Уэллс. Горький ветер
Пролог
Все совпадения имен и событий преднамеренны. Ничто не случайно
Если бы кто-нибудь сказал Марии Кюри, что через пятьдесят лет открытая ею радиоактивность приведет к появлению мегатонн и overkill’a[1], то она, может быть, не отважилась бы продолжать работу – и уж наверняка не обрела бы прежнего спокойствия духа. Но мы притерпелись, и никто теперь не считает безумными людей, которые оперируют в своих расчетах мегатрупами и гигапокойниками.
Станислав Лем «Глас Господа»
Есть люди, которые умеют смотреть в будущее.
Есть люди, которые умеют смотреть в прошлое.
Есть люди, которые умеют смотреть в настоящее.
Но мало кто умеет смотреть и в будущее, и в прошлое, и в настоящее одновременно.
Таким человеком был Гэрберт Уэллс, опередивший свое время и пространство. Человек, которого при жизни признавали то гением, то безумцем, то виртуозным мошенником.
Я убил этого человека.
Я – Николас Тэсла - начинаю свою исповедь…
[1] Избыточное уничтожение (англ.)
Глава 1. Вербовка
Меня зовут Николас Тэсла, и я агент по особым поручениям Британской короны.
Родился я в Сербии. Отца, мать своих не помню, до шестнадцати лет жил в приюте, после чего меня взял на воспитание дядя Стефан, который хранил светлую память о моем отце, своем брате. Дядя служил по торговой линии в английской мануфактурной компании и большую часть времени колесил по свету, работая в торговых представительствах то в Индии, то в Северной Америке, то в Бразилии. Когда же он решил, что с него достаточно кочевой жизни и вернулся домой, то обнаружил, что вся его родня умерла во время эпидемии холеры, а единственный племянник живет в приюте, куда его поместили за отсутствием ближайших родственников. Он ни минуты не сомневался и оформил надо мной опекунство. От дяди Стефана я узнал, что мой папа был православным священником, а моя мама дочерью священнослужителя. Так что на роду у меня было написано продолжить семейное дело и возглавить один из приходов, только эпидемия переписала мою судьбу.
Дядя Стефан много рассказывал о моем отце, и постепенно у меня сложился портрет мудрого и благородного человека, к которому шли все жители города и окрестных деревень за советом и поддержкой. Он не только служил службы, но и помогал людям с семейными и соседскими спорами, решая их, подобно царю Соломону, справедливо и мудро, так что никто не уходил обиженным. Про маму мою дядя Стефан рассказать ничего не мог, поскольку знал ее плохо. Когда мама с отцом поженились, он уже продавал индусам готовые ткани и закупал у них хлопок.
Моя жизнь с дядей мало чем отличалась от жизни моих сверстников. У меня была семья и дом, а это самое главное. Самое яркое впечатление юношеских лет – девочка Салли, дочь британского офицера в отставке, которая жила по соседству. В нее были влюблены все окрестные мальчишки. Не избежал и я этой участи. Это было чудесное, счастливое время, которое я впоследствии старался не вспоминать. Поскольку любые воспоминания причиняли мне боль. Возможно, поэтому я никогда больше не возвращался в родной город. Салли рано умерла. Сгорела в считанные недели у нас на глазах от чахотки. Я остро переживал эту утрату. Еще больше дядя Стефан переживал за меня, поскольку видел мои душевные терзания. Он пытался мне помочь, но это было не в его силах.
После достижения совершеннолетия меня призвали на службу в Австро-Венгерскую армию. Я и половины срока не отслужил и был комиссован по состоянию здоровья. Последствия заболевания холерой дали о себе знать. Я оказался свободным человеком на перекрестке. Настала пора определиться мне с выбором жизненного пути. Еще в реальном училище я подавал большие надежды в естественных науках, сильно опережая своих сверстников. Отчего учителя подозревали во мне вруна и списывальщика и каждый раз во время проверочных работ, пытались поймать меня за руку. Не может сын священника разбираться в алгебре и геометрии, в химии и физике. Он должен знать Библию, как свои пять пальцев и на большее не посягать. Деревенское мышление, унаследованное из средневековья.
С одобрения дяди Стефана я поступил в инженерно-технический техникум в Граце, где собирался изучать электротехнику. Новое направление технологий, которое успешно развивалось и давало большие перспективы на будущее. Первое время я с головой ушел в учебу, не поднимая головы от учебников и не вылезая из библиотек. Но, как водится, студенческая жизнь увлекла меня. Соблазны окружали на каждом шагу юного студента. К тому же вокруг было полно моих сверстников, которые тянули меня развлекаться, а не вдыхать вековую пыль ученых фолиантов. И вот уже вечеринки, вольнодумные речи, легкодоступные женщины и азартные игры затянули меня в свой водоворот. К последним у меня образовалось особое пристрастие. Я стал игроманом легко и навсегда. Только за карточным столом я чувствовал себя живым, таким же цельным и счастливым, как когда-то в годы юношества, до того как умерла Салли.
После смерти родителей я получил солидный счет в банке, который пока я находился в приюте и жил с дядей, обрастал процентами. Получив к нему доступ, я тратил из него деньги только на обучение, пока не подцепил эту роковую страсть к игре. Вскоре я промотал львиную долю полученных денег, попробовал остановиться, но каждый раз мне казалось, что именно сейчас фарт повернется ко мне лицом, и я смогу разбогатеть. Кого я обманывал? Меня не интересовали деньги. Меня интересовала только сама игра, сам азарт, когда сердце стучит как проклятое в груди, когда в голову ударяет кровь, когда в твоих руках ВСЁ и вот сейчас ты можешь это ВСЁ потерять. Нет ничего более притягательного и упоительного, чем игра. Рядом с ней любая искусная на любовные ласки женщина кажется пустышкой. Так мне казалось тогда.
У меня еще оставалось кое-что на счету в банке, когда я проигрался в прах. В тот злосчастный день я играл с какими-то студентами и чиновниками, по крайней мере, так мне показалось. Выигравший банк, потребовал у меня долговую расписку, которую я обязался погасить в течение месяца. Когда я покинул игровой стол и вышел на улицу, сыпал мелкий снежок, пар вырывался изо рта, светила полная луна, но я ничего этого не видел. Передо мной была только адова пропасть, в которую я медленно, но неизбежно погружался.
Денег в банке мне не хватило бы, чтобы покрыть даже половину той суммы, под которой я подписался. И хотя впереди было без малого тридцать дней, чтобы найти недостающую часть, но я прекрасно понимал, что мне ее не собрать. Я мог бы обратиться за помощью к дяде, и он не отказал бы мне. Но это было унизительно и стыдно – признать, что ты промотал все состояние, которое родители так долго и упорно копили. Выбросил его в помойку, спустил на ветер, размазал по игорному столу картонными карточками с цветными картинками.
Я отправился в кабачок «Приют монаха», где изрядно накачался кислым пивом. Сидел я до последнего посетителя, коим и оказался, а, когда меня попросили на выход, расплатился, ушел и отправился к реке. У меня возникла мысль, что лучший выход из сложившегося положения – утопиться в Муре. Было тяжело на душе, и очень обидно от того, что жизнь заканчивается так глупо и так рано.
До Мура я не добрел. Оказался в полицейском участке. Добрые служители закона увидели пьяного в хлам студента, сшибающего фонарные столбы, и решили, что в холодке тюремной камеры ему будет лучше, чем в другом питейном заведении, куда горячая голова меня непременно занесет, где недолго до скандала, а потом и до пьяного погрома. Утром меня отпустили, выписав символический штраф, и я вернулся домой, где меня ждал хмурый человек неприметной внешности, который изменил мою судьбу.
Он назвал себя господином Флуменом и заявил, что ему все известно о моих финансовых бедах. Он готов их решить за небольшую любезность, которая может ему потребоваться в будущем. Как оказалось, соглашаясь на предложение Флумена, я избежал одной адовой пропасти, но угодил в другую.
Обжегшись в игре в первый раз, я надолго прекратил играть, хотя тяга к картам у меня осталась. Но я старался заменить ее чем-то другим. Какое-то время я выпивал, позабыв обо всем на свете. И чуть даже не вылетел из техникума за неуспеваемость, но в дело вмешался дядя, которого оповестили о моих систематических загулах преподаватели. Они верили в меня, видели во мне человека и профессионала своего дела, и им было обидно, что я так бездарно трачу свою жизнь и талант. Дядя приехал и навел порядок в моей голове и душевной организации. Я не мог объяснить ему, что загулами я пытался заменить тягу к игре, но он натолкнул меня на мысль, что научными исследованиями я также могу заглушить влечение к картам.
По окончании инженерно-технического техникума я поступил на службу в правительственную телеграфную компанию в Будапеште. Впоследствии эта служба и страсть к науке привела меня в Континентальную компанию Эдисона, штаб-квартира которой располагалась в Лондоне. На Эдисона я проработал без малого семь лет, и думать совершенно забыл о существовании господина Флумена.
Я жил в хорошей квартире в престижном районе города. У меня появилась женщина и собственные научные изыскания, которым я посвящал все свободное время, появились и друзья-сослуживцы, с которыми мы иногда перекидывались в карты, никогда на деньги, только на интерес, за стаканчиком-другим ирландского виски или бокалом молодого Шабли. Прошло столько лет, и я уже не испытывал былого влечения к игорному столу, поскольку все мои душевные силы были отданы науке. Я справился со своим недугом, так мне казалось.
Жизнь вошла в свою колею. Я задумывался о том, чтобы переехать в Америку, где передо мной открывались широкие научные перспективы. Я вовсю обсуждал этот вопрос с Маргарет, как и то, когда мы поженимся, когда появление господина Флумена перечеркнуло все мои планы.
Я обедал в маленьком семейном кафе, размышлял над рабочими вопросами, когда за столик подсел человек, показавшийся сперва мне незнакомым. Сколько лет прошло с момента нашей последней встречи – целая жизнь. Только когда он представился, события прошлого всплыли в моей памяти. Вот так грехи молодости неожиданно настигают тебя в то время, когда, кажется, стабильность жизни уже ничто не способно поколебать.
Флумен заказал себе чашечку кофе и круассан. От кофе он сделал один глоток. К круассану же не притронулся, хотя надо признаться здесь пекли самые вкусные круассаны в Лондоне. Мадам Жилман знала в них толк. Вот уже тридцать лет она совершенствовала свое мастерство.
Между мной и Флуменом состоялся весьма любопытный разговор:
- Некоторое время назад я решил ваши проблемы в обмен на обещание оказать мне любезность, - напомнил он мне.
- Несколько лет назад – это вы очень скромно выразились. Прошло уже прилично времени. Я и думать забыл о грехах юности, - ответил я.
- Время не имеет значения. Вы отказываетесь от своего обещания? – в голосе Флумена прозвучала угроза.
- Никоим образом. Фамилия Тэсла – честная фамилия. Я никогда не отказывался и впредь не намерен отказываться от своих обещаний. Обещал любезность, значит, окажу любезность, - я постарался придать своему голосу максимальную невозмутимость.
Но Флумен не обратил на мою холодность внимания.
- Приятно иметь дело с честным человеком. В наши дни это весьма редкое явление.
Флумен достал из внутреннего кармана пальто конверт и протянул его мне.
- Когда останетесь один, прочтите. Здесь подробные инструкции миссии, которую вам предстоит выполнить. Если кратко, то вам предстоит проникнуть в кабинет президента Континентальной компании Эдисона Люка Форетти и из его сейфа достать папку с чертежами. Она синего цвета и помечена шифром «JZ31031980». В этой папке нас интересует всего один документ, какой именно – вы найдете информацию в инструкции. Этот чертеж вы должны вынести и доставить мне. Завтра я буду ждать вас в это же время в этом же месте. Собственно и все.
Флумен цинично улыбнулся.
Признаться честно, мир передо мной перевернулся с его словами. Сегодня утром жизнь моя была стабильной, как гора Килиманджаро, но теперь я сидел и хватал ртом воздух, понимая, что если я выполню требования этого господина, то никогда уже жизнь моя не станет прежней. Если бы время можно было повернуть назад, я бы все отдал, чтобы зашить себе рот и ни слова не обещать Флумену. Я подозревал, что имя это не настоящее, да и кто он такой, кто за ним стоит, я не знал. Я ничего не знал об этом господине.
- Вы понимаете, что если я сделаю это, то на моей карьере у Эдисона можно будет ставить крест, - прошипел я.
Флумен брезгливо поджал губы и возразил.
- Сдался вам этот Эдисон. Вы самодостаточный человек и ученый господин Тэсла. Зачем вам эти оковы.
- Это же кража? Вы понимаете, что это подсудное дело? – продолжал я переживать.
- Вам ничего не угрожает. В офисе президента сегодня никого не будет. У него сегодня банкет по случаю… впрочем, это не важно. Мы сделаем все, чтобы он задержался на банкете, и у него и мысли не появилось поработать на ночь глядя. Так что вам все карты в руки.
- Что будет, если я откажусь?
Я понимал, что у меня нет такой возможности, но я должен был попробовать.
- Смотрите, - сказал Флумен.
Из внутреннего кармана пальто, он вынул другой конверт, открыл его и достал лист бумаги.
- Это всего лишь нотариально заверенная копия. Оригинал хранится в банковской ячейке.
Я взял бумагу и прочитал. Передо мной лежала фотографическая копия моей долговой расписки, на которой размашистым почерком жирными буквами было выведено:
«Долговая расписка выкуплена господином Дж.Флуменом, дата, подпись»
- Как видите, я являюсь вашим кредитором уже долгие годы. И если вы откажетесь от маленькой любезности, то я вынужден буду предъявить этот вексель к погашению. Как сами понимаете, за эти годы проценты накапали очень солидные. Вашего состояния не хватит, чтобы его полностью погасить. Информация попадет в газеты. Вы будете платить мне, но ваше честное имя будет вывешено на всеобщее обозрение. Так что перспектива у вас весьма и весьма неприятная. К тому же, что скажет ваш дядюшка Стефан. Вы подумали об этом? Но если вы сделаете то, о чем я вас прошу, то верну вам эту расписку и выпишу документ, что все долги передо мной погашены. Я думаю, вы соображаете, в чем ваша выгода.
Флумен умолк, а я понял, что нахожусь на самом-самом дне. Боже мой, как я умудрился до такого докатиться.
- Ваша просьба совсем никак не тянет на маленькую любезность, - сказал я.
- Что вы, именно что на маленькую любезность. Если бы я попросил вас убить президента Люка Форетти, то было другое дело, - улыбнулся хищно Флумен.
Я мог бы догадаться, что это будет его следующая просьба, и мне ничего не останется, как исполнить её - убить президента Континентальной компании Эдисона в Лондоне – Люка Форетти, тем самым притормозив на время работу компании, что было на руку нашим конкурентам.
Как же легко я пересек ту грань, за которой уже не было возврата. Как мало надо человеку, чтобы оступиться и потом больше уже не встать. Я мог бы стать ученым, сделать важные открытия, которые продвинули бы этот мир на пути прогресса, но ошибки молодости перечеркнули этот путь. Есть такие дороги, на которые человек может выходить только будучи абсолютно честным перед миром и самим собой. Я не смог. Стал ли я от этого плохим человеком? Вряд ли. Никогда в своей жизни я не делал ничего такого, за что мучилась бы моя совесть. Кража тех чертежей в итоге помогла сбалансировать научно-техническое развитие Англии и Америки, и предотвратила назревающую войну технологий. После убийства Люка Форетти выяснилось, что его искали все жандармы Франции как «парижского гильотинера». В Лондоне же он скрывался от правосудия. Возможно, мне повезло, и все это ничего не значащие стечения обстоятельств, но я так не считаю. Все в мире предопределено. Я стал орудием кары в руках…
Тогда я еще не знал, кто такой господин Флумен и на кого он работал. Мне предстояло узнать об этом значительно позже. Сначала меня использовали, как карающий меч – вслепую.
Глава 2. Петрополис
Жизнь моя изменилась бесповоротно.
Какие раньше были у меня перспективы? Да мне удалось выбраться из маленькой страны, которая не играла никакой серьезной роли на мировой политической арене и вряд ли когда-нибудь сыграет. Мне удалось добиться хорошей инженерной должности в Лондоне у самого Эдисона. Кое-какие мои наработки удалось запатентовать и даже одну из них воплотить в жизнь – синхронный генератор. Но Флумен дал мне больше. Он ограничил мою свободу выбора и в тоже время позволил утолить нестерпимую жажду – игромании, которую я долгие годы глушил научными изысканиями. Теперь же авантюрные приключения, наполненные риском, тем самым который заставляет по-другому работать сердце, который пробуждает особый вкус к жизни, заменили мне страсть к картам.
Все это время я не забывал о своем дяде Стефане, вел с ним активную переписку. Он очень радовался моим успехам, рассказывал о своей жизни, которая крутилась вокруг небольшого ресторанчика «Тэсла». Он открыл его в нашем родном городе. Дядя так никогда больше и не женился, целиком и полностьюпосвятив себя новому делу. Он звал меня к себе в гости, но я не решался на эту поездку. Да и времени не было, чтобы вернуться в город детства.
После смерти Люка Форетти, я навсегда распрощался с Континентальной компанией Эдисона, хотя меня уговаривали остаться и даже делали намеки на кресло президента, только я оставался непреклонен. Передо мной открывалось большое будущее, полное приключений. Зачем протирать штаны в офисной клетке? Я покинул Лондон и отправился в Америку, где мне предстояло исполнить новую возложенную на меня Флуменом миссию. Мои услуги щедро оплачивались, и первое время я даже не задумывался на кого работаю. Но потом все-таки стал интересоваться, кому нужна выполняемая мной работа. Однажды я задал этот вопрос Флумену, который последовал за мной в Америку и время от времени навещал меня в таверне «Хвост кометы». Это уютное заведение располагалось в самом дальнем конце Спринг-стрит, неподалеку от Гудзона. Мы встречались дважды в неделю по вторникам и пятницам, пропускали по стакану виски, обсуждали текущие дела. Услышав мой вопрос, Флумен посмотрел не меня грустно, спросил, буду ли я крепче спать, если узнаю, что вот уже год как служу Британской короне. Получил положительный ответ, после чего заявил, что удостоверение «агента по особым поручениям на службе Британской короны» не существует, но если мне будет так спокойно, то я могу считать, что оно лежит у меня в нагрудном кармане.
Осознание того, что ты не просто чьё-то слепое орудие, а тобой управляет британский монарх, позволило мне с чистой совестью выполнять свою работу. И два следующих года я провел, гастролируя по Америке. Какие только поручения мне не пришлось исполнять. Какое количество людей прошло передо мной. Многие из них с громкими именами. Великие люди, сделавшие Америку страной неограниченных возможностей. Я совершал вещи, которыми не горжусь, но ни разу не переступил черту, за которой не смог бы без содрогания смотреть на свое отражение в зеркало.
Николас Тэсла остался верен себе во всем. И хотя мне приходилось убивать, но я делал это с чистой совестью. Ведь те, кого я устранял, заслужили такую участь.
Но настал конец моим американским приключениям. Однажды Флумен встретил меня стаканом виски и словами:
- Вам предстоит небольшая командировка.
Я научился не торопиться с вопросами. Зачем бежать впереди тока, если он всё равно быстрее тебя.
- Вам предстоит отправиться в Россию, а именно в Санкт-Петрополис. Все инструкции вам будут предоставлены как обычно в конверте. Задание чрезвычайной важности, впрочем, у нас никогда не бывает других.
Следующим июньским вечером я поднялся по трапу на борт лайнера «Олимпик», который взял курс из Нью-Йорка в Великобританию. Оттуда мой путь лежал в Россию, страну о которой я практически ничего не знал, кроме того, что там очень холодные зимы и правил страной государь-император Николай II, прозванный Справедливым. Кажется, он приходился родственником правящему британскому монарху. Моя командировка в Россию затянулась на целый год. Здесь я не буду углубляться в подробности моих российских каникул, возможно, однажды я напишу об этом отдельную книгу. Но именно здесь в России я в первый раз услышал имя Гэрберта Уэллса.
***
Странный этот город Санкт-Петрополис. Вроде бы здесь все как у людей, но в то же время все какое-то особенное. Построен город в месте не удобном для жительства. Раньше вокруг расстилались сплошным ковром болота. Пришлось их сушить, чтобы строить дома. Только и тут основатель города император Петр Великий пошел дальше всего мыслимого и выполнимого. Задумал он, чтобы дома разделяли не улицы, как во всех европейских городах, а каналы, по которым жители будут передвигаться на лодках, как в Венеции. Только вот в Венеции климат теплый, каналы не замерзают, а в России зимы суровые, реки льдами встают. Но и на это у Петра ответ был: в зимнее время по каналам бежали легкие сани, в старое время они двигались при помощи лошадиной тяги, а в современных условиях при помощи бензиновых моторов. Мне повезло увидеть это фыркающее чадным дымом чудо техники.
Прибыл я в Петрополис летом и никак не думал, что мне предстоит задержаться здесь до наступления зимних холодов. Первое время я наслаждался красотой необычного города. Его широкими полноводными реками, множеством каналов, уютных водных тупиков, необычными зданиями, которые впитали в себя все мировые архитектурные направления со своими нотками и акцентами. Здесь можно было встретить дома с куполами в форме луковиц в древнерусском стиле, обитыми разноцветными металлическими листами, которые складывались в разнообразные узоры, переплетаясь, дополняя друг друга и создавая тем самым завораживающие картинки. Нигде раньше я не видел такого необычного сочетания красок. Многие дома имели свои дворики и скверы с зелеными насаждения. Ни в Париже, ни в Нью-Йорке, ни в Лондоне я не встречал такого количества деревьев, кустарников и цветов, которыми был заполнен Санкт-Петрополис.
Согласно агентурной легенде я был полномочным представителем лондонского торгового дома «Липтон – Чайная история». В связи с появлением новой технологии – чайного пакетика, который изобрел Роберт Салливан, а Томас Липтон запатентовал, было принято решение о расширении географии сбыта продукции чайного дома. И меня отправили для прощупывания почвы в столицу Российской империи. Не знаю, согласованы ли были мои действия с торговым домом «Липтон», вполне возможно, что они знали о моем существовании и даже финансировали мою командировку, потому что через неделю по прибытии я развил бурную деятельность по организации официального представительства чайной британской компании в Петрополисе.
Слух о моем приезде разошелся по столице, меня приглашали на светские мероприятия, в результате которых я перезнакомился со всеми князьями, графами и баронами, что крутились в модном обществе. На меня со всех сторон посыпались деловые предложения. Многие пытались оказать мне содействие, разумеется, за хорошее денежное вознаграждение, в организации представительства известной чайной компании в Петрополисе. Купец Сильверстов предлагал купить у него здание под контору. Купец Сафронов предлагал готовые склады, которые стоят без дела уже несколько лет. Граф Бекетов предлагал услуги по таможенному оформлению, намекал, что у него среди чиновников есть своя хорошая рука, которая за скромное, но в пределах разумного вознаграждение, поможет все сделать быстро и без пристального досмотра со стороны официальных лиц. Граф Строганов предлагал организовать переговоры с закупщиками Императорского двора с гарантированным контрактом на поставки, за эту услугу также требовалось поделиться золотыми монетами.
Жизнь завертела меня в своем вихре, и вскоре я уже настолько привык к образу чайного дельца, что сам поверил в него.
Меня выдернули из России неожиданно. Я уже думал, врасту в эти болота, обзаведусь женой, домом и детьми. Была одна барышня на примете, очаровательное создание, да к тому же знатного происхождения – из рода графов Самойловых, в родстве с Куракиными и Строгановами. За ней хорошее состояние и влияние в обществе, в общем, выгодная партия, нельзя упустить. Ради визитов в ее дом я завел экипаж и личного шофера. Звали его Герман Вертокрыл: суровый мужчина, широкий в плечах, с густыми усами и глазами навыкате. Одно у него было достоинство, чтобы не происходило вокруг, он молчал, слепо исполняя свою работу. К тому же у него были крепкие кулаки и хорошо поставленный удар правой, в чем мне удалось в дальнейшем убедиться.
Я приобрел четырехэтажный особняк на Васильевском острове неподалеку от Смоленского кладбище. Тихое место, прекрасный вид, да и внутреннее убранство мне очень понравилось. Здесь я устраивал шумные приемы, званые обеды для избранных лиц, в общем, вел светскую жизнь с размахом.
Хорошо обстояли дела и в бизнесе. Мне удалось заключить ряд выгодных контрактов на поставку продукции в российскую провинцию, а также открыть несколько магазинов в Петрополисе и Москве по продаже разных сортов чая. Для этого пришлось организовать легальную контору со служащими и приказчиками. Я с головой погрузился в бизнес и светскую жизнь, и думать забыл о том, с какой целью меня заслали в эту страну. Торговый дом «Липтон – Чайная история» был доволен моей деятельностью, за что спустя некоторое время я был удостоен золотого ордена в виде чайных листьев с большим брильянтом по центру и облагодетельствован солидной денежной премией. Жизнь, кажется, налаживалась, и все было разрушено в одночасье нежданным визитом.
Я приехал из конторы слегка навеселе. По случаю заключения контракта на поставку чая кавказским горцам позволил с служащими себе по бокалу «Абрау-Дюрсо» из императорской коллекции. У горцев и своего чая хватало, но им хотелось модного зарубежного, чтобы все как у людей, чтобы все как в лучших домах Лондона и Петрополиса. Герман остался возле катера, собирался провести осмотр мотора, а я направился в дом. Как только я переступил порог, сразу почувствовал что-то неладное. Все вроде бы все как всегда, но в то же время что-то изменилось, в атмосфере дома появилось что-то чужеродное. Я достал из внутреннего кармана пиджака револьвер. Так на всякий случай. За все время, что я провел в Петрополисе, мне ни разу не доводилось из него стрелять. Я осторожно пошел в сторону гостиной, не снимая шляпы. Я готов был ко всему, только не увидеть Флумена, сидящего в кресле и неподвижно взиравшего на входную дверь.
- Нельзя же так пугать. Я мог вас пристрелить. И был бы в своем праве, - облегченно вздохнул я, пряча револьвер в карман.
- Уверен, что пристрелить меня не в вашей компетенции. К тому же это ничего не изменит. На мое место придет другой господин Флумен, и вам все равно придется с ним сотрудничать. Потому что вы работаете не на меня лично, а на британскую корону. Надеюсь, вам не обязательно это напоминать каждый раз.
Флумен говорил тихо и беспристрастно, но так что каждое его слово было отчетливо слышно.
- Я прекрасно это помню. Вашими молитвами. Как я понимаю, вы приехали не для того чтобы нанести мне визит вежливости. Может, тогда я предложу вам бокал вина или бренди, чтобы разговор не показался нам чрезвычайно утомительным.
- Бренди, благодарю вас, - согласился Флумен.
Я направился к бару, открыл его и достал бутылку и стаканы. Пока я занимался разливанием напитка, лихорадочно обдумывал, с какой целью появился Флумен у меня. Хотелось бы верить, что он приехал не с целью организовать моими руками убийство государя-императора. Хоть Николай II и не был идеальным правителем, но в моей памяти еще свежо воспоминание, сколько крови принесла смерть эрцгерцога в Сараево. Но я и представить не мог, как задание Флумена изменит всю мою жизнь.
- Я вижу, вы хорошо устроились в Петрополисе. У вас замечательный дом, да и бизнес процветает. Торговый дом «Липтон» доволен вашей работой. Но вы немного расслабились на безмятежной службе. Настала пора все изменить.
Флумен неожиданно умолк и уставился мне за спину. Я обернулся. На пороге стоял Герман Вертокрыл и сверлил Флумена прожигающим взглядом.
- Это мой личный помощник, - сказал я и обратился к Герману. – На сегодня можешь быть свободен.
Вертокрыл посмотрел на меня, словно спрашивал взглядом, ему и правда уйти или следует вмешаться и успокоить незваного гостя чем-нибудь тяжелым по голове. Я закрыл глаза, показывая, что все хорошо и беспокоиться не следует. Тогда Герман презрительно посмотрел на Флумена и удалился к себе в комнату. В любую минуту, если мне потребуется, он придет на помощь, достаточно только закричать, выстрелить или позвонить в колокольчик.
- А я не нравлюсь вашему помощнику, очень не нравлюсь. Видно чувствует он что-то не ладное. Это бывает. В конце концов, я здесь не для того чтобы нянчиться с вашим персоналом. Вы снова потребовались британской короне. Ваша миссия здесь закончилась. На ваше место в ближайшее время приедет замена. Очень хороший толковый человек, которого вы введете в курс дела, после чего вам предстоит покинуть Российскую империю.
- Может, стоит подключить к вашей операции более молодых агентов, а мне позволить приносить пользу там, где я хорошо это делаю? – спросил я, передавая стакан с бренди Флумену.
Я сел в кресло напротив него и демонстративно распахнул пальто, так что открылся вид на рукоять револьвера во внутреннем кармане.
- Вы можете принести пользу в разных местах. Осталось только решить, где ваша польза будет наиболее полезной. И это предстоит решить мне и вышестоящему руководству. И мы уже решили. Вы господин Тэсла, не только хороший бизнесмен и организатор, но и ученый разум, но в последнее время эта часть ваших талантов спит и никак не используется. Мы хотим исправить эту несправедливость.
Я допил бренди и налил себе новую порцию. Интересно, к чему Флумен ведет. С каким предложением он приехал. Но следующий вопрос поставил меня в тупик.
- Вы что-нибудь слышали о сэре Гэрберте Уэллсе?
- Признаться честно, не доводилось, - ответил я, не понимая, куда клонит Флумен.
- Все-таки вы изрядно одичали в этой варварской стране. Не слышали ничего о человеке, чье имя сейчас на устах у всех в Англии. Вы сильно отстали от своей страны. Надо исправить эту ситуацию. Господин Гэрберт Уэллс – толи самый выдающийся ученый своего поколения, толи самый гениальный шарлатан, которого только знала британская история.
- Что же он такого сотворил, чтобы быть настолько знаменитым? – спросил я.
- Ну, к примеру, он создал человека-невидимку, который пугает своим присутствием весь Лондон. В той или иной части города время от времени видят его, вернее становятся свидетелями его присутствия. Говорят, что человек-невидимка это не кто иной, как Джек, прозванный Потрошителем, который таким причудливым способом скрывается от правосудия. Недавно господин Уэллс опубликовал научный труд под названием «Война миров», в котором объявил о грядущем вторжении инопланетян и войне земной и инопланетной цивилизаций. К тому же, господин Уэллс обещает открыть в следующем году частный Институт Экспериментальной Физики, который перевернет весь научный мир. В общем, британская корона весьма обеспокоена, потому что не знает, как реагировать на этого человека.
- Занимательный персонаж, а я тут при чем?
- Британская корона хочет разобраться в этом человеке и в степени его опасности, и намерена поручить этот вопрос вам, - Флумен поставил стакан на стол.
- Я не сотрудник Бедлама, чтобы разбираться с сумасшедшими, - уклончиво ответил я.
- Зато вы достаточно компетентны, чтобы влезть в доверие к Уэллсу и стать его верным соратником, только вам это под силу. Сумели же вы грузинам продать чай. Мы верим в ваши силы. Ваше экспертное мнение относительно степени опасности Уэллса будет основанием для принятия решения по вопросу его судьбы.
Я закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Что я смыслю в людях-невидимках и инопланетянах, а также в сумасшедших? Зачем мне влезать во все это? Какой в этом смысл?
Я озвучил свои сомнения Флумену. Тот скупо улыбнулся и сказал:
- Ну, посидите вы еще полгодика в этом болоте, вас же самого начнет тошнить от всей этой великосветской мишуры. Вы начнете скучать, приходы, расходы начнут вас утомлять. И сами запроситесь в поля. Это в вашей крови. Вы авантюрист от рождения.
- Но пока что я доволен своей жизнью, - возразил я.
- Однако мы не довольны. Нельзя инструменту простаивать без дела. Ни в коем случае. Это бездарный расход ресурсов. Мы не можем себе это позволить. А если инструмент попадет в чужие руки, его применят против нас. Так что опасный инструмент должен либо пользоваться на регулярной основе, либо быть уничтожен.
Взгляд у Флумена был холодный, словно кровь кобры. Можно было не сомневаться, что если я откажусь, они найдут способ меня уничтожить. Причем сделают это без лишнего шума. Я умру в своей постели от сердечного приступа или случится катерокрушение, и я утону в холодной невской воде. Мне не оставляли никакого выбора. Я мог только принять условия игры и отправиться выполнять приказ Флумена. Бывших специальных агентов не существует, бывают только либо живые, либо мертвые агенты, но в любом случае агенты.
- Когда мне приступать? – спросил я.
- Вот это другой разговор. Я был уверен в вашей благоразумности. Через три дня в Петрополис прибывает человек на вашу замену. Вы передадите ему все дела, после чего отправляетесь в Лондон, но не позднее чем через неделю. В Лондоне я введу в курс дела, после чего все будет зависеть только от вас.
Флумен встал и, не говоря больше ни слова, направился на выход. Мне хотелось выхватить револьвер и всадить ему пару пуль в спину, но я сдержался, вместо этого сказал:
- Со мной поедет мой помощник Герман.
- Это ваше решение. Оно нас полностью устраивает, - ответил Флумен. – Да и еще. Я имею прискорбную новость для вас. Стефан Тэсла, ваш дядя, скончался пять дней назад.
Глава 3. Знакомство с Уэллсом
Лондон встретил меня сыростью и хлопьями снега. В который раз я расстался с прежней жизнью, чтобы с головой шагнуть в новую. Кто я такой? Что осталось во мне от прежнего Николаса Тэслы, который мечтал о науке, делал опыты и верил в то, что ученые могут изменить мир. Я и сейчас мог бы построить передатчик электричества на расстоянии по воздуху, последняя моя разработка, которой суждено остаться в записных книжках и чертежах торговца чаем. Только вот кому это нужно? Зачем прикладывать усилия, рвать жилы и доказывать что-то миру, если миру на это плевать. Миру надо, чтобы я колесил по странам и городам, выполняя секретные поручения британской короны. Вот и сейчас приказ таинственного господина Флумена заставил меня бросить налаженную привычную жизнь и отправиться в Лондон ради того, чтобы познакомиться с неизвестным мне чудаком Гэрбертом Уэллсом, который делал людей невидимыми, грозил миру инопланетным вторжением и делал много чего, за что иного человека давно бы упекли в Бедлам. Господин Уэллс же продолжал трудиться, не испытывая никакого беспокойства со стороны правительства.
Цеппелин «Шотландская роза» прибыл в порт Хитроу ранним утром, когда город еще был скрыт туманом. Пассажиры чинно спустились по трапу, зевая на ходу. Перелет был длинным и утомительным. Все было хорошо в этих могучих небесных китах, кроме одного - их скорости. Когда человек научился летать по воздуху, я надеялся, что он будет делать это быстро. В сущности, дирижабли двигался быстрее, чем морской корабль, но не настолько, чтобы отвечать требованию времени. Хотя нельзя было отрицать, что полеты на дирижаблях были куда экономнее, чем морское судоходство.
Я ступил на лондонскую землю. За мной сошел на берег Герман Вертокрыл. Он крутил головой по сторонам, пытаясь рассмотреть диковинный город, укутанный туманом. К своим тридцати годам он ни разу не выбирался никуда за пределы Петрополиса, поэтому любое путешествие ему было в диковинку. Герман тащил мою ручную кладь, состоящую из одного саквояжа. Остальной мой багаж был сдан в багажное отделение, откуда Герман должен был его забрать и проследить, чтобы его доставили по моему новому адресу на Бейкер-стрит.
Пока Герман занимался багажом, я отправился на поиски транспорта и был приятно удивлен тем обстоятельством, что меня встречали – двое джентльменов в цилиндрах, у одного в руках была табличка с моим именем. Я подошел, поздоровался, представился, и они сообщили мне, что прибыли от господина Флумена с целью отвезти меня домой. Подобной встречи я не ожидал и согласился.
Обтекаемый словно черная пуля автомобиль марки «Ровер» мигом домчал нас до трехэтажного дома из позеленевшего от времени камня с белыми широкими окнами. Водитель за все время не проронил ни слова. Сидевший рядом с ним джентльмен безучастно смотрел на дорогу. И, хотя у меня было множество вопросов, я также предпочитал молчать. В обществе молчунов лучшее средство общения – молчание. Я размышлял о предстоящем задании, которое меня совсем не вдохновляло. Втереться в доверие к какому-то изобретателю, стать ему другом, чтобы потом контролировать его деятельность.
Я рассчитывал отдохнуть с дороги, потом разобрать вещи, обустроиться на новом месте и заняться оформлением доставки остального имущества, которое я временно был вынужден оставить в Петрополисе. Но в доме на улице Бейкер-стрит, в маленькой гостиной меня ждал Флумен. Он сидел на красном кожаном диване и читал книгу. Название и имя автора я не смог разобрать на обложке, так как при моем появлении он захлопнул том и отложил в сторону. По другую руку от Флумена на диване лежала толстая кожаная папка с серебряной застежкой, которую он тут же взял и протянул мне.
- Приветствую вас в Лондоне, Тэсла. Нам предстоит много работы, поэтому не будем терять время. Это досье на Уэллса. Здесь все, что у нас есть. Приступайте к изучению. У вас один день. Послезавтра утром вам назначена встреча с Гэрбертом Уэллсом в его доме на Бромли-стрит. Подробная инструкция в деле. Коротко. Уэллсу требуется личный помощник. Ваша задача сделать всё возможное, чтобы он остановился на вашей кандидатуре.
С этими словами Флумен покинул мой новый дом. В дверях он столкнулся с Вертокрылом, который не захотел уступать ему дорогу. Из-за этого они столкнулись в дверном проеме плечами и пошли дальше, сделав вид, что ничего не произошло.
Я взял книгу, которую читал Флумен, и прочитал на обложке Гэрберт Уэллс «Международная катастрофа».
Я раскрыл папку и сел на диван, проклиная все на свете, и в первую очередь Флумена и свою тягу к азартным играм, которая довела меня до такой жизни. Я попросил Германа принести мне свежего кофе и углубился в чтение.
***
Первое что бросилось в глаза, когда я переступил порог дома на Бромли-стрит, это передвигающийся с немыслимой скоростью по комнатам человек. Он двигался настолько быстро, что во время движения превращался в смазанное цветовое пятно. Лишь только когда останавливался, можно было разглядеть мужчину средних лет с аккуратными усами и выразительными карими глазами, в шерстяном коричневом пиджаке, при галстуке, в плотных аккуратно выглаженных брюках. Даже когда он стоял перед рабочим столом, руки его стремительно мелькали, что-то вычерчивали, что-то выстраивали, что-то писали. Белоснежные листы бумаги стремительно покрывались черными витиеватыми буквами и цифрами расчетов, перелетали в сторону и новые листы заполнялись информацией. Потом человек приходил в движение, перемещался на другую сторону комнаты, слетала книга с полки, пролистывалась за секунду, возвращалась на место и вот человек уже стоит возле рабочего стола и трудится.
Я стоял пораженный в самое сердце. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Передо мной происходило настоящее чудо, при этом выглядело это настолько буднично и просто, что оторопь от нереальности происходящего проходила в следующую же минуту, а дальше наступало осознание собственной ненужности в этой сложившейся гармоничной картинке жизни.
Я переступил с ноги на ногу, подкашлянул, не зная, толи мне сообщить о своем прибытии, толи наоборот выйти и закрыть дверь с другой стороны, словно я и не приходил. Но мой подкашель был услышан. Человек почувствовал чужое присутствие, обернулся, выглядело это, как будто его голова крутанулась вокруг своей оси, на мгновение из цветовой мазни выделился цепкий взгляд, пронзил меня, словно брал все необходимые анализы и замеры, с целью выяснить, кто и за какой надобностью оторвал его от работы, и пропал.
В следующее мгновение что-то произошло. Человек замедлился до практически полного обездвижения. Его движения стали настолько медленными, словно кинопроектор братьев Люмьер перевели в покадровое воспроизведение с задержкой в минуту. Он двигался в мою сторону, но при этом стоял на месте. Его лицо окаменело, нога поднялась для шага и шла на снижение. Пространство перед ним подернулось маревом, словно человек пытался преодолеть невидимую преграду, разорвать тайную мембрану, которая мешала ему нормально двигаться. И вдруг невидимая преграда порвалась, по комнате поплыл запах жасмина и мне навстречу шагнул человек, протягивая руку. Двигался он нормально, как и все обычные люди.
- Приветствую вас, меня зовут Гэрберт Уэллс. Чем обязан вашему визиту?
- Я Николас Тэсла. Я слышал, что вы ищете помощника для своих экспериментов. Мне порекомендовали к вам обратиться. Простите, а что я сейчас видел, - все-таки я не удержался и спросил.
- Я работал над одним из своих проектов. В последнее время я очень много времени провожу в работе, поэтому мне и нужен ассистент.
- Нет, я не о том. Вы двигались с такой скоростью, что я… - я не нашелся, как описать увиденное.
Уэллс улыбнулся и огладил усы.
- Вы видели одно из моих изобретений – ускоритель темпа жизни.
Только тут я заметил, что на его шее висит круглый металлический предмет, похожий на карманные часы луковицу.
- Это побочное изобретение, органично вылившееся из одного из самых важных моих разработок, пока не завершенных, – машины времени. Но об этом попозже.
- Ускоритель – это я понял, но потом вы как будто вообще не двигались. Это как? – я продолжал говорить косноязычно, не оправившись от столкновения с чудом, которое этот странный человек называл наукой.
- Все очень просто, молодой человек. Таким образом, я возвращался к привычной скорости жизни. Синхронизировал так сказать, внешнее время с внутренним. Попробую объяснить по-другому. Планета Земля и все люди на ней живут в обычном времени. Я же живу в ритме, превышающем обычный в три-четыре раза. Чтобы вернуться к обычному течению времени, мне приходится полностью остановиться. Когда я выключаю ускоритель, время вокруг меня практически останавливается, причем мгновенно, словно свет выключили. А потом мое внутреннее время догоняет внешнее, и я синхронизируюсь с планетой Земля.
Образы я понял, но это не добавило понимания принципа действия всей этой чертовщины.
Уэллс взглянул на наручные часы и присвистнул.
- Кажется, время обеда. Как вы относитесь к портвейну?
- С уважением, - сказал я.
- Тогда предлагаю выпить по бокалу, съесть по куску отличной говяжьей вырезки, и обсудить наши возможные дела.
Я принял приглашение.
Столовая примыкала к рабочему кабинету Гэрберта, выглядела очень уютной и практичной. Небольшой стол, за которым могли бы разместиться человек шесть, уже был накрыт на две персоны, словно меня здесь ждали. Хотя Уэллс не мог и предположить, что я появлюсь в его жизни. На столе стояла черная бутылка без этикеток, распечатанная, но закупоренная сразу пробкой.
- Никогда не видел такого портвейна, - признался я.
- Я раздумываю над тем, что восточные сказки про джинов вполне реальны. Ведь бутылка с джином, может быть ничем иным как летательным кораблем с упрятанным в нем пилотом, который уменьшен в размерах, для более комфортного преодоления больших расстояний. В последнее время мне кажется, что эта теория вполне жизнеспособна. Она органично объясняет, почему джины встречались раньше практически на каждом шагу, а сейчас никто о них ничего не слышал.
Уэллс сел и указал мне место по правую руку от себя.
Не успел я удобно устроиться на стуле, по размерам и комфорту больше напоминающем кресло, как бутылка с портвейном плавно воспарила над столом и поплыла по воздуху. Одновременно с ней поднялся бокал и переместился поближе ко мне. Второй бокал занял место возле тарелки Уэллс. Летающая бутылка рассталась с пробкой, наклонилась и ароматная тягучая рубиновая жидкость потекла в бокал. Сперва наполнился мой на правах гостя, а потом и бокал Уэллс.
Я сидел с раскрытым ртом, боясь пошевелиться. Мало ли летающая бутылка посчитает, что я представляю для нее угрозу, и попробует мою голову на крепость.
Заметив мое смятение, Гэрберт рассмеялся.
- Не бойтесь, молодой человек. Тут нет ничего мистического и таинственного. Помимо нас в этой комнате находится мой дворецкий Штраус. На его примере я испытываю устойчивость эффекта невидимости. Несколько лет назад я открыл возможность делать живые объекты невидимыми. Как водится, первые эксперименты я ставил на крысах и обезьянах. До сих пор в подземельях Лондона бегает невидимое потомство моих экспериментальных крыс. Невидимость удалось открыть. Только вот объект, становящийся невидимым, вскоре терял разум и превращался в агрессивное буйное существо невиданной силы. Собственно, крысы вырвались из клеток. По Лондону также до сих пор бегает Сфинкс, моя экспериментальная обезьяна. Очень умный парень. Мне очень жаль, что он обезумел. Хорошо, что с агрессией у него было плохо. Он способен только озорничать, хотя и весьма зло. Все эти задирание платьев дамам, летающие котелки и моча с неба на головы одиноких прохожих, все это дело его проказливых лап. Отловить его не представляется возможным в силу невидимости объекта. Но поскольку Сфинкс не представляет угрозу жизни, полиция не сильно-то обеспокоена его существованием.
- Признаюсь честно, если бы мне на голову пролилась моча, я был бы весьма удивлен и раздосадован, - я умолчал о том, что рвал бы и метал, да стремился бы урезонить и наказать обидчика.
- Уверен, что я испытывал бы те же чувства. Хорошо, что этот инцидент был единичным. Со временем мне удалось найти причину этого безумия и устранить его. Но оставалась проблема устойчивости эффекта невидимости. Когда я избавился от побочного явления – безумия, я провел эксперимент на человеке. Чарльз Стросс старший инспектор Скотланд-Ярда согласился участвовать в эксперименте. В результате все прошло успешно, за маленьким исключением. Чарльз стал невидимым, но этот эффект оказался весьма не устойчивым и приобрел цикличность. Давайте, выпьем и продолжим.
Уэллс покачал рубиновую жидкость в бокале, отпил немного и отставил бокал в сторону.
Я последовал его примеру и тут же понял, почему этот напиток можно пить только маленькими глоточками. Он был божественен. Словно жидкий огонь, наполненный сладостью и медом, потек мне в горло.
- Дело в том, что мне удалось сделать живой объект невидимым, но на определенный отрезок времени. И в случае с Чарльзом этот отрезок уложился в три с половиной часа. Дольше эффект невидимости не держался. И как выяснилось, он оказался необратим. Поэтому Чарльз стал мерцать. Он становится на три с половиной часа невидимым, возвращается к видимости на тот же отрезок времени и опять пропадает. Очень утомительное явление, к тому же слабо контролируемое. Со временем мне удалось отстроить этот эффект и научиться им управлять. Теперь Чарльз сам может контролировать процесс. Невидимость, в любом случае будет длиться не более трех с половиной часов. А вот видимость медикаментозным путем может контролироваться и быть увеличена до пяти-шести часов. Дальше опять сбой в невидимость. Я и дальше занимался экспериментированием в этой области. И уже добился более серьезных результатов. Непрерывный поток невидимости. Сейчас Штраус, мой дворецкий, отыгрывает этот эксперимент и помогает мне, будучи невидимым.
Винная бутылка поднялась в воздух и качнулась из стороны в сторону, словно подтверждая слова господина Уэллса.
- И как теперь живет Чарльз? Это же дико неудобно так мерцать, - спросил я.
- О! Он чудесно устроился. Невидимость помогает ему на службе. Ведь он старший инспектор криминальной полиции. Ловит убийц и воров. И весьма успешно, я вам скажу.
На столе появилось блюдо с говяжьей вырезкой и печеным с овощами картофелем. Невидимый Штраус разложил пищу по тарелкам и замер. Может быть, он ушел, может быть, он просто стоял у нас за спинами. Жуткие ощущения от того, что в комнате присутствует кто-то невидимый, от кого можно ждать любого: захочет – пырнет вилкой, захочет – поцелует, и ты не сможешь этому противостоять. Какая только дичь не лезла в мою голову во время этого странного обеда.
В конце его Гэрберт Уэллс объявил, что я нанят на должность его личного помощника и могу немедленно приступать к своим обязанностям. Не знаю, что поспособствовало принятию этого решения – мое личное обаяние или отличные рекомендации, которые подготовила для меня Секретная служба Британской короны.
Глава 4. Игры невидимок
Первое время я с тяжелым сердцем покидал дом на Бромли-стрит, где царили чудеса, где сердце мое радовалось торжеству науки, а мозг работал с удвоенной силой, впитывая в себя все увиденное. И пускай я мало что понимал из волшебства, которое Уэллс называл научными экспериментами, но я не уставал наблюдать и записывать результаты исследований в толстые тетради, усиленно давя в себе удивление, которое в сложившихся условиях только мешало бы работе. Каждый раз поздно вечером выходя за дверь, я боялся, что, вернувшись утром, обнаружу лишь безжизненные комнаты или того хуже обывательское жилище, где и не пахло никогда безумством исследований. Я помогал Гэрберту во всех его начинаниях, совершенно не обращая внимания на сложности его характера. А надо сказать, что человек он был не ровный.
Нередко я приезжал утром и заставал его в упадническом настроении. Он мог сидеть в своем любимом кресле, пить вино и отчитывать занудным тоном Штрауса, который в такие минуты жалел о том, что когда-то поступил к Уэллсу на службу дворецким. Но через мгновение его лицо озарялось от очередной пришедшей гениальной идеи. Он весь преображался, и уже ни следа не оставалось от былого упадка.
В такие минуты в его руках, казалось, сам воздух горел, реактивы сами смешивались, а мироздание само раскрывало перед ним все карты. Но к вечеру от былого воодушевления не оставалось и следа, Уэллс погружался в пучину меланхолии, брал с полки первую попавшуюся книгу и начинал листать ее с безучастным выражением лица. При этом я не был уверен, что он ее читает, скорее, проглядывает, изредка цепляясь к знакомым словам, и тогда уже он вчитывался в текст, прожевывая его абзац за абзацем, чтобы потом снова усиленно листать том, точно более скучного и бесполезного издания он в руках не держал.
К счастью, Уэллс настолько сильно загрузил меня работой, что я мало обращал внимания на особенности его характера. В то время когда я не ассистировал ему на экспериментах, я занимался восстановлением и систематизацией записей Гэрберта, создавая архив его научных трудов. И чем больше я занимался этим, тем больше поражался величине гения Уэллса. Здесь в толстых тетрадях с черным кожаным переплетом были сосредоточены годы и годы научных исследований. Множество открытий и изобретений, способных перевернуть мировую общественность, были сосредоточены под этими черными обложками. Я настолько сильно увлекся работой, что начисто забыл причину, по которой поступил на службу к Гэрберту Уэллсу, но и Флумен не торопился мне напомнить о поставленных передо мной задачах. Он совершенно оставил меня в покое, либо скончался по естественным или насильственным причинам, либо забыл о моем существовании.
Первое время, возвращаясь домой на Бейкер-стрит, я с трудом переступал порог и падал без чувств на кровать, не в силах даже поужинать, не смотря на то, что каждый раз ужин, приготовленный Германом Вертокрылом, ждал меня в столовой. Теперь он не только возил и забирал меня от Уэллса, но еще и готовил. Правда большую часть времени он был предоставлен сам себе, катался по Лондону, изучал его с самых разных сторон, так что готовил он в первую очередь для себя, но и не забывал обо мне, хотя я по достоинству не мог оценить его кулинарных изысканий в силу рабочего утомления.
Каждое утро я с легким сердцем поднимался с постели засветло, наскоро выпивал большую кружку кофе, приготовленную с размахом по-русски. За время, прожитое в Петрополисе, я привык к большим порциям, а не к тем мензуркам, что принято подавать в Британском королевстве. Быстро приводил себя в порядок, просматривал утренние газеты, пока Герман завтракал, и отправлялся на службу к Уэллсу. В дороге я дочитывал заинтересовавшие меня статьи, мысленно стараясь подготовиться к рабочему дню, но разве можно было подготовиться к такому.
В один день на пороге меня встречал висящий в воздухе пышущий паром чайник, который, убедившись, что я пришел один, запер за мной дверь, отправился на кухню, покачиваясь в воздухе.
В другой день, дверь мне открыли рыцарские доспехи, громыхнули приветственно железом, чуть было не проткнули меня мечом, и направились из дома за молоком, который оставил на подъездной дороге молочник в плетеной корзинке. Затем рыцарь с молоком вернулся в дом, буркнул мне, чтобы я не торчал на пороге, запер дверь и отправился куда-то на кухню. Больше я никогда этих доспехов не видел.
Один раз, когда я приехал, то не обнаружил входной двери, сразу за дверным проемом открывался вид на коридор и большого черного кота, который, разлегшись на паркете, вылизывал себе живот. Я удивился про себя, куда делась дверь, и кому она могла потребоваться, попробовал войти и воткнулся лбом в дерево. Дверь, оказывается, все это время была на месте, только сделалась невидимой.
Я долго пытался найти дверной замок, безуспешно нащупывал ручку, пока надо мной не открылось окно, не выглянул недовольного вида Штраус и не скинул мне веревочную лестницу, по которой я и попал в дом.
На следующее утро, отправляясь к Уэллсу, я начинал уже опасаться, что по приезду не только двери не увижу, но и весь дом исчезнет. Дом был на месте, но по лужайке перед ним прогуливался косматый, бородатый мужик, на котором из одежды была только грубо обработанная шкура какого-то облезлого животного, по всей видимости, льва. Мужик помахивал суковатой дубинкой, кровожадно посматривал на полосатого кота породы ориентал, который засел на дереве. Кот с изумлением взирал на чудо природы в шкуре, что топталось под деревом. Я не спешил покидать автомобиль, размышляя, чем мне грозит встреча c этим пещерным человеком, когда дверь дома приоткрылась, выглянул Штраус с большим ружьем, из ствола которого торчали какие-то перья, увидел меня, радостно улыбнулся и засадил неандертальцу стрелу чуть ниже поясницы. Через несколько минут мужик в шкуре храпел на подъездной дорожке, вызывая недюжинное любопытство у соседей. Штраус попросил меня о помощи, и мы вдвоем затащили спящего в дом. Пахло от него костром, кровью и грязью. На вопрос, кто это такой и как он здесь оказался, ни Штраус, ни Уэллс мне не ответили, но недвусмысленно переглянулись, отчего я убедился, что за этим делом стоит какая-то тайна, в которую меня не спешили посвящать.
Уэллс очень любил своих кошек. В доме их было три: полосатый ориентал, по прозвищу Портос, дымчато-серая егоза по имени Миледи, и черный дворянин с зелеными глазами и рваным ухом, которого Штраус называл Пиратом, а Уэллс чаще всего Злодеем или Бассом. Как я потом узнал, в детстве так называли дома самого Уэллса. Что означало это домашнее прозвище, для меня осталось загадкой, а спрашивать было сначала неудобно, а после стало некогда. Вскоре мы нашли Пирата Басса мертвого в луже крови на лужайке за домом. Кто его убил и зачем, так и осталось неразгаданным, как и то обстоятельство, что на следующее утро Басс с гордым видом прогуливался по дому Уэллса и истошно мяукал, выпрашивая блюдце молока и свежую мышь – его привычный дневной рацион питания. Увидев его, я на некоторое время потерял дар речи. Оправившись же от потрясения, направился к Уэллсу с вопросами, но он отнесся к этому воскрешению с деланным равнодушием. Хотя я видел, что его этот вопрос взволновал, но он отчего-то не хотел, чтобы я узнал о его чувствах.
В течение следующей недели я несколько раз находил мертвого Пирата, который потом неизменно воскрешал и с невозмутимым видом требовал к себе почтительного отношения. Вероятно, это были результаты или побочные эффекты экспериментов Гэрберта, в которые он не торопился меня посвящать.
Я так привык к кошкам Уэллса, что не сразу заметил, что никогда не видел Портоса, Миледи и Пирата одновременно. Каждый раз они являлись по очереди, так словно боялись помешать друг другу, или словно у них был график посещения дома. Я хотел спросить об этой странности Гэрберта или Штрауса, но передумал, посчитав, что интереснее будет самому разгадать эту загадку.
Я стал наблюдать за явлением кошек, пытаясь найти закономерность, но никакой логической цепочки выстроить не смог. Они приходили, когда хотели, подтверждая известное правило о том, что коша гуляет сама по себе. При этом я никогда не видел этих котов спящими. Ни разу при мне они не укладывались полежать и не давались в руки человеку. Они ходили по дому, совали везде свой нос, словно следили за тем, что делалось в доме. Одно время, я даже начал подозревать, что они разведчики, засланные конкурентами Уэллса с целью выведать его самые сокровенные секреты.
Они могли свободно расхаживать по рабочему столу Гэрберта, когда он работал над очередным своим проектом, заглядывать в чертежи, листать лапой книги, которые лежали открытыми. Тогда я решил проследить, куда пропадают кошки. Ведь должны же они где-то спать. Но ни разу мне не удавалось поймать момент, когда они исчезали из дома.
Вот вроде Миледи на глазах, трется о ножку рабочего стола, стоит на секунду отвернуться, как ее нигде нет, и ничто не напоминает о том, что она вообще посещала дом.
В конце концов, я не выдержал и спросил Уэллса, где спят его кошки и почему они приходят по очереди. Ответ же поверг меня в изумление. Гэрберт заверил меня, что эти кошки не его, он никогда не заводил их, поэтому откуда они приходят и куда исчезают, он не знает. Он их подкармливает, но не более того. Никогда он не находил в доме следы их жизнедеятельности, так что в какой-то степени эти кошки были пришельцами, чужими соглядатаями, к которым он, не смотря ни на что, привязался.
Бывали дни, когда кошки не появлялись в доме, и Гэрберт тревожился, как бы что с ними не случилось. В такие дни настроение у него пропадало. Он расхаживал по дому, брал в руки книгу за книгой, словно перебирал жемчужины своей коллекции, но ни на чем не останавливался. Он мог прервать эксперименты и заявить, что сегодня нет вдохновения работать, а есть желание кутить. Тогда он приказывал Штраусу запрягать повозку, за руль которой неизменно садился дворецкий, и отправлялся в центр города развлекаться. Он посещал светские клубы, различные общества, куда простому человеку с улицы доступа не было, часто заглядывал в пабы и рестораны, где встречался с разными людьми, которые рады были его видеть. Здесь он проводил несколько часов за интересными беседами. Они обсуждали все на свете: горячие мировые новости, свежие светские сплетни, последние сводки криминальной хроники. Но нигде кроме бара «Айдлер» Гэрберт Уэллс не позволял себе пускаться в философские размышления и делиться с другими своими мыслями на политические и социальные темы.
Здесь в баре «Айдлер» собирался тайный клуб единомышленников, который неофициально возглавлял Уэллс. Они называли себя «Ленивцами», поскольку считали, что мало слов, которыми они обмениваются, нужно также и дело, до которого у них не доходили руки. Они радовались революционным настроениям, которые разливались в Европе сразу после Первой Мировой войны, потому что считали, что закостенелое общество европейской аристократии, связанное кровными узами, невозможно преобразовать путем проведения реформ. Его можно только взорвать изнутри, чтобы на обломках старой системы выстроить новое общество. В клубе «Ленивцев» состояли разные уважаемые в обществе люди: супружеская чета Уэбб – Сидней и Беатриса, Джордж Гиссинг, Бернард Шоу, Артур Конан-Дойль, Джеймс Кейвор, Олдос Бедфорд и многие другие, но каждый из них был проверенным человеком, который слушал крамольные рассуждения, но ничего не выносил за пределы бара «Айдлер».
За некоторые философские разговоры можно было получить вполне реальные тюремные сроки по политическим статьям. Не бывает революционных преобразований, следующих букве закона.
Захаживали в бар «Айдлер» и молодые политики, которым в будущем предстояло встать у руля Британского содружества и стать первыми лицами мировой политической элиты. Одним из таких политиков был Уинстон Черчилль. Он много курил сигары, пил коньяк и интересовался всем, что обсуждалось в клубе «Ленивцев». В особенности его интересовала тема Космополиса, государства будущего, которое будет заселено новым человечеством, воспитанным в среде людей настоящего.
Эту идею высказал Гэрберт Уэллс и особенно сильно ее развивал, поскольку считал, что только в этом будущее всей человеческой цивилизации, избавление от всех бед и проблем, от голода и войн. Одной из главных причин разобщенности человечества Уэллс видел в национальных и культурных различиях между странами, которые должны быть уничтожены, наравне с государственными границами. Только тогда когда человечество отринет вавилонское разъединение и сможет стать единым целым, шагнет в будущее, в космос, сможет покинуть свою колыбель Землю и начать освоение других планет.
Больше всего возражал и спорил по этому поводу Черчилль. Мысль отказаться от национальных особенностей и интересов, казалась ему еретической. Он клубился сигарным дымом, ярился и доказывал, что Космополис, если возможен в создании, то только под управлением Британской короны. Остальной мир настолько невежественен и ленив, что им нужно управлять, чтобы привести его к процветанию.
Я присутствовал при этих спорах и чувствовал, что вероятно из-за деятельности клуба «Ленивцев» меня и приставили к Уэллсу. Уверен, что Флумен был бы рад получить такой компромат на Гэрберта и его компанию. Собрания явно носили антиправительственный характер, и могли быть приравнены к государственной измене и другим неприятным статьям уголовного кодекса, за которые остаток жизни можно было провести где-нибудь на каторге или на рудниках. Но у меня и мысли не появилось выдать Уэллса. Постепенно я проникался идеями клуба «Ленивцев» и стал сожалеть, что им не хватает сил и возможностей перейти от слов к делу.
Основными соратниками Уэллса по клубу «Ленивцев» были Джеймс Кейвор и Олдос Бэдфорд. Два джентльмена высокого достатка из высшего общества, это единило их, но в то же время они не были похожи друг на друга. Кейвор был высокий господин с бледным лицом и тонкими усиками. Все в его облике выдавало военного. И он, правда, был из числа служивших. Полковник медицинской службы в отставке с хорошей пенсией, но в то же время с обширной частной практикой. Он пользовал многих господ из высшего общества. Если можно было бы так выразиться, он был главным адептом Гэрберта Уэллса, полностью и безоговорочно разделял все его взгляды на политику, общество, мировое закулисье и, что самое важное, на будущее всего человечества. Бэдфорд был низкого роста, плотного телосложения, занимался межокеанской торговлей. Ему принадлежала торговая компания «Красная коробка», на создание которой он положил все свои силы и устремления. Компания выросла из маленького складского помещения в Лондонскому порту до многочисленных ангаров, собственных океанских грузовых судов и представительств в Южной и Северной Америке, Российской империи и Японии. Не смотря на то, что Бэдфорду принадлежало миллионное состояние, он был простым человеком и горячим поклонником гения Гэрберта Уэллса. Во всех философских спорах он вставал на сторону Уэллса и давал яростный отпор его противникам. Основным оппонентом его неизменно становился Уинстон Черчилль.
Я слушал и впитывал в себя идеи «Ленивцев», но в то же время скучал, потому что искренне считал, что самая интересная жизнь протекала на Бромли-стрит, где проживал Уэллс и проводил свои эксперименты. В маленьком уютном особняке, украшенном предметами, связанными с историей авиации, творилось настоящее чудо. И мне казалось расточительным проводить время в дискуссионном клубе, вместо того, чтобы делать дело и творить будущее своими руками.
Хорошо, что кошки пропадали ненадолго. Самое большее их не было трое суток, и все три дня Уэллс провел в прогулках по барам и ресторанам. Но они неизменно возвращались, возвращая в дом Уэллса полет фантазии и торжество вдохновения, и он вновь с головой погружался в исследования и научные эксперименты.
Долгое время я думал, что дом на Бромли-стрит единственное жилище Уэллса, поскольку он все время находился здесь, но на третьей неделе моей службы оказалось, что ему также принадлежит дом на Клемент-Инн, где проживали какие-то родственники Гэрберта, которым он ежемесячно переводил денежные суммы. Бухгалтерию Уэллса вел также Штраус, который как казалось на все руки мастер. Также в собственности у Уэллса находилась загородная усадьба «Стрекоза», где как потом выяснилось, Гэрберт проводил выездные эксперименты, которым требовалось больше пространства и размаха. Но он старался не часто посещать «Стрекозу». Она находилась в маленькой патриархальной деревушке, где к исследованиям Гэрберта относились как к чему-то колдовскому, дьявольскому. Отношения с деревенской общиной не складывались, в основном благодаря пропагандисткой деятельности преподобного Дэймонда О’Рэйли, местного священника, который и возглавлял общину.
Узнал я о «Стрекозе» случайно. Уэллс попросил меня съездить в усадьбу и забрать там черный чемодан, перетянутый кожаными ремнями. Как он объяснил, там находились некоторые элементы одного устройства, необходимые ему для важного эксперимента.
В тот день газеты «Мэйли Ньюс» и «Телеграф» вышли с броскими заголовками. На улицах Лондона появился таинственный Потрошитель, который совершил два кровавых убийства за последнюю неделю. Полиция приступила к расследованию, но не сильно в нем преуспела. Убили двух молодых женщин. Они славились своими прогрессивными взглядами на положение женщин в обществе, участвовали в деятельности ЖОС[1], под управлением Эммелин Панкхерст и ее прогрессивных дочерей. Полиция не называла имен убитых, но очень скоро они просочились в прессу.
В свежем утреннем выпуске, который утром я не успел прочитать, а ознакомился по дороге в «Стрекозу», рассказывалось об одной из жертв. Ею оказалась двадцатитрехлетняя учительница из Сангейта Элизабет Ричардсон. По данным полиции она уже три года как состояла в ЖОС и не просто приходила на собрания и демонстрации, которые организация проводила время от времени на улицах Лондона и в предместьях, борясь за равноправие женщин, но и являлась участницей боевых отрядов суфражисток. Они устраивали акции гражданского неповиновения, вполне мирные и невинные, но в то же время организовывали взрывы, поджоги государственной собственности, также осуществляли и иную порчу имущества не только страны, но и частных граждан, которые славились своими консервативными взглядами на жизнь и положение женщины в обществе. Журналисты писали о том, что, не смотря на характер убийств, свойственный Джеку Потрошителю, терроризировавшему Лондон на рубеже веков, новые убийства все-таки носят политическую окраску.
Лондон никогда не отличался безопасностью и законопослушанием, но все же с подобным зверством горожане давно не сталкивались. Полиция заверяла общественность, что они разберутся с этими преступлениями, найдут и накажут виновных по всей строгости закона. Но город постепенно заполнялся страхом, а газеты со свежими статьями о Потрошителе разлетались как горячие пирожки в голодный день. По улицам разгуливали продавцы газет, втиснутые между двумя рекламными плакатами, которые обещали свежие новости о Потрошителе. Вокруг таких «людей-сэндвичей» постоянно толпились покупатели, которые разбирали газетные листки, а вскоре и брошюры с криминальными историями об инспекторе Чарльзе Строссе. Он возглавлял в Скотланд-Ярде поиски Потрошителя. Брошюры эти печатались на дешевой желтой бумаге, и являлись целиком и полностью плодом художественного вымысла. Одно время я думал даже, что инспектор Чарльз Стросс также является вымышленным персонажем, пока однажды мне не довелось с подачи Уэллса с ним познакомиться.
Лондон был взбудоражен. Этот огромный человейник был объят страхом и жаждой крови. Подливали масло в огонь активисты ЖОС и других общественных организаций, которых в последнее время развелось великое множество. Вот куда нужно было направить свои силы и энергию Секретной службы Британской короны. Вот кто реально расшатывал мир и спокойствие в королевстве.
Я съездил за чемоданом, прочитав по дороге газетные статьи о Потрошителе, в которых не нашел для себя ничего нового и интересного. По возвращении, рассказал о прочитанном и увиденном Гэрберту. Он попросил у меня газету, внимательно прочитал статью, просмотрел зернистые фотографии плохого качества и о чем-то задумался. Я не хотел его тревожить расспросами. Тем более в дом вернулся Пират, живой, здоровый и полный боевого исследовательского задора. Он восседал на рабочем столе Уэллса и с вызовом вылизывал заднюю лапу.
[1] ЖОС - Женский Общественно-политический союз — женское политическое движение и организация, проводившая агрессивную кампанию за избирательное право женщин в Соединенном Королевстве с 1903 по 1917 год. Получившие с 1906 года именование суфражистки, члены организации и её политика жёстко контролировались Эммелин Панкхёрст и её дочерьми Кристабель и Сильвией (которая была в конечном итоге исключена). Члены ЖОС стали известны после случаев гражданского неповиновения и прямым действиям. Они издевалась над политиками, устраивали демонстрации и марши, нарушали закон, чтобы добиться арестов, разбивали окна в общественных зданиях, поджигали почтовые ящики, совершали ночные поджоги незанятых домов и церквей, а когда их отправляли в тюрьму, объявляли голодовку и подвергались принудительному кормлению.
Глава 5. Мистер Чаплин
Он появился в нашем доме неожиданно. Ни Штраус, ни сам Уэллс не предупреждали меня о появлении человека с тростью. Этот день ничем не отличался от предыдущих. Я приехал рано утром, Гэрберт еще не спускался. Первым делом я сварил кофе в таком количестве, что им можно было напоить отряд специального назначения и хватило бы еще на вторую порцию. Когда мы работали, то кофе лился рекой, сигары дымились, и мир вокруг плавал в клубах сигарного дыма и был напоен ароматом свежей арабики. После первой порции горького напитка, я перешел в лабораторию, где занялся приготовлением к опытам. Уэллс трудился над усовершенствованием ускорителя темпа времени. Пытался избавиться от побочных эффектов, которые время от времени проявлялись – бессонница, повышенная потливость и фантомные видения. Уэллс утверждал, что от частого употребления ускорителя, он стал видеть Человека без лица, который все время наблюдал за ним. Уэллс несколько раз пытался с ним заговорить, но Безлицый никак не реагировал на человеческую речь. Попытка вступить с ним в физический контакт, также не увенчалась успехом. Руки проходили сквозь его тело, не ощущая препятствия, из этого Гэрберт сделал вывод, что Безлицый всего лишь видение, немой свидетель губительного воздействия ускорителя. Наконец, Уэллс добился видимых результатов, после чего решил отложить на время эксперименты в этой области, переключившись на другую тему. Тем более его поторапливал с результатами заказчик.
Когда я это услышал, то весьма удивился. Уэллс категорически отрицал возможность работы на кого-то. Я всё время задавался вопросом, откуда он берет деньги на эксперименты, расходные материалы, пропитание, а также на оплату услуг моих и Штрауса. Я уже давно подумывал поговорить с ним о практическом применении его изобретений. Ведь на любом из них можно было неплохо заработать, а тут появился неведомый заказчик. Я хотел разговорить Уэллса, а если он не ответит, то заняться допросами Штрауса, который за бокалом, другим доброго «Медока» с большой словоохотливостью любил поговорить об Уэллсе, разумеется, по окончании рабочего дня. Но потом я передумал, решил набраться терпения и посмотреть на заказчика вживую. Пусть будет сюрприз. И надо сказать он получился.
Я как раз заканчивал расставлять колбы и препараты, судя по ассортименту, Уэллс планировал заняться вопросами невидимости, в которых он весьма преуспел, создав человека-невидимку Гэрберта Стросса, когда во входную дверь позвонили. Я взглянул на настенные часы. Было всего лишь девять часов утра. Слишком рано для светских визитов. Выругавшись про себя и помянув недобрым словом всех тех, кто осмелился тревожить Уэллса и меня в столь раннюю пору, я направился в прихожую, чтобы посмотреть на наглеца.
Штраус уже открывал дверь. Я стоял у него за спиной и заслышал, как наверху где-то в районе своего кабинета зашумел Уэллс.
Я не успел рассмотреть визитера. Он вошел в дом решительно, но в то же время деликатно. У него была своеобразная семенящая, полная деликатности походка. Черные усики, черная курчавая шевелюра, частично укрытая котелком, и яркие блестящие глаза, которые смотрели на окружающих с насмешкой. В руках у него была трость, на которую он, впрочем, не опирался. Он стукал ей об пол, проворачивал в руке и снова стукал о пол, чтобы снова провернуть и стукнуть. Так он передвигался, при этом странно расставляя ноги.
Я сразу узнал гостя, сильно отличавшегося от своего экранного образа Бродяги. И не смотря на то, что он выглядел очень уверенно и гордо, все же Бродяга сидел глубоко внутри него, спрятанный под всей этой шикарной оболочкой кинозвезды. Я решительно пожал ему руку, хотел было что-то сказать приветственное, и почувствовал, что оробел от присутствия персоны такой величины.
- Мистер Чаплин, какая неожиданность видеть вас в моем доме, - послышался уверенный голос Уэллса, который спускался со второго этажа, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение гостю.
- И я рад видеть вас, мистер Уэллс, - произнес Чаплин.
- С возвращением на родину, - наконец выдавил я из себя некое подобие приветствия.
- Спасибо, мистер…, - он сделал паузу, поскольку я так и не удосужился ему представиться.
Я тут же поспешил исправить эту оплошность.
- Николас Тэсла. К вашим услугам.
- Спасибо, мистер Тэсла. Я прибыл в Лондон, чтобы представить мою новую работу. А также пользуясь случаем, решил заглянуть к вам в гости, чтобы понаблюдать за ходом исполнения моего заказа.
Так вот кто был таинственный заказчик Уэллса. Не удивительно, что Гэрберт мне о нем ничего не рассказывал.
- Мы работаем над вашим заказом, - сухо ответил Гэрберт.
- Так, когда мне ждать реквизит? – спросил Чаплин.
- Думаю, что к концу месяца мы управимся.
- Приемлемо, - после непродолжительного раздумья ответил Чаплин.
- Что мы стоим на пороге? Проходите. Позвольте мне вас угостить вкусным напитком и показать над чем мы сейчас работаем, - ожил Уэллс, сбежал с лестницы и горячо пожал руку гостю.
В присутствии Чарли Чаплина первое время я чувствовал себя неуверенно. Звезда такой величины, великий актер и тут без всякой бравады и дозволенного ему по статусу сопровождения у нас в доме. Но через некоторое время я осмелел и уже чувствовал Чаплина как старого знакомца, в присутствии которого также легко и свободно, как в присутствии самого Уэллса.
Первым делом Гэрберт предложил Чаплину чая, от которого он отказался, сославшись на то, что успел позавтракать в гостинице, но от кружечки кофе он бы не отказался. Как хорошо, что я успел сварить кофе, который пришелся весьма кстати. Вооружившись кружками, мы перешли в лабораторию, где Уэллс развернул бурную деятельность, не обращая внимания на зрителей. Мне пришлось подавать ему необходимые препараты и емкости, так что жизнь потекла привычным курсом, только вот Гэрберт сегодня решил не использовать ускоритель. Чаплин сел в кресло напротив лабораторного стола и с любопытством взирал на царящее тут священнодействие.
До моего появления Гэрберт не пользовался услугами помощника достаточно долго. Сказывалось разочарование, которое он пережил от предыдущего ассистента. Им был Чарльз Стросс, бывший полицейский, который устроился на службу к Гэрберту и долгие годы был его правой рукой. При нем Уэллс начал эксперименты с невидимостью и добился определенных успехов, когда трагедия, произошедшая в его лаборатории, не остановила работу по этому направлению. Подробностями произошедшего Уэллс не торопился делиться. На все вопросы отвечал скупо, тут же замыкался и начинал злиться, поэтому я не сильно усердствовал. Доведу до кипения, еще опрыскает новым эликсиром невидимости, потом буду бегать по улицам, пугать людей наравне с Потрошителем. Другое дело Штраус. После полного бокала «Медока», он закатил глаза и с наслаждением предался воспоминаниям.
Стросс проработал у Уэллса три года, и Герберт был им очень доволен. Но потом случилось несчастье. Во время экспериментов с очередной формулой эликсира невидимости Стросс испытал её на себе. Штраус при этом не присутствовал, поэтому не мог однозначно сказать, было ли это сделано специально, или произошло случайно. Но Стросс стал человеком-невидимкой, при этом необратимо. Уэллс хотел добиться контролируемого эффекта невидимости, но в результате Чарльз стал полностью и необратимо невидимым. Это сильно испугало его и, погрузившись в ужас, он разгромил лабораторию, после чего скрылся на улицах Лондона.
Какое-то время Чарльз пропадал на улицах, пока Гэрберт приводил лабораторию в порядок, закупал уничтоженное оборудование и препараты. О тех днях, что Стросс провел, погруженный в безумие, на улицах Лондона, он не сильно распространялся. Для него дни эти были рассеяны в тумане беспамятства.
Штраус же заверил, что он сильно накуролесил за то время, что пропадал. Никаких страшных преступлений он не совершил, иначе Уэллсу пришлось бы за это нести ответственность, но похулиганил знатно.
В соседних районах пропадали вещи, люди чувствовали в своем доме чужое присутствие. В доме госпожи Кюн он за какой-то надобностью переставил всю мебель, так что когда утром она спустилась в столовую, чтобы позавтракать, то обнаружила, что все стулья расставлены вдоль стен, а стол разобран на запчасти и сложен по центру комнаты в виде костра. У полковника Сэнжджера кто-то невидимый вытащил всю одежду из платяных шкафов и сложил на лужайке перед домом, так что утром, когда домашние проснулись и захотели одеться, им пришлось в одном неглиже идти стыдливо на улицу. В доме барона фон Арнима кто-то красной краской на стене в гостиной нарисовал изображение плачущего клоуна, настолько страшного, что, когда дети утром увидели его, сильно напугались, и им потребовалась врачебная помощь.
Все свои проделки Чарльз совершал по ночам, днем же где-то отсыпался, причем он не мог сказать, где именно. Когда Уэллс спрашивал Стросса, зачем он совершал все эти хулиганские действия и какие цели преследовал, Чарльз не мог ответить. Он ничего не помнил. Воспоминания его начинались с того момента, когда он очнулся голый на куче какого-то мусора в тупике за ирландским пабом. Когда он вышел на улицу и обратился к подвыпившему прохожему с просьбой о помощи, то сильно удивился и огорчился реакции. Вместо того чтобы одолжить ему небольшую сумму денег, чтобы Чарльз мог добраться на извозчике до дома, прохожий испугался, намочил штаны от страха и припустил со всех ног прочь по улице, крича что-то о привидениях. Чарльзу стало обидно, что человек так отреагировал на него, но потом он убедил себя в том, что это чрезмерное возлияние так подействовало на человека, и перестал на него обижаться. Но после того как его обращение произвело подобный эффект у еще нескольких людей, в том числе и трезвых и женского пола, Стросс задумался – вероятно с ним что-то не так. Да, голый человек на улице зрелище неприятное, но все же не ужасное, не способное вызвать панический ужас. Да и полицейские должны были заинтересоваться его персоной, но они не обращали на него внимания, а когда он попробовал с ними заговорить, обратились в бегство. Только после того как он увидел себя в витрине, вернее будет сказать, не увидел себя вовсе, Чарльз вспомнил об эксперименте и о своей неудаче – он стал невидимым.
Стросс вернулся к Уэллсу. Все попытки исправить ситуацию, сделав его вновь видимым, не увенчались успехом. К сожалению, процесс оказался необратим. Нельзя употреблять экспериментальные препараты и ставить эксперименты над собой, не будучи уверенным в конечном результате. Стросс ушел от Уэллса разочарованным. Постепенно он научился жить с даром невидимости, даже вернулся на службу в полицию, где занял должность старшего инспектора по особым поручениям. Руководители Скотланд-Ярда решили, что человек-невидимка на службе полиции может быть очень полезным, но не афишировали этот факт. А если какой-нибудь ушлый репортер, пронюхав что-то, писал статью в газетенку, всячески отрицали, угрожая судебными исками за клевету. Уэллс не оставлял надежды вернуть Чарльзу Строссу видимость, но пока это привело только к эффекту мерцания, который Гэрберт пытался взять под контроль. Конечно, сейчас Уэллс научился делать эффект невидимости обратимым и временным, но он не мог исправить ошибку, допущенную на ранних стадиях работы.
***
Чарли Чаплин сидел в кресле, положив ногу на ногу, и поигрывал тросточкой. Взгляд его становился все более рассеянным и скучающим. Он смотрел на то, как Уэллс смешивал какие-то препараты в колбах, доводил их до кипения, но меняющие цвет жидкости его не заинтересовали. Он ожидал какого-то волшебства, сказочности, но вместо этого погрузился в будни химической лаборатории. Я видел это, но ничем не мог помочь актеру. Привыкший к фонтану эмоций и водовороту событий, что всегда царили вокруг него, Чарли явно загрустил. Я начал гадать, сколько времени он еще продержится, прежде чем, сославшись на неотложные дела, о которых он неожиданно вспомнил, не откланяется. Но тут Уэллс снял с подставки колбу, взболтал жидкость и перелил ее через воронку во флакон с разбрызгивателем. Делал он это предельно аккуратно, стараясь не пролить ни одной капли, но все-таки одна попала на стол, и тут же толи прожгла в нем дырку, то ли сделала крохотный фрагмент стола невидимым. Уэллс взял в руки разбрызгиватель с синей полосой вокруг флакона и прыснул на стол. Тут же круглое прозрачное пятно исчезло, стол стал вновь целым. На флакон с перелитой жидкостью, Уэллс наклеил красную полоску.
- Итак. У меня в руках два флакона. С красной полоской – эликсир невидимости. С синей полоской – нейтрализатор. Это пробные образцы. Заказанные вами материалы я подготовлю и перешлю пароходом. А сейчас мы можем провести простейшие эксперименты.
- Разрешите вопрос. Вы пролили каплю на стол, и в месте падения капли он стал невидимым. Но в то же время сам флакон и воронка, через которую вы лили, невидимыми не стали. Почему? – спросил Чаплин.
- Все мое оборудование обработано нейтрализатором, поэтому оно сохраняет видимость при любых условиях. Иначе, я очень быстро стал бы работать в невидимой лаборатории, да и сам бы скоро стал человеком-невидимкой, - ответил Уэллс.
- Блестяще. Разрешите попробовать?
Чаплин встал и протянул руку за флаконом с красным маркером. Уэллс отдал его, не сказав ни слова. Я удивился, не в характере Гэрберта было выпускать эксперимент из своих рук. Но он, вероятно, сильно уважал мистера Чаплина или тот хорошо платил ему, что он целиком и полностью доверил ему препарат. Чарли внимательно осмотрел его со всех сторон, поднес к лицу и зачем-то понюхал, после чего поинтересовался:
- Есть ли какие-то побочные эффекты?
- Нет, - ответил Уэллс.
Все побочные эффекты, которые наблюдались ранее, он устранил. Так что теперь эликсир был полностью безвреден для принимающего, чего нельзя было сказать об окружающих. В неумелых или злостных руках он мог наделать неприятностей, достаточно вспомнить похождения Чарльза Стросса, пропавшие из его памяти.
Чаплин неожиданно распылил жидкость на левую руку, в которой держал трость, и с любопытством наблюдал за тем, как она таяла в воздухе. Вскоре трость просто висела самостоятельно в пространстве, отделенная от тела видимой пустотой. Чарли довольно рассмеялся. Закрутил трость в воздухе и прошелся по лаборатории своей знаменитой походкой.
- Давайте придумаем что-нибудь, - предложил он.
В этот момент дверь лабораторного шкафа открылась и из него показалась Миледи. Кошка выгнула спину, протяжно зевнула и неодобрительно посмотрела на однорукого Чаплина. Я мог поклясться, что Миледи в шкафу до этого не было. Я доставал из него посуду для опытов, и ничего мяукающего там не наблюдалось. Но это нисколько не напрягало кошку. Она подошла к Чаплину, потерлась о его ногу и вышла из лаборатории, явно направляясь на кухню, где добрый Штраус ее накормит.
- А может, сделаем невидимой кошку? – задорно предложил Чаплин.
- Думаю, из этого ничего не получится. Вы ее не поймаете, - возразил Уэллс.
Было видно, что Чаплину не терпится поэкспериментировать с эликсиром, устроить какое-нибудь представление, но в голову ничего хорошего не шло. У меня появилось предчувствие неприятностей, которые мог принести эликсир в неумелых руках, но Уэллса этот аспект почему-то не напрягал.
Чаплин опрыскал руку нейтрализатором, вернув ей утраченную видимость. Остался доволен этим экспериментом, но его жажда приключений оказалась не удовлетворена. Рассеянный взгляд блуждал по стенам лаборатории, где ему явно не хватало полета фантазии, поэтому он решил расправить крылья на улице, о чем заявил Уэллсу. Гэрберт попробовал было возразить, соседи явно будут недовольны, если у них под окнами будут развлекаться джентльмены, делая разные предметы невидимыми, но Чарли не слушал его. Жажда поиграть с новой игрушкой овладела им. Тогда Гэрберт предложил ему совершить небольшую прогулку до загородного имения «Стрекоза» в деревеньке Апшир, где можно было безопасно экспериментировать с препаратами.
Штраусу не понравилась идея загородной поездки, но у него не было выбора, поэтому он оставил все свои текущие дела, оделся по-походному и вывел из гаража автомобиль. Чаплин и я заняли место на заднем сидении. Уэллс расположился рядом со Штраусом, который уверенно вырулил с подъездной дорожки и взял курс на восток.
Поездка заняла немного времени. Штраус гнал автомобиль на высокой скорости, толи мечтал выбросить нас в первый попавшийся кювет, толи торопился избавиться от ненавистного руля, а для этого старался достичь в кратчайший срок конечной точки маршрута. Все это время Чарли Чаплин развлекал нас историями из жизни кинематографа, а также делился своими планами на будущее. Чарли задумал снять фильм о человеке-невидимке, но не в комедийном ключе, в котором его привыкли видеть зрители, а в жанре социальной трагедии. Для этого ему и требовался реквизит, который он заказал у Уэллса. Откуда за океаном знают о разработках Гэрберта, он сказать не мог. Он услышал об этом от своего ассистента, а идеей этого фильма он горел уже несколько лет, но не знал, как правильно реализовать ее. Он множество раз писал сценарий и переписывал его, отправляя предыдущую версию в мусорную корзину. Идея невидимого человека очень хорошо ложилась на его образ Бродяги. Теперь же у него появился инструмент для реализации задуманного проекта. Чаплин был чрезвычайно доволен этим, и ему не терпелось поэкспериментировать с эликсирами.
Поездка закончилась на подъездной дорожке «Стрекозы». Чаплин вышел из машины, взмахнул тросточкой и зашагал к дому, хищно осматриваясь по сторонам. Цепким взглядом он высматривал, что бы такое опрыскать, чтобы сделать невидимым. По пути ему попался почтовый ящик, который деревенский почтальон ежедневно заполнял корреспонденцией. Недолго думая, Чаплин опрыскал его, и ящик растворился в воздухе. Продолжала лишь стоять одна палка-основание. А я задумался о том, что, не смотря на свой статус знаменитости, Чарли Чаплин остался в сущности тем же ребенком, мальчуганом, которому свойственна тяга к простым шалостям.
- Корреспонденцию сегодня уже привозили? – спросил Уэллс, выходя из машины.
Штраус взглянул на часы и ответил:
- Может и да, а может, и нет. Наш почтальон никогда не славился пунктуальностью.
Мы направились вслед за Чаплиным, который снова хищно осматривался по сторонам в поисках того, что еще можно сделать невидимым. Уэллс начал уже опасаться за сохранность своего имущества и, судя по нахмуренным бровям и встопорщенным в возмущении усам, уже подсчитывал прибыль от заказа Чаплина и убытки от его возможных экспериментов.
Уэллс отпер дом, и мы вошли внутрь. В течение часа Чарли Чаплин расхаживал по дому, опрыскивая все вокруг.
Я старательно запоминал места, чтобы потом не забыть и не пропустить что-либо из мебели, но вскоре почувствовал, что не справляюсь с этой задачей. Уэллс, заметив мое замешательство, сказал, чтобы я не тратил время попусту, поскольку у него на всякий подобный случай составлен подробный план каждого его дома. Так что по нему будет легко восстановить прежний облик усадьбы. Чаплин играл с невидимостью, как со своей ролью на кинематографической площадке, полностью отдаваясь процессу.
Неожиданно он остановился, повернулся и, нахмурившись, сказал:
- Позвольте дать вам совет, Уэллс.
- Буду премного благодарен.
- Фиксируйте все ваши эксперименты на кинопленку. Я пришлю вам хороший киноаппарат. Ваши записи станут достоянием истории. К тому же вы сможете пересматривать их, чтобы увидеть и утвердиться в правильности пути. Или наоборот увидеть свои ошибки.
Я обрадовался. Киноаппарат стоил больших денег, да и в свободной продаже его не было. Так что Чаплин реализовывал мечту Уэллса, о которой он так часто говорил мне.
Мой взгляд скользнул мимо окна, и я увидел на подъездной дорожке деревенского почтальона – Джона Уотсона. Он стоял перед деревянным столбиком, который ранее завершался почтовым ящиком. Но теперь его не было, и Уотсон не знал, что с этим делать. Он с умным видом осматривал место, где раньше был почтовый ящик, потом протянул руку и попытался потрогать палку-основание. Наткнулся на что-то, что на ощупь напоминало почтовый ящик, только невидимый, тут же одернул руку, будто получил сильный ожог. Отчего-то затряс ею в воздухе и испуганно уставился на палку-основание, над которой ничего не было.
Я обратил внимание Чаплина на страдания почтальона, и он с жадным интересом стал наблюдать за ним. Казалось, он впитывал все, что видит, запоминал каждое движение, каждый жест и мимику лица, повторяя при этом беззвучно все что запомнил. Так я увидел, как великий актер собирал свои роли, готовился к ним. Наблюдая мир, он запоминал его, чтобы потом, переработав, выплеснуть на киноэкран в новой работе.
Почтальон еще долго кружил вокруг ящика, пытаясь сообразить, почему он его не видит, и есть ли вообще этот ящик. Наконец ему надоели эти танцы вокруг шеста, он снял фуражку, утер пот со лба и, почесав голову, вернул фуражку на место. Он вытащил из сумки конверт и попытался положить сверху палки-основания. Конверт, оказавшись на крышке невидимого почтового ящика, повис в воздухе, чем изрядно напугал суеверного почтальона. Он осенил себя крестом, бросился со всех ног к велосипеду и вскоре уже крутил педали, только направлялся не дальше по маршруту, а в сторону храма, где служил глава местной общины преподобный Дэймонд О’Рэйли.
- Что-то мне подсказывает, что у нас скоро могут появиться нежелательные гости, - сказал я.
Но Уэллса это, казалось, совершенно не волновало, хотя с преподобным у него были традиционно натянутые отношения. О’Рэйли не нравилась деятельность Уэллса, в особенности он не любил, когда он занимался экспериментами в «Стрекозе».
- О чем же ваше кино? – спросил Уэллс.
- Если вкратце, то о простом человеке. Бродяге. Он пытается найти свое счастье, выстроить жизнь, но его никто не замечает. Он бедный несчастный человек, слишком маленький и незначимый. Он пытается устроиться на работу, сначала на одно место, потом на другое, но везде он не нужен, и тогда он поступает на работу на конвейер Форда. Но он там всего лишь винтик, незначимый и незаметный. Он начинает таять. Сначала становится невидимым кисть одной руки, потом другой. Рабочие ему сочувствуют, рекомендуют обратиться к врачу, но у него денег нет на врача, а заводская страховка не покрывает такой случай. К тому же он боится, что если начальство узнает о том, что у него кисти невидимые, уволит его без выходного пособия, как не имеющего возможность выполнять свои рабочие функции из-за физического дефекта. И он начинает прятать руки, надевает перчатки, во время работы они сильно мешают, и он боится уже потерять руки по-настоящему. В личной жизни тоже не складывается. Девушка, увидев, что у него нет кистей рук, уходит от него. В общем, полная безнадежность. И вот когда он уже смиряется с этим дефектом, у него пропадают руки полностью. Только одежда спасает его от того, чтобы не вылететь с работы. Постепенно он весь растаивает. Полностью невидимый он кутается в большое количество одежды, чтобы создавать иллюзию видимости. Потому что потерять работу, смерти подобно. Но вот он достигает последней ступеньки отчаянья, он уже не хочет жить. Во время работы он скидывает с себя всю одежду, становится полностью невидимым и продолжает работать. И о чудо, руководство даже не замечает того, что у них за станком работает невидимка. Он продолжает исправно получать чек с зарплатой, утром отмечает рабочий талон с приходом на работу, вечером отмечает уход. И всех все устраивает. Работа делается, а кто ее делает всем все равно. Таким образом, Бродяга становится не только невидимым духовно, поскольку его как личность итак никто не замечает, но и невидимым физически. И будет яркий финал, правда какой я пока не решил.
Мы не стали дожидаться разгневанной толпы деревенских жителей с факелами, вилами и с требованиями сжечь «Стрекозу» вместе с ее богохульными обитателями. Чаплин порывался залить особняк нейтрализатором, чтобы восстановить прежний облик, но Уэллс пообещал, что справиться с этим самостоятельно в следующий свой приезд. Разве что почтовый ящик лучше всего сделать видимым.
Представляю я глаза почтальона, когда он увидит ящик на месте и вполне себе обозримый. Интересно поверит ли в его россказни преподобный. Но оставаться и проверять совсем не хотелось. С этих религиозных фанатиков станется сначала поджечь костер, а потом уже разбираться, кто прав, кто виноват.
Мы покинули «Стрекозу» в приподнятом настроении. Чаплин пригласил нас на прием, который должен был состояться на будущий день в одном из высоких собраний. Прием был закрытым мероприятием, строго по приглашениям. Чаплин не очень хотел афишировать свой приезд в Лондон, поскольку он носил краткосрочный характер.
Чаплин одобрил изобретение Уэллса, торопил его с поставкой давно ожидаемой партии продукции, обещал упомянуть в титрах фильма. Гэрберт сдержанно благодарил и просил этого не делать. Я недоумевал от его скромности. Ведь такая рекомендация от самого Чаплина могла позволить Уэллсу заработать.
Въехав в город, первое, что бросилось мне в глаза – мальчишки разносчики газет, торгующие экстренным выпуском с броским заголовком:
«Новая жертва Потрошителя»
Глава 6. Знакомство с человеком-невидимкой
Утром лондонские газеты вышли с броскими заголовками. В Стренде снова было найдено мертвое тело девушки, обезображенное когтями дикого животного, но на этот раз со следами изнасилования.
Пятая жертва за последний месяц.
Лондон тревожился.
Лондон плохо спал по ночам.
Лондон требовал мести.
- Как вы думаете, дорогой друг, кто же по-настоящему убивает несчастных женщин? – спросил Уэллс, отложив в сторону «Дейли Телеграф».
Двумя днями ранее мы отгрузили в курьерскую службу заказ на имя Чарли Чаплина, который отправился срочной доставкой в США, и теперь могли позволить себе расслабиться.
- Одни пишут, что дикое животное. Другие, что человек с яростью дикого животного. Я же не могу принять чью-либо точку зрения, по причине скудности сведений, - уклончиво ответил я.
- Помнится, лет десять назад я размышлял о том, чтобы сделать человеческий организм метаморфозным, чтобы он мог принимать любые формы под воздействием разума. Конечно же, только разума для этого было не достаточно, требовался целый подбор лекарственных препаратов, способных запустить механизм трансформаций. Я долго подбирал правильный состав. Я называл его коктейлем «Метаморфозы», но так и не смог составить. Возможно, кому-то это удалось, - задумчиво посмотрел на газету Гэрберт и сделал глоток кофе.
- Вы говорите об оборотнях? – уточнил я.
- Что вы, как вы могли так подумать? Оборотни – это ненаучно. Их не существует, - возмутился Уэллс, поставил чашку на стол и потянулся за сэндвичем с колбасой и салатными листьями, который сделал дворецкий Штраус.
Сегодня он трудился в видимом состоянии.
- Но позвольте, а как же все эти истории, которые печатают в «Морнинг пост», - спросил я.
- Это все легенды и мифы, обретшие современную форму. Не более того.
Уэллс с упоением принялся за сэндвич. Я последовал его примеру.
После завтрака он позвал меня в кабинет, где заявил, что сегодня у меня будет особое задание. Мне нужно отвезти его другу и соратнику Чарльзу Строссу новый эликсир, который возможно позволит зафиксировать эффект невидимости на более длительное время. Стросс был не прочь продолжить эксперименты и добиться нужного ему результата. Мерцание, пускай и контролируемое, его изрядно утомило. Я спросил, почему для этих целей не вызвать курьера. На это Уэллс возразил, что курьеры народ ненадежный. Получая сущие гроши за свою работу, они безответственно к ней относятся. Курьер зазевается, раскокает склянку с препаратом, купит в аптеке новую склянку, зальет в нее воды из Темзы, а мы потом будем гадать, почему у Стросса вместо длительной невидимости случился приступ длительной диареи. К тому же мне будет интересно познакомиться со старшим инспектором Чарльзом Строссом, побывать в здании Скотланд-Ярда, да и надо зафиксировать протекание эксперимента, насколько он удался или новый состав можно смело сливать в канализацию.
- Я вчера слышал, как переговаривались соседи. Они судачили, что в доме появились крысы, которые совершенно ничего не боятся. Залезают на обеденный стол прямо при завтракающих людях, таскают у них из-под носа ветчину и хлеб и те ничего не могут с этим делать. Господин Гринфилд, воюя с крысами, недавно разнес половину столовой. А все потому, что крысы повадились невидимые ходить, - невозмутимым тоном, словно зачитывая биржевую сводку, произнес Штраус, заглянувший в кабинет, чтобы узнать, нужно ли еще что-нибудь господину Уэллсу.
- Пожалуй, сливать в канализацию отходы экспериментов не лучший вариант. Будем теперь упаковывать всё в баки, а их вывозить за пределы Лондона. Это конечно влетит нам в хорошую монету. Но дело того стоит. А то скоро невидимые крысы поработят Лондон. Сограждане мне этого не простят, - сделал вывод Уэллс.
- Если бы у меня на столе орудовало невидимое создание с клыками и когтями, а я с этим ничего бы не мог поделать, то сразу бы переехал, - признался я.
- Вот этого я очень боюсь – массового исхода из Лондона, - сокрушенно вздохнул Уэллс. – И если я буду повинен в этом, то уеду в деревню, прекращу все эксперименты и стану разводить пчёл и пить портвейн.
- Вы не сможете без экспериментов. Тихая спокойная жизнь без мозговых штурмов и войны умов не для вас, - возразил я.
- Что правда, то правда. Вернемся к вашему поручению. Сегодня вы проведете весь день с Чарльзом. Наблюдайте за ним, фиксируйте все изменения, все колебания видимости. В общем, все, что может нам помочь с определением эффективности препарата. Завтра утром мы встретимся, обсудим ваши наблюдения и решим, стоит продолжать двигаться в том же духе или надо изменить направление. На этом все. Можете отправляться. Я приступлю к работе.
Гэрберт взял хронометр, открыл крышку, сдвинул верхнюю планку и нажал на кнопку.
Я уже много раз видел, как он ускоряет темп жизни, но никак не мог к этому привыкнуть. Человеческая фигура размазалась в цветовое пятно, стремительно перемещаясь между рабочим столом, химическим столом с перегонным кубом, колбами и банками с препаратами и книжным стеллажом.
Больше мне здесь делать было нечего. Я отправился на встречу с Чарльзом Строссом, предполагая застать его на квартире на Павилион-роуд, но дома его не оказалось. Квартирная хозяйка, сухонькая старушка с курчавыми седыми волосами, сказала, что он уже уехал на службу, и я отправился на набережную Виктории.
Большое здание из красного кирпича с белыми полосами бросалось в глаза издалека. Мимо него бежали двухэтажные красные трамваи, проносились конные экипажи и чихающие дымом автомобили. Я завернул к Скотланд-Ярду, остановился по требованию констебля, опустил стекло и доложил, что следую на встречу со старшим инспектором Чарльзом Строссом. Констебль указал, где припарковать машину, и куда идти. Я поблагодарил его и последовал совету. Оставив машину на служебной парковке, я отправился к центральному входу. Милая дама в главной приемной выслушала меня, пролистала журнал регистрации и сообщила, что старший инспектор Чарльз Стросс прибыл на службу и почти сразу же уехал по служебной необходимости. Это мне ни о чем не говорило. Я заявил, что господина Стросса я тоже ищу по служебной необходимости, поэтому очень хотелось бы немедленно с ним встретиться. Дама улыбнулась, наклонилась над стойкой, так что мне открылся вид на её пышный бюст, выглянувший из не по-уставному застегнутой блузки, и посоветовала поискать его в пабе «Диккенс». Он находился в двух кварталах от службы. Там любят зависать полицейский до и после, а иногда и во время работы. Некоторые там и работают, если им позволяет это служебное положение. Я поблагодарил её и вышел на улицу.
Паб «Диккенс» - типичное лондонское питейное заведение с высокими окнами, черными рамами, обрамленными красным кирпичом. Внутри были тепло, уютно и вкусно пахло жареным хлебом и пивом. Чарльза я увидел издалека. Его портрет мне был знаком по фотокарточкам, которые показывал Уэллс. Он сидел за столом, укутанный в темно-серый плащ. На руках кожаные перчатки, на голове котелок, глаза скрывали черные очки, выглядевшие нелепо в помещении, шею опутывал плотный шарф. Стросс сразу бросался в глаза, казавшийся чужеродным в этом светлом радостном месте, но на него никто не обращал внимания. Люди давно привыкли к чудакам, которыми полнился Лондон, только гости города удивлялись нелепостям и причудливостям горожан и глазели. К счастью, в «Диккенсе» их не было.
Я прошел к столику, за которым сидел Чарльз Стросс с друзьями полицейскими и пил кофе, сел напротив и сказал:
- Добрый день, я от господина Уэллса.
Чарльз качнул головой в мою сторону. Из-за черных очков и толстого шарфа не было понятно, смотрит он на меня или куда-то в сторону.
- Очень хорошо. Я давно вас ждал. Вы привезли то, что мне нужно?
Я утвердительно кивнул и представился для удобства общения.
- Господа, я вынужден с вами попрощаться. Дело не терпит отлагательств.
Полицейские все поняли без дальнейших разъяснений, поднялись и пересели за другой столик.
Чарльз взял чашку с кофе, одной рукой раскрыл шарф, другой поднес чашку к провалу между полосами шарфа и сделал глоток.
- Вы привезли чудо-зелье, которое позволит мне оставаться невидимым на службе?
- По крайней мере, мы предполагаем, что оно поспособствует этому, - уклончиво ответил я.
- Хорошо. Передайте его мне, - попросил он.
Я достал из кармана пальто пузырек, плотно запечатанный пробкой, и протянул его Строссу. Он взял его и, не глядя, убрал в карман своего плаща.
- Благодарю вас. На этом все. Не смею вас задерживать, - сказал он, намекая на то, что мне пора идти.
- Господин Уэллс настоятельно требовал, чтобы сегодня я следовал повсюду за вами и наблюдал за действием препарата, - ответил я.
Подобный поворот событий Чарльзу явно не понравился, но по его внешнему виду нельзя было это определить.
- У меня сегодня весьма насыщенный день. Он может сопровождаться опасностями. Вряд ли гражданскому лицу стоит рисковать своей жизнью ради каких-то экспериментов.
- Вся жизнь – это один сплошной научный эксперимент. А эксперимент сам по себе сопряжен с риском и опасностью. Так что я остаюсь, - возразил я ему.
- Что ж, это ваш выбор. Я не смею настаивать. Вы слышали о лондонском оборотне? – поинтересовался он.
- Читал сегодня в газетах. Новая жертва.
- Если бы одна. А то три разодранных женщины. Хорошо, что два трупа нам удалось скрыть от газетчиков. Они и так уже вовсю трубят о лондонском оборотне. В общем, мы сегодня планируем отправиться на облаву. У вас есть оружие?
- Револьвер Смит и Вессон под патрон 38 калибра. Только он у меня не с собой. Не имею привычки в мирное время таскать оружие, - сказал я.
- Ваши домашние богатства меня не интересуют. Что ж, тогда мы выделим вам ствол. На дело без оружия идти нельзя. Мало ли что может случиться, а меня не окажется рядом. Оборотень, кто бы он ни был, до наступления ночи на охоту не выходит. Днем начнется облава по злачным местам города. Есть у нас зацепки, откуда надо начинать волну. Оборотень почувствует травлю, снимается с места, разозлится, именно этого мы и добиваемся. И тогда мы сможем поймать его свеженьким. Надеюсь, что больше человеческой крови не прольется.
Я признал план Чарльза Стросса интересным и сказал, что буду следовать за ним повсюду тенью. Стросс покачал головой, вновь открыл шарф, чтобы хлебнуть кофе, и сказал, чтобы я ему не мешал работать, пока мы не отправимся на дело.
- А когда вы планируете принимать препарат Уэллса? – спросил я.
- Сразу после того как допью кофе. Интересно получилось ли у Гэрберта. Невидимость можно терпеть, но иногда она причиняет неудобства. В особенности, когда просыпается во время интимной близости. Представляете испуг женщины, когда мужчина в ее постели начинает таять на глазах.
Я попробовал представить себе эту картину, и она мне не понравилась.
Я заказал себе кофе, жареный хлеб и яичницу. Нельзя же сидеть просто так в пабе, разглядывая интерьер и посетителей.
Глава 7. Человек-невидимка и оборотень
Рукоять револьвера приятно ходила руку. Он лежал в кармане пальто, и я держался за него, как за волшебную палочку. Никогда еще мне не доводилось ходить по столь мрачным улочкам, слабо освещенным, грязным, пропитанным запахами страха и отчаянья. Хотелось развернуться и уйти отсюда поскорее, чтобы потом заглянуть в ближайший паб и парой стаканов стаута смыть это мерзкое послевкусие. Только я вынужден был идти за Чарльзом Строссом в компании констеблей, чьи мрачные лица не добавляли оптимизма и радости в столь мрачный вечер.
Днем полиция подняла на уши три района города, где по агентурным сведениям мог скрываться Лондонский оборотень, так бесчеловечного монстра окрестили газеты. Нагребли в камеры столько шушеры и преступного элемента, что инспекторы дознаватели остались ночевать на работе, чтобы провести первичный допрос всех задержанных. К тому же арестованные продолжали поступать. То и дело к Скотланд-Ярду прибывали новые автомобили с подозрительными личностями. Это была самая беспрецедентная по масштабам акция, проведенная лондонской полицией за все время своего существования.
Криминальный мир серьезно обеспокоился. Паутина напряглась, зазвенела, и вот уже агентурная сеть доставила послание от Хозяев Теней. Они указали место, где может скрываться Лондонский оборотень и пообещали всяческое содействие, если полиция перестанет баламутить дно и собирать весь ил, такой ценный и питательный для Хозяев Теней. Послание доставил уличный попрошайка, юный лицом, но старый душой. Передав конверт, на котором значилось лишь одно имя «Чарльзу Строссу», он незаметно выскользнул за дверь и растворился в лондонском тумане. Его пытались поймать, но куда там, с тем же успехом можно было пытаться арестовать сквозняк.
Облавы прекратились, а к вечеру мы выдвинулись в сторону Ржавых ключей, один из самых неблагополучных районов города. Название свое район получил по названию трактира, который являлся одним из самых старых питейных заведений в Лондоне. Здесь несколько сот лет назад Хозяева Теней создали свою теневую организацию, контролирующую весь криминалитет Британского королевства. Двенадцать Хозяев в память о заключенном соглашении повесили над барной стойкой по ключу. В знак того, что пока ключи висят в трактире, Хозяева Теней будут сохранять мир в королевстве. Когда среди Хозяев появлялся недовольный текущим положением дел, он забирал ключ из трактира, тем самым объявляя войну. В основном за передел сфер влияния. Со временем ключи покрылись ржавчиной, правда, когда они появились впервые в трактире, тоже не сияли молодостью. За последние двести лет комплект ключей разрушался всего три раз, и каждый раз оборачивался потоками крови на улицах Лондона.
Разумеется, у района было и другое более благозвучное, официальное название, но его мало кто использовал в разговорной речи. Даже если на почтовом конверте написать «Ржавые ключи, Кимберли-стрит», можно было не сомневаться, что письмо доставят по назначению.
В письме было указано место, где нас будет ждать проводник, и мы не удивились, когда увидели под фонарем напротив трактира «Ржавые ключи», а больше других достопримечательностей в районе не было, знакомого уже посыльного, что доставил в Скотланд-Ярд письмо. Без лишних слов он привел нас на Кимберли-стрит, указал на дом номер 134А и сказал:
- Комната двадцать четыре, - после чего растворился на другом конце улицы.
И вот теперь мы направлялись к указанному дому, а мое чутье, пускай и на время приглушенное сытой размеренной жизнью торгового агента чаем, вопило о подстерегающей нас опасности, которая не заставила себя долго ждать.
Мы вошли в дом. На первом этаже нам из-за угла выпрыгнул пьяный консьерж, за что чуть было не получил пулю в лоб от молодого констебля. С трудом шевеля языком, мужичок попытался выяснить, кто мы такие и куда направляемся. Судя по всему, либо он давно не видел полицейской формы, либо находился в такой степени опьянения, что уже ничего не видел перед собой, кроме навязчивой мысли о выполнении своих должностных обязанностей. Разъяснять такому, что куда и почему, только тратить время. Молодой констебль, который чуть было его не пристрелил, все же решил отыграться за собственный испуг и легонько стукнул пьянчугу кулаком по голове. Кулак у констебля был внушительный. Пьянчуга мигом угомонился и прилег на полу похрапеть.
Двадцать четвертая комната находилась на втором этаже. Первым поднимался Чарльз Стросс, за ним шли констебли. Я замыкал процессию. Гражданское лицо на полицейской операции находиться не должно, так что хорошо хоть не выгнали. Помешало заступничество Стросса, который следовал рекомендациям Уэллса. Я должен был наблюдать за тем, как сработает новый препарат, а Чарльз его уже принял. Правда, как я могу наблюдать за эффектом невидимости при условии, что Стросс находился в строгом своем облачении.
Дальнейшие события развивались столь стремительно, словно все вокруг использовали ускоритель темпа жизни, будь он неладен. Констебли рассредоточились по этажу, чтобы контролировать окружающее пространство. Двое встали по бокам от «двадцать четвертой» комнаты. Стросс достал из кобуры тяжелый револьвер модели «Буйвол», из которого можно было настоящего буйвола с десяти шагов уложить, и встал напротив двери, нацелив на нее ствол. Я держался в стороне всех, возле лестницы, чтобы не попасть под раздачу в случае обострения конфликта. Мало ли Лондонскому оборотню не понравится, что по его душу пришло столько народа, или он просто будет не в духе. Я тоже достал револьвер, но по сравнению с «Буйволом» Стросса мой казался детской игрушкой. Вряд ли таким калибром можно было испугать оборотня.
Один из констеблей только успел постучать в дверь, как она с оглушительным треском вылетела с петель, сшибла с ног Стросса, и ударилась в противоположную стену. Зверь, словно ждал нас, или его реакция была настолько стремительной, что мы за ней не успевали. Он выскочил в коридор. Огромный, мохнатый, не человек уже, а здоровый коричневый медведь со злой оскаленной пастью и массивными лапами с когтями. Вот он взмахнул одной и стоящий справа констебль рухнул на пол, зажимая руками горло, из которого хлестала алая кровь. Он делает стремительный прыжок и оказывается между двумя полицейскими, которые совсем не ожидали его появления. Он хватает одного, вгрызается ему в лицо и отбрасывает в сторону окровавленный кусок мяса. Второй констебль в ужасе отпрыгивает в сторону, хочет бежать, позабыв о том, что находится при исполнении и при оружии, но оборотень выбрасывает левую лапу и с легкостью ярмарочного фокусника отрывает ему голову. Фонтан крови бьет в потолок. Оставшиеся в живых полицейские пытаются, кто остановить зверя, кто убежать от него подальше, пока он до них не добрался. Первые очень настойчивые. Один выхватывает револьвер и палит, не целясь. Пули стучат в стены, в потолок, в пол, но не поражают цель. Одна из пуль находит живую жертву, но ей оказывается несчастный в форме, которому сегодня пришлось выходить на дежурство, не смотря на сильный насморк, вызванный промозглой лондонской хмурью, ноющую ногу, всегда напоминавшую о себе в непогоду. Констебль Джеймс только что кривился от приступа боли в ноге, а в следующую секунду боль покинула его тело, вместе с жизнью. И он мертвой оболочкой рухнул на пол.
К этому времени Стросс спихнул с себя дверь и, не вставая, открыл огонь по оборотню. Только после стремительного столкновения со зверем, рука дрожала, и пули лупили в стены.
Зверь находился прямо напротив меня. Я видел его налитые кровью глаза, огромную медвежью морду и мощные желтые клыки. Я чувствовал его едкий, до слез из глаз, запах пота и нутряное смрадное дыхание. Я видел смерть, и в этот момент успел подумать о том, как идиотски складывается жизнь. Я мог бы заниматься наукой, изучать мироздание, пытаться взять его под контроль, открывая его тайны, а вместо этого окажусь растерзанным диким зверем прямо в центре лондонских джунглей. Я, не задумываясь, вскинул руку с пистолетом и выстрелил оборотню в морду. Медведь от подобной наглости присел, взревел, раскинув лапы в разные стороны, словно в устрашении, и неожиданно прыгнул в сторону и бросился скачками по коридору прочь от нас.
- За ним! – рявкнул Стросс, вскакивая на ноги.
Нельзя упустить разъярённого и к тому же раненного зверя. И хотя улица оцеплена, если мы выпустим его из дома, то он устроит кровавую бойню. Снаружи к его появлению никто не готов.
Я успел выстрелить несколько раз ему в спину, но зверь не обратил на пули внимания, как он не обратил бы внимание на комариные укусы. Я даже не уверен, достигли ли пули тела, может они запутались в длинной медвежьей шерсти. Зверь прыгнул в окно, вышиб его вместе с оконной рамой, на мостовую посыпалось битое стекло, рухнуло массивное тело, которое мгновенно сгруппировалось в медведя и большими скачками понеслось прочь по улице.
Я столкнулся в оконном проеме с Чарльзом. Чуть друг друга на улицу не выпихнули. Стросс оттолкнул меня и выпрыгнул из окна. Я последовал за ним. Мостовая больно ударила в ноги, я не смог удержаться на ногах и завалился на левый бок. Стросс уже был на ногах и побежал вслед за медведем. В падении он потерял шляпу, и я видел пустоту вместо головы, на которой держались очки и шарф. Жуткое зрелище – безголовый полицейский.
Началось преследование. Медведь явно был быстрее нас, но он бежал прямо по улице, я видел его бурую спину, под которой перекатывались могучие мышцы. И мне все меньше хотелось преследовать эту тварь. Пусть полиция охотится за ним, и она попыталась. Констебли преградили ему дорогу. Открыли огонь. Но с тем же успехом они могли пытаться остановить локомотив, просто обстреливая его. Зверь раскидал их как кегли для игры в городки, и помчался дальше.
Надо было признать, что погоня бессмысленна. На ногах мы его не догоним. Нужны колеса, но мы сами оставили машины в начале квартала, чтобы добраться до логова оборотня без лишнего шума.
Я попытался найти выход из этого проигрышного положения. И увидел его. Припаркованный у тротуара черный «Бьюик», надежная американская машина, которую можно было попытаться завести без ключа. Подходящие для этого навыки у меня имелись. Я изменил траекторию бега. Оказался возле машины. Открыл дверь при помощи универсального швейцарского ножа, которым можно было делать все что угодно: банки консервные вскрыть, мясо нарезать ровными ломтями, откупорить винную бутылку и вскрыть чужую машину. Оказавшись на водительском сидении, я повозился под рулевой колонкой, скручивая необходимые провода, и наконец-то запустил мотор. Хлопнув дверцей, я поехал вперед и через минуту догнал Чарльза Стросса, который, судя по припаданию на одну ногу, изрядно устал. Я затормозил перед ним, перегнулся и распахнул дверцу.
- Прыгай, – потребовал я.
Стросс не стал возражать. Запрыгнул на пассажирское переднее сидение, тут же закрутил ручкой, опуская стекло, и высунулся из окна.
Я утопил педаль газа в пол. Машина заревела зверем и рванула вперед. Стросс сделал несколько выстрелов по медведю, но ужасно трясло, и он решил поберечь патроны. Тем временем зверь сообразил, что бегство по прямой не лучший вариант спасения, и резко рванул вправо на соседнюю улочку. Я повернул вслед за ним. Расстояние между нами сильно сократилось. Мы уже наезжали на грубые пятки зверя, когда он неожиданно прыгнул вверх, ухватился за решетку балкона, подтянулся и оказался на нем. Я резко вывернул руль, останавливая машину, прямо напротив карабкающегося по балконам на крышу зверя. Причудливое зрелище – медведь альпинистом взбирается на вершину дома, балконы под его весам трещат, сыплют кирпичной крошкой, но держатся. На мостовую летят цветочные горшки, старые чемоданы, какая-то рухлядь, даже один моноцикл внезапно приземлился прямо перед нашей машиной.
Чарльз Стросс вылетел из машины и бросился к входным дверям дома, на который взбирался медведь. Я побежал за ним. У зверя была фора. Он уже преодолел половину балконов в шестиэтажном доме, а мы лишь вбегали в него. Нам еще предстояло подняться по лестнице на самый верх. Надеяться, что в доме есть лифт бессмысленно. В дешевой многоэтажке лифты не ставили.
Сердце паровым молотом стучало в груди. В глаза едко вгрызался пот, волосы налипли на лбу, словно пакля, но я держался. Хотя когда Флумен подписывал меня на операцию «Уэллс», он не говорил, что мне придется охотиться на оборотня в компании человека-невидимки. Я бы тысячу раз подумал, прежде чем вписываться в эту авантюру.
Вот и последний этаж. Стросс на ходу стал снимать с себя пальто, на ступеньки полетели очки и шарф, он завозился с брюками и перед дверью на чердак они полетели вслед за остальной одеждой. Чарльз таял прямо на глазах, растворялся в окружающем урбанистическом пейзаже.
- Отвлеки тварь! – приказал он.
И револьвер, единственное, что еще оставалось видимым из его гардероба, перелетел мне в руки.
В следующее мгновение чердачная дверь сама по себе открылась. Я бросился в дверной проем. На чердаке не было ничего примечательного, кроме крыс, что разбегались из-под ног. Я миновал чердак и выбрался на крышу. Здесь я сразу увидел оборотня. Он стоял на краю и тяжело дышал. Могучая грудина медведь вздымалась и опадала. Глаза блестели от ярости, он решал, куда ему бежать дальше, и понимал, что оказался загнан в ловушку. И тут увидел меня.
Еще мгновение назад он мечтал только о побеге, то теперь у него появилась четкая осязаемая цель. Медведь весь подобрался, шерсть на его шкуре вздыбилась, словно наэлектризованная, он опустился на все четыре лапы, присел, готовясь к прыжку. Я нацелил на него оба револьвера – свой и Чарльза Стросса – руки у меня, признаться честно, дрожали, нервы были оголены, сердце выпрыгивало из груди, еще чуть-чуть и могло случиться короткое замыкание. Я понимал, что пули не остановят эту махину. И если она доберется до меня, то разорвет в клочья. Никто не прикроет мне спину. Никто не спасет в последнюю минуту. Некому спасать. Даже человек-невидимка куда-то запропастился, хотя давно должен был вступить в игру.
Медведь бросился на меня. Я выстрелил из обоих стволов. Кажется, попал, но пули не оказали должного терапевтического эффекта на оборотня. Какая глупость, ходить на охоту на перевертыша без соответствующего оружия. Я видел несущуюся махину хищника, понимал, что, быть может, это мои последние секунды на земле, успел даже пожалеть о том, что так бездарно потратил жизнь, а мог бы принести пользу миру, как что-то ударило медведя в бок.
Словно локомотив протаранил оборотня. Он отлетел к краю крыши, кувыркаясь в воздухе, приземлился на лапы, и тут же ударил наотмашь воздух, словно разгонял стаю невидимых шершней. Он яростно дышал, крутил мордой из стороны в сторону, но не видел противника. Это выводило его из себя. Я почувствовал неземное бешенство, овладевающее оборотнем. Он встал на задние лапы и зарычал. В то же мгновение что-то невидимое ударило его в грудь, и он опрокинулся на спину. В падении попытался ударить врага, но не видел его, и лапа вновь разорвала пустоту.
Я боялся стрелять. С одной стороны, пули не причиняли особого вреда оборотню. Но ведь если пуль много, то критическая масса будет преодолена, и медведь окажется поверженным. В этом рассуждении был определенный резон. С другой стороны, я боялся случайно попасть в Чарльза. Человек-невидимка мог быть повсюду. Я не сомневался, что это он наносит удары по оборотню. Если я своими неуклюжими действиями выведу невидимку из игры, то останусь один на один с разъярённым хищником, который не станет даже размышлять съесть меня на ужин или приберечь на завтрак. Разорвет прямо на месте, а потом слижет всю кровь с крыши.
На этот раз медведь быстро поднялся на лапы и замер, осматриваясь по сторонам в поисках невидимого врага. Неожиданно в воздух сам по себе взмыл деревянный ящик, который раньше был заполнен песком на случай пожара, и обрушился на спину медведя. Оборотень крутанулся на месте, заревел и ударил пустоту правой лапой, а потом нанес удар левой. В воздухе прямо перед мордой хищника появились три красные, кровоточащие полосы, Медведь победно взревел и бросился на помеченное пространство, в котором скрывался его враг. Он видел кровь, которой истекал воздух, и бил прямо в него. Удар за ударом. Каждый новый удар проявлял новые кровавые полосы, так что вскоре пространство перед медведем оказалось заштриховано красным. Но к чести Чарльза Стросса, он не издал не единого звука, словно язык себе отгрыз. Он попытался уйти в сторону, избежать когтей оборотня, но медведь не дал ему это сделать. Он резкобросился вперед, схватил в медвежьи объятья невидимку и стал стискивать, ломая кости.
Я видел, что Чарльз терпит поражение, но ничем не мог ему помочь. Любая попытка вмешаться, могла повредить ему. К тому же я не успел.
Я не заметил, как это произошло. Вот они стояли, раскачиваясь из стороны в сторону – медведь и кровавое пятно, и вдруг медведь точно получил резкий толчок, опрокинулся на спину, увлекая невидимку за собой. В смертельном танце, никто из них не заметил, как они оказались у края крыши. Падая на спину, медведь перевалился через край и, увлекая невидимку за собой, полетел вниз.
Я бросился к краю крыши, не смотря на то, что отчаянно боялся высоты, перегнулся и посмотрел вниз. На тротуаре лежала неподвижная туша медведя, вокруг головы его расплывалось кровавое пятно. Внезапно, тело вдруг поплыло, словно нагретая на огне восковая фигура, и из-под медвежьей шкуры показалось поломанное мертвое человеческое тело.
Человека-невидимки нигде не было видно.
Глава 8. Двуглавый
Когда я в первый раз увидел Айэртона Никольби, удивился только его росту. Огромный человек, семь с лишним футов в высоту, и широкий в плечах, так что ему пришлось боком протискиваться во входную дверь, иначе встречу с Уэллсом пришлось проводить бы на пороге дома, на потеху всем соседям и любопытствующим прохожим, которые в последнее время кружили, словно стервятники по Бромли-Стрит.
«Мейли Нюьс» опубликовало небольшую статью на четвертой странице об удивительном изобретателе, живущем неподалеку, который сделал из обычного человека невидимку. Поскольку о человеке-невидимке, прервавшем кровавую жатву Потрошителя, не писал только ленивый, обыватели мгновенно заинтересовались создателем такого чуда, и первые несколько дней обивали порог нашего дома, пытаясь лично познакомиться с Гэрбертом Уэллсом. Его это изрядно злило. Он порывался спустить на любопытствующих бойцовых собак, которые порвали бы их в клочья. И его нисколько не останавливал тот факт, что для начала ему пришлось бы завести этих собак. Но этому шагу препятствовало два обстоятельства. Первое – у Уэллса была дикая аллергия на собачью шерсть. Второе – кошки Уэллса вряд ли одобрили бы новых жильцов. Может быть, поэтому Пират стал чаще приходить и маячил на крыльце, отпугивая своим воинственным видом не прошеных гостей, которые теперь стали более осмотрительны и держались на расстоянии от дома, изображая праздных гуляк.
Айэртона Никольби мы сперва тоже приняли за одного из досаждающих гостей. И Уэллс отправил меня спустить его с крыльца, если он такой умственно ограниченный, что не понимает, что его присутствие возле нашего дома не желательно. Штраус, который обычно ничему не удивлялся, хранил невозмутимый вид и не давал оценку ничему происходящему в доме, сказал, что хорошо было бы, чтобы господин Уэллс создал для себя отпугивающую сигнализацию. Хотя бы и привидений на службу призвал, которые бы нагоняли жути на всех окружающих, что заставило бы их тысячу раз подумать, прежде чем надоедать такому важному господину, как Уэллс. Неожиданное негодование Штрауса сильно удивило меня и буквально шокировало Уэллса, который привык к безмолвию и невозмутимости своего дворецкого. Но есть на свете такие живчики, которые смогут допечь даже фонарный столб.
Увидев Айэртона, я усомнился в собственных силах, а потом вздохнул облегченно, когда великан сказал, что пришел к господину Уэллсу от профессора Моро, его старого товарища. Я уже встречал ранее в работах Гэрберта упоминание этой фамилии, поэтому поспешил доложить Уэллсу о госте. Он сказал впустить его.
В это же время я с жадным любопытством разглядывал гостя. Как я уже говорил, он был исполинского роста, отчего при входе ему пришлось сильно наклоняться. Тело его скрывал огромного размера плащ. На голову накинут капюшон, отчего я не мог увидеть его лица. Только темноту, откуда шел голос. У него были огромные руки с мощными кулаками, каждый размером с мою голову. Не хотел бы я оказаться на боксерском ринге с таким соперником. Правда, я очень сомневался, что кто-то рискнул бы выйти с ним на ринг, ведь это чистой воды самоубийство. На ногах у него были сапоги, заляпанные глиной, которой на нашей улице от самых бриттов не водилось. Это говорило о том, что Айэртон приехал к нам издалека.
Когда Айэртон оказался в доме, мне стало казаться, что наш дом такой маленький и тесный. У меня начала разыгрываться клаустрофобия. Айэртон снял плащ и небрежно бросил мне, так что я оказался погребен под его мокрым от сырости плащом. Пока я выпутывался из-под него, Айэртон прошел в гостиную, где его ждал Уэллс. Одежда гостя никак не хотел успокаиваться на вешалке. Она была настолько тяжелой, что перевешивала вешалку и падала. Я мучился, пока мне не надоело, и я сложил плащ большим холмом на полу при входе.
Когда я вошел в гостиную, первое что увидел две огромные головы. Я зажмурился, решив, что мне это почудилось, но когда я открыл глаза, головы никуда не делись. Туловище гостя венчали две косматые головы – одна с черными волосами, другая с рыжими. Обе головы разговаривали с Уэллсом, который сидел напротив гостя и ничему не удивлялся.
А тут было чему удивляться, и я искренне не понимал невозмутимость Гэрберта. Наш гость был двуглавый. Над его плечами на массивных шеях возвышались две головы разноволосые, но лицом похожие. Крупные, но грубые черты лица, точно высеченные топором. Пара больших кривых носов, оттопыренные уши и огромные блестящие черные глаза, одновременно пугающие и завораживающие.
- Профессор Моро передает вам свое почтение и информирует, что вступил в заключительную стадию своего проекта «Остров». Как уже ранее мы имели честь вам сообщить, профессор хотел бы видеть вас у себя в гостях, а также он просил вас уделить время размышлению над его предложением, которое мы озвучивали вам некоторое время назад, - говорил черноволосый.
Рыжий отмалчивался. Он хранил невозмутимость, и мне даже показалось, что эта голова не живая, а кукольная, приделанная к плечам великана по какой-то нелепой прихоти, но вот и она заговорила.
- Так же от своего лица Монтгомери Никольби, я гарантирую вам безопасное путешествие в Резервацию и благополучное возвращение. Никто из островитян не тронет вас и ваших друзей.
- Благодарю вас Айэртон, - поклон в сторону черноволосой головы, - И вас Монтгомери, - поклон в сторону рыжей головы, - Но я, признаться честно, несколько удивлен этому приглашению. Профессор Моро знает, что я никогда не одобрял его «Остров» и весьма с подозрением отношусь к Резервации. Хотя было время, когда мы разделяли одни и те же взгляды и вместе состояли в клубе «Ленивцев», но то время давно миновало. Профессор Моро, как и ряд наших коллег, перестали разделять наши взгляды на мир. Мы теперь скорее идейные противники, нежели чем вдумчивые соратники. Поэтому я не могу принять прямо сейчас приглашение профессора и прошу дать мне пару дней на размышления.
Умел все-таки Уэллс быть обходительным, когда хотел. Хотя если они с этим Моро идейные противники, то удивительно, что он сейчас не ответил грубостью на приглашение, что было более в его духе, нежели чем эти дипломатические расшаркивания. Но Гэрберт лучше разбирался в ситуации, он знал много того, о чем я даже не догадывался.
- Мы понимаем ваши колебания, господин Уэллс, поэтому у нас есть инструкция на этот счет. Мы подождем два дня, после чего вернемся за ответом. И либо примем отказ, либо будем иметь честь сопровождать вас в Резервацию, - сказал Айэртон и тряхнул головой.
- Мне кажется, у нас есть информация, которая могла бы заинтересовать вас, - сказал Монтгомери. – Некоторое время назад на улицах Лондона человек по фамилии Стросс убил одного из наших братьев, жителей Резервации, который по делам находился в городе. Мы знаем, что господин Стросс обладал некоторым преимуществом перед нашим братом, и это преимущество было даровано вами, господин Уэллс. Многие из наших братьев находятся в состоянии негодования в связи с гибелью одного из нас. И я могу сказать, что если вы не примете приглашение профессора Моро, это поспособствует перерастанию негодования в состояние благородной ярости. И тогда никто не сможет сказать, к каким последствиям это может привести.
- Вы шантажируете меня? – глаза Уэллса вспыхнули бешенством, но он тут же постарался взять себя под контроль.
Я уже задумался над тем, как быстро я смогу сбегать за ружьем, которое находилось в кабинете Гэрберта и сколько патронов потребуется, чтобы уложить такую махину. Я также успел подумать, сойдут ли мои действия за самооборону, когда великан ответил. Вернее ответила та его голова, что звалась Айэртон.
- Ни в коем случае. Мы все очень огорчены смертью нашего брата, а также тем обстоятельством, что полиция и пресса делает из него Потрошителя, когда он никакого отношения к этому чудовищу не имел.
- Да что вы такое говорите, - не смог совладать я со своим возмущением. – Я сам присутствовал при том бое, в котором Чарльз Стросс победил вашего собрата, который, я хотел бы обратить на это внимание, был оборотнем-медведем, и никак не был невинной овечкой. Медведь был диким животным, который, несомненно, и являлся Потрошителем. Все улики полиции указывают на это.
Двуглавый посмотрел на меня. И взгляд его был такой же тяжелый, как и его поступь. Но я выдержал этот взгляд, ответив на него своим дерзким.
- Мы не были представлены, - сказал Айэртон.
- Это мой друг и помощник Николас Тэсла, - сказал Уэллс, с любопытством ожидая, чем же закончится наше противостояние.
- Так вот, господин Тэсла, видели ли вы те улики сами, или говорите с чужих слов? – спросил Монтгомери.
Я смутился. Ведь я участвовал в операции по задержанию предполагаемого Потрошителя. Но о том, что оборотень и Потрошитель одно лицо я узнал от Стросса и поверил ему на слово, как и остальные полицейские.
- Так я и думал, - прочитал в моих глазах ответ Двуглавый и высказался через Монтгомери. – Мы можем доказать, что во времена всех преступлений Потрошителя, наш оборотень находился в Резервации, за исключением последнего эпизода, когда, как мы уже говорили, он по делам пребывал в Лондоне.
- Но кто вам поверит? Слова жителей Резервации, против авторитетного заявления полиции, - сказал Уэллс.
Двуглавый повернулся к нему.
- Нам не поверит никто, но поверят вам. У вас, Уэллс, безупречная репутация, поэтому мы хотели бы, чтобы вы приняли приглашение профессора Моро.
- Моро знает о гибели вашего собрата и обвинениях полиции? – спросил Уэллс.
- Нет. Эта информация благополучно миновала его внимание, - ответил Айэртон.
- Так я и думал. Наивный идеалист. Каким был мечтателем и простофилей, таким и остался, - разволновался Уэллс.
- Вы знаете характер профессора. Если он узнает об этих чудовищных обвинениях и страшном убийстве, то наделает глупостей. Ведь он может пойти войной на Лондон. Сил у Резервации хватит на то, чтобы захватить, а при желании и сравнять Лондон с землей. И такие мысли бродят в головах наших собратьев. Вы единственный, кто мог бы успокоить Резервацию и урегулировать ситуацию, - сказал Монтгомери.
- Знайте, что мне это чертовски не нравится. Но я буду думать. Приходите послезавтра в это же время. И старайтесь не попадаться никому на глаза. У моего дома постоянно трутся пронырливые зеваки, - сказал Уэллс.
- Не беспокойтесь. Мы будем предельно осторожны. К тому же у нас есть свой транспорт.
Двуглавый повернулся и направился в коридор. Мне пришлось распластаться по стене, пропуская его, иначе меня бы просто размазало.
Я проводил Двуглавого, а когда вернулся, первым делом спросил Уэллса:
- Что вы думаете обо всем этом?
- Не доверяю я этому Двуглавому, и вам не советую, Тэсла. Все что связано с Резервацией хитровыдумано и головоломно. У жителей Резервации своя особая этика, свои причудливые законы, которые нам могут показаться вычурными и нелогичными. Но одно могу сказать, что если Двуглавый уверен, что ваш оборотень и Потрошитель разные персонажи, то значит, так оно и есть. А полиция ходит по ложному следу, на котором наш друг Чарльз Стросс заблудился.
Глава 9. Клуб «Ленивцев» - история
После ухода Двуглавого Уэллс долго и нервно ходил по гостиной. Встреча с прошлым сильно взволновала его. Он налил себе бренди, и можно было уже не думать о возобновлении сегодня работы. Он не мог ни о чем думать, кроме как о профессоре Моро и о его воспитанниках, которые проживали в странном месте под названием Резервация. Я никогда ничего не слышал о профессоре, ни об этом месте, но, судя по возбужденному состоянию Уэллса, все это было очень важным не только для самого Гэрберта, но и для дела его жизни, и для будущего всего человечества.
В тот день я многое узнал о зарождении клуба «Ленивцев», который сильно отличался от современной версии. Тогда это была компания ученых энтузиастов, мечтавших изменить мир творениями своего разума. Их было четверо – Гэрберт Уэллс, профессор Моро, Томас Эдисон и Константин Циолковский. Каждый из них искал в соратниках поддержку и одобрения своих идей. Они щедро делились мыслями и теориями, каждый доказывал и убеждал других в истинной верности выбранного пути.
Томас Эдисон утверждал, что мир науки не может жить отдельно от мира людей. Каждое открытие и изобретение должно быть поставлено на службу человечества, но доверить это сложное дело можно только частным компаниям, которые будут извлекать из этого прибыль. Она будет направлена на новые изыскания и разработки. При этом разработки должны касаться быта обыкновенных людей, с целью сделать его более легким.
Уэллс утверждал, что этот путь ложен, поскольку рано или поздно прибыль начнет оседать в карманах управленцев, и компания будет работать уже не на благо науки, а на благо самой компании и горстки членов совета директоров, которые будут обогащаться, выкачивая деньги посредством изобретений из карманов простого народа.
Профессор Моро, а на ту пору он был еще доктор естественных наук, утверждал, что нужно не менять окружающую среду человечества, а менять самого человека, перестраивать его тело, создавать хомо новуса. Только в искусственном изменении человека заключено будущее всего человечества. В происхождении и теле человека скрыты все загадки Вселенной. Подчинив себе природу человека, научившись управлять ею, хомо новус сможет подчинить себе Вселенную, которая станет для него всего лишь игровой комнатой, а не шкатулкой Пандоры, как сейчас.
Циолковский утверждал, что Земля для человечества лишь временное пристанище, колыбель, из которой надо выбраться. Лишь только выбравшись из колыбели, человечество сможет открыть тайны Вселенной. Цель человечества – расселиться по Вселенной, укротить её, поэтому все силы научной и технической мысли должны быть направлены на космостроение. Только когда будут построены корабли, и человечество отправится к звездам, осваивать и заселять новые планеты, только тогда появится новый тип людей – хомо стелла, которым и покорится Вселенная.
Но все четверо сходились в одном, для воплощения идей в реальность, им нужно полностью перестроить общество. Поскольку современные государства с их национальными интересами и завоевательной политикой, не способны двигаться дальше, слишком много противоречий, чтобы действовать сообща, нужно создать новое государство, в котором не будет различий между эллином и иудеем. Государство, в котором растворятся все современные государства. Оно просто поглотит их.
Они назвали это государство будущего – Космополисом, миром без войн и разногласий. Но как это свойственно философам, придумав идеальное государство, они не смогли перебороть свои внутренние противоречия.
Клуб «Ленивцев» распался.
Циолковский уехал на родину в Россию, где занялся воплощением своих идей. Впрочем, не имел большой поддержки в обществе и правительстве, но ему давали работать, даже помогали, время от времени, скудным финансированием.
Томас Эдисон уехал в Америку, где в скором времени основал «Компанию Эдисона», которая внедряла в мир идею электричества, не плохо на этом зарабатывая. Были у них и другие перспективные изобретения, постепенно внедряемые в жизнь простых обывателей по обе стороны океана.
Доктор Моро добился звания профессора и уехал в Северный Йоркшир, где у него было родовое гнездо. За следующие три года он скупил все окрестные поместья, до которых смог дотянуться. Никто не знал, откуда у него такие деньги, но никто про него вообще ничего не знал. Профессор Моро вел скрытный образ жизни. После того как ему стала принадлежать добрая часть графства, он совсем замкнулся в себе. Его земли были обнесены высоким забором и тщательно охранялись. Местные жители назвали их «Резервацией». Что там происходило за высоким забором, не знал никто. Ходили только легенды о полулюдях – полузверях, которые жили на землях профессора Моро. Но эти легенды не достигали Лондона. Если бы Уэллс не рассказал бы мне о них, и я своими глазами не увидел Двуглавого, то никогда бы не поверил в реальность происходящего. Теперь же я верил в то, что жители Резервации существа необычные, и профессор Моро, вероятно, далеко продвинулся в своих изысканиях.
Клуб «Ленивцев» на время прекратил свое существование, чтобы через несколько лет возродится, но на этот раз он состоял только из единомышленников Гэрберта Уэллса. Новые члены клуба, если даже и имели другие взгляды на проблемные вопросы, то их взгляды способствовали развитию и научным изысканиям Уэллса, и пусть и маленькими, но шажками приближали его к созданию Космополиса.
Только теперь у него появились конкуренты, которые видели эту идею по-своему и не хотели мириться с Уэллсом в качестве соавтора проекта. Таким человеком стал Томас Эдисон, бывший друг, а ныне непримиримый враг.
И если Циолковский был занят собственными изысканиями и не вспоминал даже о бывших друзьях, то, что ждать от профессора Моро – Уэллс не знал. Но визит Двуглавого говорил, что профессор помнит о старом друге и, быть может, хочет восстановить с ним былые отношения.
- Позвольте мне задать один вопрос, Вы так долго и с большой результативностью работаете над своими проектами, не задумывались ли вы о том, чтобы организовать компанию, которая позволила бы вам реализовывать коммерческий потенциал ваших изобретений, - задал я вопрос, который не давал мне покоя в последнее время.
- Иным словом, вы хотели спросить меня, любезный Николас, не хочу ли я поставить свои изобретения на серийный поток, и наладить выпуск продукции, способной существовать, благодаря моим открытиям, - отвлекся от микроскопа Уэллс.
- Именно так, - горячо поддержал я его.
- То есть я должен уподобиться ремесленнику Эдисону, этому дельцу от науки, этому деловару, которому плевать на саму науку, который во главе угла ставит не процветание и эволюцию человечества, а страсть к наживе? Покорно благодарю вас. Я нисколько не желаю быть похожим на него.
- Но ведь это всего лишь одна крайность. Зачем становиться похожим на Эдисона, зачем копировать его манеру ведения бизнеса, если можно изобрести собственный подход? Ведь можно выстроить все так, что управлением будут заниматься управленцы, вы будете заниматься изобретением и научным аспектом работы, а рекламой будут заниматься рекламщики.
Уэллс откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня, словно пытался понять на полном ли я серьезе предлагаю ему эту абсурдную идею, нет ли тут какого-то тайного смысла или подводного камня. Наконец, он все-таки мне возразил.
- Все изобретения – это суть моей жизни, это то самое важное, что оправдывает мое существование на этом свете. И ты считаешь, что я могу доверить дело всей моей жизни сторонним управленцам и прочим служащим, для которых самое важное будет это не гореть моей идеей, а обогатить свой карман, наладить свою жизнь. Я все равно буду вынужден контролировать процесс, вникать во все нюансы коммерции и в результате через год, или через два я забуду напрочь о своих научных изысканиях, и моя жизнь превратится в сплошную грызню за бо́льший кусок пирога. Я превращусь в делягу, для которого прибыль будет важнее, чем развитие. Желаю я того или нет, мне придется вступить в соперничество с Эдисоном. Чтобы победить в этом соперничестве, мне придется положить всю оставшуюся жизнь на борьбу с Эдисоном. Готов ли я пожертвовать своей личностью, своей идеей Космополиса и будущего человечества, в конце концов? Мой ответ – нет.
- Зачем так радикально рассуждать? Какую пользу могут принести ваши изобретения человечеству? Если это будет наука ради науки, изобретение ради самого изобретения? В любом случае, каждое открытие, каждое изобретение должно служить на пользу людям, только тогда в нем будет смысл. Но как оно будет служить, если оно не дойдет до конечного потребителя. Ведь изобретение должно менять бытовую жизнь человека, тем самым двигая его вперед. Какие-то вещи будут служить на благо облегчения труда, быта индивидуума, у него появится больше свободного времени, которое он сможет потратить на саморазвитие и духовный рост, что приблизит появление хомо-новуса, а вслед за ним и построение Космополиса.
- Вы правы, друг мой. Я не планирую хоронить свои изобретения. Мои открытия должны принадлежать всему человечеству, а не каким-то отдельным людям.
- Но вы понимаете, что если не создать компанию, которая будет охранять ваше наследие и заниматься его коммерческой реализацией, то рано или поздно все изобретения окажутся в руках правительства. Оно вполне вероятно направит ваши труды не в ту сторону, начнет применять по-своему, совсем не так как вы это задумали, - я продолжал отстаивать свою точку зрения.
- Я давно об этом думаю, поэтому я не хочу создавать коммерческую компанию. Если уж и что основывать, то Академию Экспериментальной Физики, как оплот дальнейшего развития человечества. Академия будет работать над новыми проектами, бережно сохранять старые разработки и внедрять их в жизнь. Только когда вокруг Академии соберутся единомышленники, можно говорить об успешности всего моего начинания. Именно АЭФ сможет стать фундаментом для основания будущего Космополиса, - глаза Уэллса горели идеей.
- Академия – блестящая идея, но у вас должен быть серьезный штат администраторов и юристов, потому что Британская корона, почувствовав в вас конкурента за рынок научно-технических изобретений, начнет оказывать вам сопротивление. Вас будут давить, пока не задавят окончательно. К тому же, на все это требуются деньги. Солидные капиталовложения. Откуда вы их достанете? – сказал я.
Уэллс нахмурился. Было видно, что эти мысли давно тревожили его и, судя по всему, он не знал четкого ответа.
Он налил себе еще бренди, отпил и сказал:
- Деньги на первое время будут поступать от частных заказов. В отличие от Эдисона, мои заказы единичные и высокооплачиваемые, как в случае с Чарли Чаплином. Томас же поставил научную мысль на конвейер. Но не будем пока об этом, все это пока в сыром виде, много работы предстоит. Пока же впереди у нас поездка в гости к профессору Моро. Отправьте Айэртону Никольби извещение, что мы принимаем приглашение, и завтра в полдень готовы выехать. Поедем на двух экипажах. Вы с Вертокрылом, я со Штраусом. Да еще дайте объявление в газету. Пожалуй, в «Телефон». Сейчас я набросаю вам текст.
Уэллс написал несколько слов на листе и протянул мне. Я взглянул на текст, не увидел ничего интересного. Какая-то нелепица, но потом вчитался и понял, что в тексте заключен скрытый смысл, который понятен только посвящённому.
Уэллс заметил мою заинтересованность:
- Это послание Чарльзу Строссу. Я предлагаю ему на время залечь на дно в «Стрекозе». Если конечно, он все еще читает «Телефон», как раньше, и все еще является самим собой, что может быть уже давно не так.
- Вы думаете, Чарльз изменился? – уточнил я.
- Кто знает, какие повреждения ему нанес оборотень? И как на него подействовала постоянная невидимость, в которой он пребывает без моего препарата. Быть может, он уже давно не Чарльз Стросс, а другой человек с другими ценностями и стремлениями. Он мог переродиться. Когда мы вернемся, надо приложить все усилия к тому, чтобы найти его. Потому что если на улицах Лондона перерожденный человек-невидимка, то это может быть худшей проблемой, нежели чем Потрошитель, который также остается головной болью полиции, пускай она еще об этом не догадывается.
Я сказал, что исполню все. И Уэллс отпустил меня.
Я отправил курьера к Двуглавому, потом позвонил в «Телефон» и продиктовал объявление. Квитанцию на оплату попросил прислать на квартиру Уэллса.
Я позвонил Вертокрылу, и он приехал за мной. Всю дорогу до Бейкер-стрит я провел в молчании. Когда мы вошли в дом, я сказал Герману, чтобы он приготовился к долгому путешествию, полному опасностей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге