная собака во главе этой страны. И ты любишь это… Ты любишь каждый гребаный дюйм этой власти.

Слова ударили по ней страшнее любого стимулятора.

Психика чиновницы взорвалась. Сознание собственной абсолютной силы, помноженное на полную, животную покорность человеку за спиной, выбило из нее остатки контроля.

Аманда закричала.

Она кричала во весь голос, не сдерживая себя, ее вопль утонул в шуме ливня за стеклом. Ее тело свело чудовищной судорогой оргазма — долгого, разрывающего пах, заставляющего ее пальцы судорожно скрябать по коже сидений. Она захлебывалась собственными стонами, впиваясь ногтями в предплечья Брюса, оставляя глубокие царапины, пытаясь удержать его внутри себя, раствориться в этом унизительном и божественном экстазе.

Брюс не сбавлял ритма.

Он довел ее до второго оргазма, когда ее ноги окончательно превратились в вату, а дыхание превратилось в сиплый свист. Лишь тогда, почувствовав, как ее внутренности сжимают его в финальной, нескончаемой судороге, Уэйн сделал последний, сокрушительный толчок и излился внутрь нее — мощно, горячо, заливая ее лоно до краев.

Он замер, прижимая ее к стеклу еще минуту.

В тишине салона стоял лишь запах их смешавшегося пота, семени и остывающего кондиционера. За окном мелькали мокрые гранитные пилоны мемориала Линкольна.

Брюс медленно отстранился.

Его дыхание выровнялось за десять секунд. Он застегнул брюки, поправил манжеты сорочки и опустился на сиденье, достав из кармана белоснежный шелковый платок.

Уоллер сползла на ковролин пола.

Ее смокинг был разорван, грудь тяжело вздымалась, смоляные кудри промокли и прилипли ко лбу. По ее внутренней стороне бедер медленно текла белая струйка, пачкая обивку.

Она лежала, положив щеку на край сиденья, тяжело, со свистом втягивая воздух ртом. На ее лице блуждала безумная, пьяная, сытая улыбка. Глаза блестели темным золотом:

— Ты… дьявол, Брюс Уэйн, — прохрипела она, не пытаясь подняться. — Проклятый, бессердечный ублюдок.

Брюс бросил платок ей на колени, глядя в окно на серые волны Потомака:

— Приведи себя в порядок, Аманда. Завтра утром в девять ноль-ноль ты входишь в Овальный кабинет. И страна должна увидеть своего нового хозяина при полном параде.

Лимузин свернул на мост Ки, унося их в темноту вашингтонской ночи.

Таймс-сквер в полночь февраля девяносто второго года жил своей привычной, грязной, неоновой жизнью, еще не вычищенной мэрскими указами под стерильный туристический глянец.

Здесь пахло дешевым пережаренным во фритюре фастфудом, мочой из темных подворотен сорок второй улицы, сырым бензиновым выхлопом сотен угловатых желтых кэбов «Шевроле Каприс» и едким паром, с гулким шипением вырывавшимся из чугунных канализационных люков прямо посреди проезжей части. Асфальт блестел черным зеркалом под редким ледяным дождем. В этой мокрой глади дрожали гигантские рекламные табло: красные буквы «Coca-Cola», гигантский неоновый кассетник «JVC», афиши бродвейских мюзиклов и мигающие вывески второсортных порнокинотеатров.

По тротуарам текли толпы: клерки в длинных плащах, карманники, загулявшие парочки, пьяные матросы с увольнительной и бродяги, греющие руки над горящими бочками.

На углу Седьмой авеню, у обочины, без включенных спецсигналов стоял темно-серый фургон наружного наблюдения ЧВК «Авангард». Двое оперативников в штатском лениво цедили остывший кофе из бумажных стаканчиков, пока на скрытых под брезентом мониторах бежали строчки радиоперехвата городского управления полиции Нью-Йорка. Весь Манхэттен уже был оплетен уэйновой сеткой частот, но эта ночь казалась пустой, сонной и безопасной.

Ровно в ноль часов три минуты мир треснул.

Сначала исчез звук.

Шум моторов, визг клаксонов, гомон сотен голосов — все словно захлебнулось в вакууме. В следующую секунду воздух прямо посреди перекрестка 42-й улицы и Бродвея натянулся, зазвенев на ультразвуковой частоте, от которой у сотен людей одновременно заложило уши.

А затем раздался грохот.

Это не был взрыв тротила или удар грома. Звук напоминал чудовищный, оглушительный треск, с которым лопается натянутый стальной трос толщиной в руку великана, рвущий сам холст трехмерного пространства.

Прямо над мокрым асфальтом раскрылась зияющая вертикальная рана.

Она не была черной, как в бункере старика Смита. Из нее хлынуло слепящее, ядовито-желтое, тяжелое сернистое пламя.

Свет был грязным, больным, пульсирующим с частотой предсмертной агонии. Вместе с этим сиянием на площадь обрушилась физическая волна концентрированного, космического ужаса — первобытная сила эмоционального спектра Страха, вырвавшаяся из глубин чужого искаженного континуума.

Воздействие на людей было мгновенным и сокрушительным.

В радиусе двухсот ярдов толпа просто рухнула на колени. Женщины зажимали уши и выли на одной ноте, мужчины падали ничком в грязные лужи, сдирая ногти о мокрый асфальт в приступах дикой, неконтролируемой панической атаки. Водители желтых такси, ослепленные желтой вспышкой и парализованные спазмом сердечных мышц, бросали рули: машины с лязгом и скрежетом сминаемого железа врезались друг в друга, бензобаки лопались, взлетали фонтаны искр.

Витрины универмага напротив задрожали от инфразвукового резонанса и с оглушительным звоном осыпались на тротуар сплошным стеклянным дождем.

Вспыхнули серные молнии. Разлом расширился до шести ярдов в ширину, пожирая дорожную разметку и оставляя на асфальте дымящиеся борозды остекленевшего шлака.

И из этого пылающего желтого пекла твердым шагом вышли двое.

Они не шли — они плыли в футе над растрескавшейся землей, скованные гравитацией чужой железной воли.

Оба были закованы в тяжелую матово-черную броню из полимерных композитов, на нагрудниках которых зловеще светилась желтая руна — геометрический трезубец Корпуса Синестро.

Слева двигался Хэл Джордан.

Его лицо было серым, покрытым глубокими морщинами и сеткой пороховых шрамов, виски густо поседели, а в глазах вместо прежней мальчишеской бравады пилота-испытателя тлел тяжелый, циничный, мертвый холод человека, похоронившего слишком много миров.

Справа держал строй Джон Стюарт — косая сажень в плечах, бритый череп, армейская выправка ветерана морской пехоты, чья броня была иссечена следами плазменных ожогов.

На средних пальцах их правых рук горели тяжелые перстни из неизвестного сплава.

Это не были Зеленые Фонари созидания и надежды.

Кольца изрыгали плотные, густые жгуты желтого пламени — концентрированный конструкт страха, который скручивался вокруг их фигур в шипастые щиты и лезвия. Любой взгляд на этот свет вызывал у смертных спазм желудка и тошноту.

Вокруг них, рассекая мокрый воздух со скоростью винтовочной пули, метался третий силуэт.

Человек в облегающем костюме цвета выцветшей горчицы.

Барри Аллен.

Но на нем не было алого трико героя Централ-сити: его костюм был грязно-желтым, маска ободрана на щеке, а движения порождали не алые всполохи скорости, а сухие, трескучие разряды сернистых молний. Желтый Флэш двигался рывками, его тело вибрировало, размываясь в воздухе, словно он каждую секунду боролся с желанием сорваться и выжечь этот город до основания одним кинетическим ударом.

— Тормози, Барри! — рявкнул Стюарт, и его голос, усиленный кольцом, прокатился над горящими остовами такси, как выстрел гаубицы. — Зафиксируй периметр! Мы не знаем, какая здесь временная линия!

— Гравитация стабильная, атмосфера чистая, — Хэл Джордан поднял руку с сияющим желтым перстнем.

Луч света взмыл вверх, рассекая низкие тучи над Манхэттеном, и развернулся в циклопический радарный купол. Хэл сплюнул на горящий асфальт:

— Ни следа криптонского излучения. Никаких дронов Брэйниака на орбите. Чистый сектор. Похоже, чертов бродяга не соврал: мы вывалились на базовую ветку.

Но слова Джордана потонули в тяжелом, мерном звуке шагов.

Из глубины желтого пламени портала вышагивала четвертая фигура.

Асфальт под его тяжелыми армейскими ботинками со стальными накладками хрустел битым стеклом.

Это был Бэтмен.

Но не тот Брюс Уэйн, что перекраивал финансовые рынки в башнях Готэма.

Этот силуэт был массивнее, шире, словно сложенным из дубовых брусьев и стальных рельсов. На нем был грубый, изодранный осколками черно-серый тактический бронежилет поверх выцветшего кевларового комбеза, массивные налокотники и тяжелый, изрезанный по краям плащ из плотного брезента, волочившийся по мокрой грязи. На голове — глухая маска с острыми ушами, но под капюшоном светились не белые прорези линз.

Глазницы полыхали инфернальным, кроваво-алым огнем.

На широком разгрузочном поясе, вопреки всем канонам готэмского мифа, висели не бэтаранги и не гарпуны. На бедрах великана в открытых кобурах покоились два тяжелых, кастомных автоматических пистолета калибра .45 с удлиненными магазинами и дульными тормозами-компенсаторами.

Томас Уэйн.

Отец, который двадцать лет назад смотрел, как тело его маленького сына остывает в луже крови на дне Преступной аллеи, и утопивший свое горе в свинце, водке и трупах преступников.

Старый хищник остановился на краю дымящегося кратера. Его тяжелая челюсть, покрытая густой седой щетиной, была намертво сжата. Алые линзы медленно, с механической точностью обвели разбитые машины, корчащихся в ужасе людей и замерших вдалеке полицейских.

Томас неторопливо опустил ладони на рифленые рукояти пистолетов, и металл затворов щелкнул с сухим, смертоносным звуком:

— Нью-Йорк, — прохрипел он из-под маски глухим, прокуренным басом человека, чьи связки были сожжены дешевым виски и пороховыми газами. — Год примерно девяностый или девяносто второй. Пахнет так же паршиво, как на моих улицах перед тем, как Марта сошла с ума.

Он повернул тяжелый шлем назад, в сторону угасающего разлома, и рявкнул:

— Эй, фокусник! Вылезай из дыры, пока я не прострелил тебе колено!

Из желтого марева портала раздался надсадный, сухой кашель, перемежаемый смачным, витиеватым матерком на лондонском диалекте кокни.

Секунду спустя из светящейся трещины, спотыкаясь о собственные ноги и едва не пропахав носом мокрый асфальт, вывалился Джон Константин.

Его легендарный бежевый тренчкот выглядел так, будто в нем три недели спали на помойке за лондонским пабом: подол был в грязи, один рукав прожжен чем-то кислотным, а мятый воротник расстегнут настежь. В углу рта чадила мокрая, наполовину истлевшая сигарета «Silk Cut», пепел с которой падал прямо на засаленный галстук. В левой руке маг бережно, как младенца, прижимал к груди ополовиненную бутылку дешевого ирландского виски «Джеймсон».

Константин был пьян в стельку. Абсолютно. До стеклянных, плавающих глаз и заплетающихся ног.

Он качнулся на каблуках, чудом удержал равновесие, оперевшись плечом о помятый капот разбитого кэба, и громко, с наслаждением икнул.

Мутный взор колдуна скользнул по неоновым вывескам Таймс-сквер, по горящим желтым огням колец Джордана и Стюарта, по застывшему с пистолетами Томасу Уэйну.

Джон затянулся мокрой сигаретой, выдохнул струю вонючего табачного дыма прямо в холодную морось, смачно сплюнул вязкую слюну на асфальт и во всю глотку заорал обратно в пылающую дыру портала:

— Ну что, блядь, мы уже приехали… или мне дальше эту квантовую хреновину крутить?!

Он приложился к горлышку бутылки, сделал три жадных, булькающих глотка и вытер губы рукавом:

— Клянусь яйцами Кернунна, Томас, если в этом измерении закрыты винные лавки — я прямо здесь призову легион чумных демонов, чисто чтобы согреться! У меня от вашей жёлтой батарейки уже зубы сводит и гудит в печёнке!

Хэл Джордан даже не обернулся на вопли мага.

Его желтое кольцо вспыхнуло ярче, заставив уцелевшие витрины на площади завибрировать мелкой дрожью:

— Заткнись, Джон. Мы на месте. Сенсоры ловят спутниковую группировку на геостационаре. Причем странную группировку… Слишком тяжелую для этого века. Кинетические платформы.

Томас Уэйн медленно вытащил правый кольт из кобуры. Сорок пятый калибр тускло блеснул вороненой сталью в свете неоновых вывесок.

Его алые линзы уставились на перекресток, где из-за угла с воем сирен уже вылетали первые патрульные машины полиции Нью-Йорка, а следом за ними, сминая броней брошенные легковушки, неслись два тяжелых БТРа «Авангарда» с наведенными крупнокалиберными стволами.

— Гости собираются быстро, — процедил старик. — Надеюсь, местная полиция здесь такая же продажная, как у меня дома. Иначе придется потратить слишком много патронов.

За двести сорок миль к югу, в глубоком бункере командного пункта Готэмской цитадели, время остановилось.

Огромная видеостена, собранная из тридцати двух синхронизированных мониторов высокой четкости, транслировала панораму Таймс-сквер с оптического спутника «Гефест-1» в режиме реального времени.

Камера давала оптическое увеличение в сорок крат: на экранах были видны даже брызги грязи на мятом плаще Константина, ядовитые сполохи на кольцах неизвестных Фонарей и дымящиеся гильзы под ногами великана в маске летучей мыши.

Брюс Уэйн стоял посреди зала перед центральной консолью.

В комнате повисла давящая, могильная тишина. Техники за терминалами замерли, боясь шелохнуться. На плече Брюса лежала ладонь Таала Синестро: коругарец напряженно щурил янтарные глаза, разглядывая желтые кольца на руках пришельцев, его усы мелко подрагивали от с трудом сдерживаемой ярости и изумления.

Но Брюс не смотрел на кольца.

Он не смотрел на Желтого Флэша и не слушал пьяный бред мага в плаще.

Его немигающий, расширенный взгляд был прикован к центральному экрану.

К фигуре с двумя пистолетами на бедрах.

Спутниковая система распознавания лиц Wayne Tech работала на пределе: алгоритм сканировал открытую часть лица чужака под капюшоном. На экран один за другим выскакивали параметры черепно-лицевой антропометрии, соотношение скуловых дуг, разрез подбородка, линия челюсти.

В правом углу монитора замигала красная строка совпадения биометрической базы данных:

АНАЛИЗ ДНК / ФЕНОТИП:

ВЕРОЯТНОСТЬ РОДСТВА: 99.98%

СУБЪЕКТ: УЭЙН, ТОМАС. СТАТУС: МЕРТВ (1981 г.)

Брюс не шевелился.

Его пальцы, сжимавшие край гранитной консоли, побелели так, что камень под подушечками перчаток едва слышно хрустнул. Зеленое кольцо на его руке молчало, словно задохнувшись в ледяном оцепенении своего хозяина.

Он так тщательно выжигал в себе жалость, превращая плоть в титан, убивая королей, ломая континенты и подчиняя богов ради одной-единственной цели: чтобы ни один человек на этой планете больше никогда не посмел сделать то, что сделали с его родителями в темном переулке за театром «Монарх».

И теперь… прямо посреди Манхэттена… из пламени чужой разорванной вселенной… навстречу его спутникам и пулеметам вышагивал его мертвый отец.

С оружием в руках. В маске его собственного проклятия.

По всему Нью-Йорку выли аварийные сирены противовоздушной обороны. Эфир захлебывался командами на поражение. На орбите расчехлялись вольфрамовые стрелы «Гефеста».

А в Готэме молодой тиран смотрел в алые глаза призрака из своего прошлого, понимая самое страшное:

Запечатанный портал в Мэриленде был лишь детской игрушкой. Настоящая Мультивселенная не собиралась ждать его готовности.

Она пришла за ним сама.

Глава 41

Февральский Нью-Йорк захлебывался колючей крупой и серой жижей, летевшей из-под колес запоздалых машин. На Таймс-сквер, где еще минуту назад мигали вывески бродвейских мюзиклов и зазывно горели неоновые витрины магазинов дешевой электроники, разом полопались сотни ламп. Треснувшее стекло дождем осыпало мокрый асфальт, а в воздухе повис густой, въедливый запах серы, жженой резины и того липкого ужаса, от которого перехватывает дыхание и подгибаются колени. Толпа, до этого лениво слонявшаяся между рекламными щитами, впала в безумие за доли секунды. Люди с истошными криками ломились в двери гостиниц, бросали распахнутые настежь седаны прямо поперек дороги и сбивали друг друга с ног на скользких тротуарах. Желтые кэбы врезались друг в друга на перекрестке Бродвея и Седьмой авеню, из разбитых решеток радиаторов со свистом хлестал мутный тосол.

Из-за угла сорок третьей улицы с глухим металлическим рыком выскочили два угловатых БТР-80 в матовой графитовой окраске «Авангарда». Восьмиколесные машины шли ходом, не сбавляя скорости, и с тяжелым чавканьем взрезали снежную кашу, расталкивая стальными бамперами брошенные легковушки. На плоской броне, намертво вцепившись в поручни, сидели штурмовики в тяжелых кевларовых жилетах и шлемах с глухими черными забралами. Никаких армейских звезд или флагов США — только четкие порядковые трафареты на бортах и спаренные стволы башенных пулеметов, хищно рыскающие по перекрестку. Следом, заходя на окружение и завывая всеми сиренами, неслись патрульные машины полиции, отсекая зевак от эпицентра вспышки. Над домами закручивался вой стационарных сирен городской ПВО, добавляя полуночному Манхэттену жути.

В самом центре перекрестка, посреди брошенных коробок и битого стекла, стояли пятеро. Они не жались друг к другу, не озирались растерянно и вели себя совсем не так, как ведут себя ошарашенные туристы.

— Ну и свинарник, — Джон Константин шумно сплюнул под ноги смесь слюны и дешевого табака. Мужчина поглубже вжал голову в плечи под воротником засаленного тренча и судорожно стиснул в кармане начатую бутылку виски. Пальцы мага заметно подрагивали, а в уголке рта чудом держалась мятая папироса с крошащимся фильтром. — Вонь такая, будто нас выбросило в коллектор под портовым доком Ливерпуля в самое паршивое похмельное воскресенье. Барри, будь человеком, скажи хотя бы, что мы не промахнулись мимо мира живых.

— Это Земля, Джон. Уж точно материальная ее часть, — глухо отозвался Хэл Джордан. Черно-желтый композит его скафандра мерно пульсировал, с тихим шелестом впитывая панические эманации разбегающейся толпы. На пальце тускло тлел граненый перстень с символом Корпуса Страха, бросая резкие янтарные отсветы на мокрые плиты. Летчик плавно повел рукой, и кольцо выбросило тонкий, веерный луч первичного сканирования. — Координаты сходятся с поправкой на полтора градуса к востоку. Криптонской радиации нет, следов зондов Брэйниака тоже не наблюдается. Похоже на базовую реальность, вот только… дьявол, вы гляньте наверх.

— Три тяжелые кинетические платформы, — процедил Джон Стюарт, выдвигаясь чуть вправо, чтобы перекрыть вероятный сектор обстрела с высоток. Бывший морпех привычно держал корпус полубоком, а его собственное желтое кольцо уже наливалось плотным, матовым сиянием готовой к сбросу энергии. — Висят на низких эллиптических орбитах прямо над нашим квадратом. Нас взяли на прицел в ту же секунду, как лопнул переход. Это не просто оптическая разведка, Хэл. Они взводят стартовые реле на сброс вольфрамовых болванок. До расчетного удара меньше сорока секунд, если у здешних диспетчеров пальцы лежат на красных кнопках.

— Значит, сорока секунд у нас уже нет, — раздался дребезжащий, вибрирующий голос.

Барри Аллен непрерывно смещался на полшага, оставляя за собой смазанные призрачные силуэты. Горчично-желтый костюм бегуна оплетали мелкие сернистые разряды, шипевшие при каждом соприкосновении со снегом. Взгляд спидстера метался по крышам, переулкам и тяжелым колесам приближающейся бронетехники.

— С юга и востока клин пехоты, с севера полиция, — пулеметной дробью зачастил Аллен, и окружающий воздух вокруг него заколыхался маревом перепада давлений. — Обычных пуль на них нет, экипированы в штурмовой кевлар высшей категории, работают двойками, дисциплина железная. Никакой паники, берут площадь в плотную коробку. Если эта орбитальная дрянь упадет прямо сюда, от двух кварталов останется только застекленный кратер.

— Никакой орбитальной бойни здесь не будет, — тяжелый, сиплый голос Томаса Уэйна заставил команду оборвать препирательства.

Широкоплечий старик в иссеченной отметинами броне шагнул вперед, выступая из тени разбитого киоска. На массивной грудной пластине чернела летучая мышь, грубо впечатанная в алый круг. Из-под глубокого капюшона с короткими ушами безжалостно горели багровые линзы тактического визора. На широких бедрах, в потертых открытых кобурах, покоились два армейских кольта сорок пятого калибра с исцарапанными накладками на рукоятях. Мужчина задрал подбородок к серому небу, на мгновение зацепив взглядом холодную пустоту над тучами, а затем перевел тяжелый взор на головной БТР.

На борту советской машины, поверх матовой графитовой краски, четким трафаретом через трафарет было выбито: «Wayne Enterprises / Vanguard Division».

Под маской старого Бэтмена ожесточенно вздулись желваки. Пальцы в бронированных перчатках на мгновение дрогнули, но тут же легли на набалдашники пистолетов.

— Мое имя красуется на их железе, — глухо выдохнул Томас, и в его тоне звенела сухая, горькая ярость пополам с недоверием. — В этом чертовом городе все принадлежит Уэйнам. И судя по стволам крупного калибра, местные хозяева привыкли стрелять первыми. Оружие к бою, но насмерть не месить. Мы не знаем, кто дергает за поводок.

— Внимание неизвестным в центральном круге! — прогрохотал из внешнего репродуктора головного броневика жесткий голос офицера «Авангарда». Командир штурмовой группы не собирался тратить время на расспросы. — Всем оставаться на местах, бросить оружие на грунт, руки держать на виду! Любое резкое движение, вспышка или попытка активации излучателей — открываем огонь на поражение без предупреждения! Повторяю…

— Поцелуй меня в задницу со своими предупреждениями, сынок, — криво усмехнулся Джордан.

Его кольцо взревело, выплеснув сноп слепящего янтарного огня. Хэл и Стюарт вскинули кулаки абсолютно синхронно, как и подобало офицерам, сжегшим не одну сотню миров во имя дисциплины страха. Вместо того чтобы городить глухие щиты или пытаться накрыть площадь массивными куполами, подставляясь под удар спутниковых орудий, двое Желтых Фонарей выставили перед несущейся бронетехникой серию наклонных плоскостей из мономолекулярного твердого света.

Мощные ксеноновые прожекторы бронетранспортеров и лазерные дальномеры наведения ударили в эти плоскости — и зеркально срикошетили прямо в оптику наступающих. Сила колец Страха усилила отраженный луч в десятки раз. Электронные матрицы прицелов мгновенно захлебнулись светом и выгорели со снопами искр, экраны тепловизоров в десантных отделениях полопались, осыпая наводчиков осколками кинескопов. Пехотинцы на броне схватились за забрала шлемов, заглушая стоны сквозь зубы: излучение выжигало глаза даже сквозь поляризационные светофильтры.

В ту же секунду сорвался с места Желтый Флэш.

Земля под ногами превратилась в размытое пятно. Аллен заложил три бешеных виража по периметру перекрестка, едва не перешагнув за звуковой барьер. Воздух в замкнутом пространстве улиц резко сжался, создавая глубокий вакуумный карман, а затем распрямился хлесткой волной чудовищного давления. Ветровой удар с грохотом обрушил хлипкие строительные леса на углу Бродвея, опрокинул с десяток мусорных баков и буквально с мясом вырвал тяжелый дорожный указатель.

Но главное разрушение несли молнии. Сернистые разряды, хлеставшие от плеч бегуна, замкнули высоковольтные кабели городского освещения. Трансформаторные будки на фонарных столбах сдетонировали глухими хлопками, осыпая жижу искрами, а наведенные электромагнитные токи намертво заглушили неэкранированные цепи броневиков. Дизели захлебнулись, генераторы с противным воем отключились, а в наушниках радиостанций раздался такой пронзительный высокочастотный визг, что связисты «Авангарда» в спешке сдирали гарнитуры с кровоточащих ушей.

— Вход перекрыт, машины встали! — рявкнул Барри, затормозив перед группой с таким свистом, что протектор на подошвах начал плавиться, задымившись на ледяном ветру. — Но у них есть ручные стартеры и резервная механика, они перезапустятся через сорок секунд!

— Джон, уводи, — коротко скомандовал Томас, даже не вынимая кольты из кобур. Лишних выстрелов он делать не собирался. — Работай.

Константин с отвращением поморщился, выплюнул мокрый фильтр в снег и извлек из складок пальто обломок крошащегося мела, измазанного подсохшей бурой дрянью.

— Конечно, как грязь месить — так сразу Джонни, — прошипел блондин, быстрыми, злыми движениями выводя ломаную каббалистическую печать прямо на грязной кирпичной кладке стены. — Хоть бы раз привели меня в приличный кабак, где наливают без стрельбы над ухом.

Он с размаху припечатал ладонь к центру свеженачертанного знака, содрав кожу на костяшках пальцев до крови, и торопливо забормотал на гортанном, царапающем слух древнем наречии. Капли крови на стене задымились.

Вдоль тротуара пронеслась волна тяжелой, маслянистой мглы. Это не было дымом или уличным туманом: само пространство между домами словно дрогнуло, смазывая очертания предметов, преломляя свет уцелевших неоновых ламп и растворяя силуэты беглецов в снежной крупе. Теневая завеса легла плотным, непроницаемым покрывалом. Для любого внешнего наблюдателя и уцелевших объективов на месте пятерки остались лишь пустые ящики да клубы пара, валившие из водосточных решеток.

— Вниз, быстро, — бросил Томас, скрежетнув пальцами по чугунной решетке ливневого коллектора, уходящего в старую дренажную сеть манхэттенского метрополитена. Тяжелая крышка весом за сотню фунтов отлетела в сторону с глухим стуком. — Под землей кинетические стрелы бесполезны. Вперед, по двое.

Пришельцы один за другим соскользнули в черную пасть коллектора, бесшумно растворившись в подземных лабиринтах города за считанные мгновения до того, как штурмовые группы смогли открыть ответный огонь.

На Таймс-сквер осталась только разбитая техника и свист ветра.

Тяжелая створка десантного люка головного бронетранспортера с лязгом распахнулась. На броню выбрался капитан тактической группы «Авангарда». Его скулы побелели от злости, на переносице залегла глубокая складка, но движения оставались выверенными и четкими. Офицер спрыгнул на кашу из снега и грязи, с коротким щелчком дослав патрон в патронник укороченного автомата, и окинул взглядом ослепшую колонну.

Вокруг уже рассыпались его бойцы. Несмотря на выбитую оптику и звон в ушах, наемники действовали по жестким инструкциям: брали перекресток в сектора, перекрывали выходы ручными пулеметами и страховали друг друга спина к спине.

— Доложить потери! — рявкнул капитан во встроенный микрофон полевой рации, принудительно переведенной на экранированный резервный диапазон.

— Двухсотых и трехсотых нет, командир, — отозвался сквозь треск помех старший наводчик. — Но прицелы на обоих бортах сгорели напрочь. Матрицы превратились в кашу. Электрику выбило встречным импульсом. Перезапускаем моторы с ручного привода. На площади чисто. Цели испарились.

Офицер медленно подошел к тому месту, где еще пару минут назад стояли незваные гости. Он опустился на одно колено, аккуратно коснувшись пальцем в кевларовой перчатке оплавленной кромки асфальта. Смола на дороге пузырилась от недавней чудовищной температуры. Чуть дальше, на стене здания, алело полустертое кровяное пятно с остатками меловой вязи, а рядом валялся растоптанный желтый окурок крепкой английской сигареты.

Капитан выпрямился и поднял взгляд к низким свинцовым облакам. Он прекрасно знал, что за каждым его шагом прямо сейчас наблюдают с орбиты объективы «Гефеста», а в далеком готэмском бункере тридцать два кинескопа транслируют эту картину в реальном времени.

Командир группы зажал тангенту защищенной линии дальней связи, замыкавшейся напрямую на командный пункт «Омега».

— База, это седьмой тактический. Неизвестные сбросили визуальный и приборный контакт, ушли в нижние горизонты подземных коммуникаций. Маневр занял меньше двадцати секунд. Противник применил направленный электромагнитный всплеск, световые отражатели неизвестного типа и локальное оптическое искажение. Это не случайные мета-люди и не террористы-одиночки, сэр. Слаженность абсолютная, действуют по армейским уставам высшей категории. Среди гражданских и наших людей потерь нет, техника временно выведена из строя. Жду указаний по блокированию узлов метрополитена.

В динамике шлема повисла густая, тяжелая тишина. Из глубины готэмской цитадели доносилось лишь тихое шипение охлаждающих контуров, и хозяин корпорации молчал непривычно долго, не торопясь отдавать приказ на уничтожение.

В командном бункере на глубине ста двадцати метров под Готэмом стояла глухая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом независимых дизелей и сухим шелестом вентиляторов, прогонявших воздух сквозь угольные фильтры. Пахло машинным маслом, медью, перегретыми платами и застарелым озоном. Тридцать два широкоформатных кинескопа на центральной стене полигона «Омега» мерцали холодным фосфорным светом, транслируя изображение со спутника «Гефест-1».

На центральном экране застыл стоп-кадр с Таймс-сквер. На перекрестке среди разбитых машин и чадящих луж битума высилась массивная фигура в иссеченной кевларовой броне. Из-под капюшона с короткими ушами хищно тлели багровые линзы, на бедрах покоились тяжелые сорок пятые кольты, а в правом нижнем углу монитора пульсировала зеленая телеметрическая строка: «АНАЛИЗ ДНК / ФЕНОТИП: 99,98% ВЕРОЯТНОСТИ РОДСТВА. СУБЪЕКТ: ТОМАС УЭЙН. СТАТУС: МЕРТВ (1981 Г.)».

Брюс стоял над центральным пультом, навалившись на полированную плиту черного гранита всем весом. Костяшки его пальцев побелели до синевы, а камень под ладонями едва слышно похрустывал, грозя пойти трещинами. Дыхание перехватило, будто в легкие вместо воздуха плеснули ледяной крошки.

Это было физически невозможно. Чужой взрослый разум, занявший тело двадцатилетнего наследника империи в январе девяносто первого года, никогда не знал настоящего Томаса. У попаданца не было детских воспоминаний об отцовских руках, запахе его табака или семейных поездках на побережье. Но само биологическое естество, каждая клетка и нервное окончание этой плоти вдруг взбунтовались, откликаясь на экран с первобытной, парализующей силой. Пульс подскочил до ста сорока ударов в минуту. Внутренний каркас из твердого света, державший сломанные в схватке с Бэйном ребра и лучевую кость, отозвался резкой вспышкой боли, словно вантовые микронити натянулись до предела и были готовы лопнуть.

На среднем пальце правой руки изумрудное кольцо Абина Сура нервно задрожало. Идеально сфокусированный зеленый спектр вдруг помутнел, пошел мутными разводами и начал захлебываться паразитной желтизной. Воля дала трещину. Страх — слепой, неконтролируемый страх перед хаосом, который невозможно просчитать и запереть в криокамеру, — пробил ментальную защиту.

— Твое кольцо сейчас захлебнется собственной гармоникой, Уэйн, — раздался сбоку сухой, негромкий голос.

Таал Синестро не убрал ладонь с плеча человека. Хватка коругарца была железной, но в ней не чувствовалось угрозы. На пальце самого пришельца мягко тлел возвращенный перстень, а его узкое, темно-бордовое лицо с тонкими чертами оставалось абсолютно неподвижным, хотя в желтых глазах полыхало холодное пламя. Советник тоже был потрясен. Он не сводил взгляда с двух других фигур на площади — Джордана и Стюарта, несших на пальцах перстни с чужой, пугающе эффективной энергией ужаса. Но в отличие от человека, звездный офицер умел упаковывать любые потрясения в рамки жесткой логики.

Синестро плавно отстранился, подошел к тяжелому металлическому столику у стены и снял притертую стеклянную пробку с графина. Темный, шестнадцатилетний односолодовый скотч с глухим бульканьем полился в два тяжелых хрустальных стакана. Раздался резкий, звонкий стук донышка о гранитную консоль.

— Пей, — не приказал, а скорее констатировал коругарец, пододвигая порцию к побелевшим пальцам Брюса. — И сделай глубокий вдох, пока твои легкие не разорвали световые стяжки. Ты строишь из себя монолитного тирана, но сейчас выглядишь так, будто тебе вскрыли грудную клетку тупым скальпелем.

Брюс не пошевелился. Его взгляд был намертво прикован к застывшему лицу старика на мониторе.

— Девяносто девять и девяносто восемь сотых процента, — глухо, с трудом разжимая онемевшие губы, произнес Уэйн. Голос сорвался на хрип. — Компьютер не ошибается в базовых маркерах. Мой отец лежит в фамильном склепе уже больше десяти лет. Я лично видел плиту. Я проверял счета фонда, который оплачивает уход за кладбищем. Мертвецы не выходят из воздуха с армейскими пистолетами наперевес.

— Мертвецы — нет, — Синестро сделал неторопливый глоток, даже не поморщившись от крепости земного спиртного. — А вот квантовые дубликаты из смежных секторов континуума шастают через трещины мироздания куда чаще, чем хотелось бы самодовольным синоптикам с Оа.

Брюс медленно, через силу повернул голову. Серые глаза человека встретились с немигающим взглядом инопланетянина.

— Ты говоришь об этом так, словно речь идет об обычном сбое в расписании грузовых челноков.

— Потому что для меня это именно сбой, — жестко усмехнулся Синестро, и тонкие усики над его верхней губой слегка дрогнули. — Ты слишком привязан к своей крошечной тверди, Уэйн. Ты мыслишь масштабами заводов, сенаторов, спутниковых группировок и советских арсеналов. Твой горизонт ограничен этой планетой. Но в архивах Цитадели Стражей концепция Мультивселенной описана еще до того, как твои предки научились высекать искры из кремня. Бесконечное древо вероятностей. Каждый раз, когда цивилизация или отдельная особь делает фундаментальный выбор, реальность ветвится. Где-то Криптон не взорвался, а стал чумной пустошью. Где-то Коругар сгорел в ядерном огне, так и не дождавшись моего порядка. А где-то в темном переулке грабитель нажал на спуск на полсекунды позже.

Коругарец шагнул ближе и указал длинным когтистым пальцем прямо в лицо человека в броне летучей мыши на экране.

— Взгляни на него внимательно. Не глазами испуганного сироты, а взглядом архитектора, который хладнокровно утопил половину атлантской знати в Чесапикском заливе. У него твоя линия челюсти, твой фенотип и тот же самый тяжелый, фанатичный излом бровей. Но он старше, его кости изношены, а на броне метка зверя, от которой ты сам отказался в первый же день своего триумфа. В его мире пуля досталась не ему. В его мире в той подворотне сдох маленький мальчик по имени Брюс.

Слова Синестро ударили наотмашь, сбив наваждение лучше ведра ледяной воды.

Брюс вздрогнул. Пальцы медленно разжались, отпуская растрескавшийся гранит консоли. Он протянул руку, взял стакан и залпом выпил обжигающую жидкость. Спирт прокатился по пищеводу огненной волной, выбивая из горла спазм и заставляя кровь снова циркулировать по жилам.

— Он потерял сына, — медленно, собирая мысли в привычные железные шеренги, произнес Брюс. — И сошел с ума так же, как должен был сойти с ума я, если бы не...

Он осекся, не став заканчивать фразу. Тайна его прежнего рождения и переноса разума оставалась единственной картой, которую он не собирался раскрывать даже вернейшим союзникам. Но логика встала на свои места. Этот старик не был его воскресшим отцом. Он был чужаком. Опасным, вооруженным, непредсказуемым пришельцем из реальности, утонувшей в собственной трагедии.

— Именно, — кивнул Синестро, удовлетворенно наблюдая за тем, как возвращается самообладание ученика. — Это всего лишь статистическая флуктуация. Проекция из чужого уравнения, случайная грязь, налипшая на колеса мироздания. Но куда важнее другое, Уэйн. Обрати внимание на их эскорт.

Коругарец нажал клавишу на пульте, выводя на соседний монитор увеличенное изображение Хэла Джордана и Джона Стюарта. Вокруг их силуэтов все еще плясали маслянистые, едкие сполохи янтарного огня.

— Они носят форму моего народа и символы, которых еще не существует в этом секторе, — голос Синестро стал глухим, в нем зазвучали металлические обертоны неподдельного интереса. — Страх. Они обуздали желтый спектр. Не изумрудную волю, которая требует тупого фанатизма и слепого подчинения догмам синекожих карликов, а чистый, первобытный ужас. Они научились ковать из него оружие. И тот смертный бегун, вибрирующий на грани разрушения молекул, питается той же силой.

— Они профессионалы, — Брюс уже говорил своим обычным, ровным и безжалостным тоном. Шок отступил, уступив место холодному анализу тактической угрозы. — Они не стали вступать в затяжной бой на открытой площади. Ослепили оптику, вывели из строя электронику направленным импульсом, сбросили спутниковое наведение с помощью магии и ушли в дренажные коллекторы. Слишком слаженно для банды беглецов. Они привыкли работать группой.

— И они пришли сюда не просто так, — добавил Синестро, опуская пустой бокал. — Разлом открылся спонтанно, без стационарных врат, подобных той дряни, которую ты выжег в Мэриленде. Значит, за ними кто-то стоит. Или их мир рушится, и они ищут новую опору.

Брюс опустил взгляд на свою руку. Изумрудное кольцо Абина Сура перестало дрожать. Зеленое сияние вновь налилось плотным, глубоким оттенком спелого шартреза — контролируемый страх перед неизвестным был замкнут в тиски несгибаемой воли. Внутренний световой скелет мгновенно встал на замки, убирая ноющую боль в левом предплечье и фиксируя грудину.

Уэйн нажал тангенту селектора, переключаясь на резервный экранированный канал командира тактической группы в Нью-Йорке.

— Говорит база, — отчеканил Брюс в микрофон, и его голос звучал так, словно между ними не было минутного паралича. — Капитан, отставить преследование по коллекторам. В подземных горизонтах Манхэттена у них подавляющее преимущество в ближнем огневом контакте. Не вздумайте лезть за ними в трубы.

— Вас понял, сэр, — сквозь легкие помехи отозвался офицер с Таймс-сквер. — Что с периметром?

— Оцепление снять до внешнего кольца, — сухо распорядился хозяин бункера. — Гражданским службам скормить версию о взрыве на подстанции и утечке трансформаторного масла. Полицию перевести на патрулирование вокзалов и мостов в штатном режиме, без паники и лишних кордонов. Своих людей переодеть в штатское. Развернуть посты пассивного радиоперехвата и спектрального анализа на всех узловых станциях подземки. Ищите аномальные скачки тепла, радиацию и сернистые следы. Если они захотят выйти на поверхность, они пойдут через старые ветки. Докладывать лично мне каждые два часа.

— Принято, сэр. Выполняем.

Щелкнул тумблер отключения связи. Брюс медленно выдохнул и повернулся к коругарцу. В глубине его серых глаз больше не осталось растерянности. Там снова горел тот же холодный, хищный огонь расчета, с которым он строил стазисные саркофаги и покупал советские заводы.

— Ты был прав, Таал. Это не мой отец. Мой отец покоится в сырой земле под мраморным ангелом, а этот старик совершил чудовищную ошибку, ступив на мой асфальт.

— И каков наш следующий ход? — Синестро тонко улыбнулся одними уголками губ. — Ударишь кинетическими болванками по кварталу, как только они высунут нос?

— Кинетический лом снесет половину Манхэттена и создаст слишком много шума, — Брюс подошел к карте восточного побережья и скрестил руки на груди. — Они оторвались от погони, значит, решат, что выиграли время. Им понадобятся еда, кров, информация и медикаменты. Желтые кольца требуют перезарядки, а этот бегун сжигает тысячи калорий в минуту. Они проявят себя сами. Но сначала мне нужно очистить голову от лишнего мусора.

Он резко развернулся и направился к тяжелой герметичной двери, ведущей на нижние ярусы полигона.

— Куда ты? — осведомился Синестро, не сдвинувшись с места.

— На шестой уровень, — бросил Уэйн через плечо, не замедляя шага. — Мне нужен Нанауэ. И на этот раз мы не будем играть в шахматы.