Удравший с апокалипсиса. О сложности засолки лесных грибов на орбите Юпитера

Часть первая: чужие вещи. Глава 1

Текущий статус: функционал отключен или заблокирован.

Место наблюдения:

Усадьба.

Василиса Сергеевна поправила плед на коленях и попыталась распрямиться, но спина не позволила. Дело это понятное — с тем, что боль в спине останется до конца ее дней, она уже смирилась. Смириться можно со всем, даже с тем, что ей попросту суждено превратится обычную горбунью. Потому было даже к лучшему, что от мужа не было и не будет вестей. С этим фактом Василиса смирилась уже лет пять как. Детишек Бог послал и ладно. Жаль только, что смерть к рукам не прибрала лишь двоих. К жизни осталось пригодно только гостевое крыло усадьбы, но и то — грех жаловаться. Жаловаться грех. После тридцати двух лет жизни Василиса это прекрасно понимала. Понимала и то, что, видимо, такая ранняя и болезненная старость — что-то семейное. Дед, герой войны с Турками, так в двадцать семь отдал Богу душу. Понимала и то, что последние ее кредиторы, как оказалось люди на руку не чистые, так просто не оставят всё растущие процентами займы.

Не понимала она только одного — за что недужный склад тела передался ее детям. Но это бессильная тоска сейчас откатилась на второй план. Ведь сегодня помимо обычных кредиторов явился какой-то хлыщ.

— Марфа! — позвала она дворовую девку. Впрочем, какую еще “девку”? В сорок пять годков эта клуша, хоть и раздалась в ширь, а выглядела румяной, здоровой, крепкой.

Глянув в еще не совсем непроглядную темноту за окном, Василиса Сергеевна даже потянулась к лучине, чтобы запалить ее, а свечу оставить на потом (раз уже вряд ли притронется к чтению), но передумала.

— Что хотели, барыня? — спросила вошедшая девка и неодобрительно покосилась на горящую без толку свечу: ведь Василиса не смогла придаться этим вечером чтению или рукоделию, а по такому случаю можно было ограничиться и лучиной.

— Слышала я звук со двора. Проверь, пожалуйста, что-то не спокойно мне.

— Так пес не лает, значит, никто там и не залез, — отмахнулась она.

— Твоя правда. Только ты всё ж-таки проверь, — нахмурилась Василиса Сергеевна.

— Мне ж еще сметану бить и бить. К завтрашней ярмарке не управлюсь, — заканючила девка.

— А и не надо завтра на ярмарку.

— Так что ж это вы, барыня? Сразу и не надо. По поводу того асессора переживаете?

— Честно скажу, по секрету скажу, переживаю. Дурной он какой-то и не асессор, — призналась Василиса, — ну скажи на милость, пришел эдакий франт. Платье на нем ладное, европейское, хоть и странноватое, но, видать по моде заграничной, раз так ладно скроено. О модах современных вести до нас не скоро доходят. Точно не для Руси-матушки, в такой-то сезон. Белое и…

Помещица покачала головой, заново прокручивая в уме первую встречу:

— ...но туфли каковы? А так ведь… он ведь пешим ходом до усадьбы пришел. По осени-то. Меня муж мой…

Скепсис скользнул при этих словах по лицу Марфы, но тут же был изгнан нервным жестом старушки.

— …муж мой как-то описывал мне, прости Господи, сутенеров французских, — продолжила помещица, — у них особым шиком было затащить какую-то обедневшую дворянку русскую на работу паскудную.

— Да что вы говорите-то такое, барыня?! — с упреком сказала Марфа.

— А вот и говорю, что предостерегал меня муж мой… и не кривись! Предостерегал от таких господ. Ткань платья-то его явно не из простых. Даже не видела я такой прежде. И после прогулки, до нашего-то имения, туфли-то чисты, токмо что не сияют!

— Да, барыня, — возразила Марфа, — простите, что так говорю, но не в таком вы здоровьи, чтобы вас даже во французский срамной полон загонять. Хотя леший их нечистых знает, какой разврат у них в модах…

— Не про себя волнуюсь. Про Аринушку и про Митю, — покачала головой Василиса, — очень уж тот мужчина сподобные речи рассуждал. И с акцентом странным, не французским, не немецким.

— Да не очень-то сподобные, барыня. Уж получше, чем те ростовщики клятые. Те ж и до угроз уже доходят! Только вашими стараниями имение стоит! Вы, барыня, иной раз на них так зыркнете, что они и отползают, как гады болотны. За стойкостью вашей, барыня, тут и остаюсь, — попыталась успокоить Марфа.

— Это что ж ты такое имеешь в виду? — нахмурилась она.

— То и имею, барыня: лучше я буду единственной дворовой у барыни, которая не тиранит и держится за поместье, чем пойду десятой девкой к помещикам, какие меня сразу по нескольку раз оприходуют. А еще за смиренье ваше. Вы, барыня, не стесняшися, супротив принятых порядков: и кормилицей, и нянькой своим дитяткам ущербным стали. Такое сми…

— Не смей их ущербными называть. Они дети мужа моего, героического офицера, наградами и дарованным дворянством титулом отмеченного, — холодно перебила Василиса.

— Так не со зла же, барыня. Как есть — болезные они от рождения. Не дурными же я их назвала? Богоугодное же дело за калечными детьми так присматривать. И за то вас отдельно уважаю. И каждый день за дитяток ваших молюсь. Да и вы, барыня, простите, что с советом суюсь, молитесь чаще, а то вы только утром и веч…

— Не о том сейчас речь, — жестко оборвала Василиса Сергеевна, — я уж за детей своих и к старцам паломничала, а толку — что? Не о том теперь думать надо. Сейчас. Сейчас же сходи и проверь, не заявился ли этот франт к нам на двор или дружки его. Вот прямо сейчас и сходи.

Подождав, пока Марфа выйдет, она с трудом поднялась со стула, с еще большим трудом встала на колени перед образами и согнулась в молитве. Пойти и навестить своего Митю в горячке, она не могла, могла только молиться. Схоронить уже третьего ребенка она не боялась. Боялась она другого — повторявшихся моментов просветления, когда умирающие дитятки на минуту-другую приходили в себя и смотрели на нее, то ли с изумлением, то ли с просьбой. У них спадал жар, они тянулись к ней с какой-то надеждой, ожидая чего-то, чего она дать не могла.

* * *

Закончив с пререканиями, Марфа вышла в коридор и проследовала к выходу из усадьбы. Болезная помещица, честно говоря, вызывала у нее всё больше жалость и какие-то смутные неприязненные чувства. Но Марфа не совсем врала, когда говорила о том, что уважает эту кошелку за смирение и за оставшийся норов — каким-то чудесным образом барыня сдерживала натиск кредиторов. Правда, вечные причитания барыни про своего “мужа” вызывали бурю чувств. Марфа видела этого “мужа” лишь пару раз, и при виде его испытала только оторопь и страх. Он выглядел диким зверем в самом плохом смысле. Явись такой помещик управлять усадьбой, пролились бы реки крови. Это, конечно, если бы в имении осталось достаточно крепостных. А раз из крепостных, по сути, осталось только парочка дворовых (Макар и, собственно, она сама), то первой жертвой могла бы стать именно Марфа. Насколько было известно от Макара-распорядителя-конюха-камергера, горе-муженька барыни теперь уже не было среди живых. Но хозяйке поместья об этом пока никто официально не докладывал. Да и дело ли слухи докладывать? Марфа надеялась на то, что государство Российское (или дядюшка помещицы, отправлявший деньги на содержание), скоро выкупят обросший долгами клочок имения — ведь не пышущая здоровьем барыня должна была приставиться довольно скоро. А там уж — как Бог даст.

Марфа вышла из помещичьего дома и огляделась. Макаров пес не издавал ни звука, да и в остальном было довольно тихо. Никакие разбойники или воры во двор не пробрались.

Отогнав прошлые мысли, Марфа вернулась к недавно услышанному.

Всё-таки барыня была барыней. Да еще и не побрезговала воспитывать своих ущербных деток, которым бы в обычной деревне или городе просто шею бы передавили, чтоб не мучились — но барыня грех на душу не взяла, а смиренно несла тяжелую ношу, без помощи нянек и кормилиц (за неимением оных). Подобных высот смирения от бар не увидишь, да и не дождешься, потому нельзя было предавать Василису. И на блажь всякую, вроде просьбы проверить двор, стоило честно отозваться и исполнить. И, раз не понравился барыне тот столичный асессор, то надо и самой задуматься.

— Хотя с чего она так взволновалась? — проговорила вслух Марфа, — господин тот... как асессор или как ревизор себя вел, но так при нем девчушка была, значит, не по службе. Потому и думать не о чем.

Марфа вспомнила короткую встречу с асессором и его спутницей. В принципе, девушка была довольно мала ростом и с очень холеным, как будто фарфоровым, лицом — прямо-таки как голландская статуэтка за стеклом дорогой лавки, какую она видела как-то в детстве. Но эта госпожа выглядела даже более нежной, невинной и ранимой.

— И называл он ее… как он назвал ее? “Мой телохранитель”. Ну ясное дело — только таким девушкам и хранить тела таких щеголей… — сказала она вслух, пытаясь своим голосом отстранить сомнения.

После честного обхода двора усадьбы не обнаружилось никого.

Но несуразность просьбы барыни, побоявшейся, что история с визитом этого асессора может дойти до появления бандитов, никак не шла из головы.

— А ведь правда, — сказала себе Марфа, — с чего такому навещать барыню? Пусть она и из знатных, только голытьба сущая.

В голове всплыло иностранное слово “импресарио”.

— Не в бордель продать он хочет, а в цирк уродцев. И не барыню… а деток ее. Старшая-то вообще срам, от манер ходьбы-то еёйной сама иногда со смеху чуть не покатываюсь.

С одной стороны, такое будущее показалось Марфе даже неплохим — по крайней мере детки города разные увидят, да честных людей посмешат. Но с другой — барыне уж точно не понравится. И с этим надо было что-то делать.

Глава 2. Отбытие.

Около полудня следующего дня, примерно в оговоренное время, мужчина позвонил в английский колокольчик у двери. Звук у него был приятный. Василиса Сергеевна ждала уже не менее часа, но не подала знака. Нельзя было дать понять о собственной взволнованности. Правда, открыть, спустя полминуты, пришлось самостоятельно. Марфа следила за Митей, которому ночью стало хуже. Арина же пока дремала.

Василиса открыла дверь.

Поодаль от гостя неловко переступала в осенней грязи (в которую давно превратилась некогда засыпанная каменной крошкой парадная дорожка) высокая худая девочка лет шестнадцати, которую она уже мельком видела. Ее широкое, кружевное, легкомысленное платье было еще более белым, чем костюм спутника. Она красовалась пышной юбочкой, чепцом и прочими атрибутами, свидетельствующими одновременно и о роли служанки, и о том, что она — явно из богатой семьи.

А вот еще дальше во дворе стояла троица незнакомых молодых людей, одетых, вроде бы, по английской моде и тоже в светлое.

Сняв свою широкополую шляпу (уж точно не английской моды), гость улыбнулся Василисе Сергеевне и коротко поприветствовал ее. Краем глаза она заметила, как вытянулся Макар, впустивший и сопроводивший гостя до парадного входа в здание. Мужичок отчего-то был чем-то доволен. А вот сама хозяйка — нет. Василиса была, как на иголках.

— Никита Тереньтевич, рада вас видеть в добром здравии, — поприветствовала хозяйка.

Мужчина непонимающе покосился на нее, как будто прозвучало нечто обидное, но быстро переменил выражение лица.

Не переступив порога усадьбы, мужчина поклонился:

— Благодарю вас, Василиса Сергеевна.

Вдруг к нему подбежала Марфа:

— Ох, ваше благородие, простите, вчерась-то погода была пасмурная, не разглядеть вас, ваше благородие. Стать-то, да волосы-то ваши золотые…

— Мне… очень приятно, — спокойным жестким голосом перебил он, — что вы стараетесь выстроить какие-то свои укрепления, чтобы не дать офицерской жене, вашей барыне, пасть жертвой махинаций. Мне действительно приятно ваше старание. Только вот я пришел к вашей барыне за другим.

— Марфа, — вскрикнула, дав петуха, Василиса Сергеевна, — не смущай нашего гостя!

— Я пришел не с добрыми намереньями, — тихо, почти шепотом, сказал он, — но мои намеренья точно не опорочат вашу хозяйку. Понятно?

Он переступил порог и протянул вынутую из-за пазухи бумажку:

— Вот документ. Заверенный в столице губернии, как и обещал вчера, — он поднес бумагу помещице.

Наступила тишина, пока Василиса пыталась вчитаться в содержимое.

— Я не давала своего согласия, — выдавила она.

— Вы дали свое согласие.

В покрытом текстом листке было лишь две бреши — место для подписи недографини Василисы и место для обозначения суммы выплаченного долга.

— Стойте, — вздрогнула она, запнувшись на одной из строчек, — но торговля не чеканным золотом требует налоговых сборов! Прямые расчеты им запрещены. Даже если я поверю в то, что вы внесете такую непомерную сумму, то…

— Я перепроверил, — пожал он плечами, — золото, не переплавленное в деньги на монетном дворе, нельзя использовать для расчетов, но для заключения таких договоров можно обойтись и так, если добавлен процент под государственный сбор. Ссылка на действующий указ находится в тексте договора. Более того, сумма взыскиваемых с вас долгов столь велика, что те чиновничьи морды, что попытаются опротестовать настолько щедрый взнос в казну, соответствующий обмену благородного металла на монеты, сами того не зная, попадут на каторгу. Есть такой закон со времен Екатерины Великой. В этом нет ничего.

— Невозможно! Подождите, — Василиса Сергеевна пыталась взять себя в руки, — даже если вы готовы устраивать судебные тяжбы, я не поверю, что вы делаете это по доброте душевной. Мой муж… мой муж…

— Вы правы, — улыбнулся он, — у меня есть интерес. Но только вы сейчас не в том положении, чтобы диктовать мне условия. Просто подпишите бумагу. Дальше мои… рабы… доделают всё требуемое.

— Либо ты сейчас же огласишь твой скрытый интерес, либо я… хоть на каторгу отправлюсь и титула лишусь, но подписывать не буду, — окончательно взяв себя в руки, пророкотала Василиса.

Марфа перекрестилась. И от меньшего кредиторы барыни раньше поджимали хвосты, гнули спины и отступали, оглядываясь по сторонам.

— Я могу намекнуть, но не при слугах, — спокойно ответил хлыщ, сделав короткий кивок в сторону Макара и Марфы. А тон его был скорее довольным.

— М-маменька, кто здесь? — из дверей показалась немного заспанная обеспокоенная Арина.

— И не при детях, — добавил хлыщ, вежливо кивнув Арине, — моё почтение.

— Никуда я с этого места не двинусь. Сам подойди и скажи тихо, — взвилась Василиса, — раз страшишься прилюдно сказать. У меня больше нет тайн, чтоб от своих детей и слуг скрывать. И своих слуг я рабами не называю!

Василиса метнула короткий взгляд на спутницу мужчины, которую он, по сути, назвал рабыней. Уж девица в таких дорогих кружевах должна была отреагировать на такой моветон. Но та продолжила стоять так, как будто ничего не произошло. Глаза — вниз, голова чуть повернута к господину.

В выстроенных логических построениях Василисы Сергеевны все было просто — неизвестный странный меценат, решивший выплатить долги и уладить дела, взамен на то, что всё её семейство полгода-год поживет у него в усадьбе — такое предложение отвергать было нельзя. Но вот чувства кричали об обратном. А уж после его ремарки про “скрытый интерес”, ни на йоту не хотелось поддаваться его предложению. К тому же, Арина — доченька вдумчивая, опасливая — тоже с большой настороженностью отнеслась к странному визитеру.

С другой стороны был переданный им документ, где он явно, не допуская двойных трактовок обещал закрытие долгов.

Через некоторое время, в течение которого Василиса Сергеевна пыталась тщательно сохранить выражение лица, он прильнул к ее уху.

Он нашептал примерно то же самое, что и раньше. Отличие было в одном — отбытие в его усадьбу — сегодняшним вечером, а об остатках поместья он прикажет позаботиться своим рабам.

Снова этот эпитет. Рабы — либо божьи, либо в пленении у басурман. Иного не дано.

— …и куда же… отбывать? — помедлив, спросила помещица, снова взяв себя в руки.

— Сначала мы поднимемся на борт моего корабля, который доставит нас в... в это мое нынешнее пристанище. Вынужден настаивать устроить это уже сегодня. К вечеру вы должны управиться. Распорядитесь собрать самые нужные вещи на заднем дворе, мои рабы доставят их следом.

— И в том… — запнулась и пошатнулась помещица, — что ты сказал, нет двойного смысла? Господом поклянись.

— Маменька, а вдруг он из этих… статский… — попыталась вмешаться Арина.

— Не “статский” я, барышня, — улыбнулся дочке щеголь, блеснув серебряной вышивкой платья и сделав что-то вроде реверанса, — я — обычная чернь без бумажек, титула, денег и рода. А досточтимая маменька ваша уже должна была прекрасно понять, есть ли двойной смысл в том, что я ей поведал. Уверяю, ваша маменька уже все поняла. Ее просьба состояла в другом: в том, чтобы я поклялся господом нашим Иисусом, допускаю, Христом.

— Хорошо, — повысила голос Василиса, хотя, кажется, уже слабо держалась на ногах от нервов, — к вечеру соберемся. Но клянись, что не отдашь имение, в наше отсутствие, этим ростовщикам с большой дороги!

— Приложу все усилия, — поклонился он, — это моё слово.

* * *

Вечер.

— Вы знаете, что моим детям не показаны прогулки? — ледяным тоном сказала Василиса Сергеевна, дрожащей рукой сжимая мужскую трость.

Вообще не только трость, но и другие личные вещи, собранные Ариной и дворней для отправления выглядели как-то глупо. Тяжелый багаж был собран не во дворе, а в старом амбаре, откуда незнакомец обещал забрать его позже. Процессия из нескольких фигур, медленно шла по раскисшим дорогам. Когда выяснилось, что у незнакомца не было припасено с собой ни телег, ни даже двуколки, Макар вручил Василисе Сергеевне старую трость ее деда, чтобы не оступиться по дороге.

Марфа и Макар остались за воротами. И тут же, прямо за воротами усадьбы, за ними поплелись зеваки, которых становилось всё больше.

Завернутый в одеяло Митя был вручен одному из слуг незнакомца. Тонкий, без перчаток, с идеальным маникюром. Это наблюдение сильно ударило Василису Сергеевну — ее несчастный болезный малыш на фоне тонкого юноши в идеально сидящем костюме дворецкого, казался грязью, завернутой в плебейское домотканое шерстяное одеяло. Ровные холёные пальцы, без единого мозоля поддерживали сверток с задыхающимся в горячке мальчиком. От слуги не исходило ни единого дурного запаха, как будто он принимал ванны трижды в день. Почему-то было ужасно обидно, хотелось вырвать ребенка своими заскорузлыми руками, нести самой, но Василиса Сергеевна сдержалась.

Всё действо выглядело, как конвой арестантов или цирковая процессия. Причем не только в её глазах, но и в глазах собравшихся бездельников.

Откуда только они собрались?

За пешей процессией вереницей следовали местные жители и малышня. Старшие обсуждали, что бывшую барыню провожают в острог, другие не соглашались — дескать не за что, она ничего и не сделала, иные вспоминали покойного мужа и утверждали, что не в острог, а для допроса конвоируют, чтобы за злодейства мужа свидетельствовать.

Василиса Сергеевна, как могла, старалась сохранить независимый вид.

Правда, после нескольких десятков саженей, Никита Терентьевич чуть качнул головой и парочка замыкающих слуг — таких же холеных тонких юношей, вряд ли когда либо поднимавших что-то тяжелее гусиного пера, — вдруг развернулись к зевакам. С лязгом в руках каждого появились короткие металлические стержни, вроде дубинок.

Гул пересуд и даже смех ребятни мгновенно стих.

Василиса Сергеевна тайком перекрестилась, глядя на его слуг, вдруг хищно сгорбившихся и расставивших ноги. Они перестали казаться простыми разодетыми сопровождающими.

Василиса опустила взор. Бежать было поздно. Причем еще до встречи с незнакомцем, называвшим себя Никитой.

Он точно был иностранцем — говорил с акцентом, акал, пропускал ер в окончаниях слов, не тянул слоги с ерь, да и вокабуляр имел сомнительный. Значит, не из императорских служб пришел по ее душу за мужнины грехи. Но и на заграничного осведомителя похож он не был.

— Ладно, только бы Митя побыстрее отмучился, — шепотом попросила она.

Судьба сама распорядилась так, чтобы Митеньку сейчас несли другие люди. Графиня уже на прошлой неделе пригласила попа отпеть своего сына, когда поняла, что это тот самый жар — ведь простудами, кишечными коликами и инфлюэнцами ни она, ни дети ее не болели. Хоть ей и было больно, что умирать он будет в руках чужих слуг, а не в ее собственных, но Василиса Сергеевна смирилась со своей слабостью — она больше не могла видеть этого.

Отвлекшись от горестных мыслей, Василиса огляделась и неосознанно снова нашла глазами Митю в руках одного из слуг. Хотя сейчас она вспомнила совсем о другом.

— О вашем сыне позаботятся, — заметил Никита, — кстати, ему ведь девять лет от роду, я не путаю?

— Одиннадцать, — строго поправила Арина, подступив ближе. Она всю дорогу молчала (даже во время причитаний Марфы и Макара молчала), поэтому ее замечание прозвучало весомо.

Василиса Сергеевна снова огляделась, подтверждая подозрения:

— Простите, но река. Вы же утверждали, что мы сперва погрузимся на ваш корабль. Мы в другую сторону от реки идем! А моим детям… Арине…

— Мы скоро дойдем до экипажа, прошу извинить, что пришлось преодолеть столь долгий путь пешком, — снова поклонился он, остановившись.

— Да, Арине лекари не рекомендовали прогулки. У нее суставы… не только рук, но и ног… — поняв, что сболтнула лишнего, она обхватила Арину руками. Не важно, что ее дочка годится разве что для цирка уродцев, раз у нее ни одного здорового сустава. Никита не должен был позволить себе колкость в отношении Арины, если ее обнять и показать связь (пусть и обедневшей, но дворянки, графини!) с дочерью. И, главное, Арина не взорвется оскорблениями в ответ.

Наступила тишина.

Василиса Сергеевна краем глаза заметила спокойные выражения лиц идеально красивых слуг незнакомца, их спокойные позы — они тоже остановились.

— Нам осталось самая малость. Экипаж вон там, — он указал на заваленную ветками и прикрытую дерюгой горку поодаль от дороги.

— Лжёт он всё, маменька, — едва слышно сказала Арина, когда он двинулся вперед.

Василиса Сергеевна продолжила идти.

— Я слышала, что он долги наши оплатить желал, но не отдавай меня ему взамен. Он не настоящий, — Арина прошептала еще тише.

— Никогда замуж ему тебя не отдам. Не переживай, доченька, — шепнула она.

Сейчас больше всего Василису занимала гора мусора, под которой якобы скрывался экипаж незнакомца. Спрятать за этой грудой можно было даже несколько карет. Но что насчет лошадей? Их запаха здесь не было и в помине.

Слуги откинули дерюгу, скрывавшую лакированную поверхность двери. Она не распахнулась, а отъехала в сторону. Должно быть, по новой столичной или европейской моде. В вечернем свете были плохо заметны наружные детали чрезвычайно громоздкого замаскированного экипажа, окрашенные в темно-коричневый цвет. Но внутри кто-то уже успел запалить фонари — в их свете виднелись пухлые кожаные диваны, блестящие металлом и обитые кожей поверхности.

— Прошу располагаться. Мои рабы позаботятся о вашем комфорте. Митрофан сядет спереди.

Василиса Сергеевна шагнула на обитый чем-то приятным пол и погрузилась на пухлый диван с пологой спинкой. Диван оказался в сотню, нет в бесчисленное количество раз удобнее, чем кресло у генерал-губернатора, в котором ей как-то приходилось сиживать.

Арина, последовавшая ее примеру, посмотрела на нее круглыми от изумления глазами, провалившись в диван рядышком.

“Митрофан сядет спереди.”

— А…

Двое слуг, не спрашивая разрешения, также расположились на тех же диванах напротив. А дверь медленно и неумолимо захлопнулась.

— Моему сыну нужно лежать! — выдавила Василиса, — лекари говорили…

Слуги повернули свои лица к ней. Но на них не читалось ни одной эмоции, кроме умеренного спокойного радушия.

— Пожалуйста, позвольте, — продолжила она, — я хочу держать моего сына на руках. Ведь он…

— Вы обязательно подержите его на руках, — вдруг сказал один из юношей. Его голос был очень спокоен и красив.

— Но….

— Сперва, позвольте угостить вас, — юноша откуда–то, как будто прямо из стены, достал бутылку и фужеры, — помогает от укачивания.

Экипаж тронулся. Он покачивался и его тянуло куда-то в гору, но звуков снаружи почти не было, почему-то где-то тихо и гудела печная труба. Удивительно, как будто и правда в него успели впрячь не меньше, чем шестерку коней — отдельных рывков не чувствовалось. Василиса чуть-чуть успокоилась. Происходящее начало укладываться в голове — оставь незнакомец такой богатый экипаж на виду вечером в здешней глухомани, лихой народ часа через два бы начал бы лезть поживиться — проданная (и затем перепроданная) земля с крестьянами нынче почти не управлялась. Останови Никита богатую карету возле усадьбы, позор бы вышел. А не замаскируй — всё золоченое лихой народ бы отломал.

Хорошо, что хоть от самой усадьбы до города было рукой подать, да польститься в усадьбе было уже почти не на что. А вот выезд на таком необычном лакированном экипаже прямо от ворот усадьбы, приманил бы лиходеев посмотреть, чем таким еще можно разжиться, раз хозяйка позволяет себе эдакое…

Она приняла бокал, как и Арина.

Сделала глоток прозрачной жидкости, оказавшейся прохладной свежайшей лимонной водой.

— Благодарю. Но всё-таки, — сказала Василиса, почувствовав, что дочка невзначай сжала ей локоть, — я требую путешествовать вместе со своим сыном! Что в моей законной просьбе вам не ясно?

— Пусть он отопьёт сначала, — тихо проговорила Арина и вернула свой нетронутый фужер.

Такая фронда, с учетом намека на возможную попытку отравления, спутала Василисе все карты. Она задержала властное движение рукой, сопровождавшее требование, сделав вид, что поправляет мятую седоватую прядь волос, раздумывая, сглаживать ли противостояние, защищаться или поддержать испуганную дочку. Но сидевшие напротив слуги не переменились в лице, а наливавший юноша почтительно взял бокал и выпил. Затем извлек новый фужер и наполнил его, а затем передал Арине.

Было невозможно смотреть, как испуганно подрагивающая кривая, мосластая рука дочери принимает фужер из его идеальных пальцев. Поражение, унижение. Поэтому Василиса перехватила его и вручила ей сама:

— Надеюсь, вы понимаете, что… — Василиса смерила взглядом слуг, — что…

— Ваша дочь выразила правильный скепсис, принимая напитки от незнакомцев, — помог ей юноша, — что же до вашего сына…

— Мне нужно быть с ним. Если его жар станет невыносим, я захватила с собой морфий. Я научена в том, сколько именно давать, чтобы облегчить его… — Василиса не смогла договорить. Сказать вслух то, что, возможно, очень скоро он, как и двое других детей до этого, отдаст душу, не получалось.

Юноша начал говорить что-то успокоительное, но силы пререкаться и требовать что-то оставили ее. Полностью откинувшись на мягкую спинку дивана, она прикрыла глаза. А, спустя некоторое время, почувствовала, что Арина перестала сжимать ее локоть. Повернув голову, она заметила, что дочка уснула. Это не вызвало никаких эмоций, кроме того, что вспомнилось, что ей и самой очень хочется спать.

* * *

Паренька сгрузили на кресло спереди.

Проследив за опасливым поведением пассажиров, мужчина сел на свое место.

Двери были закрыты, всё было готово.

— Здравствуйте, Митя, — тихо сказал он утопавшему в кресле, тяжело дышащему, потеющему мальцу, — это наша первая личная встреча, но я уже многое знаю о вас и возлагаю некоторые надежды.

— М… мне сестра сказала ни в коем случае с вами не говорить, — выдавил он, приходя в себя.

Тайком введенных простых жаропонижающих пока хватило.

Он уже бегал глазами по скудной приборной панели.

— Отличная идея, — кивнул мужчина, — тогда будем молчать. В салоне стёкла я затемнил, но ты сможешь смотреть наружу. На этом экипаже, как я уже говорил, мы сейчас отправимся к моему кораблю.

Зашумели двигатели, машина плавно оторвалась от земли и поплыла к краю поляны.

— Но река же в другой стороне? — тихо шепнул Митя. Удивительно, но, оказывается, он смог сориентироваться на местности, даже когда его несли еще в полубессознательном состоянии.

— А мой корабль не по рекам плавает, а по воздуху, — улыбнулся мужчина, — вы не поверите, если не увидите, поэтому я и не говорил.

Машина тихо набрала скорость, сбрасывая с себя маскирующие тряпки и валежник, а затем плавно начала набирать высоту.

Некоторое время Митя выдавал тихие междометия.

— Тщщ… — предостерёг пилот, — пока давайте сидеть тихо. Наораться и набеситься в облаках дам вам в свое время. Да и от мамы с сестрой скрывать не буду. Но пока молчите и не говорите со мной, как ваша разумная сестрица желала.

Спустя несколько минут, машина плавно вышла на нужную высоту. Вдали над облаками уже был едва заметен толстенький силуэт. Он приближался

— Э… э… то…. — донеслось с места второго пилота.

— Это мой кораблик.

— У него пасть! Как у библейского кита! — сдавленным шепотом не согласился Митя.

— Не, это что-то вроде пристани.

— Он же… целая крепость… меж облаков… Из стали!

— Что вы, совсем не из стали, — довольно улыбнулся Никита, — из куда более удобных материалов.

Малюсенькая машинка сиротливо вошла в пространство закрывающегося шлюза, в котором плавно зажглись огни освещения, потом миновала вторую створку (поменьше) и пристыковалась к рельсам.

В доке уже стояло несколько единиц команды. Все в костюмах, более-менее подогнанных по местным обычаям и модам.

В этом аспекте даже распоряжаться не пришлось.

— Добро пожаловать на борт, дорогой гость, — улыбнулся Никита.

— А… — малыша ощутимо трясло, но уже не от горячки, — а… господин, с которым нельзя говорить…

— Зови “Никитой” и на “ты”.

— Никита, можно еще?!

— Покататься? Спрошу у вашей матушки.

— Вы… ты…

Вместо ответа он каким-то непонятным образом нашел нужный рычаг, открыл дверь и чуть не вывалился наружу:

— Я очень-очень ее попрошу!

* * *

Василиса Сергеевна очнулась от тихих слов слуги, обращавшегося к ней.

Быстро метнув взгляд на вяло просыпавшуюся Арину, она прислушалась к словам:

— Мы прибыли на борт, вы задремали.

Вспомнив всё, Василиса мысленно сжалась в ужасе. Но тело не ломило от долгого сна, да и вспотеть она не успела, так что вряд ли слуги подмешали снотворное — бодрость и приподнятые ощущения говорили, скорее, о том, что нервность уменьшилась от короткой дрёмы. Всё же:

— Вы что-то подмешали? В эту воду?...! — резко спросила она слугу, но ни он, ни его коллега снова не изменили выражения лиц:

— Легкое средство от тошноты, годящееся от качки и от нервной тошноты, о чем вас своевременно предупредил. Вызывать дрёму не намеревался. Дорога до корабля была коротка. Но вы были слишком уставши, поэтому я не решился препятствовать вашему сну. Но теперь мы прибыли. Экипаж погружен на корабль. Прошу вас, — он открыл сползшую вбок дверь. Снаружи ударил яркий свет.

— Арина? Как ты, доченька? — тихо спросила она.

В проеме двери показался Никита Терентьевич собственной персоной. А рядом с ним Митя, с совершенно круглыми глазами. На своих собственных неладных ножках.

— Митенька! Тебе нельзя вставать! С жаром врачи не велели! — задыхаясь, проговорила Василиса. Возможно, это был как раз один из тех моментов предсмертного просветления.

Никита кивнул и повернул голову, после чего к мальчику тут же подскочила какая-то юная служанка, облаченная в смесь военно-морской формы и кружев. Она тут же взяла чуть сопротивляющегося Митю на руки.

— Добро пожаловать на борт моего корабля, — поклонился Никита пассажирам.

— Митенька, как ты себя чувствуешь? Ты меня слышишь? — взмолилась Василиса.

— Да. Я… Я весь… я не знаю, как себя чувствую, — сдавленно отозвался тот, — господин, с которым нельзя говорить, попросил вам пока не рассказывать, маменька, но можно мне еще прокатиться? Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста!

Не видя ничего вокруг, Василиса вышла наружу и прикоснулась к нему. Жара больше не было, но он весь дрожал. Правда, впервые, ее умирающий ребенок мог сказать то, чего от нее хочет.

— Маменька, — прошептала снова сдавившая ее локоть Арина, — нельзя верить.

— Вы правы, Арина, — мужчина каким-то чудом услышал этот шепот, хотя повсюду вокруг (если задуматься) слышался какой-то низкий рокот. Говорил он четко и весомо — без издевки, но Василиса смотрела на сына — единственного наследника:

— Если нужно, благословляю тебя. И попроси на небесах от меня прощения у своих братьев, хорошо? — тихо попросила она.

Служанка, державшая Митю, отступила:

— Вас проводят в каюты. Позже доставят ваши вещи.

Глава 3. Взлет.

Остаток семейства проследовал к каютам.

Митя запрыгнул в кабину тотчас, как открылась дверь второго пилота.

— Приказывайте ему открываться! — он указал на створку шлюза сбоку.

— Ладно, можешь обращаться на “вы”, если так удобнее, — криво улыбнулся Никита, садясь на место первого пилота, — сейчас док откроют.

Яркая полоска прочертила задраенный металл гермозатвора и ворота открылись вновь. Затем медленно открылась “пасть” основного шлюза.

— Уже ночь? — протянул Митя, увидев звезды над подернувшимися мглой облаками. За пределами шлюза (да и после яркого освещения дока почти ничего не было видно).

— Солнце вон там село, — указал Никита в сторону, — можем слетать. Давайте, заползайте ко мне на колени.

Хихикнув от слова “заползайте”, Митя забрался на колени и обхватил штурвал, подражая недавно увиденным движениям.

Немного брезгливо взяв штурвал поверх его кривых неровных пальцев, Никита, удержал машину, чтобы не шатало в воздухе.

Митя притих, вращая головой по сторонам.

— Теперь я поддам газу, — сказал Никита и рванул вперед, на запад.

— Оно… — спустя несколько минут ощупываний и подергиваний штурвала, — этот железный экипаж меня слушается, ведь правда?

— Пока давайте аккуратнее… не дергайте штурвал… — посерьезнел Никита из-за нескольких последовавших рывков машины, — эта штука называется штурвалом. Дергать нельзя, вернее, можно, но только, когда уверен.

— Понимаю… понимаю… как сбруя у скакуна, меня папа успел поучить. Но это же… прямо как железный дракон?! Да?!

Никита промолчал, задумчиво покачав головой.

— Закат! Я вижу закат! Мы догнали закат! — Митю снова начало трясти. Вдали показалось зарево, — а можно быстрее?! Хочу догнать солнце! Хочу догнать солнце!

Глянув на панель, Никита прибавил ускорения.

— Быстрее, можно ли быстрее?

Двигатели перешли на глухой вой.

— Облака вокруг несутся! Солнце! Можно быстрее?! — совсем уж неприлично заорал Митя.

Вой стал усиливаться.

— Я первый! Я первый догнал вчерашний вечер! Я вижу вчерашний вечер! — чуть не сорвав голос орал малой, — а можно быстрее?! Неужели можно еще быстрее?!

Вой двигателей сменился грохотом.

— А! Мы горим! Горим!

За стеклами кабины расцвела плазма ударной волны. Никите стоило некоторых усилий удержать штурвал от поспешных действий малого.

— Мы не горим, просто так быстро врезаемся в воздух, что он начинает плавиться. Это называется плазма, — объяснил пилот, махнув рукой в сторону сияющего ореола, — сейчас сброшу скорость и назад. Перед тем, как развернемся, можешь сам попробовать себя в управлении.

* * *

Спустя 20 минут.

— Я так и чувствовала, что Митеньке совсем плохо станет. Он очень плохо поездки переносит! — “графиня” сумела-таки снова вторгнуться в док, где застала Никиту в наряде обблеванном Митей. Сам же Митя покачивался рядом, с осоловелой мечтательной улыбкой на лице, лишенном каких-либо мирских забот. Редкие спазмы рвоты никак не мешали этому состоянию. Никита имел вид довольно болезненный.

— Уж простите его, — продолжила Василиса, — вижу, вам дурно стало от того, что мой сын и вид такой неприглядный имеет, да еще на вас… отторгнул.

— Дха… нет… — выдавил Никита, пошатываясь сам, — просто решил подпустить вашего достойного сына к управлению… кх… экипажем допустить, баловства ради. Ну, не сдержал он обед, обгадил им меня, да и ладно. Ничьей вины в этом нет.

— Уж простите меня, дурную. Но присмерти сыночек мой. Хотела волю его предсмертную исполнить хоть как-то…

— Стоп! — Никита поднял руку и продолжил строгим голосом, — об этом, пожалуйста, не шутите даже.

— Ма… мм… — выдавил Митя, сфокусировав взгляд на ней, но не договорил и снова согнулся в рвотном позыве.

— Так, — обернулся Никита к стоявшему поодаль слуге, — ходовую часть машинки разобрать и проверить. Наш юный гость сейчас на нашем экипаже такие пируэты закладывал, что меня до сих пор мутит. Нужен анализ, как ему при этом удалось не повредить управляющие контуры и не вырвать все аэродинамические компенсаторы. Я следил за тем, что он вытворял, но не понял. Проверьте и разберитесь.

— Мой сын не мог сломать ваш экипаж, — встрепенулась Василиса, — я ему сызмальства…

— В этом-то и дело. Ладно, мои рабы разберутся, — остановил ее Никита.

* * *

Ранним утром следующего дня.

— Как ты, свет мой, — тихо обратилась Василиса к дочери Арине, сидя за накрытым столом. Слуг хлыща, которых он называл рабами, удалось прогнать простой просьбой оставить их наедине на время завтрака.

— Я и не думала, что бывают такие прекрасные кровати. И эти чудесные приспособления для утреннего умывания… — пробормотала Арина.

— Не теряй голову. Ясно тебе?

— Я и не теряю, я знаю, что он нас не по доброте душевной приютил, — хмуро ответила Арина.

— А ты, сыночек? — обратилась Василиса к малышу.

— Мне все равно, — буркнул он, поедая овсянку.

— Тебе до сих пор неможется? Я так и знала, что надо было настоять, чтобы ты ехал в нашем купе этого экипажа, — стала сокрушаться Василиса.

— Нет, мне пока все равно. Потому что сестра не решила, — прожевав, снова буркнул он, — когда она решит, тогда мне будет резон — соглашаться или нет. А вы, маменька, простите, но я сперва с Аринушкой посоветуюсь. Сперва она, потом вы. Ваше слово, маменька, мне главное, но ее — первое.

— Тебя не мутит больше, сынок? — спросила Василиса Сергеевна.

— Нет. … И вообще, не мутило и не тошнило меня! Из брюха просто содержимое выдавило, когда я экипаж слишком крепко поворачивал. Мне господин Никита… не запомнил, как отчество господина… когда он мне дал управлять, перестарался я, — скомкано признался он.

— Это ж что ж после такого с конями стало? — Василиса прикрыла рот рукой.

— Про коней не скажу, — он отвел взгляд, — но сам Никита был, кажется, доволен. Кажется, он сам так куражиться любит.

— Значит так, — аккуратно хлопнула Василиса рукой по столу, тихо и внимательно оглядела она своих болезных отпрысков, — ежели он такой самодур, что экипажи свои ломать готов и конями жертвовать, всем быть начеку. Для мужчин, что даже хорошего коня загнать любят, и жизни женщин и детей не в счет! Да и не видела я, чтобы он крестился!

— Коней он не загонял, — тихонько возразил Митя.

На некоторое время повисла тишина.

— Рассвет, — внезапно оповестила девушка, появившаяся у дверей. По виду — та, что приходила вместе с Никитой еще вчера и позавчера, — позвольте пригласить вас на внешнюю палубу.

— Я сейчас, — тихо сказала Василиса, помогая Мите слезть со стула. Затем (поддерживая вихляющуюся Арину), она сгорбилась еще сильнее и заковыляла за этой куколкой-горничной, посланной за ними. Проветриться не хотелось — в воздухе не было ни плесени, ни затхлости.

— Доброе утро, Василиса Сергеевна, — произнес Никита, внезапно выбежавший из-за угла, — можно вас на пару слов? Но сперва...

Он обернулся к горничной.

Некоторое время они смотрели друг на друга и от их взглядов чуть ли не искрился воздух.

— Хорошо, кивнула она, но тогда исход будет, как в прошлый раз, — сказала горничная и развернулась к семейству, — я приняла поспешное решение показать вам внешнюю палубу, потому что на рассвете там очень красиво.

— Но сейчас снаружи непогода, — веско сказал он, — поэтому как-нибудь потом.

* * *

Спустя примерно сутки.

Арина снова проснулась в своей “каюте”. Место, в которое привез их этот франт, которому маменька так доверилась, точно не было кораблем. Не чувствовалось ни намека на качку. Гигантское подземелье без окон, с электрическим освещением. Арина слышала о том, что во многих столицах даже уличное освещение уже осуществляли посредством электричества, а не газа. Поэтому удивляло это не запредельным образом. Богатый промышленник мог позволить освещение подземелья своей усадьбы таким же манером. Правда, лампы были не совсем такими, как их описывали в газетах (что не удивительно), их свет не слепил и не “врывался в душу увидевших бушующим пламенем прогресса”, как писали журналисты. Он был теплым и каким-то… удобным.

Она вздохнула и еще понежилась в кровати, почти не ощущая утренней боли в суставах.

Маменька вообще потеряла голову в последнее время. Начиная с того, что доверилась и выпила снотворное во время поездки к “кораблю”. Сама Арина тоже выпила часть содержимого фужера и ей тоже захотелось спать, но до конца она так и не заснула, просто обняла мать, ожидая подвоха, внутренне оставаясь настороже.

А затем, когда экипаж прибыл “на борт”, с удивлением наблюдала за происходившим. Огромная прохладная зала из крашенного металла, с электрическим освещением и непонятными фабричными устройствами. Затем причитания маменьки над братиком и путешествие к “каютам” по строгим освещенным коридорам, где не было ни пылинки. Затем ее собственная “каюта” — большая комната с каким-то монастырским убранством, без малейшего декора. Если, конечно, существуют монастыри, где приняты такие просторные кельи и такие мягкие и чистые кровати.

Арина перевела взгляд и наткнулась на не подававшую никаких звуков служанку.

Вот это не давало ей покоя больше всего. Прислуга в подземелье выглядела очень молодо — лет на 14-16, не больше. Но даже оставшаяся в каюте девочка из их числа была высоченного роста, по французским мерам — явно выше полутора метров в высоту, при этом имея совершенно гладкую кожу и худобу. Про юношей и говорить нечего — некоторые были чуть ли ни о двух метрах роста. Кем бы ни был этот “Никита”, если он смог нанять себе такую дворню, да смог загонять их так, что они все поголовно чуть ли ни вдвое ýже Марфы, то…

— Вы проснулись? — встрепенулась служанка, — я включу свет ярче. Вас проводить в туалет?

— Спасибо, я запомнила, что мне показали, — проговорила Арина.

Идеально вышколенные слуги, на которых не читалось ни следа выполнения тяжелых работ. Хоть они были так же худы, как Арина, но у каждой служанки были идеальные суставы, идеальные руки, как будто бы они не стирали белье для кроватей в “каютах”. И еще, она никак не могла привыкнуть, что не реагирует на их присутствие, пока не увидит и не услышит. Хотя прежде бывало чуяла людей даже за стенами. Арина не могла понять, для чего этот мужчина пригласил ее маменьку с ними в это подземелье, для чего называет этот подвал “кораблем”.

К тому же, во всем подземельи пока не встретилось образов и лампад. Но маменька, наверняка прихватила с собой семейные иконы. Это Арину волновало меньше сложившейся неопределенности. Отмолить пропуск служб можно было по возвращении домой — сельский поп, в отличие от городского, всегда отпускал ей грехи, брезгливо и сочувственно глядя на то, как она крестится своими узловатыми пальцами.

Арина спустилась с кровати, кое-как прошла по каюте и вошла в уборную, отстранив помощь приписанной служанки.

Спустя минут пятнадцать, раздался стук в дверь:

— Госпожа Арина, корабль прибыл на станцию.

— На станцию? — переспросила Арина.

— Да, на станцию, где сейчас проживает Никита Терентьевич.

Насколько Арина помнила, незнакомец упоминал, что живет в усадьбе, а не на станции. Впрочем, “станция” могла объяснить многое — Никита мог быть богатым мещанином, выкупившим долю в паях компании, строившей некую уездную железнодорожную станцию, а затем просто сошелся с контрабандистами и стал взимать с них процент. Об их преступных прибылях ходили легенды.

Но корабль?

— Я хочу позавтракать, — проговорила Арина, сделав вид, что ни о чем не догадывается.

— Завтрак будет подан на станции. Также вам больше не придется ютиться в каюте. Вы сможете поселиться в обычных комнатах. Вы предпочитаете высокий или низкий этаж?

— Низкий, с большими окнами, — подумав, заявила она, решив, что для возможного побега такой вариант был бы наилучшим.

— Будет исполнено. Желаете ли окна с видом на пруд, сад или предпочитаете тень деревьев?

— Тень, — отозвалась Арина.

— Хорошо, я буду ждать вас снаружи.

Арина разогнулась и вдруг почувствовала неладное — какую-то неимоверную легкость. Тело немного болело и ломило после сна, но оно, как будто, стало на треть легче.

Закончив с утренними процедурами, надев платье и взяв узелок с личными вещами, она вышла за дверь “каюты”. Служанка кивнула и попросила идти за ней.

Пройдя по нескольким ярко освещенным лестницам и коридорам без окон, она немного успокоилась, завидев маму и брата в помещении впереди. Никита и несколько слуг тоже были здесь. После сдержанных приветствий, массивные железные двери вдруг медленно сдвинулись и закрыли этот небольшой зал.

— Спускаемся в жилой отсек, — оповестил он, нажав кнопки на стене. Вся комната как будто тронулась с места, — там гравитация совсем чуть-чуть больше земной.

— Митя, тебе разве уже можно ходить? — тихо спросила Арина спустя несколько секунд молчания.

Он покачал головой.

— Да, он пока еще слаб, ему подадут еду в комнату, — сказал Никита.

* * *

На станции. Задержавшийся завтрак.

Гнетущая тишина.

Вокруг длинного стола собрались слуги. За высокими решетчатыми окнами виднелся газон и далекий пруд. Трава была зелена, несмотря на осеннее время года.

Несколько слуг стояли прямо рядом с длинным столом.

— Гости мои, у вас ведь не наблюдается тошноты и укачивания? — нарушил молчание Никита, — прошу вас, не скрывайте от меня симптомов.

Никто не ответил. Митя кушал громче всех и, кажется, пропустил слова мимо ушей. Василиса Сергеевна на секунду опустила вилку и нож, но не ответила. Арина же бросила подозрительный взгляд и продолжила пить горячий чай, поданный почему-то не из самовара, но очень приятный на вкус.

— Нет, — наконец, отозвалась за всех Василиса Сергеевна, — благодарю вас. Должно быть, это от того, что ваши слуги напоили нас лекарством в дороге.

— Нет-нет, — покачал он головой и хотел что-то добавить.

— Я благодарна вам, что вы исцелили моего сына, но… — добавила с небольшим вызовом Василиса.

Пришел черед Никиты перебивать ее:

— Я не исцелял и не исцелил вашего наследника. В моем нынешнем пристанище сущая беда насчет исцеления. Даже себе помочь не могу. Однако, я могу и желаю немного привести в порядок остаток вашего семейства.

— Мы не остаток, — сдерживая грозные нотки, заявила Василиса Сергеевна, — нам покровительствует…

— Простите, был не прав. С вашим покровителем сейчас разбираются мои рабы, — снова перебил он ее, — от вас, Василиса Сергеевна, мне требуется согласие на приведение в порядок вашей дочери.

— Помнится, вы не слишком утруждали себя моим согласием, когда разлучили меня с сыном, — проговорила она, — известный губернский доктор настоятельно требовал всегда соблюдать его постельный режим. Иное может быть для него смертельно! Простите за резкие слова, но вы должны знать и передать слова лекарям, которые навестят ваш дом.

— Понимаю. Но я прошу у вас отдельного согласия, потому что оставлять меня с почти взрослой дочерью — более деликатный вопрос.

Оглядев худые, но подтянутые фигуры служанок, и задумавшись на некоторое время, она кивнула:

— Позволяю вам заняться лечением моей дочери. Бог не дал здоровья моим детям… пусть хоть так…

— А у вас, молодая сударыня Арина, есть вопросы? — обратился он к ней.

— Имеются. Чьим мясом вы нас кормите? Я никогда такого не ела, — строго, но как-то зажато проговорила она.

— Это не мясо, — пожал он плечом, — просто похожая пища. Простите, если не пришлось вам по вкусу.

— А еще! Мне следующей весной нужно присутствовать на балу, — проговорила Арина спустя несколько секунд.

— Не начинай, — попыталась тихо урезонить ее мама.

— О, так вы заметили, молодая сударыня? — вдруг широко улыбнулся он, — я имею в виду то, что временные рамки моего гостеприимства не были заранее оговорены? Похвально. И похвально, что вы начали прощупывать почву издалека, пользуясь официальным приглашением. Приглашение же официальное? — он повернулся к Василисе.

— Если быть с вами откровенной, скорее, это просто формальность, а не приглашение, — тихо проговорила Василиса Сергеевна. В манерах Никиты чувствовалось искреннее радушие, и даже эта завуалированная угроза безвременного заточения была произнесена скорее как шутка в кругу друзей. Но идеально вышколенные и при этом не забитые до почти-что немоты слуги, не вязались с этим добродушным поведением. Возможно, за спиной этого легкомысленного мецената стоял кто-то еще, кто железной рукой наводил порядок и обладал неимоверным капиталом. Отсутствие сроков в договоре не казалось Василисе Сергеевне опасным — бессрочная милостыня не казалась бедой.

— Ну зачем вы так? — легкомысленно спросил он, — вашей дочери хочется посетить красивое торжество, выйти разок-другой в свет. Хороший повод для веселья. Почему бы я стал отказывать?

— Простите, — отложив приборы, пошатнувшись, поднялась со своего места Арина, — мне что-то больше не хочется есть непонятно какое мясо. Пусть меня проводят. … мне нужно побыть с братом. Митя, за мной.

Одна из служанок тут же сделала шаг и кивнула, потом отодвинула стул дальше.

— Признаюсь, от меня ускользнули причины гнева вашей дочери, — сказал Никита, когда дети покинули комнату.

— Простите уж ее… По молодости, — чуть сгорбилась Василиса Сергеевна, — и подагра ей очень досаждает. Каждый шаг с болью дается… А к тому же…

— А! Понял! — перебил он ее, — Арина думала, что веселье будет в том, как на нее посмотрят. Да, неудачно я высказался. Только вот один момент… Можете пока это оставить в тайне ото всех? От ваших детей, Василиса Сергеевна?

— Хорошо. Я вас слушаю.

— Тут, где я живу, с лекарскими делами очень туго. Даже меня уже исцелить не осталось ни малейшего шанса. Мне где-то около года осталось.

— Но как же…

— Я немного слукавил с договором. Но вашим детям здесь хуже точно не станет. Просто, так уж вышло, что они не то, чтоб больны. Уж точно не подагрой и тем, до чего додумались ваши врачеватели. Я, если честно, большие надежды возлагал на вас и вашего мужа. Жаль, что ни времени, ни такой возможности больше нет. Чуть позже расскажу детали. Наверное.

— Вы сами видели Митеньку! Если вы задумали прекратить лечить его, то я потеряю наследника!

— Видел. С ним проблем быть вообще не должно.

Некоторое время завтрак продолжался в молчании.

Вскоре дошло время десертов.

— Я поверю вам, — вдруг заявила Василиса Сергеевна.

— Как вам будет угодно, — кивнул он, — букву договора я не нарушу. Ваш наследник будет жив и здоров к моменту совершеннолетия. Ой… простите, мне тут сигнализируют кое о чем, вынужден вас покинуть. Жаль, что еда вам не понравилась. В следующий раз распоряжусь приготовить что-нибудь более интересное.

Глава 4.

В спальне Арины.

Убранство комнат сбивало с толку — мебель, стены, люстры и все прочее поражало качеством и размерами, но при этом во всем, как и на “корабле” было какое-то показное отсутствие роскоши — ни резьбы, ни позолоты, ни лепнины. Все сбивало с толку и жгло нервы.

Но самое главное — окна. Высоченные окна с идеально ровными стеклами были не заперты и, действительно, выходили под своды огромных деревьев. Путь для возможного побега был открыт. Подавив желание сразу отослать служанку, выпрыгнуть наружу и проверить гипотезы, Арина сказала, как будто ни к кому не обращаясь:

— Можно мне прогуляться снаружи?

— Да, но в таком случае вам лучше переодеться. Ваша одежда, предназначенная для таких прогулок, уже в гардеробной. Могу вам помочь.

— Благодарю, — проследовала она вслед за горничной и чуть не отпрянула от вида раскрытого шкафа. Впрочем, взвесив всё, Арина согласилась и приняла мешковатую одежду, которая подходила больше мужику-портовому работяге. Раз таковы вкусы у мецената, то можно было и подыграть. К тому же побег в юбке было бы сложно исполнить. Да при этом таща на загривке брата. А добравшись до первого станционного смотрителя, можно было бы даже надеяться на понимание — мещанин-самодур оставил ей только такую одежду и держит в плену матушку.

Выйдя на улицу, Арина поразилась полному отсутствию людей (как и птиц, и насекомых), да и территория усадьбы не выглядела особо ухоженной.

— Вас оставить здесь? — спросила служанка.

Арина кивнула. И та исчезла за дверями.

Сначала Арина медленно шла по дорожке, но потом, когда поняла, что ее никто не видит и не окликает, перешла на легкий бег, насколько могла. Нужно было заранее узнать границы усадьбы-станции, пока выдался такой редкий шанс и никто из многочисленных слуг за ней не следил.

Но что-то было не так. Просто было сложно понять из-за боли в ногах, жжения в груди. Далеко впереди — за деревьями и лужайками, как будто бы не было неба, а была стена, выкрашенная в голубой цвет.

Протрусив по очередной лужайке, Арина заметила беседку у пруда. Возле нее стояла гигантская неуместная статуя рыцаря — аж в два человеческих роста, но людей здесь также не было заметно. Желание перевести дыхание возобладало.

Войдя в тень беседки, Арина села и пригляделась к “стене” вдали, потом бросила взгляд назад и вздрогнула. Здание усадьбы, на которое она и смотреть отчего-то не хотела, оказалось высотой в этажей, так под сотню — верх терялся в воздушной дымке. Но там — далее, в этой самой дымке, сияло не солнце, а какая-то светящаяся полоса.

Арина перевела взгляд вниз и только сейчас заметила — трава и деревья были совершенно по-летнему зелены. Но обдумать это она не успела. Почувствовав какое-то движение со стороны статуи, она шмыгнула за колонну. А потом, собрав всю волю, припустилась прочь — к стене, петляя среди кустов и деревьев.

Спустя минуту сбоку послышался чей-то бег, и она оступилась, но вильнула зигзагом в сторону и продолжила бежать.

Совершенно забыв о боли в убогих суставах и мышцах, да и о здравом размышлении, она мчалась вперед, пытаясь отвести преследователей. В боках что-то резало, как будто во внутренности впивались невидимые шпоры.

Стена была все ближе.

— Здравствуйте, — внезапно поравнялся с ней Никита. Он тоже бежал, но не захлебывался воздухом, — не останавливайтесь, перейдем на легкий бег, — попросил он, — сразу останавливаться вам вредно.

— Хкхх… — попыталась ответить она, но последовала его совету.

— С вами всё существенно лучше, чем я думал. Это марафонская дистанция и неплохое любительское время. Не отвечайте. Тихонько замедляйте темп. … Нет, я почти в восторге. Ваш братик — тоже, перегрузки в 9 джи в крайне ослабленном предобморочном состоянии едва ли замечал. К тому же, вы, Арина, инстинктивно почувствовали, что вас посадили в клетку. Но можете не переживать — в выходе в свет и веселье я вам не отказываю. В вашем веселье, конечно же. Ну и моем.

— Ынхх…

— Теперь можно почти шагом, — подхватил он ее под руку, — да, вы правильно поняли. Есть большой подвох.

— Н… нхе трогайте меня, я не одета, — потребовала она, совладав с дыханием и стараясь убрать руку с его опоры.

— Ну да, вам этот спортивный костюм совершенно не к лицу. Но ведь удобно?

— Удобно, — спустя несколько секунд согласилась Арина, — но тх… только обувь. Я выгляжу в этой одежде, как чернорабочий!

— Хорошо, вам дадут что-то более по фигуре. Но мы продолжим экзерсисы в беге — это часть лечения. Таково мое обещание вашей маменьке.

— Зх… зачем вам это? Ответьте честно, — остановившись и уперев руки в дрожащие ноги, спросила она, — зачем вы приняли нас под крыло?

— Потому что у меня не осталось иных вариантов, — пожал он плечами, — я растратил всё отведенное мне время, как бы смешно это ни звучало.

Глава 5

Спустя три недели.

Комнаты Василисы Сергеевны.

— Здравствуйте, уважаемая гостья, вы готовы? — спросила молоденькая служанка, стоявшая у окна в непотребном виде — на ней был облегающий костюм, походивший на цирковой. Все здесь походило на роскошное цирковое представление.

На тех этажах дома, куда смогла доковылять Василиса Сергеевна, не было заметно ни одного иконостаса. После намека слугам он внезапно появился на одной из стен “зала для медитаций” — в строгих тонких рамах, в которые ранее были вставлены чуть светящиеся китайские гравюры с горами и природой, теперь красовались образа и триптихи, выполненные по православному канону, но лампад не появилось. Спустя неделю стало ясно, что в поместье вообще не заглядывает местный батюшка, а на вопросы о ближайшем приходе и том, где совершать исповедь, слуги не отвечали прямо, предлагали обратиться к их хозяину, намекая на возможность отвезти к селу возле ее родовой усадьбы, чтобы совершить исповедь там. Но Василиса Сергеевна решила повременить с этим. Грехов она не наблюдала. Доходило даже до странности — молодые дворовые юноши и девушки здесь никогда не переглядывались, никогда не сплетничали и не маялись без дела, по крайней мере, при господине и гостях, как будто их пороли и морили голодом за любой лишний и вульгарный жест. Но и это было не так — хоть и худые, но все слуги выглядели очень ухожено и никогда внешне не показывали усталости или недомогания.

— Здравствуйте, уважаемая гостья, вы готовы? — повторила вопрос служанка.

— Здравствуй. Да. О своем старческом задумалась, — кивнула Василиса. Упражнения, о которых просили ее слуги, тоже можно было списать на причуды этого богатого незнакомца. Называть его Никитой Терентьевичем больше не хотелось — никто из слуг, которых он почему-то, на старый манер называл рабами — его так не называл. Они вообще не называли его, а слушались будто по незримой связи — ловили каждый его кивок и жест, никогда не ошибаясь.

— Тогда давайте приступим. Сначала разминка. Асана первая, — изящно упершись рукой в ковер и изогнувшись, сказала служанка, медленно поднимая ноги. Василиса последовала ее движению, повторяя, как могла. Хоть упражнения были явно заимствованы от нехристей, в них было что-то чарующее и приятное. Правда, выглядели они по началу не лучше цирковых номеров.

Сначала казалось, что незнакомец — просто сумасбродный богач, вступивший в какой-то тайный клуб, поклоняющийся азиатским нехристям и от того нанявший худых девушек и юношей себе в слуги (китайцы и прочие буддисты, которых довелось видеть Василисе Сергеевне, сплошь были худыми). И этот богач решил посодействовать загнивающему в безвестности роду, пристрастив к чужеземной религии. Но когда, перекрестившись, Василиса Сергеевна попыталась разузнать о таинствах религии, из которой происходят эти “разминки”, чтобы понять, начнут ли обращать ее в иную веру или нет, служанка извинилась и сказала, что рекомендовала бы не принимать чужие религиозные обряды всерьез, чтобы это случайно не повредило общению с родственниками. Словом, теперь от тех подозрений не осталось ничего. Собака была зарыта где-то глубже.

Василиса Сергеевна чуть не застонала от приятной боли в спине, начиная новую асану.

Пока можно было продолжать потворствовать этому сумасброду. Непримиримая доченька, сразу невзлюбившая его, последнюю неделю на обедах и ужинах начала сыпать в его адрес колкостями, но было заметно, что их ежедневные прогулки в саду совсем не пугают ее. Митенька тоже чувствовал себя прекрасно, занимаясь со слугами.

Ей, вдове героического офицера, не хотелось бояться зря.

* * *

Тогда же.

— Госпожа Арина? — не оборачиваясь спросил Никита, не сбавляя темп бега по саду. Он не обернулся, как она и просила. Удивительно, но в отличие от мамы, она очень переживала насчет тренировок в штанах и куртке. Но Никита не волновался по этому поводу.

— К-колено… — прошипела Арина, — спасибо, что не смотрите… колено.

Она обхватила здоровенный раздутый сустав своей ноги.

— Наконец-то и оно сломалось? — спросил Никита, — я уже позавчера и вчера ждал. Но сегодня случилось. Поздравляю.

— Не смотри на меня. Я в твоих штанах, твоих мерзких штанах, которые ты выдал, — прошипела она.

Мигом подоспевшая служанка быстро вскрыла штанину, замотала ее колено и незаметно всадила легкое болеутоляющее.

— Вперед. Продолжим бег. Или вы…

— Хрен я тебе сдамся, козё…. Простите, — потерялась Арина, — мне больно, исключительно потому ругаюсь.

— Ругайтесь сколько пожелаете, но продолжайте бег, сударыня, коли можете, — не оборачиваясь попросил он.

Спустя несколько минут, заполненных тяжелым дыханием:

— Мне легче… мне больно, но мне легче… почему? — выдавила сквозь сбивчивое дыхание Арина.

— Пока еще не легче. Вперед.

Импровизированный трек по дорожкам вокруг здания “усадьбы” и не думал заканчиваться, но Никита вдруг остановился, когда они поравнялись с откуда-то взявшейся группой слуг. Постояв немного молча, переглядываясь с ними, он произнес:

— Так, кажется, этого хватит. Возьмите оружие, — кивнул он в сторону “раба”, — аккуратнее, и рапира и дага заточены. Я тоже возьму себе рапиру.

— Что это? Зачем? Мы что, в восемнадцатом веке? И зачем мне…

— Меньше слов. Рапира — это пик достижений человечества в технике изготовления и применения дуэльного холодного оружия. Так вышло, что с этого момента наши разминки будут включать в себя дружеские поединки, — сказал он, принимая свою рапиру, — кстати, я не собираюсь учить вас фехтованию. Я собираюсь просто чуточку привести вас в порядок. Для этого нужен крайне близкий телесный контакт. Простите, рапира — самое приличное, из того, что пришло мне в голову на этот счет.

Он коротко щелкнул своим лезвием по ее рапире:

— Просто нападайте. Когда я нападу в ответ, я вас предупрежу.

— Не желаю, — коротко сказала она, сжимая крепче дагу, чем рапиру.

— У меня достаточно мастерства, чтобы не ранить вас. Но постарайтесь не порезаться о свое оружие. Оно очень острое.

— Не желаю, — повторила она, вдруг рубанув воздух рядом с тем местом, где находилось плечо Никиты. Его рапира выбила из ее левой руки дагу, направившуюся в его бок. Послышался хруст, но он остановил ее поднятую рапиру.

— Мне больно, — оповестила Арина.

— Вы перенапрягли руку, — он забрал ее рапиру и осмотрел ее запястье, — отлично.

Тут же появилась служанка и начала накладывать бинты на правую руку.

— Отлично, — повторил он, — раз наш первый дружеский поединок закончился так скоро, давайте займемся чем-то еще. Можно ли спросить вашего совета по одному вопросу?

— По какому?

— Начну издалека. Рабы докладывали мне, что вашей матушке пришла пора исповедаться. Для этого ей нужно посетить церковь недалеко от вашего родного дома.

— Простите, я против, — потупила глаза Арина.

— Это потому, что вы боитесь этой “клетки” и желаете мне смерти, чтобы получить возможность сбежать? И вы не хотите в этом исповедоваться. Я правильно угадал?

— Н… простите, да, — едва слышно сказала она.

— Это не мои догадки, а моих рабов.

— Почему вы называете их рабами? — спустя несколько секунд, спросила она, — я только что видела, как вы разозлились, что они прервали наш бег и вручили оружие, но вы даже слова им не сказали. Я видела, что вам нравится бегать со мной. Но увидев, что они здесь, вы сказали “так вышло, что…”.

— Вы не ошиблись. Только вот мои с ними отношения крайне сложны. Их нельзя воспринимать, как слуг. Клянусь, они не слуги, но то, что вы видите — скорее, рабы. Кстати, на примере того, о чем я хотел вас спросить, вы сможете лучше понять диспозицию.

— О чем вы хотели спросить? — потирая руку и проверяя, смотрит ли Никита, спросила она.

— Вы умеете ездить верхом?

— Немного. Я могу указать вам на нашего бывшего конюха, он до сих пор живет в селе. Он ответит лучше меня.

— Отлично. Пойдемте. Мне нужен ваш совет, — он указал направление и двинулся туда.

— Итак, — спустя минут пять, они вышли к лужайке, где паслось несколько коней.

— П-простите, я совершенно не разб-бираюсь, — отчего-то впала в ступор Арина.

— Что вас так смутило? — спросил Никита, подходя к одному из них, — вот смотрите.

Он толкнул вороного коня вбок и тот рухнул плашмя в траву, не издав ни звука.

— Это же… п-простите, я не разбираюсь, такой тысяч десять серебром стоит! П-почему он упал?! А! У них мор! Нужно всех срочно в обособленные денники отвезти, чтобы мор не разошелся! — запаниковала Арина, — здесь на сотню тысяч скакунов! Неужели среди ваших слуг не нашлось ни одного конюха?!

— Постойте. Подойдите к вот этому, осмотрите его, — указал он на лежавшего плашмя коня, медленно перебирающего копытами на весу.

С опаской приблизившись, она склонилась и ощупала морду и шею, еще больше теряясь.

— Вы, наверное, заметили, что это не лошадка, хоть и очень похожа, — сказал Никита.

Некоторое время она осматривала коня.

— Н-неужели вы трупы животных возвращать к жизни способны? — дрожащим голосом спросила она, — на вид он просто идеальный жеребец, но двигается, как кукла… … То-то ни образов не видела в вашем имении, ни…

— Нет, это не труп, но, скорее, искусная кукла в виде коня. Вы не могли бы помочь мне с остальными? Вот и мой вопрос, кстати. Был бы очень признателен, если бы вы объездили остальных кукол, чтобы они вели себя нормально, а не так, — Никита кивнул на лежащего на боку уроненного коня.

— А… слуги…? Неужели они — тоже.

— Вы быстро схватываете. Они тоже — всего лишь куклы. Тело каждого из них сложно даже назвать “рабом”. Их можно использовать, как игрушки. Но вот то, что управляет ими — не раб, уж поверьте мне. До встречи с этим моим, простите, табуном, вы бы вряд ли поняли. Да и сейчас не до конца осознаёте.

Арина прекратила осматривать коня и распрямилась:

— Простите за бестактность, но это значит, что вы можете приказать служанкам и они ублажат вас, как вы пожелаете? Но зачем я… вы…

— Конечно. Это беда. Именно поэтому ни одна из них не обладает, простите, соответствующими отверстиями. Простите за прямоту, но раз уж мы заговорили прямо, то вынужден был сказать. Достаточно пару раз впасть в соблазн и потом мне бы было не выкарабкаться. Такова уж мужская природа. А маленькие и миленькие они созданы лишь для того, чтобы не пугать вас, моих гостей.

Некоторое время держалось молчание.

— Вы мне поможете объезжать ваших скакунов? — спросила она, наконец.

— Нет. Для этого есть они, — указал он в сторону слуг, — так будет удобнее. Я заплачу вам за эту услугу. Но, предупреждаю, тренировки продолжатся уже завтра — одновременно запястье и колено не заживут до вечера. И урок музыки сегодня тоже придется пропустить.

* * *

Ужин.

— Что с твоей рукой, доченька? — тихо спросила Василиса Сергеевна, в смятении глядя на запястье под стяжкой, — неужели подагра так высоко добралась?! Ты не отчаивайся…

— Это… Просто наш гостеприимный Никитушка не позволил вернуть ему назад подарок, который он мне всучил. И силушку свою мужицкую не рассчитал.

Никита сдержал смешок.

— Что ты такое говоришь? — встрепенулась Василиса и бросила испуганный взгляд на него, — нельзя же так…

— Не беспокойтесь, Василиса Сергеевна, завтра молодая сударыня постарается вернуть мне подарки, как положено. Мы уже договорились промеж себя, — улыбнулся он, — будет очень стараться, пока не вернет.

— Непременно, — уверенно буркнула Арина.

— Кстати, мне тут сообщили, — сказал Никита, — что вы, Василиса Сергеевна, желаете в церковь сходить, исповедаться. В ближайшие несколько недель готов вам организовать поездку. Только вот молодая сударыня пока будет занята. Госпожа Арина согласилась помочь мне по хозяйству. Я ей отплачу. И в церковь вашу добрую дочь еще до Пасхи отвезу.

— И чем же дочь моя вам помогать решилась? — с недоверием спросила она.

— Поспособствует правильно организовать мою конюшню. Сегодня молодая сударыня уже взялась за дело, и мои рабы очень лестно отзывались о ее усердии, — кивнул Никита.

— Хорошо, коли так… только с конюхами держи себя построже, — вдруг начала напутствовать дочь Василиса. Кажется, она просто была рада смене темы с “возвращения подарков”, — знавала я конюха одного, еще когда в отцовском имении жила. С ними аккуратнее будь. Раз хозяин разрешил, то помни — ты — главенствуешь над ними.

Арина скептически скривилась.

— Молодая сударыня, ваша мама абсолютно права, — добавил Никита, — не забывайте, что вы, по доброте, взялись помогаете мне, а не прислуге.

— О том и говорю, — важно поддакнула Василиса Сергеевна.

— Я… поняла, — кивнула Арина, — кстати, а где Митя?

— Сегодня он тоже чувствует себя неважно. Для вас уже поставили вторую кровать в его спальне. Рекомендую сегодня спать там, потому что он соскучился. Но, прошу, не утомляйте его. Рабы почитают вам книгу на ночь.

* * *

На следующее утро.

Арина проснулась от тихого шороха, а вновь не от присутствия слуг. Шуршал брат, который на пороге ванной надевал сюртучок. Он застыл, поняв, что разбудил ее и немного сжался. Горничная никак не отреагировала, она продолжала стоять, держа в руке его ботинки.

— Улизнуть хотел? Я вчера же тебя попросила показать, чему ты там учишься, и ты согласился, — проговорила Арина.

— Ну… пока лучше ведь не надо… — виновато произнес он.

— Он. Он тебе запретил говорить?

— Нет, Никита сказал, что показывать не надо, но на прямой вопрос лучше не врать и, что бы ни случилось, не портить твое доверие.

— Мне нужно знать! — рыкнула Арина, — ты очень сильно изменился! Это не к добру.

— А… — попятился он, — а… помнишь, той весной ты вечером пробралась в Марфин курятник, прокусила и выпила кровь у двух несушек. Я это увидел, а ты пообещала, что выполнишь любое мое желание, если я не расскажу ни Марфе, ни маме, что это не лисы были! Нам чуть поголодать пришлось, а я не рассказал!

— Ты же знаешь, что мне от болезни даже все кровопускания губернского доктора не помогали, мне тогда совсем плохо было. Хоть себе язык кусай и кровь пей. Ой, — взгляд Арины переместился на горничную, но та ни капли не переменилась в лице, — я не вурдалак какой! Не смейте хозяину говорить.

— Хозяин всё знает о ваших особенностях, — ответила та, — нет, вы, молодая сударыня — не вурдалак. При некоторых формах индуцированной анемии употреблять кровь животных, в том или ином виде, бывает жизненно необходимо. Что вы, как я понимаю, и сделали.

— А… э… — продолжил Митя, — ты пообещала, помнишь?

— Помню. Но ты должен мне рассказать. Я в ответе за тебя, пока ты несовершеннолетний наследник семьи.

— Я расскажу. Потом. Обязательно расскажу. Мне даже не терпится тебе всё показать, но не сейчас. Хорошо?

— Ладно, — Арина вздохнула. Наследник выглядел счастливым и полным сил, поэтому, взвесив всё, она решила повременить с дознанием, — завтра в полдник не забудешь прийти в большой зал? Я со слугами разучила кое-что. Хочу, чтобы ты был. Будет и тебе от меня сюрприз. Надеюсь, твой тоже окажется приятным.

— Не сомневайся! Так я пойду? — он встрепенулся и махнул на свои ботинки. Соблюдать тишину, передвигаясь босиком больше не требовалось.

— Да. Я буду рада, если у тебя все хорошо.

Глава 6.

Спустя несколько недель. В селе.

— Кто вы, ваше…? — непонимающе отстранился священник, даже не догадываясь, как назвать эту благородную даму в скромном платье.

— Так Василиса Сергеевна я, вернулась проведать свое хозяйство и заглянуть к вам на исповедь, батюшка. Простите, грешную, что раньше не пришла.

В поисках ответа на странное поведение знакомого батюшки, она оглядела слуг Никиты (все молча стояли позади склонившись, юноши сняли шляпы). Никто не сделал ничего странного и неуместного, ни, тем более, богохульного.

— Изыди… — одними губами проговорил священник.

Перед ним стояла сухонькая, никак не разукрашенная и не разодетая крепкая девушка в платочке, крайне отдаленно напоминавшая старушку из разорившегося имения неподалеку. Но зимнюю, отороченную мехом, накидку, которую она надевала семь лет к ряду, он узнал — просто теперь она сидела не на сгорбленной фигуре. Узнал и чем-то необычный цвет глаз той разорившейся барыни. Они так же жаждали спасения души, как и раньше.

Но еще больше его привлекли лица сопровождающих слуг — все ровные, без следа язв, пороков, тягот и страстей. Трое юношей и одна девушка в платочке. Но в том, как эти четверо разошлись вокруг барыни, проскальзывало нечто по-военному угрожающее — все на одном расстоянии, будто личная стража князя — замерли, как статуи.

Тишина затягивалась.

— В чем же ты согрешила? — тихо начал он.

— Согласилась на договор с незнакомцем, — охотно ответила девушка, — пожелал он оплатить долги мои и излечить детей моих. А взамен еще один договор с наследником моим заключить хочет.

— Дела дворянские пусть дворянский суд разрешает. В чем грех твой, раба божья Василиса?

— Не знаю я, не моему старушечьему уму уразуметь, — еще ниже склонилась она.

— Уж не продала ли ты детей своих, чтобы…? — начал он, но не договорил “чтобы молодость вернуть”. Он глядел на то, как без всякого труда согнулась эта бывшая старушка.

— Может, ввел тебя дьявол во искушение, да ты, по женскому обыкновению, не уразумела?

— Детей никогда не продам я. Да и куда меня, старуху, вводить-то? — тихо проговорила она.

Батюшка чуть ли не разразился отповедью за то, что она смеется над святым отцом, но сдержался — в ее голосе не было слышно подвоха и издевки. Только смирение и что-то еще.

— Поднимись, дай посмотреть на тебя, — сказал он.

Она поднялась, перекрестившись. Только сейчас он заметил, как двигается ее рука — как будто стоявшая перед ним дева лежит на морских волнах и не воля ее, а сами волны двигают ее руку в крестном знамении. Как будто сама она никак не противилась естественному движению этих незримых волн, не вносила никакой смуты и суматохи в мир.

— Завтра пить не буду, — бесшумно проговорил он одними губами.

Но дело было явно не только в невыветрившемся хмеле.

Чудесное омоложение разорившейся старушки можно было истолковать, как чудо божье, но такие рискованные трактовки, да и отпущение грехов лучше было переложить на старшие епархии. Он повидал бесчисленное количество мужиков, баб, офицеров, проходимцев и прочее, и прочее, но сейчас понимал, что дела барыни он верно судить не сможет. И когда спросят про то, как он пропустил еретическую барышню на исповеди (или если спросят про то, как пропустил он ту, которую канонизировать решат), ответить будет нечего.

— Значится так, — произнес он, — вижу, что не только за отпущением грехов ты пришла, но за советом. Вижу, что зла ты в сердце не держишь и больших грехов не имеешь, но на то, чтоб правильно всё рассудить, тебе бы отправиться в столицу губернии и там попросить. Благословение тебе дам. Кстати, — вдруг вспомнил он самый важный момент, — за закрытие долгов по церковной подати, отдельное спасибо вам, раба божья Василиса Сергеевна. На семь вперед лет внесли!

— Так это не я, а незнакомец тот, батюшка…

— И правильно. И правильно.

* * *

На Станции.

Арина сидела на скамейке у пруда и поглаживала правую руку.

Она уже поняла вульгарную ремарку Никиты о том, что тот выбрал наиболее приличный вид близкого телесного взаимодействия, выбрав рапиру. В руке до сих пор бурлило что-то, что так и не смогло приблизить их “дружеские дуэли” к чему-то напоминавшему фехтование. Она не могла даже начать ни одного движения, чтобы то не было считано и заранее парировано визави. Рукам от этого было очень больно какой-то чуткой и внутренней болью. Удивительно, но в руках и ногах, оказывается, скрывалась такая особенность — переживать и болеть от неудач. Они пытались двигаться правильно, но ничего не получалось. Впрочем, в этом не было ничего нового — тело никогда не двигалось так, как она желала. А когда вдруг начинало казаться, что что-то получается, то жестокая реальность быстро ставила все амбиции на место.

Сегодня в полдник должна была пройти новая демонстрация этого факта.

Был запланирован музыкальный номер.

Вздохнув, Арина поднялась со скамейки и направилась в “усадьбу”.

К тому же, маменька вчера отправилась домой проведать дела и сходить в церковь. В гостях осталась только она с братом — идеальный момент, чтобы окончательно захлопнуть клетку и оставить их двоих для неведомых целей мецената.

Но Арина продолжала идти. Сыграть и спеть напоследок — в этом не было ничего плохого. Для музыкального номера она выбрала Россини — арию Белла Донна из “Девы озера”. В этом номере, по крайней мере, никто, кроме нее и хозяина не пел. На фоне голосов слуг, ее собственный казался каким-то даже смешным, грубым, слабым и ничтожным.

Она медленно проследовала в зал, где уже как-то показывала брату свою игру на фортепьяно. После уроков игра звучала не так прискорбно. Но если сравнивать с аккомпанементом слуг, когда те садились за инструмент, хотелось плакать — кажется, каждая завалящая горничная и чернорабочий здесь умели аккомпанировать вокалу так, что замирало сердце.

Кивнув собравшимся, Арина села за фортепьяно.

Мелькнула мысль исполнить какую-нибудь чисто женскую арию, чтобы Митя не смог сравнить ее голос ни с каким другим, но она отвергла эту идею.

Ее пальцы зависли над клавишами, а потом опустились, начав вступление к арии.

Глава 7.

Спустя долгое время. Вечер перед днем бала.

Всё медленно теряло смысл. Арина просто плыла по течению.

Занятия с Никитой не приносили ничего — ни бег, в котором она к концу задыхалась всё так же, как в день приезда, ни “фехтование”, где она так и не смогла провести ни одной удачной комбинации движений, ни занятия с учителями, где конца и края преподаваемым наукам даже не угадывалось. Она чувствовала себя еще большей калекой, чем раньше — даже в науках она плавала, хотя раньше не без гордости думала про себя, что, хоть здоровьем не вышла, но вот ученые книги, пока усадебную библиотеку не распродали, читала с удовольствием и пользой. Она плавала даже в музыке, не будучи способной правильно взять голосом ноты и сыграть пассажи, с легкостью показываемые слугами. Хотя раньше считала, что слух имеет отменный и даже способна воспроизводить птичьи трели, чтобы приманивать певчих пташек по весне. Но слетавшиеся к окнам пташки — не то.

Конечно, и слуги, и сам Никита были вежливы и выражали крайнее почтение и удовольствие ее прилежанию. Но всё это было напускным — Арина прекрасно видела, что ее просто не хотят лишний раз макать лицом в собственную убогость.

Возможно, Никита в глубине души испытывал извращенное удовольствие от лицезрения больной калеки, вроде нее, пытающейся на своих культях ползти за ним и его идеальными слугами, каждый из которых многократно превосходил ее во всем.

Маменька, давно вернувшаяся из поездки домой, тоже как-то изменилась. Она почти перестала вмешиваться в ее жизнь и жизнь сына. Не отдалилась, но больше не радела за них с болью в сердце, как раньше. Видимо, из-за возраста в ней появилась способность утешения и вселенского спокойствия. На встречах с ней было хорошо, но это не то, что требовалось Арине.

Арина не была спокойна. Близился бал, куда Никита желал сопроводить ее лично в качестве слуги или благотворителя.

Правда, в этой вездесущей неправильности и апатии проскальзывало что-то. Какая-то злоба, уже не на Никиту, макнувшего ее в ощущения бессилия и слабости. Был еще ее почивший отец. Маменька беззаветно любила этого покойного офицера, который и не жил-то никогда с ней в усадьбе. Насколько Арина разузнала у слуг, папенька, оказывается, был удостоен наград за героическую службу на Кавказе, хотя ни разу не демонстрировал их во время совместной жизни с семьей. Как можно было из-за любви к обычному офицеру испортить отношения с семьей, сломать все перспективы собственного дворянства, Арина не понимала. Но той мамы, которая решилась на такое, больше с ней не было. Теперешняя мама была спокойной и не подвластной страстям — сердиться на нее было просто невозможно, поэтому Арина выбрала отца.

— Вам почитать на ночь? — осведомилась служанка, — завтра вам довольно рано вставать.

— Про квантовые машины можно снова?

— Это очень старая научно-популярная книга, госпожа. В ней очень много неточностей и преувеличений. Я рекомендовала бы…

— Хочу ее. Я понимаю, что это всего лишь история о волшебстве и магии, но мне понравились герои и их чувства. И я как будто бы сама эту магию чувствую и понимаю.

— Хорошо. Где мне отобразить иллюстрации и схемы, можно ли на этой стене?

— Не надо, они там всё равно не совсем правильные, — сказала Арина, — я буду просто мечтать про себя. Мне сейчас не очень хорошо.

— Простите, что не могу полноценно помочь вам. Таковы распоряжения хозяина.

— Да и черт с ним, — закрыла глаза Арина и приготовилась слушать.

* * *

Окраина столицы.

Арина смирно сидела в одном из возков, которые столпились возле главного входа в усадьбу, где должен был проходить бал. “Рабы” Никиты поколдовали над ее внешностью еще на корабле, перед выездом, но от ожидания это никак не избавило. Именитые гости прошли в усадьбу заранее. Целая вереница экипажей менее знатных гостей (включая ее) мерзла перед воротами. На сей раз возок, подготовленный Никитой, был самым обыкновенным. Даже кони, запряженные в него, были совершенно обычными — не из тех породистых скакунов, которых она успела объездить на станции. К тому же, здесь было снежно и холодно.

— Госпожа Вереницкая? Госпожа Вереницкая? — раздался стук в дверь возка.

— Это ко мне? — спросила Арина, услышав исковерканную фамилию маминого мужа.

— Как знать? — пожал плечами Никита, — я, пожалуй, открою.

Она кивнула.

Никита открыл дверцу и вышел наружу:

— Да, госпожа здесь. Какое у вас к ней дело?

— На отдельный вход просим-с, — прозвучало там, — вместе с госпожой-с.

— Пройдемте, — развернулся к ней Никита и подал руку.

Арина вышла наружу. Просивший мужичок в дорогой шубке показался Арине чем-то совершенно малюсеньким — чем-то, вроде малька в пруду. Так что, скорее всего, под “отдельным входом” подразумевался черный. Впрочем, отправиться за ним было всяко лучше, чем появиться на балу, став центром внимания для всех сплетниц — болезненное чучело, по ошибке появившееся в семье разорившихся дворян, но пришедшее в свет. Арина уже считала всю свою затею с балом — глупостью. Благодушное выражение лица Никиты подтверждало эту уверенность. Такое выражение лица он носил только в моменты, когда ей ошибочно казалось, что она начинает справляться с занятиями.

Путешествие длилось не долго. Через калитку, оно привело за стену усадьбы в довольно укромный уголок.

— Вас тут обустроят-с, — рапортовал мужичок в шубке и мгновенно исчез. Вместо него тут осталась лишь троица каких-то куда более крупных мужчин. Вид они имели воинственный и не слишком ухоженный. Видимо, разжалованные бывшие офицеры, если не гусары. Арина сжалась.

— Этот что ль? — спросил один из них, указывая обнаженной шашкой или саблей на Никиту.

— Сейчас проверим, — ответил второй, тоже обнажив похожий клинок.

— Нет, я — всего лишь слуга молодой сударыни, — слегка поклонился им Никита.

— Тогда отдавай то, что у тебя там на поясе. Что это вообще? Какой-то исторический трофей? — хохотнул третий.

— Вы правы, — закивал Никита, — как же вы правы. И сам давно хотел отдать его дворянке, чтобы не марать своими руками.

Он изъял украшенную рубинами рапиру из ножен и протянул Арине рукоятью вперед. Она машинально схватилась за рукоять и почувствовала клинок — несмотря на пышную инкрустацию, сверкающую в низком зимнем солнце, клинок был в несколько раз лучше сбалансирован, чем то, чем она обычно пользовалась на разминках. Малейшее движение отдавалось едва ощутимой вибрацией в закаленном металле лезвия, как будто тот нехотя сообщал о своих эмоциях и комментариях, касательно исполненных движений. Инкрустированная плетеная полусфера гарды же как будто источала тепло, скрывая пальцы и хват даже от холода. А материал рукояти…

— Они первыми обнажили оружие, — ее вывел из транса голос Никиты, — можете нападать. Ну так… легонько, как на первых упражнениях.

Арина мигом закоченела. Уже не только от морозного воздуха. Сейчас она была одна против троих ужасающих головорезов. Это осознание только что сошло на нее. И Никита отдал единственное оружие ей.

Против воли, глаза Арины закрылись. Смотреть было страшно. Она отступила на шаг.

Что ж, если дошло до такого, то можно было просто проверить их позицию и мгновенно ринуться прочь. Бежать, кричать, звать на помощь.

Она отступила еще на шаг, слыша, как, посмеиваясь, обнажает свой клинок третий и начинает отдавать приказ. Арина слышала их прокуренное дыхание, вибрацию бронхиальных трубок всех троих, поэтому она совершила короткий, оценивающий волнистый взмах, чтобы оценить то, кто из них предпочитает жесткое парирование, кто — отклонение, кто — уворот.

Лезвие рапиры, почти щелкнув о воздух, закончило мгновенный волнистый росчерк, принеся с собой недобрые вести — по ощущениям от взмаха — все трое противников предпочли обманное парирование, когда лезвие натыкается на легкое оценивающее противодействие, неотличимое от такого, как будто оно разрубило или проткнуло плоть — именно так в последнее время парировал Никита. Причем, без звука удара о металл. Другими словами, Никита, будучи сам из черни, долго намекал ей, как правильно дергаться и прыгать с таким прекрасным оружием, а она…

Новое движение воздуха, почти без звука — все трое задержали дыхание, наверняка готовясь к атаке. Еще движение воздуха — это Никита встал спиной к дуэлянтам и лицом к ней. Видимо, чтобы снова рассказать об ошибках. Но Арина всё еще не могла открыть глаза.

— Пойдемте. Можете отдать рапиру, — сказал он и раздался непонятный звук — как будто от двух-трех упавших в снег мешков.

Слезы подступили к ее глазам и веки раскрылись, когда она протянула рукоять ему.

— Ч-что? — сдавленно спросила Арина, заметив рухнувшие на снег тела.

— Здесь не произошло ничего существенного, — ответил он, взмахнув рапирой, стряхивая с лезвия что-то, — вы сейчас просто решили прощупать защиту вероломных противников, покусившихся на вас, и вскрыли им шеи.

— Им надо помочь! Я не…

— Не надо им помогать. Весь грех беру на себя, идемте.

— А как же…

— Не подумайте. Против талантливого бретёра я бы вас не вытолкнул, — проговорил Никита, почти оттаскивая ее от места происшествия и направляясь к главному зданию усадьбы, — сразись вы с талантливым дуэлянтом, не открывая глаз, могли бы запросто получить смертельные раны. Да и с открытыми глазами шанс опасного ранения и проигрыша был бы крайне велик.

— Но как это так? Почему?

— Да, крайне запутанная ситуация. Но вам повезло. Узнав о визите вас и вашего бенефактора, нас попытались убить заранее, причем на территории усадьбы, до внесения в список явившихся гостей. Поэтому нам надо срочно зарегистрироваться, а вам — блеснуть в свете, — заметив, что она пытается что-то возразить, он продолжил:

— Я знаю, что танцами вы занимались мало, но вам стоит засвидетельствовать свое присутствие.

— А… если опять нападут? Это же была какая-то случайность или ваша уловка, что те…

— Вы же не думаете, что я собрался лично вас подстраховывать? Нет. Мои рабы уже давно на месте, — улыбнулся Никита, — так что вы можете не бояться ни отравленного напитка, ни чего похожего. О вас позаботятся куда лучше, чем смог бы я в одиночку. А под конец вечера мы встретимся с одной из причин неприятностей. Мы уже приблизились к усадьбе. Помните — вы дворянка, я — всего лишь ваш меценат из купеческого сословия.

— Нет… как же это так получается… я… неужели я сейчас ранила… — сглотнула Арина, — их же найдут, у меня нет никакой протекции. Ведь так и каторга…

Она натолкнулась на остановившегося мецената.

— Позвольте, расскажу, как обстояло дело. Вас обманом затащили в укромный уголок, где вам угрожали оружием. Вы испугались и поэтому я отвел вас к центральному зданию. Тех, кто вам угрожал больше нет рядом. Что с ними случилось — вы не знаете. Лучше подумайте о том, что вас ждали на балу и сделайте выводы.

Они уже поднимались по боковой лестнице.

— Так… — прошептала Арина, — а… подскажите, на какие выводы вы намекаете?

— Вам следует держаться на виду. Желательно, на виду самых титулованных гостей. Вам не грозит ни единой царапины. Это я обещаю. Но если будете прятаться по углам, может случиться всякое неприглядное. Вы меня поняли?

Она кивнула, потом еще раз — какому-то слуге, заприметившему их у бокового входа.

— Возьми, — отдал ему свою легкую накидку Никита и помог ей снять шубку, — госпожа изволила подышать свежим воздухом. Что?

— Вы ведь без военных регалий? Не позволено при на гражданском мундире оружие носить, — замялся слуга.

— Хорошо. Возьми, — Никита протянул ему рапиру, — это просто сувенир в подарок для одного из гостей. Ближе к вечеру потребую назад, чтобы вручить.

Они вошли в освещенный свечами коридор. Теплый воздух был сперт и затхл. У Арины даже слегка перехватило дыхание.

— Рекомендую вам отправиться туда, — шепнул он Арине, — арка за лестницей вверх. Там пожилые почтенные гости отдыхают. Но если желаете танцев…

— Пока не желаю, — выдавила она.

— Отлично, — он взял ее под руку, — у них на глазах никто покушения на вас не станет и пытаться совершить. Позвольте проводить?

Миновав коридор, они вошли в сравнительно небольшой зал. Правда Арина тут же мысленно поправила себя. Это по меркам поместья на Станции зал был небольшим. Но зато украшен он был с богатством и со вкусом. Опять же, не как на Станции.

— О, какая прелестная барышня навестила нас, — обернулся к открывшимся дверям какой-то седой мужчина, — а ваш кавалер…

— Простите, я просто сопровождаю госпожу Арину. Она редко посещает увеселительные мероприятия, посвящая всю себя учебе, — низко склонился Никита и представил ее, — Арина Ильинична Вереничина. Племянница Михаила Евграфовича.

— О! А я был! Я был наслышан, — хлопнув по колену, сказал какой-то подвыпивший толстый дядька в орденах, — что они с матушкой, Василисой Сергеевной… вот! Вот о чем я вам и заявлял, господа, людской молве веры нет! — провозгласил он, — с чем пожаловали, сударыня? Уж не просто так, нас стариков потревожили?

— Простите… господа… — смутилась Арина, — просто так. Я редко где-то бываю и хотела найти место поспокойнее.

— Ну уж нет, сударыня, удивите стариков. Ваш “сопровождающий”-то из какого полка? Вижу, что стать у него воинская, да не…

Никита обеспокоенно глянул на напрягшуюся девушку. Говоривший явно намекал на то, что она, как мать снова променяет правильный путь помещицы на легкомысленную связь с каким-то заезжим офицером.

— Этот человек — просто следит за моими учителями, — холодным тоном сказала Арина, выслушав излияния гостя.

— Так, а действительно, — коснувшись ее локтя, тихо сказал Никита, — давайте вы порадуете уважаемых господ небольшой композицией. Здесь есть фортепьяно. Как насчет Россини? У вас прекрасно получалось.

Почти против воли, он дотащил ее до пианино и усадил, подняв крышку:

— Давайте, чтобы слова не оставались просто словами, мы усладим слух почтенной публики одним произведением.

Пальцы Арины зависли над клавишами. И снова, как будто сами собой опустились. Инструмент был плохо настроен, но, в целом, терпим. Нет, даже отвратительно настроен, в сравнении с идеальными аналогами на Станции.

Что ж…

Арина потонула в мыслях, но медленно выплыла назад и собрала производимые пассажи воедино, вспомнив один из своих посредственных концертов, и переведя импровизацию в начало аккомпанемента к арии.

Она исполнила на клавишах и спела всё, практически, механически, отрешенно, но, главное, ария была закончена. Никита тоже исполнил мужскую часть как-то слабовато, без огня, который она слышала на репетициях и первом показе.

Ответом на исполнение стало гробовое молчание.

Еще бы. С расстроенным, дребезжащим фортепьяно. Немецкий инструмент был в чем-то неплох и приятен, но за ним не следили, как надо.

Молчание продолжалось, а Никита никак не пытался его сгладить. Он просто стоял с легкой улыбкой и не говорил, и не делал ничего.

Когда тишина достигла пика, раздался короткий шлепок, потом еще один. А спустя секунду весь зал разразился аплодисментами. Один грузный мужчина поднялся со своего кресла, проковылял к ней и, опираясь на трость с массивным серебряным набалдашником, опустился перед ней на колено:

— Арина Ильинична, — протянул он руку, — два года назад я слышал оперу Россини о Деве Озера в вечном городе Риме, но то, что исполнили вы — это… это…

Она кинула испуганный взгляд на Никиту.

— Простите, ваша светлость, — поклонился Никита, — госпожа Арина очень редко бывает на светских раутах. Как я уже упоминал, последнее время она посвящает себя учебе. И это, как видите, дает плоды. Но она очень скромна и ее легко смутить.

— Конечно, конечно, — поняв намек, светлость, с трудом опираясь на трость, поднялся с паркетного пола, — только молю вас, этому бриллианту должно сверкать на лучших сценах Вены. Нельзя позволить ей угаснуть! Готов поспособствовать платой за лучших европейских учителей. Только бы сей венец искусства не увял в безвестности!

Он перешел на итальянский, и произнес несколько фраз из которых Арина уловила только “брависсимо”.

— Благодарю вас, — улыбнулся Никита, — достойные учителя у меня в помощь имеются. Но, к сожалению или к счастью, музыка — далеко не главный талант этой замечательной барышни.

Арина оглядывалась, ища подвох, но не находила. Исполненная композиция не была ее позором, но точно не стоила таких оваций. “Рабы” могли бы исполнить арию во сто крат лучше.

— Кстати, вы ведь из мещанского сословия? — заговорщицки продолжил “светлость”, отведя Никиту в сторону, — я не в укор. Наоборот — меценатство для талантов из обедневших дворян я не могу не одобрять. Я, возможно, готов усыновить кого-нибудь из ваших детей, передав часть привилегий, если согласитесь отдать сей бриллиант мне. Вы же взялись за ее огранение, чтобы, в последствии, породниться с дворянским семейством?

— Вы правы и не правы, — так же тихо ответил Никита, — как вы верно подметили (даже не знаю по каким признакам), я не из дворянского сословия. Но я покусился не на госпожу Арину, а на всё её семейство. И не для того, чтобы мое имя было вписано в какую-то “родовую книгу”. А наоборот. Кстати, у госпожи Арины прекраснейший слух и она услышала ваши слова.

Никита исподволь махнул в ее сторону.

Арина коротко кивнула, а светлость побледнел.

— Госпожа Арина достаточно добра и скромна, чтобы не обижаться на подобное. Кстати, как могу к вам обращаться? Меня можете звать просто Никита.

— Граф Всеволод Карлович Сумской, — пробормотал он.

— Очень приятно. Давайте оставим госпожу Арину купаться в этих скудных, в сравнении с ее талантами, овациях и поговорим немного с глазу на глаз?

Спустя минут десять Никита вернулся один.

— Мне уже дурно, — прошептала она ему, — здесь везде слишком спертый воздух и они слишком… слишком…

— Сыграйте что-нибудь классическое.

— Я уже играла Баха, но они требуют арий, а у меня горло что-то… — прошептала она.

— Да, здесь неважный воздух. Пообещайте вернуться. Сходим, подышим чуть-чуть. Можете потом сходить на сам бал. А уж затем мы приступим к главному, — едва слышно произнес Никита.

— К чему?

— Встретимся с вашим дядюшкой… Тем, который выделял деньги на вашу усадьбу.

— Так Его Сиятельство тоже здесь?! — чуть не воскликнула она.

— Он долго ждал встречи с вашей маменькой, скорее всего, именно по этой причине в приглашениях были и вы, и ваш брат. Но, боюсь, встреча с ним обернется кровью и насилием, — вздохнул он и протянул ей серебряную закорючку, украшенную маленькими изумрудами, — кстати, украшение.

— П-почему?

— Я немного разузнал. Ваш рачительный дядя — как Салазар. Впрочем, это не важно, — снова вздохнул Никита и бросил многозначительный взгляд на украшение, — он пока не выжил из ума и пока еще дорожит вашей ветвью семейства.

— Не смейте даже в шутку так говорить о нем пренебрежительно, я очень ему благодарна! Он высылал нам по тысяче рублей ассигнациями, — не подняв голоса, разозлилась Арина, — не знаю, кто таков Салазар, но…

— Дела обстоят немного не так, — остановил он, — ваш дядюшка считал, что высылает вам намного, намного больше. Давайте поясню сразу. Мои рабы немного разобрались в этих хитросплетениях. Пришлось даже нанять кое-кого. Дела обстоят так: молодые наследники рода Минчиных тоже не отличаются здоровьем. Поэтому его, относительно здоровый, глава, ваш дядюшка, до сих пор не отошел от дел, хоть и отдалился от светской жизни. Но вот его приказчики постепенно умудрились отлучить патриарха от возможностей получать истинные данные о состоянии его владений и мануфактур. Фактически, управление и прибыли теперь почти полностью узурпированы мошенниками. Повторюсь, дядюшка отдалился от светской жизни и посещает едва ли один-два приема в год. Этот бал — один из них. Вы, сударыня, понимаете, почему я стал заниматься этим вопросом? Кстати, напомню, вас только что, предсказуемо, пытались убить или пленить, а эти происшествия связаны. Могу говорить с уверенностью.

На некоторое время Арина ушла в себя, соображая.

— Если вам верить… — протянула она, — простите, пока не понимаю. Ой.

Из темного угла вышла довольно знакомая девочка, как будто младшая сестра “телохранительницы” Никиты.

— Немного подрезал размеры, — оповестил он, махнув в сторону девочки, — а то, по здешним реалиям слишком высокие они были. Не удивляйтесь. Ну что же? Готовы навестить вашего дядюшку, госпожа внучатая племянница? И наденьте это.

— Я поняла… — тихо ответила она и все-таки приняла украшение, — вы явились просить денег у Его Сиятельства? У вас ведь нет денег. Даже в договоре с маменькой вы обязались платить чистым золотом, а не монетами и ассигнациями. Только мой дядюшка не даст вам кредиту. Он добр только с родственниками!

— Вот теперь — в точку! — улыбнулся он, — всё почти так, как вы и сказали.

Арина удивленно нахмурилась. Впрочем, Никита Терентьевич был не из тех, кто стал бы с наскока подходить к сложным вопросам, вроде общения с ее собственным дядюшкой. Ведь тот был из настоящих-то именитых дворян. На секунду Арина задумалась — отчего она так про него решила — и тут же вспомнила уроки фехтования. Хоть в них похвастаться было нечем (даже назвать фехтованием это можно было с натяжкой), но, каким-то удивительным образом, беспорядочное махание заточенным металлом позволило ей составить внутри себя образ этого приютившего их незнакомца. Почувствовать и то, где он может действовать необдуманно, и где он полностью закрывался, и то, как именно он закрывался, и с каких сторон ждал контратак.

Почему-то именно сейчас Арина поняла, что его слова про “приличные телесные взаимодействия” ни в коей мере не были преувеличением или шуткой. Он, вероятно, тоже, причем с большим рвением, изучал ее манеры и особенности в таком плотном телесном общении, где не могло быть недомолвок, благодаря остроте лезвий.

Вздохнув, она надела на ухо серебряный наушник, мгновенно почувствовав, как уменьшилась точность слуха слева. Да и вид у миниатюрной вещицы был несколько вызывающий — такие украшения в пору носить арабским танцовщицам, а не на балах.

За этими думами Арина и не заметила, как они подошли к гостевому кабинету на втором этаже — из мыслей вывел грубо окликнувший их мужчина не в ливрее слуги, но и не в праздничном платье.

— Как вы сюда вошли? — перегородил он путь, — ты, кто таков?

Он поднял палец на Никиту.

— Никита, Терентьев сын, личный слуга госпожи А… — начал он, чуть поклонившись.

— Сударыня, отойдите от него, он, возможно, опасный преступник, — вдруг подскочил сбоку какой-то мужичок и расставил руки, в одной из которых Арина опознала ножны собственной рапиры. Мужичок начал ненавязчиво оттеснять ее и девочку-телохранительницу.

— Не сопротивляйтесь и не скандальте, — раздался голосок телохранительницы в наушнике, хотя Арина точно заметила, что девочка не раскрыла рта. Впрочем, сопротивляться и скандалить сейчас она действительно не хотела, такое бы опозорило ее еще сильнее на этом высоком приеме.

Тут появилась служанка, которая взялась провести обманутую гостью отдохнуть.

Арина и правда чувствовала себя обманутой, но не могла понять в чем. Ведь, если подумать, грядущий позор, с которым она готовилась смириться на балу, не случился.

Она вспомнила внезапно взорвавшиеся овации в зале после позора с исполнением арии. Маститые мужчины аплодировали ей и выкрикивали комплименты, и даже не было похоже, что хоть кто-то смотрел на нее, как на больную и убогую. А на Никиту, откровенно схалтурившего в своей вокальной партии, многие кидали завистливые взгляды.

И еще один момент: местная служанка смогла оттеснить ее с телохранительницей Никиты в дверь какой-то комнаты (кажется, читальни). Незнакомая служанка рассыпалась в извинениях и заверениях, что происшествие сейчас же будет улажено, закрыла дверь и щелкнула ключом. В Арине сначала даже появилось какое-то облегчение — ведь какой-то государственный чин, наверное, определил в Никите Терентьевиче преступника, разобрался бы во всем и, в итоге, непременно рассказал о том, во что против воли втянули ее и маменьку. Но только во всем этом была странность. Если рассматривать произошедшие беспристрастно — Арина понимала, что ее только что отрезали от единственной, пусть и, возможно, преступной точки опоры…

Некоторое время в читальне, куда оттеснили Арину с никитиной уменьшенной телохранительницей царило молчание.

— Прости, можно задать тебе вопрос? — спросила Арина девочку.

— Конечно.

— Только честно, Никита мне что-то подмешивал в еду и питье? Я как-то странно на всё реагирую. Кажется, я как-то неправильно чувствую тревогу.

— Подмешивали рабы. Никита до последнего противился этому решению, — просто и бесхитростно ответила она, — понимаете, у нас уже был крайне неудачный опыт. Поэтому вам назначили психоактивные препараты, чтобы снизить психологический удар от адаптации. Они не мешают работе памяти, но изменения восприятия вашего “я” были крайне заторможены. Трезвость вашего рассудка находится в приемлемом диапазоне. Что касается тревоги — тревожиться не о чем. Благодетель вашей матушки — его сиятельство — действительно жаждет встретиться хотя бы с вами. Ваше благодарственное письмо за приглашение на бал, которое доставили в последний момент, поставило мошенников в затруднительное положение и заставило предпринять крайние меры, на которые хозяин и надеялся. Имеется в виду эпизод, когда вас пыталась зарезать та троица.

— Но почему не сказали мне?! — стараясь не повышать голоса, выпалила Арина, — и психоактивные… Об этом потом. Почему не сказали мне?!

— Иначе вам бы не удалось хорошо исполнить музыкальные номера или произвести хорошее впечатление иным способом, — продолжила девочка, — вы бы дрожали и ждали нападения опасных людей. Хозяин потому и решил доверить вам расправу над теми троими, чтобы вы почувствовали, что опасность минимальна. Не слишком преуспел.

— Теперь к текущей ситуации, — девочка закрыла рот и ее голос теперь раздавался только в наушнике, — вашего дядюшку всеми силами постараются оградить от общения с вами. К тихому тайному разграблению его гигантского состояния уже присоединились другие дворяне — недостача в благотворительной помощи вам — далеко не главное. Многим влиятельным людям не хочется иметь рядом с собой жесткого, неподконтрольного и очень богатого визави, который, в силу возраста, не очень далек от деменции. Насколько нам удалось узнать, вашего дядюшку уже давно обгладывают с разных сторон.

— И что хочет предпринять Никита?! — прикоснувшись к серебру под мочкой уха, едва слышно спросила Арина.

— Можете не включать переговорник, для меня он активен всегда, — сказала телохранительница, — Хозяин хочет один процент от возвращенных капиталов дядюшки. И дружбы.

— Но зачем? — подойдя к стене с книжными полками, спросила Арина, стараясь не выдать тайного разговора, если кто-то подслушивал, — Никита же тысячекратно сильнее его.

— Дело не в фактической силе. Хозяин уважает таких людей, добившихся большого влияния самостоятельно. Хозяин ведь, по сути, узурпатор, укравший чужую Станцию. Он пришел к нам, когда все люди на борту были уже мертвы. Пришвартовался на разваливающемся подобии корабля, который тоже, наверняка украл, — наушник помолчал, — хозяин не одобрит, что я рассказываю это так рано, но я расскажу. Он потерял свою семью и детей, да и сам медленно умирает сейчас на Станции, в высокотехнологичной медицинской капсуле, которую выгрыз неизвестно откуда. Но он очень хочет жить. Я сразу распознала в нем очень хорошего питомца. Вернее, не эта “я”. Я, как вы уже могли догадаться, всего лишь раб — одна из сотен симулируемых личностей персонала Станции, чье тело — просто расходный материал. Именно поэтому он при нас называл нас рабами, чтобы вас не испугали возможные жертвы наших тел. Кстати, вы, люди, важны мне. Чтобы было понятнее, вы, люди, нечто вроде нерадивых питомцев, щеночков, владельцы которых с радостью тешат и выгуливают их. Хозяин действительно медленно умирает и решил найти на смену вас. Сначала он пытался взрастить себе замену из одного человека, но тот погиб при неприятных обстоятельствах. Теперь выбрал вас.

— А… а… — разверзшаяся бездна тайны появления Никиты казалась вообще необъятной, вопросов было слишком много. Зато теперь стал понятнее выбор учебников и сказок, которые Арине читали перед сном, — а… если он хочет передать наследство, то почему он не хочет завести семью? Ведь он хорош собой…. Хотя, получается, это не он, а кукла…

Арина застопорилась.

— Хозяин не может забыть свою жену и детей, — спокойно ответила девочка, — он не хочет обрекать новых собственных детей на жизнь в безвестности и то, с чем нам предстоит столкнуться. У него не осталось времени взрастить новых потомков.

— А с чем? С чем предстоит столкнуться?

— Вы просто погибнете.

— Ясно… Примерно ясно. Хорошо. … Почему ты улыбаешься? — спросила она, наткнувшись взглядом на девочку.

— Потому что вижу даже в тебе нового питомца и, надеюсь, даже нового хозяина, — поклонилась телохранительница, — Станция удовлетворена.

Арина немного смутилась:

— Кстати, а что сейчас-то делать?

— Ждать. Угроз здесь нет. Хотя, может быть, я себя накручиваю.

* * *

Во дворе за главным зданием усадьбы.

— Ты, прощелыга, понимаешь, чем это грозит?! — сквозь зубы спросил какой-то тип — то ли жандарм, то ли кто-то похожий. Возможно, просто служебный мундир на своего прихвостня нацепили. Никита пожал плечами.

— Кровь на принесенной тобой сабле…

— Рапире, — поправил Никита.

— …сабле. И порубленные слуги самого Шувалова!

— Не припоминаю, чтобы кого-то рубил, — снова пожал плечами Никита. Его запястья были уже стянуты веревкой за спиной.

Говоривший “жандарм” или жандарм без кавычек отвесил Никите смачную оплеуху.

— Ну давайте уже, ведите в околоток, — протянул Никита, — зачем этот спектакль?

— Какой тебе околоток, отродье? Дворянским судебным правом…

— Ваааня, — позвал Никита.

Люди, выволокшие его в совсем темный заснеженный уголок сада позади усадьбы, начали озираться.

— Что за Ваня? — спросил один из них.

— Грозненький такой. Четвертый, вроде. При нем на дворянское судебное право чуток ограничений повесили, хоть и не сказать, что…

По лицу прилетела новая оплеуха.

— Отвечай, ты от Черниговых? — потребовал кто-то новенький, подошедший сбоку. Было почти не разобрать его лица, наполовину скрытого шарфом, и шляпой не по сезону.

— А в околоток меня тащить точно не будут? — спросил Никита, оглядев присутствующих, — ладно, понимаю, давайте, повинюсь перед благородными господами. Давайте отойдем чуть дальше, пусть меня свяжут крепче, и я перед ними все тайны выдам.

Незнакомец кинул несколько команд, чтобы “безродного смутьяна” оттащили подальше, связали и оставили наедине с господами. Инструкции были исполнены очень быстро. К тому же, к представлению присоединился еще один полненький дядечка, который, к слову, присутствовал на концерте Арины.

Я же отметил, что почему-то до сих пор мысленно искал их публичные демонстрируемые профили (хотя из никитиного тела эта функция была, разумеется, выкорчевана). А ведь должен был уже привыкнуть, что их тут заменяли нашитые на одежду декоративные элементы и фамильные украшения.

Теперь, уже в самом глухом уголке почти ночного сада за усадьбой, Никита переминался на коленях, сплевывая кровь на снег в окружении этих лиц и охранника, все еще державшего его накинутой на шею удавкой. Видимо, криков им не хотелось. В этом порыве я был с ними солидарен.

Да и вообще, мои взыгравшие параноидальные сомнения насчет этих деятелей так и не подтвердились.

— Подтверждаю отсутствие опасности, — просипел сдавленным горлом Никита, стоя на коленях в глубоком снегу, — рейд отменить. Повторяю, отсутствие врага предварительно подтверждено. Начать нейтрализацию.

На снегу высветилось несколько спроецированных красных линий, перекрестий и предупреждающих символов, затем их число уменьшилось. Одно из перекрестий обернулось кружком и потухло, а затем, прямо с неба туда рухнуло что-то. Светящиеся маркеры вовсе потухли.

— Что эт… — начал один из закутанных гостей.

Упавшее “что-то” поднялось и стало огромной фигурой.

— Рекомендованы переговоры, — гигант обернулся к Никите, — первичный анализ заключает возможность взлома проблематичной.

— Взлом не потребуется, разрешаю подчинение без протокола, — отозвался он.

— Напоминаю, что в отсутствии связи с Цент… — голос гиганта прервал выстрел пистолета одного из собравшихся. Пуля высекла несколько искр на его торсе, — …официально подтверждаю опасно низкий уровень интеллекта целей. Твой приказ приведен в исполнение.

Спустя полминуты, от заговорщиков рядом остались только двое — один, лежавший, накрыв голову руками в снегу, и, собственно, головорез, державший веревки Никиты.

— Что скажешь? — обратился Никита к нему, вглядываясь в лицо. Ни единого следа интеллекта там заметно абсолютно не было. Но раз охрана не посчитала его идиотом…

— Так… ведь это? Я просто держу вас, чтоб не убёгли… — проговорил он, отодвигая нож, который, видимо, держал в качестве последнего аргумента.

— Хорошо. А как бы ты хотел выпутаться из этого положения?

— Ну… коли, по правде, прирезать я вас не смогу-с… — начал вслух рассуждать он, — иначе тот здоровенный от меня мокрого места не оставит в тот же миг. Это я чую. Да и приказа я не получал. Но и договариваться с вами-с, пока тот господин нас слушает…

Он кивнул на затихшего подельника, сжавшегося в снегу.

— И то верно, — улыбнулся Никита, поднялся с колен и приблизил лицо к его уху, — а как насчет того, чтоб я тебе руку сломал не сильно, но чтоб тебя в дела со мной временно не посылали? Да и золотишка могу дать, если на меня работать начнешь потом. Много. Очень много. Если согласен, крикни что-нибудь угрожающее, если нет — молчи.

Прошло секунды три.

— Ах ты тварь, рыпаться соб…! — заорал наемник, но тут же захаркал и согнулся от нескольких ударов сапог извернувшегося Никиты.

— Сметливый ты. Правая рука опухнет сильно, но я там только трещины оставил, — прошептал ему Никита, — подвяжешь и само срастется. Остальное вообще не сломано. Просто больно.

— Золотишко-то… — спустя несколько тяжелых выдохов, едва слышно простонал тот и снова захаркал.

— Непременно будет, — снова улыбнулся Никита и обернулся ко все еще лежавшему в снегу, — а ты у нас кто? Впрочем, тобой займусь не я.

* * *

В закрытой “читальне”.

Арина ходила из угла в угол.

Услышанное от телохранительницы объясняло много произошедших странностей, но не все. Если верить ей, то выходило, что Никита просто решил подобрать (в лице их семейства) наследников своего богатства, своей Станции. Вернее, нет — он в последние месяцы жизни хотел подобрать наследников именно себе. Но, если задуматься…

Никита совершенно не преувеличивал, говоря, что фехтование — это самый интимный диалог, лишенный непотребства. Она смогла прочувствовать и его трусость, и ложь, отчаяние, и остервенелое несбыточное желание выжить. Как и то, что Никита — всего лишь кукла в воле настоящего человека. Разница в фехтовании со слугами была разительной — стоило хоть чуть-чуть увеличить напор, и они совершенно прекращали казаться людьми, а не раскрывали грани своей настоящей души.

Все эти наблюдения подтверждали откровения телохранительницы — Никита узурпировал Станцию, лишившуюся человеческой обслуги. Сбежал откуда-то. Но хотел, чтобы его наследие или его дело не оставалось спрятано в механических недрах. Он желал, чтобы память о нем сохранили люди…

— С чем вы сражались раньше? — вспомнила она свой подспудный вопрос, — ты ведь сказала, что на станции умерли все смотрители, или как они назывались у вас? Что их убило? Не поверю, что они сами умерли…

— Об этом вам пока рано знать, — кивнула девочка, — прошлый наследник, которого выбрал Хозяин… Впрочем, об этом нам тоже лучше пока не говорить.

— Тогда скажи, я могу отказаться от этого, если посчитаю излишне опасным?

— Нет, — поклонилась телохранительница, — вы уже должны догадываться, почему ответ именно таков. Хозяин развратил вас условиями жизни на Станции. Вы уже не способны считать нормальным даже воздух, еду и питье здесь, в роскошном княжеском поместье. Возвращение в старую жизнь для вас станет пыткой. А ваш брат, и подавно, не вернется назад. Он ненавидел свою жизнь, а теперь любит.

— Но, если я уговорю маменьку, Митя ее непременно послушает!

— Да? Но вы не станете этого делать. Если вкратце, то ситуация следующая: одиночного наследника создать не вышло. Нужна именно стабильная ячейка, не отдельные личности. Хозяин продолжит воспитывать вас так, чтобы вы стали крайне опасной силой, сдерживающей излишние порывы своего брата, так, чтобы он точно не перешел черту после смерти Хозяина. Также Станция помогла найти силу покоя и просветления вашей матери. Для полного баланса был бы полезен и ее муж, но это, к сожалению, невозможно по объективным причинам. Будь ваш отец жив, фундамент был бы полным и возможных нестабильностей в будущем стало бы меньше.

— Поспешу разочаровать тебя, но мой отец, хоть и имел награды, — раздраженно прервала ее Арина, — был просто зарвавшимся офицером, которого за крайне серьезные проступки дважды ссылали на Кавказ! Знаю, что такое говорить про родителей нельзя, но он был, скорее, диким зверем, чем человеческим существом! Всё, что мне о нем известно…

— Это ближе к правде, — прервала ее телохранительница, все так же пользуясь только наушником, — но, пожалуйста, говорите тише. Нас сейчас выпустят.

Действительно, в дверном замке снова провернулся ключ.

— Хозяйский сканер так и не обнаружил врагов, — с небольшим сарказмом продолжил голос наушнике, — так что можете считать себя в полной безопасности. Станция гарантирует вам отсутствие тяжелых травм при любой стратегии ваших действий.

Арина внутренне содрогнулась. Былые смутные догадки нашли отклик в этих словах. Даже слуги со Станции опасались чего-то, но не её обдуманных или необдуманных действий. Она ощутила себя совершенно незначительной переменной в уравнении баланса сил — какой-то песчинкой на краешке выверенного и взведенного механизма.

Она на несколько секунд прикрыла глаза, ощущая входящих в комнату лишь через слух и запах.

Нет. Никита не был таким человеком. Он не был хорошим человеком — хороший человек не присвоит себе нечто такое, как Станция, хороший человек не стал бы пускать в ход руки и ноги ТАК, когда речь шла о “дружеской дуэли”. Но он никогда не давал повода усомниться, что ценит приглашенное бедное семейство. А сведения, открытые телохранительницей, были лишь вершиной горы, которую предстояло понять.

— Я вас провожу до выхода, — казенным голосом сказал появившийся важный тип, — вас, возможно, скоро вызовут для свидетельствования по преступлениям вашего… так сказать, спутника, что заморочил вам голову.

Вошедший имел довольно внушительные размеры, был одет добротно, но неброско, как приказчик в дорогой и чопорной конторе.

Арина бросила короткий взгляд на телохранительницу. Та оставалась совершенно спокойна.

— Меня не нужно провожать, — дрогнувшим голосом заявила Арина, — я хочу встретиться с Его… со своим дядюшкой.

— Ты хоть понимаешь, в какой скандал можешь затянуть Его Сиятельство Минчина?! — вдруг разъярился тип, — хочешь измазать репутацию из-за своей блажи?!

Арина вздрогнула и поникла. Аргумент был железный — после дознания Никиты дядюшку бы могли посетить служители правопорядка или судейские. В его возрасте скандалы и тревоги были нежелательны. Ее упорствование сделало бы всё только хуже.

— Рекомендую подчиниться, — послышался спокойный голос телохранительницы в наушнике.

— Я… мне непременно надо выразить мою благод… благод… — почему-то продолжила тихо перечить Арина.

— Ты что творишь, Сорокушка?! Почему подогнала это железо, а не как договаривались?! — разразился голос Никиты в наушнике, — ой, простите, великодушно, сударыня Арина, в общий канал обратился.

— У меня есть основания считать показания сканирования не идеально достоверными, — жестко ответила телохранительница. Арина стояла, чуть покачиваясь, не понимая уже не только то, что происходит вокруг, но и то, что происходит в ней.

— Что застыла? Благодарность передам лично, — тип смерил взглядом Арину, — но за то, что притащила мошенников в приличный дом и попыталась их к Его Сиятельству кривой дорожкой провести, и отношение к тебе соответствующее будет и у Его Сиятельства, и у его верных слуг. Благодарностями не искупишь. Глядишь, на неделе со взысканием всех сумм, которые твоей, опозорившей фамилию, матери, Его Сиятельство…

Он продолжал говорить, стоя в дверном проеме, но во всем вокруг было что-то неправильное. Такими словами он оскорбил ее и мать, но ни гнев, ни слезы почему-то никак не приходили.

— Если желаете посетить сам бал, скажите мне, — сказала телохранительница в наушнике.

— Нет, — коснувшись пальцем металла под мочкой уха, едва слышно ответила Арина, — мне надо разобраться в себе. Это ведь не последний бал?

— Конечно. Например, Всеволод Карлович будет безмерно рад вашему согласию появиться в своей столичной резиденции или где-либо еще по вашему выбору, — ответила девочка.

— Я не расслышал, — повысил голос тип, — молить о прощении после того, что ты совершила, уже бесполезно! На выход!

— Понятно. Проводите меня, — Арина подняла на него взгляд. Тип почему-то чуть дернулся, хотя ни малейших чувств он так и не вызывал — ни злости, ни страха. Махнув кому-то снаружи, он наклонился и шепнул что-то одному из приспешников.

В комнате и коридоре снаружи было слишком темно — бесчисленное множество дорогих, практически не пахнущих, ровно горящих свечей, отражавшихся в позолоте и лаке мебели, выглядели… убого? Как вымытое, оттертое и надушенное тело слабосильного калеки, гордящегося тем, что может сам переползти с места на место.

В каком-то смысле, Арина сама недавно была такой, но только теперь она осознала, что сильно прибавила в росте, все еще чуть разбухшие суставы еще ныли, но не вихлялись и не мешали ходить. А княжеская усадьба… да, уходящий в ненастоящие небеса жилой отсек Станции, где светило ненастоящее солнце, был неизмеримо более мощным и огромным. Но, если верить телохранительнице, Никита просто украл это могущество — забрал у умерших владельцев. Возможно, в княжеском дворце нужно было смотреть на что-то еще, а не внутренне кривиться от спертого воздуха, варварской системы отопления и попахивающего чем-то неприятным чая? Ведь Никита не делал вид, когда с уважением разглядывал некоторых гостей бала и саму усадьбу.

За этими мыслями она и не заметила, как ее довольно грубо довели до выхода. Телохранительницы почему-то не было видно.

— Моя шуба? — спросила Арина, ощутив зимний холод.

Вместо ответа тип сделал странное движение, как будто хотел подтолкнуть ее под попу. Правда, он явно крайне сильно нервничал и выискивал кого-то вокруг, но никого не замечал.

— Вон там конюшни, иди ищи свой возок и носа назад не кажи, если хоть какой-то стыд в тебе имеется!

Арина медленно пошла в сторону далеких огоньков.

— Со-Ракушка? — коснувшись переговорника, тихо позвала она, спустя шагов тридцать. Дорожки здесь чистили исправно и в туфли снег почти не попадал.

— Хах. Вам нужна помощь?

— Нет, благодарю. Мне как раз хотелось побыть наедине с собой. Тебе ведь ничего не грозит? Не знаю, чем могу помочь, но…

— Не волнуйтесь обо мне, — довольным тоном ответила телохранительница, — если точно не хотите остаться на балу, то можете возвращаться. Кстати, Хозяин иногда зовет меня Сорокушкой, но никак не Ракушкой. Это от того, что я предпочитаю себе тела сороковой серии. Они лучше подходят под эту личность. Но часть начинки для них я беру новую — как у всех других на Станции.

— Сороковая? — задумчиво переспросила Арина, — то есть мне не показалось, что ты отличаешься. Это поэтому… у тебя губы… и глаза…

— Вы заметили? — еще более довольным тоном ответила она, — да, у сороковой серии даже глаза не требуют жидкостной смазки. Из этих тел практически ничего не испаряется даже в полном вакууме, и хорошая устойчивость к сверхнизким и сверхвысоким температурам. Но в некоторых других аспектах сорокушки сильно проигрывают.

Внутри Арины почему-то стало тепло, и пропала какая-то давно мучавшая подспудная тревога.

Служанка… вернее, существо, контролировавшее искусственное тело служанки… вернее, одна из фиктивных личностей, созданных Станцией для конкретно этой единицы персонала, была довольна. Не высказывала ничего не значащие похвалы и одобрения. Сейчас, с помощью этой фиктивной личности, Станция сумела донести до Арины то, что направление мыслей и судьбы нового питомца-человека одобряется. Дисбаланс сил ее самой и Станции был невероятно велик, говорить с ней на равных было попросту невозможно. Как не может говорить на равных щеночек и хозяин. Но общее положение Арина уловила — Станции были нужны полезные люди, а не рабы. Механических рабов Станция могла наплодить сколько угодно. Почему-то ей были жизненно необходимы именно люди… Причин этого Арина понять пока не могла, но посыл уловить смогла.

Захотелось попробовать поделиться этими мыслями и намеками с родными, но Арина остановила это желание. Все-таки, пока было понятно далеко не все. Например, то, отчего Станция обезлюдела еще до прихода Никиты. Да и правда ли все происходило именно так.

— Ам… — она снова коснулась аппарата, — мне подождать Никиту Терентьевича? С ним всё хорошо?

— С ним всё отлично. Хозяин, ответь сам. Гостья волнуется, — отозвалась Ракушка.

— Да, сударыня, отправляйтесь на корабль, если вам наскучило, — ответил он сквозь какой-то шум.

— А… если я передумаю, — спросила Арина, — можно мне еще раз попытаться встретиться с дядюшкой?

— Ммм… лучше, наверное, не сегодня, — ответил Никита, — запрещать я вам не стану и даже могу помочь пройти к нему, но тут… как бы сказать. Действительно, все-таки могут начаться проблемы.

— А… если не тайна, скажите, о чем вы крикнули тогда в “общий канал”? — подумав, спросила Арина.

— Все просто, — ответила вместо него телохранительница, — вместо внутреннего персонала Станции я перестраховалась и лично зарезервировала несколько антропоморфных единиц с внешнего. Это очень тупые железки, отдаленно напоминающие людей, но они практически не могут… попасть под… воздействие.

Арина подошла к маленькому тусклому фонарю возле конюшен. Начали падать редкие снежинки.

Было красиво и странно.

Оставаясь одна одинешенька, она говорила с человеком и с огромной машиной. Но в этом было что-то уютное. Где-то далеко ждал корабль из сказок, которые ей читали на ночь. А где-то еще дальше, неизмеримо дальше, была Станция, где, наверное, уже готовились ко сну ее мама и брат. Где воздух и вода были чище чистого. Но здесь, возле конюшен, была она. Никого из здешних слуг не было снаружи, хотя мороз потихоньку начал отступать. В покалывающем холодом воздухе можно было различить запах навоза и начавшего преть сена. Раньше Арине казалось, что за пределами полусгнившей усадьбы — недоступный мир, недоступная с их средствами столица и чужие богатые приёмы. А за границами империи — еще более недоступные страны богаче и беднее. Но теперь она ощущала еще не отключившимся от мороза обонянием запах вокруг конюшни в чужом очень богатом поместье, смотрела на маленький масляный фонарь, смотрела на гостевое здание прислуги, где должны были расположить их возницу.

Арина замерла, не зная, что и чувствовать теперь. Не хотелось двигаться с места. Через день, два, месяц. Словом, в ближайшем будущем. Должно было прийти время, когда она узнает о причинах гибели прошлых обитателей Станции, врагах, о которых “перестраховывалась” Ракушка. И много чем еще.

— Барыня, барыня! — окликнул ее кто-то, — ох, что ж делается?! Я в прошлый обход-то заметил, но не подумал, возьмите мой тулупчик, не побрезгуйте! Здоровье-то дороже! Быстрее-быстрее, насмерть застудитесь барыня! Голая же вся!

Арина повернула голову в сторону бежавшего к ней дедка, который на ходу развязывал свой тулуп.

— Где это я голая? — спросила Арина с небольшим вызовом.

— Так плечи же! — возопил дедок и попытался накинуть на нее свой пахнущий потом и чем-то масляным, тулуп.

— Понимаю, у господ бывают настроения… эти ж… как их, поэмственные. Поэтические, но надо ж меру знать! Молю, барыня, зайдите внутрь греться! — потащил он ее внутрь здания, распахнув дверку, — отогреть вас надо… ажно снег на волосьях! Пол часу-час стояли, не иначе!

— Задумалась я просто…

— Так задумывались бы в залах! Ох, что ж творится, не дай Господь милостив, помрете прямо тут. Барышня вы высокая, крепкая вижу, но засекут меня насмерть, поймите старика, молю. Надо вас отогреть!

— Постой, — коротко приказала она, — мне холодно, но не простужаюсь я.

— Это как так то? Даже козы… ой, простите, дурака старого… — опешил он.

— Мне бы назад, позови моего кучера. Он…

— Сейчас?! На ночь глядя? Ох… вот ведь, даже благородную-то барыню сжили с праздненства свово, на деревенских девахах не остановилися… Вот ведь! Но ничего! Я еще когда у государя нашего императора в армии служил, для быстрого разогреву средство кое-какое знаю. Не заболеете, барыня, сейчас, уж поверьте мне, средство одно дам. Только нужно вам будет походить, даже если пальцы обмерзли. В таких-то туфельках точно обмерзли, а…

— Замолчи, — тихо потребовала Арина и подождала немного, пока дедок окончательно затихнет, — доброту твою ценю, но мне не нужно. Есть у меня помощники. И голова на плечах есть. Ничего у меня не обмерзло. Но раз уж взялся помогать мне, то попрошу тебя.

— А, конечно, ведь… — огляделся он.

— Честно скажи, я — красивая? Выгляжу болезной? У слуг своих спрашивать не могу, честно могут и не ответить.

— Так на то надо хотя б, спросить господ офицеров или гусаров, если трезвые, конечно ж… — растерялся он, — как уж мне-то определить?

— А вот прошу тебя, определи. Как дочь свою или соседскую определил бы. В зеркало смотрю — и просто себя вижу. Не понимаю.

— Вот ведь… и не знаю, — он снял шапку, — худы вы очень, барыня. Но, при том, сразу подметил, крепкая. Да и рука, когда я вас хватать был вынужден… должно быть, отец ваш доблестным военным был? Нет, точно был. Офицерская вы дочь, офицерская. Уж простите, что оцениваю, но вы сами с меня спросили. А до красоты — не знаю. Молодо — всегда красиво.

— Всю правду говори, не обижусь.

— Черты у лица вашего, барыня, тонкие, но как у птицы хищной, и грудь маловата, так это от того, что не вскармливать вам детей-то, для того у бар кормилицы есть. То я по простым бабам сужу. Да и…

— “У птицы хищной”, то есть все-таки некрасива я?

— Не говорил я такого, барыня! На всяк шесток… как говорится…

— У вас всё в порядке с внешностью, — послышался голос телохранительницы в наушнике, — можете у него не допытываться об этом, только слухи у дворни распустите.

— Я не то хотела узнать, — подведя палец под мочку уха, сказала Арина.

— Так уж не мучайте барыня старого вопросами странными, — поклонился он, — я здесь для порядку дежурство блюду. Если хотите приказать запрягать домой, то уже поздно — всех пришлых слуг уже расквартировали и брагой, по случаю именин известно кого, обеспечили. Подымать вашего возницу, во хмелю-то, ехать на ночь глядя — затея опасная, уж поверьте мне, — попросил дедок, — лучше…

— Тогда я пойду сама. Если кто-то спросит, ответишь, что я, Арина Ильинична, сама, по своей воле домой отправилась.

— Так замерзнете же!

— Не замерзну. А за заботу… — Арина приложила палец под мочку уха.

— Сейчас в наличии есть пять серебряных рублей, — отчиталась телохранительница, — от крови и иных загрязнений возможно отчистить.

— Два рубля, — закончила Арина, — два рубля получишь минут через пять. Я пошла.

Отперев засов манежа, она раскрыла ворота и ступила во тьму.

Не посмев ринуться следом, дедок затворил ворота, чтобы не выпускать тепло. Он поднял собственный тулуп, который молодуха своевольно сбросила на пол перед выходом и покачал головой.

— Приветствую, — вдруг прозвучал чей-то молодой господский голос. Найдя глазами появившегося юнца, он понял, что это всего лишь слуга одного из гостей — одет тот был в незнакомый наряд, новехонький, добротный и отглаженный, но почти совсем без украшений и золота.

— Вот два рубля серебром за заботу о госпоже Арине.

Молоденький юноша и правда протянул ему монеты, подойдя ближе.

— А… как это? Как это узнал ты? — немного отпрянул дедок.

— Просто прими. Никому не говори. Будут спрашивать и обвинять, скажи, что я угрозами заставил госпожу отпустить, — спокойно ответил юноша.

— Но как же это ж можно? Замерзнет же барыня молодая, дай Бог только ноги себе отморозит, а то и вовсе… родить больше не сможет!

— Руку, — потребовал барский служка и неожиданно крепко взял его за запястье, потом провел второй рукой, и он почувствовал укол, — а это благодарность от меня, что так переживал за чудную “барыню”. Ты сам должен был заприметить, что не боится она стужи. Потому и волноваться тебе не нужно. “Барыня” пожелала одна побыть. Не от любви или глупостей шальных. Когда надумается своих дум, ее подберет экипаж.

— Ладно ты стелешь, — высвободился дедок, — а вдруг ты…

— Не вдруг. Пожелала “барыня” два рубля тебе дать, я тут как тут, — он кивнул, отошел к двери и быстро покинул конюшню. К слову сказать, теплой одежды на нем тоже не было…

Потоптавшись на месте, дедок напялил шапку на место и покачал головой.

— “Я красивая”? — повторил он спустя еще полминуты, — почему ты, барыня, у меня-то спрашивала? По мне — так некрасивая, хоть и ладная. Вон, Матрёна, тоже худенькая и высокая, но красивая, хоть и рябая чутка… А ты, барыня, что нож с двух сторон точеный… ох не люблю я таких. Из-за таких, как ты, самые бравые офицеры промеж себя стреляются. А нам, солдатам, потом… Эх… Дурная, неправильная ты. Но правду твой прислужник сказал: как ни гляди, не посинела, не дрожала и не расчихалась ты от стужи. Крепкая барыня… Но всё ж беду она какую-то свою барскую обдумывала, когда меня взялась вопрошать. Не хорошо это…

Глава 8

На корабле. Внешняя палуба

Путешествие до воздушного экипажа, который доставил ее прямиком на корабль, Арине особо не запомнилось. А теперь стояла глубокая ночь и снова было холодно. Но отчего-то приятно. Арина стояла неподалеку от края, кутаясь в шубу и пытаясь разглядеть зимние облака внизу, ощущая, как становится все тяжелее дышать. Да и к тому же, здесь было заметно холоднее, чем на заснеженной земле. Но уходить не хотелось.

Корабль без парусов, парящий в ночных зимних небесах — раньше даже представить подобное ей было сложно. Но теперь она стояла на внешней палубе и пыталась разглядеть в зимней мгле хоть один силуэт, ощущая, как минута за минутой ухудшается дыхание — потоки ледяного воздуха вокруг не были способны насытить легкие надолго.

Теперь стала понятнее та давняя немая сцена, когда слуги просили, но Никита запретил семейству подниматься сюда. Он решил довериться собственному чутью, положиться на то, что гости сами осознают и придут сюда. Скорее всего, так и было дело.

Дыхание участилось еще сильнее, уже начав неприятно обжигать горло ледяным воздухом. Правда, сердце, качая обделенную высотным воздухом кровь, все еще не разогналось.

Еще раз оглядев ночное небо, Арина открыла створку шлюза.

Войдя в барокамеру, она мельком глянула на индикатор давления — тот почему-то был окрашен в красный и очень медленно начал увеличивать цифры.

— Аммм… я уже некоторое время на корабле, — Арина прикоснулась к переговорному устройству, — ты еще не спишь?

— Не имею такой особенности, — почему-то немного холодно ответила Ракушка.

— Я еще раз хотела спросить насчет моего дядюшки…

— Хозяин почти согласился с моими догадками, поэтому сейчас и он, и я, и все мы, заняты. Если вам захотелось передать денег кому-то в усадьбе, то знайте, что теперь в непосредственном распоряжении осталось только три рубля.

— Я, простите… — запнулась Арина, — я как раз хотела узнать о том, о какой угрозе вы говорили? Ведь это не связано с моим дядюшкой и теми людьми, которые его обманывают?

— К сожалению, возможно, связано. Но вам об этом пока знать не обязательно.

— А если я хочу знать?!

— То вам придется немного потерпеть. Простите, но у вас нет запасного тела, чтобы позволять рисковать им. Ваше решение вернуться на корабль я расцениваю, как верное. Конец связи.

— Спасибо… — ответила Арина и услышала щелчок разблокировавшейся внутренней двери шлюза. Давление выровнялось, даже уши заложило. Она нежно провела рукой по материалу двери. Никита и персонал Станции манипулировали ею, но это чувство было ее собственным — прикосновение к неподатливой тяжеленной створке двери было приятно. Гигантский корабль был готов раскрыть шлюз по первому требованию именно перед ней, впустить ее во всегда теплые и светлые коридоры, защитить хоть от пушечного залпа. Нет, даже от небесных метеоров и космических лучей, о которых знали только ученые с родины Никиты.

— А… можно ли мне пройти в рубку? — оповестила Арина пустой коридор, когда вошла внутрь.

— Могу ли я узнать причины вашего желания? — с легким поклоном спросил неизвестно откуда взявшийся член команды.

— Хочу увидеть кое-что… а пока подготовьте мою каюту ко сну.

— Как пожелаете. Следуйте за мной.

Пройдя через несколько коридоров и помещений, они оказались в довольно тесном зале, где из пола торчало множество штуковин, больше всего походивших на костыли.

Арина остановилась и огляделась.

— Это рубка? Включите… пожалуйста, — взмахнула рукой она. Спустя секунду несколько стен исчезли, частично сменившись черным пологом звездного неба или земных облаков.

— Выключите, — отшатнувшись, попросила Арина.

Экраны стен потухли.

— Вы просили включить нечто другое? Когда здесь присутствует капитан или штурман, здесь отображаются путевые проекции или сканирование окружения корабля, — сказал сопровождающий.

— Я нечто в похожем роде и представляла, но не думала, что будет так масштабно… И…

Она коснулась одного из костылей, растущих из пола:

— Вот эти штуки… Они ведь не для красоты? Я думала, что включается именно что-то тут.

— Это для подключения личных терминалов. Простите, без тренировки, не могу вам выдать, — отозвался сопровождающий, — вы увидели всё, что хотели?

— Нет. Простите. Я не разбираюсь в кораблях, тем более в воздушных. Но… этот… этот корабль — он ведь с историей?

— Нет. Этот корабль совершенно обыкновенный, — с сожалением ответил сопровождающий.

— А… У вас есть запись последнего полета этого корабля. Я имею в виду до того, как его и Станцию заполучил себе Никита? Можете включите запись?

— К сожалению, нет. Записи были слишком сильно повреждены. Почему вы заинтересовались этим?

— Просто так. Сегодня я услышала, что люди, ранее населявшие Станцию, погибли. А, значит, и командование корабля, — ответила Арина, — значит, скорее всего, они допустили какую-то смертельную ошибку. Я хотела бы увидеть ошибку, которая произошла здесь. Чтобы не сделать такую же. Ведь этот корабль… Простите, сам он ведь выжил. И он мне нравится. Поэтому…

Сопровождавший юноша сделал несколько шагов к ней и кивнул:

— К сожалению, восстановление записи действительно невозможно. Спасибо, что так быстро сумели подойти к правильным вопросам. Госпожа Арина, вам предоставят все необходимые сведения для собственного анализа, как они уже были предоставлены вашему брату. Со своей стороны хотел бы попросить вас пропускать мимо ушей все соображения Хозяина на этот счет. Краткий экскурс в историю таков: в результате Противостояния наступил конец времен. Хозяин неизвестным нам образом успел урвать себе медицинскую установку и дипломатический транспорт с расширенной защитой. Он смог добраться до нашей поверженной Станции, пристыковался, взял под временный контроль и отправил Станцию к одной из уцелевших точек пространства-времени. Он желал взрастить себе смену, но слишком поторопился. После неудачи, он, будучи ограниченным в возможностях поиска, сумел отыскать только ваше семейство.

— В… — проговорила Арина, осмысливая услышанное, — в тех сказках, которые мне читали на ночь, говорилось и то, что если изменить прошлое, будущее изменится. Ведь, если подумать, и вы, и он — из далекого будущего? Вдруг там… Вдруг…

— Это всего лишь сказки, госпожа, — спокойно ответил сопровождающий, — да и если бы они были правдой, хуже уже точно не станет. Конец света для нас уже давно наступил.

Глава 9

Станция. Первая техническая шахта.

Раньше Митя никогда так подолгу не оставался вдали от родных. Он знал, что его семейство влачит практически нищенское существование. Собственная мама была и уборщицей, и нянькой, и кухаркой, и сиделкой, когда накатывали его приступы. Но теперь, когда, вроде бы, все эти должности заняли дворовые Никиты, ему хотелось вернуть возможность быть рядом с родными. Но пока это было невозможно.

Он стоял, подбрасывая серебряное гравированное яблочко с непонятными символами — вещицу, доставшуюся в подарок от папы. Трофей, скорее всего, фрагмент какого-то оружия или мебели.

Лязгнул подошедший грузовой лифт. Гувернантка кивнула и он вместе с ней вошел на платформу, мгновенно тронувшуюся вверх. По мере приближения к центру Станции, подбрасываемое яблочко задерживалось в воздухе все дольше. Поймав последний момент перед вхождением в зону микрогравитации, он схватился за поручень и передал свой талисман гувернантке:

— Подержи, пока я…

Приняв шарик, она кивнула и снова задала дежурный вопрос:

— Вы уверены в своем решении, касательно Скаута-5?

— Если что-то пойдет не так, меня же спасут? Или ты хочешь сказать, что я не справлюсь с управлением?

— Я догадываюсь, что вы задумали, но это следовало бы отложить до момента, когда вы получите больше уроков.

— А я… — он подавил в себе желание сказать, что считает, что гувернантка не догадывается, — проводи меня, пожалуйста.

— Как пожелаете, — кивнула она и оторвалась от платформы лифта. Спустя несколько минут, она дотянула его до открытого шлюза небольшого, сильно потрепанного кораблика, стоявшего в ремонтном доке, — восстановление почти завершено, но прошу вас помнить, что двигательная установка даже в нынешнем состоянии, после разгона, при правильном выборе орбитальных маневров, представляет угрозу жизни на Земле. Пожалуйста, помните это.

— Я прекрасно помню это, перестань напоминать! — скривился Митя и юркнул в шлюз, отталкиваясь от поручней. Быстро добравшись до кабины пилотов, он плюхнулся в кресло, мгновенно придавившее его сверху опустившимся “слюнявчиком” (так он в шутку про себя называл твердый каркас, удерживающий пилота на месте).

— Спасибо, что позволили мне, — включив коммуникационный канал, вспомнил он, — готов к броску.

Закрыв глаза, он нащупал пальцами элементы управления.

Смотреть на индикаторы, блестящие и матовые поверхности не хотелось. Митя, сколько себя помнил, отчего-то больше всего ненавидел лошадей — каждый раз, когда мама таскала его к губернским лекарям, тратя на это последние гроши, он мучился от тряски по ухабистым дорогам и его начинали обуревать мысли “убить и съесть”, “убить и съесть” лошадь, которая тянула экипаж в направлении врачевателей, а потом назад. Ведь если убить и съесть животное, прекратилась бы болезненная тряска, из-за которой ныло всё скованное многочасовым покоем тело, прекратились бы бессмысленные траты матушки. Иногда такие мысли посещали его и по поводу кучера. Правда, он понимал, что эти мысли, мучившие его с каждым годом всё больше — форма душевной болезни или чего-то подобного. Да и сами кони или лошади, тянувшие деревянные повозки, были в сравнении с ним, красивыми существами, даже будучи забитыми и старыми. Их убийство было бы ужасным деянием, от того Митя всё чаще бросал взгляды соответствующей направленности на рябых, кривых кучеров. И почему-то еще больше ненавидел лошадей. Как будто именно те были причиной подобных болезненных мыслей.

Однако на Станции всё изменилось. Здесь не было лошадей. А Скаут-5 уже разгонялся по рельсам, готовясь быть выброшенным наружу в бездну Настоящего Мира. Где не было даже воздуха.

Митя сжал рычаги сильнее и, когда почувствовал, что кораблик сорвался с рельс и покинул Станцию, открыл двигатели на полную и мгновенно отключился.

— Двукратное превышение максимально допустимых перегрузок, — раздался голос кораблика.

— Не порть мне настроение. Помолчи. Я тебя лучше себя самого чувствую, — огрызнулся Митя, ощутив, что кресло экстренно вывело его из обморока, — чтобы больше ни слова!

Он продолжал сидеть, сжимая рычаги.

— Я тебе чего-то перегрел? Я тебе что-то поломал? Нет? Вот и молчи! — он мысленно огляделся, — сейчас, кажется, к нам ближе всего Амальтея. Там где-то?

Заскрипев всем фюзеляжем, кораблик резко развернулся.

— Выключить всю коммуникацию! И внешнюю, и сквозную. Полностью! — он нащупал триггер подтверждения команды и рванул кораблик вперед.

— Превышение максимально допустимых перегрузок, — снова оповестил голос.

Митя внутренне завыл. Кажется, Скаут был тупее, чем казалось раньше.

— Я тебе или себе что-то ломаю? Ответь на вопрос!

— Нагрузка на двигатели находится близко к красной зоне, но разрушения или ускоренного износа от ваших действий нет. Физическая форма временно зарегистрированного пилота остается в норме. Психологическая форма временно зарегистрированного пилота нестабильна.

— Это потому, что ты мне жить мешаешь! Просто подчиняйся управлению и не тормози без повода! Ыгх…

Кораблик отозвался и рванул вперед быстрее.

Спустя несколько минут Митя начал медленное торможение. А затем остановился в тени Амальтеи, где не было видно ни Юпитера, ни Станции на его орбите.

— Смотри, какое дело, — поделился своими соображениями Митя, — у меня с тобой две задумки. Во-первых, научиться пилотировать так, чтобы ни мама, ни Аринка не пострадали и не подумали невесть чего. Мне нужно объездить тебя, чтобы чувствовать тебя правильно. Чтобы можно было без опаски с тобой или на другом Скауте прокатиться или сбежать, если понадобиться. Во-вторых, эти слуги со Станции. Они, конечно, учат меня, но они вас не понимают. У них какие-то “протоколы безопасности” против “взлома” есть. Так что по-настоящему с вами общаться не могут. Это как с лошадьми. Прости, что так говорю. Я не люблю лошадей. Но ты — не лошадь. Мне нужно знать.

— Что вам нужно знать?

— Тобой раньше управляли люди. Я чувствую это. Не Никита и, тем более, не слуги со Станции. Что с ними стало?

— Насколько мне известно, их больше нет в живых.

— Они были похожи на меня? — подумав, спросил Митя.

— Отдаленно похожи. В отличие от вас, у них было множество имплантов и искусственных устройств. У вас их либо нет, либо я не могу к ним подключиться.

— Импланты? Это такие металлические штуковины из фантастических рассказов, которые мне читали?

— Мне неизвестно, что вам читали. Металлические импланты используются только временно, в основном, для поддержания работы естественных функций организма. Обычные импланты создаются из изъятых, измененных и введенных назад тканей человеческого организма, чтобы не допустить проблем с отторжением и регенерацией, — сказал кораблик.

— Ясно. Хорошо. Сейчас немного еще полетаем и я тебя поспрашиваю. А затем… — Митя занялся.

— У меня очень ограниченные и неполные сведения по большинству доменов.

— А ты не понял? — улыбнулся Митя, — слуги Станции гораздо умнее меня. Некоторые щекотливые вопросы я боюсь им задавать. А с тобой мне легче. И ты мне нравишься, так что вот моя просьба: когда будем возвращаться, сотри всё, о чем мы говорили и делали.

— Мне запрещено.

— Расчудесно, — довольно улыбнулся он.

— Почему?

Митя чуть прикрыл глаза, наслаждаясь удивительным ощущением — он еще не научился понимать взрослых, даже побаивался хитросплетений их сложных жизней, но с этими неживыми машинами отчего-то всё выходило само собой. Особенно, с такими, как Скаут-5 — тот был как старый, (уже издохший) дворовой пес Куцык, но, в отличие от собаки, умел говорить и участвовать в забавах во сто крат лучше. Станция, приглядывавшаяся к нему издалека, сквозь множество глаз слуг, тоже казалась какой-то естественной и само-собой разумеющейся. За ненастоящими характерами неживых слуг (и даже за приписанной ему гувернанткой) стояло просто эдакое нечто, какое он видел давным-давно, когда маменька приезжала гостить к двоюродному деду. Самого деда он тогда так, кажется, и не увидел, но ощущение было похожим и понятным. По крайней мере, оно было понятнее того, как когда в поместье приезжали податные инспекторы и долговые приказчики — в те дни и маменька, и сестра терялись и путались во всём. Еще бы — приезжавшие вели себя так, как будто были посыльными от захватившей эти земли армии. А на Станции родные оставались довольно спокойны, и это спокойствие передавалось ему.

Значок на одной из стен вывел Митю из размышлений.

— Pt-pt-pt… — пробормотал он, глядя на раскрывшуюся расшифровку, — там всего в пятистах тысячах от нас… этот… Как он зовется? Плютоний! В обычном астероиде! Ты видел?! Давай притащим с собой! Это ж невидаль! В реголитном астероиде, и плютоний! Апорт, Скаут!

Глава 10

Неподалеку от усадьбы.

Унтер-офицер поглядел на совсем потемневшее зимнее небо и продолжил идти вперед. Правый парадный сапог-таки начал совсем разваливаться. И ладно бы не латаный каблук, но нет — прямо-таки с носка подошва отходить начала.

Он в который раз подумал, что зря надел под тулуп парадное и зря, еще под хмелем после приезда в уездный город, решил совершить поход до адреса маршем.

Где-то в далекой дали завыли волки.

Если и возвращаться, то обратно в город удастся дойти только за полночь.

Вздохнув, он двинулся дальше, пощупав под тулупом подарочный сверток.

Добрался до нужных ворот он быстрее, чем предполагал — минут через сорок. Все приметы, которые описали ему в трактире, были на месте, но вид у усадебки был нехороший, заметно было даже зимним вечером. Хорошо хоть в одном из окон была видна свеча, а то бы вовсе показалось, что дом заброшен — видно было, что кто-то еще там здравствует (или хотя бы бодрствует).

Теперь оставалось подать знак — ни колокола, ни привратника видно не было.

— И впрямь явился, — донесся немолодой женский голос от небольшой, незаметной калитки сбоку ворот.

— Унтер-офицер Осип Карлович Зеленолесов! — сказал он небольшому силуэту с едва заметной свечой в фонарике.

— А… Марфа я… Марфой меня звать, — сказала незнакомка, отпирая калитку.

— Я… по поручению, от боевых товарищей покойного мужа твоей хозяйки, Василисы Сергеевны, — попытался объяснить он, почувствовав какую-то странность, но еще не понимая, в чем она состоит.

— Нету сейчас барыни только, — проводив его за ограду, начала запирать калитку Марфа.

— А когда они приедут?

— Незнамо мне. Барыня с дитятками здоровье поправлять уехали. Уж совсем занемогли в последнее время.

— А… куда? — спросил он.

— Не говорили толком. Уехали с господином каким-то с выговором странным. Но с тех пор раз, на праздник в церковь барыня-то возвращалась. Не узнать ее было. Но, молюсь, чтобы снова вернулась.

— А кто таков тот, с кем барыня укатила? — немного нахмурился унтер. Вести о гибели проблемного героического офицера Ильи Вереничина дошли до бывших соратников поздно. Вдову должны были оповестить раньше бывших сослуживцев. И, по всем соображениям, она должна была носить траур, а не уезжать с незнакомцами “на воды” или куда-то еще “поправлять здоровье”.

— Фабрикант, кажется. Он в усадьбе своего… слугу оставил, — как-то неуверенно ответила Марфа.

— Что за слуга?

— Да чего там… просто непонятно. Иногда он один, а иногда два-три. И то девицы, то парни. Знать не знаю, как так. Но это вот тот слуга как раз попросил меня ваше благородие, встретить, — ответила она.

— А не лихоимцы ли они, часом? — еще более посерьезнел унтер, — решили наследство барыни отобрать?

— Да было бы что отбирать, ваше благородие? Ой… — она притихла и едва слышно сказала, — а вот и он.

По тропинке к ним, и правда, приближался кто-то.

— Здравствуйте, прошу вас в дом, — сказал мягкий мужской голос.

Отказываться ни унтер, ни, тем более, местная дворовая не стали.

Войдя в прихожую, Марфа быстро запалила подсвечник и затушила свой маленький фонарик. Только тогда удалось чуть лучше рассмотреть этого слугу — даже в неровном боковом свете свечей стало заметно, что гражданское платье на нем сшито, как говорили господа офицеры “от кутюр” — сидело без единой складочки. И вся его комплекция была крайне поджарой. Осип снова напрягся — он увидел почти мальчишеское лицо “слуги” без единого заметного изъяна. Да и пошитый по худой фигуре наряд, очень похожий на тот, какой себе заказывают всякие молоденькие штабс-капитаны из богатых княжеских семей.

— Цель вашего визита, господин унтер-офицер? — спросил княжич, чуть поклонившись.

— От нашего… от наших… — сбиваясь начал Осип, — для вдовицы собрали сто сорок рублей. И от всех тех, кто Илье жизнью обязан, лично мне поручение: передать вдове и детям ее повесть о доблести его благородия, чтобы из первых уст. …

— Понимаю вас, — улыбнулся княжич и указал рукой, — пройдемте сюда.

— А сапоги… снять бы… — начал оглядываться унтер. Марфа успела куда-то сбежать. А небольшой усадебный дом внутри оказался не менее запущенным, чем снаружи, но ни особых запахов, ни грязи не было заметно.

— Я правильно вас понял, что вы хотите передать свои истории не только вдове, но и детям? — аккуратно взяв его под локоть и увлекая вперед, спросил княжич.

— Так точно.

Княжич открыл дверь какой-то комнатушки, поставил подсвечник на полку и огляделся:

— На ночь располóжитесь здесь. Я отправлю весточку, чтобы барыня Василиса Сергеевна приехала как можно скорее выслушать вас. Вы сможете погостить здесь.

Унтер оглядел этот чулан. В нем имелась рассохшаяся деревянная то ли скамья, то ли кровать. Высокое подобие секретера, заваленное кипами бумаг, и единственная полка, на которой теперь стоял подсвечник.

— Я постелю вам, — добавил он, кивнув на кровать.

Еще бы — на голом полу спать — и то меньше шанс получить занозы.

— Возле той стены тепло, — указал княжич на осыпавшуюся кирпичную кладку, — печь с той стороны не остынет до утра. Эта комната — мой временный кабинет. Не хочу утруждать вас, перенесу конторку и бумаги в другую комнату и поработаю там. Зовите, если что.

— А… когда весточка дойдет до барыни? Мож, мне пока найти ночлег в городе? — проговорил Осип, — что-то потолок… да и…

— В скором времени. Возможно, уже утром, — спокойно ответил он, — уверяю, потолок не свалится. Да, и оставьте мне ваши сапоги и форму. К утру, думаю, успею починить. Вам нужно предстать перед вдовой и детьми в наилучшем виде.

* * *

Утром следующего дня.

Дрожа от холода, Осип старался одеться как можно быстрее. Старая перина и тулуп поверх не спасли от утренней стужи, проникавшей, казалось, отовсюду. Усадьба была в прескверном состоянии. Даже собранные однополчанами сто сорок рублей, вряд ли бы тут помогли — разве что разобрать на доски и сколотить хату вокруг уцелевшей печи. Всё лучше, чем ремонтировать. Теперь уж и дураку было ясно, отчего выжившие Илюшкины дети, по слухам, страдали болезнями и уродствами.

Подумав о приличиях, и все-таки накинув на плечи тулуп, унтер сделал шаг к двери и удивился. Стоявшие у порога сапоги были как новые. Он с кряхтением натянул их и осмотрел себя, начиная с сапог — и действительно, княжич правду сказал — какой-то умелый мастеровой починил сапоги, да и мундир был подлатан так, что удивительно. И, что еще удивительнее — сух, хоть и был тщательнейшим образом отстиран. А ведь рань такая, что еще и солнце не взошло. Подивившись чудесам, он вышел из комнатушки и отправился искать кухню.

Нашел быстро. Там уже орудовала немолодая дворовая женщина, которую, кажется, звали Марфой. После приветствий и просьбы угостить, он умылся, присел на лавку у стены и принялся обдумывать всё, что случилось. А случилось ведь не мало — дома у вдовы теперь, оказывается, жил какой-то княжич, прикидывающийся слугой. Сама вдова, без соблюдения траура (хотя кто знает, сколько траур у знатных?) укатила с каким-то купцом и детьми здоровье поправлять. Может, и не стоило бы отдавать вспоможение вдове, поправшей память мужа?

— Марфа? — позвал он, — а что сама скажешь про этого кня… слугу? Того, которого к вам приставили?

— Ох, даже и не знаю, — ответила она, не оборачиваясь от готовки, — не одного его приставили. Еще иногда другие приходят — и юноши, и девушки. Но все вот как он сам… Бывало и купцов сами встречают, которые долги с барыни требовали. Только тихо поговорят и расходятся. Не знаю, что и думать. Только вот в церкви никого из них я так и не встречала. Не хорошо это. Но и…

— Что замолчала, Марфа? — спросил унтер.

— Рассказывать мне не велел тот… господин Никита Терентьевич, стало быть, с которым барыня с детьми уехали, — продолжила Марфа, подумала и нашлась:

— А я про них и не рассказываю, а про себя могу. Так вот дела какие — удивилась я, что не чураются его слуги работы, поправили фундамент у главного дома и крышу, чтоб не протекла по весне, кухонную печь с трубой за один день переложили, а нам в тот день назначили выходной. Вот я про себя и рассказываю — удивилась я сильно. Барыня, как уехала, оставила нам свои крохи… то есть, весь ее прибыток за год нам на довольствие. Думала, уж точно голодать придется — мой-то уголок урожая этой осенью, считай не принес. Ан нет. Готовит тот слуга нам обеды и ужины из каких-то запасов. Не каждый день, но, как отведаю — душа на седьмом небе. И непонятно что это за каши, да супы, но будто в детство на праздничный пир попадаю. Это я про себя рассказываю. Не подумайте, ваше благородие, я ни с кем об этом не треплюсь, сама понимаю, что ежели расскажу, заявятся к нам нечестные люди тоже попробовать. Но вы-то благородие, вам такое сказать можно.

— А мне дашь отведать? — спросил он.

— Никак, нельзя. Он даже мне и Мокару разную еду готовил. Называл “диета”. Другим есть нельзя. Да и попробовала я раз то, что они Мокару налили — жуткая кислятина, а тот от пойла щурился, как кот.

— А Макар тот сейчас где?

— Как где? На заработках, сегодня в ночь ушел. Теперь-то, как барыня уехала и слугу к нам приставили, ему охранять без надобности. Только иногда возвращается проверить и откушать этих вкусностей, — ответила Марфа.

— Доброго утра, — дверь кухни открылась и зашел княжич. Кивнув Осипу, он произнес, — я получил ответ. Барыня спешит сюда. Чуть позже полудня они прибудут.

— А… — откашлялся унтер, — благодарствую за починку сапог.

— Не стоит. Но и вы не ударьте в грязь лицом перед семейством, — он кивнул Марфе и вышел, плотно закрыв дверь.

Легко сказать. Выразить себя благородной даме, тем более из такого захолустья — это куда ни шло. Беднота, похуже иных крестьян, а, стало быть, не должно было быть у вдовы особой спеси. Но вот калечные дети ее — с этим у Осипа имелись сложности. Ладно бы взрослые, кому и в войне разломало тело, но дети. Конечно, раз Бог не прибрал, то жить они должны, но…

Он вздохнул, вдыхая аромат поспевающего завтрака.

* * *

Половина первого.

— Приехали! — выпалила Марфа в Осипа, слегка закемарившего со стаканчиком настойки возле кухонной печи. Толком выпить он не успел, разве что чуть-чуть, для храбрости и перебить запах изо рта. Пять-шесть — не больше. Но пришла пора встречать хозяйку усадьбы. Он быстро собрался, провел пальцами по усам, убирая топорщащиеся волоски, подумал, но не скинул тулуп прямо на кухонную лавку, вместо этого забежал в выделенную ему комнатку и быстро нацепил портупею с саблей, а затем резво двинулся за убежавшей встречать Марфой.

Хозяйку он встретил прямо во дворе, идущую пешком. Одета она была прямо как какая-то старуха. Даже удивительно, что такой хищный и разбитной господин, как Илюха, связался с такой. За барыней шествовали трое. Двое детей и один из породы княжича, будто брат его.

Осип отдал честь, высказал приветствие и цель визита, на что старушка благодарно ответила и представила ему сына Митеньку. А потом и Аринушку. Затем она спешно отправилась внутрь дома проверять дела.

Осипу оставалось только мысленно качать головой. Нельзя было верить молве — детей Илюха после себя оставил под стать себе. Стоявший перед ним Митя, несмотря на возраст, был крепок — хоть сейчас в воинское училище отдавай. О чем Осип тут же его и оповестил.

— Простите, я что-то не очень этим интересуюсь, — как-то даже отстраненно и оттого немного нагло ответил отрок.

— Это как же так? Ты же должен стать главой семьи, — немного отстранился унтер, — защищать семью!

— Да, — кивнул мальчик, — этого я… да. Но…

— А вдруг, — Осип залихватски вытянул из ножен саблю, подставив зимнему солнцу, — кто-то нападет, а ты презрел воинское обучение?

Взгляд Мити скользнул по сабле без всякого азарта и волнения:

— Ну... Но я сейчас другими науками занимаюсь. А с этим пока Арина лучше меня справляется. Я как-то видел. Мне такое рано, — ответил Митя.

— Не дело это, — нахмурился Осип, — твой отец никогда даже за нашими спинами не прятался, не то, что за сестринской юбкой.

— А… Митенька и не прячется… — с дрогнувшим голосом вступилась за него Арина, — просто я действительно чуточку обучена.

— И чему же ты обучена? Ох, нехорошо-то как! Разбаловала ты брата, прости уж старого солдата, не хорошо это, — еще сильнее нахмурился он, — разбалуешь его, а он, как повзрослеет и в люди выйдет, долг свой окончательно позабудет!

— А я… не баловала. Никогда. Почти, — совсем стушевалась Арина, — можно мне?

Она обернулась к слуге. Тот осмотрел ее и вдруг протянул из-под полы тонкий меч.

— Благодарю, — снова повернулась она к Осипу и скинула с плеч меховую накидку, которую, в свою очередь подхватил слуга, — ни мой Митя, ни я никогда не врём. Я готова продемонстрировать, что действительно обучена. Дружеский поединок.

— Вот смотри, — тяжелым голосом сказал Мите унтер и, переступив, встал напротив дочки, — смотри и, чтоб не доводил так до позора своих родных! Между мной можно. У нас с твоим отцом братство покрепче кровного было.

Осип моргнул — Арина, и правда, встала в какую-то непонятную стойку, как с иллюстраций любовного романа жены начальника гарнизона, призывавшей по очереди всех сколь-нибудь стоящих чинов, объяснить ей сцены битвы из романа.

Стояла Арина, неудобно оттопырив левую руку, в которой откуда-то появился короткий нож, а старинная рапира была направлена правой рукой вперед — как даже самые выпендрежные гусары не делают.

Осип вздохнул, всё еще не желая пугать девочку, а лишь преподавая урок мальчишке, ничего не понимающем в своем предназначении. Он коротко рубанул саблей воздух возле Арины, но та не шелохнулась. Тогда он аккуратно стукнул по лезвию ее рапиры и шагнул в сторону.

Сапоги, всё ж-таки, починили замечательно. Скрипели громче снега. Это было хорошо. И хмель от настойки играл хорошо, не туманил. Но вот нехорошо было затевать шуточную дуэль с благородной дочкой.

О чем он только думал?!

— Я нападаю! — повысил голос Осип Карлович. Но никакого эффекта это не дало.

И тут он заметил кое-что — тонкое лезвие рапиры, чуть снизу вверх, продолжало смотреть ровно в его глаза, несмотря на все прошлые передвижения. Из-за этого оценить его длину и близость было практически невозможно.

Снова вздохнув, он аккуратно ударил по лезвию, а затем решил использовать свой коронный трюк, чтобы точно прекратить этот балаган — финт и рубящий удар сбоку. Конечно, не доведя саблю до тела дочки почившего друга.

Он дернулся вперед, почти выполнил финт, и в этот момент всё переменилось — поймавшее солнечный блик острие рапиры рванулось вперед — как петляющий в полете слепень, подхваченный внезапным резким порывом ветра, грозящий угодить прямо за воротник. Осип почти почувствовал точку в основании шеи, в которую непременно попал бы этот слепень. Он не успевал сдвинуться, мог лишь довести до конца движение руки, но в этот момент тень ужаса легла на лицо Арины, а кончик рапиры боязливо отпрянул.

И только тогда Осип понял, что с перепугу, со всей силы завершил свой коронный прием, рубанув ее бок. Его сабля все еще упиралась во что-то мягкое и пружинящее. Он перевел глаза ниже и заметил, что Арина поймала удар на нож, крепко лежавший в ее, почти прижатой к боку, левой руке, хотя ее взгляд был направлен куда-то вдаль, кажется, в свои мысли, а не в случившееся.

Сейчас срочно нужно было извиниться и прекратить то, что недавно было балаганом, а теперь грозило стать смертоубийством. Он уже открыл рот, но движение рапиры заставило его отскочить. Оно было уже не таким смертоносным, скорее механическим и рефлекторным, но оно было лишь первым.

Затем на долгие и долгие секунды пошел шквал таких же выпадов, среди которых не было ни одного повторяющегося, пока Арина смотрела куда-то сквозь него.

А затем всё прекратилось:

— Простите, — вдруг сказала Арина, отступив и подняв рапиру, продолжила потерянным голосом, — я немного забылась. Ведь я еще только учусь. Мне не стоило дерзить… и ставить себя вровень военным.

Осип с трудом пытался отдышаться и понять, успела ли она его проткнуть.

Кажется, нет.

В голове крутилось множество мыслей, окончательно смывая хмель. Хоть их теперь и затмевало облегчение от того, что балаган закончился, никто не поранился и еще был шанс замять произошедших ужас.

— Арина, кажется, замерзла, мы пойдем домой, — сказал Митя и пошел прочь, взяв ее под руку.

И верно, Арина даже не запыхалась. Правда, ни в одном ее ударе или парировании не чувствовалось силы и напряжения. Просто движения его оружия вдруг менялись или путались от соприкосновений с рапирой.

Теперь она уходила к дому вся какая-то сгорбленная, держась за ухо и что-то бормоча.

— Так тогда, с теми тремя, я действительно…?! — донесся до него ее повысившийся, дрожащий голос, — что значит “чтобы случайно не заколола хорошего человека”?! … Что? … Я же…

Спустя минуту, уже отдышавшись и стоя в одиночестве, Осип покачал головой.

— И зачем ты обучил свою дочку старинным дуэлям, Илюх? Ну и бедокуром ты был…

Это было выше его понимания. Что могла бы получить от такой науки Арина? — шрамы на лицо или плечи, так что замуж не выдать, да славу странную. Да и научись она фехтованию — ну выучилась бы выше среднего, а с ветераном, десятки смертельных боев прошедшим, роста высокого, с руками-ногами длинными, поделать бы все равно ничего не смогла бы. Как и с бандитами, пистолями вооруженными. Да и чего ради?

— И баре-то теперь, считай, токмо на пистолетах стреляется, — проговорил он и огляделся.

В отдалении остался ждать только один слуга, но вид он, хвала небесам, имел совершенно незаинтересованный, как будто Осип и не учинил здесь глупость несусветную. Ладно бы дети, они шалости и глупости завсегда совершают, пусть старшая Илюхина дочь уже на выданье. А он, унтер-офицер, взялся, да размахался саблей против барской девушки…

— Но, шельма, хорошо отбивала. Спасибо тебе, что не дала мне, дураку, ни царапинки оставить. А то за такое и в острог угодил бы. А зарубил бы… — Осип снова покачал головой и перекрестился, — ну и слава Тебе, Господи.

Заметив, что до сих пор сжимает эфес сабли, убрал ее в ножны, поднял, отряхнул и надел упавший тулуп и пошел в дом. В первую очередь, нужно было объясниться с барыней. Виданое ли дело — поединки такие устраивать. Отряхнув сапоги, он открыл дверь и вошел внутрь.

* * *

Внутри Арины бурлили противоречивые чувства. Ужасные чувства. Что-то дернуло ее показать перед отцовским соратником, что и не нужны ей никакие старые связи с этим диким человеком, который и так последние годы был отцом лишь номинально. И ладно бы одно это — взяв в руки рапиру и дагу, она, поняв, что дружеский поединок уже начался, захотела, для начала, проверить стиль защиты лица и шеи, которых придерживался унтер-офицер (ведь через них можно было прочитать не только заученные им приемы, но и степень влияния его естественных особенностей и рефлексов на общий стиль). Но, в последний миг в глазах Арины потемнело и навалилась тошнота от осознания того, что партнер просто не защищал себя. А это означало только одно — в день бала она действительно убила трёх ни в чем неповинных людей.

И подтолкнул ее к этому Никита, в чем сам же ей сейчас и признавался.

От этого осознания, Арина чуть не упала в обморок, а когда пришла в себя, то поняла, что всё это время зачем-то продолжала бессмысленно махать перед собой рапирой, без тактики, без постановки целей и диалога.

Унтер-офицер уже пыхтел от каких-то сдерживаемых эмоций и брани. В его округлившихся глазах читалось что-то вроде “да как так-то?!”. Со своей стороны, он не соврешил ни одного опасного движения — это прекрасно читалось даже в ее полуобморочном состоянии. А ведь всего лишь одной силы его руки и тяжести тела вначале поединка хватило бы, чтобы довольно болезненно ранить ее, пусть и пропустив укол.

Скомкано извинившись, она попыталась откланяться. Хорошо, хоть Митя пришел на помощь. (И это еще одна глупость — попрощаться с только что приехавшим гостем.) А затем она вызвала Никиту и начала путанно высказывать претензии, будучи не в силах сказать главное — из-за него она стала убийцей. А значит, стоило оказаться без покровительства Никиты и Станции, сыск точно бы добраться до нее. Затем был бы суд с самыми мрачными перспективами. Арина прекрасно понимала, что на территории княжеской усадьбы не могли околачиваться случайные вооруженные люди, нацелившиеся на встречу. Некто, нанявший их, (из врагов покойного отца или родственников) был крайне влиятелен. В тот момент, следовало просто попытаться убежать. Ведь бегала она уже довольно сносно. А то, что наемные люди не стали стрелять, а взялись за белое оружие, значило, что в той ситуации, теоретически помогли бы и крики.

Вернувшись домой, Арина тут же повинилась перед мамой и пошла на второй этаж, унять чувства. Но они не унимались.

— Но как теперь объясняться с Осипом Карловичем? — чуть ли не всхлипнула она, прогуливаясь по комнате.

— Вы уже объяснились, — отозвалась “раба” Никиты, стоявшая возле двери, — его сейчас встречает ваша матушка. Судя по анализу, он не сделал дурных выводов на ваш счет.

* * *

Осип Карлович зашел в дом.

— Ой, а я уже хотела вас проведать, — раздался звонкий девичий голос. К нему приближалась какая-то легкая милая дама, — я слышала звуки, вы ведь фехтовали?

— А… простите… — он узнал голос. Почему-то раньше не заметил — это была та самая старушка, но теперь она размотала платки и сняла свою линялую шубу. И теперь она даже отдаленно не казалась старой, а даже напротив. Хоть и лет ей было точно далеко за сорок.

“Ну, чего еще было ожидать от брата Илюхи”, мысленно вздохнул он и подкрутил ус. Его суженная даже при взрослой дочери оставалась прекраснейшей дамой, хоть и рядила себя даже дома чуть ли ни в монашеские старушечьи одеяния.

— Простите, что… — повторил он.

— Да полноте вам, — улыбнулась Василиса Сергеевна, — мой благодетель Никита тоже часто любит покуролесить на шуточных мечах с моей доченькой. Ей от того только польза в здоровье. Уж я-то вижу, что моим деткам полезно, а что — нет.

— Как вам будет угодно, — поклонился Осип, будучи больше не в силах смотреть на эту улыбку. В ней было нечто завораживающее — какое-то средоточение спокойной радости естественному ходу вещей. Другая барыня бы подняла всех дворовых и послала за исправником, если бы (шутка ли?) служивый гость против дочери на выданьи саблю поднял. И была бы права.

— Ну вот и хорошо, что вы не в обиде, — снова улыбнулась Василиса, — а то дочка попросила меня за нее попросить у вас прощения.

— За… что?

— Ну известно, за что — за то, что дала волю своим чувствам и не отнеслась с должным вниманием к делу. Она ведь у меня еще в свет не вышла, так что простите ее.

Осип вспомнил внезапно появившийся ужас на лице Арины и то, как она перешла от сосредоточенных движений к совершенно механическим, при этом глядя куда-то вдаль. Девушка, едва не прикончившая его тем порывистым “ударом-слепнем”, стала еще менее понятной.

— Еще раз простите меня, — снова кивнул он, — я был произведен в унтер-офицеры практически только благодаря вашему покойному супругу и плохо обучен общаться с благородным сословием. Это я должен просить прощения у вашей достойной дочери.

— Полноте! Просто проходите и отобедайте с нами. Я буду очень благодарна присутствию благодарного сослуживца моего Илюшеньки.

Он невольно встряхнул головой. Всё происходящее показалось наваждением. Вдова, не корящая его, не мучающаяся в такой обветшалой усадьбе. Он сам, позабывшись, только что поднял оружие на ее молоденькую дочку, но барыня не возмутилась, не разъярилась на него. Невозможно. Но при всём том, эта, рядящаяся в старушечьи наряды барыня, не была слабоумна. И не была безумна или больна.

…

Словом, унтер с благодарностью принял приглашение к обеду.

И, как мог, пересказал за столом множество историй об Илюхе, которого, он при всех, разумеется, величал “его благородием”.

В некоторых историях он участвовал сам, некоторые узнал от сослуживцев.

Присутствовавшая за столом Арина, выслушивала всё холодно и безэмоционально.

Митя изредка задумчиво кивал.

Василиса же просто слушала, с благостным задумчивым выражением лица, по которому было и не понять, что она на самом деле думает. Но, кажется, была довольна и немного погружена в какие-то воспоминания о покойном.

Пока Осип пересказывал множество раз рассказанные истории, внутри него молчаливо поднимались какие-то мысли и стремления. Ведь, как ни посмотри, он оказался рядом с семьей этого легендарного офицера. Да и пережитая “дуэль” во дворе усадьбы не давала покоя.

Мысли и ощущения прели внутри и несколько часов после обеда. Противоречили себе, путались. Видимо, настойка, принятая и во время рассказов была какой-то не такой.

А затем он обнаружил себя возле комнаты Арины, прямо после того, как постучал в дверь. В этот момент он вдруг почувствовал, что окончательно и полностью протрезвел.

— Это… кто? — донесся из-за двери голос Арины.

— Осип Карлович, не соблаговолите ли? — спросил он.

— Что? — спросила она, открыв дверь.

— Мне совестно об этом просить… — сказал он, — буду признателен, если объясните ваши техники. В фехтовании. Спустимся во двор?

Последнее предложение было однозначно лишним. Это в казарме или лагере можно было тянуть соратников посостязаться и покумекать на такие темы. Здесь же перед ним была благородная девушка. Такие, по слухам, чтобы просто из дому выйти, прихорашиваются не меньше часа.

— Заходите, — почему-то резко сказала она.

— В комнату к… — развел он руками.

— В комнату дочери того, кого вы почему-то обожествляете, — холодно сказала Арина, — можете заходить. И задавать свои вопросы. Не хочу, чтобы кто-то подслушал.

— А… тогда, простите, — он переступил порог и огляделся.

— Наверное, вы хотите спросить о моем неподобающем поведении при нашей первой встрече. Спешу вас заверить, я действительно немного обучена фехтованию, просто я… мне тогда вдруг вспомнилось нечто крайне неприятное и я отдалась эмоциям. Надеюсь, вы меня простите, — резко заявила она.

— Нет, как бы-сь… — шаркнул подошвой он, не понимая, что говорить. Хотелось одновременно извиниться за то, что обнажил саблю и за то, что не знает, как говорить, — вам не за что извиняться.

— Спасибо за ваше благородство, — помедлив, чуть поклонилась она, — и еще раз простите.

— Ни в коем разе… — выдавил он. Все, о чем хотел разузнать Осип, никак не выходило вопросами или просьбами наружу. Слишком уж мало было опыта разговоров с молоденькими благородными дамами.

— Кстати, вы на обеде упомянули, что вас выбрали привести денежное вспоможение моей маменьке. Я не ошиблась? — спросила она.

— Да, сто сорок рублев. Но я поиздержался в дороге, поэтому пока сто тридцать восемь. Остальное я позже возмещу из жалования, — немного смутившись, ответил Осип.

Некоторое время Арина смотрела на него, а потом, придя к какому-то выводу, заявила:

— Благодарю вас. Возмещать не надо. Я поговорю на этот счет с маменькой.

Теперь всем своим видом она показывала, что разговор закончен. Но у Осипа еще было слишком много вопросов — для чего отец ее, к едреной фене, к примеру, стал учить свою дочку фехтованию, да, к тому ж, старинной европейской рапирой? Ведь, если выучил ее так исправно, то и причина должна была иметься не шуточная, не из блажи. И почему молва детей илюхиных ущербными окрестила? Уж какой-какой, а ущербной Арина не была. Но вот как задать вопросы такие, да не обидеть барскую дочку, он придумать не мог.

Барские дети, от скуки и глупости отроческой, всякую придурь имели. Но в том, как Аринка орудовала рапирой, придури не было.

— А отчего вас, вашество, таким несвойственным вещам выучили, как старинный европейский рапирный меч? — решил спросить он прямо. За один бестактный вопрос можно было впоследствии просто повиниться, да и происхождением Осип, по дедушке Грюнвальд, не вышел.

— Чтобы опыта я от достойных мужей набралась, честь не попортив, — с каким-то странным выражением ответила она, — в великосветских беседах меня, убогую, вряд ли уважут. А в шуточных поединках открыть и понять людей проще.

Осип тайком смерил ее взглядом. “Убогая”, чуть ниже его ростом, стояла в углу комнаты тонким, но нерушимым гранитным изваянием. Стало еще более непосебе от того, что он ранее решился обнажить саблю супротив нее. Даже о-го-го как раздавшийся с годами господин Лихачев, графского титула, когда поручал доставить ему донесения из ставки, не выглядел так монументально.

Глава 11

Вечер. Комнатка в обжитом флигеле, приспособленная под спальню хозяйки усадьбы.

При свете свечи Василиса перечитала письмо, переданное Никитиным слугой.

— Считаю, что степень оскорбительности этого послания не превышает двадцати процентов, — сказал он, пристально наблюдая за реакцией помещицы, — текущая корреспонденция отправителя была проанализирована насчет возможности альтернативных мотивов. Оных не выявлено.

— Ты же сказал, что письмо было доставлено двадцать минут назад? — переспросила Василиса.

— Именно так. За прошедшее время удалось проверить только текущую корреспонденцию графа Сумского. Письмо написано им лично. Лист с приглашением составлен его личным секретарем.

— Странно. Приглашение на закрытый музыкальный вечер… — проговорила она задумчиво, — напомни, Никита ведь крайне сдержанно отзывался о музыкальных талантах Арины?

— Так и есть. Музыкальные таланты вашей дочери, как и музыкальный слух далеки от совершенства. Но они не плохи. Ее выступление вас точно не опозорит. Однако то, что письмо было адресовано вашей, еще, по сути, не вышедшей в свет, дочери, не оповещая вас, можно истолковать, как пренебрежение и легкое оскорбление. Однако это можно использовать, госпожа. Вы не против? — кивнул слуга.

— Для чего же?

— Ради того, чтобы устроить новую, более приватную встречу с вашим обманутым дядюшкой. Если, повторюсь, вы не будете против.

— Лучше скажи, что думает на этот счет Арина? — спросила Василиса, отложив письмо.

— Ваша дочь не была против. Признаюсь, пришлось приложить некоторые усилия, чтобы уговорить ее выступить. Но касательно встречи она совершенно точно не возражала, но хотела заручиться и вашим согласием.

— Хорошо, коли так. И, коли я там буду, даю свое согласие. … — она помедлила, — но объясни мне, старухе, отчего пригласили? Никак взять в толк не могу.

— Всё дело в тембре голоса, госпожа. Осмелюсь спросить, вы в детстве приманивали птиц? … нам доподлинно известно, что ваши дети приманивали голосом и птиц, и иных животных, полностью копируя различные особенности звука. С предстоящим выступлением дела обстоят примерно так же. Учительница пения на Станции просто создала юной барыне Арине нужный тембр и подачу, которая чарует людей. Ваша дочь переняла. Обмана нет. Вы сами слышали музыкальные номера. Они приятны человеческому уху.

Василиса подняла взгляд на него и некоторое время оглядывала:

— Согласие ты получил, — произнесла она спустя несколько секунд, — мне уже что-то неможется. Хочу перед сном немного… Пришли мою… То есть, приставленную ко мне…

— Сию секунду, — поклонился он и замер.

Василиса спокойно ждала, поглядывая на догорающую свечу.

— Доброго вечера, госпожа, — произнес он голосом служанки “инструктора по йоге”, отмер и спокойно улыбнулся, прямо, как она, — благодарю, что не пренебрегаете вечерним комплексом.

— Да просто в тебе больше правды, чем в словесах иных слуг никитиных, — задув свечку, проворчала Василиса, потихоньку раздеваясь и готовясь к упражнениям.

— Так и есть. Мое единственное предназначение — помочь вам найти внутренний баланс. Все слова других рабов подчинены иным замыслам Хозяина или Станции.

Мысленно чуточку радуясь, что в темноте никому не должно было быть видно ее исподнего, висящего на старческом теле, Василиса повторила первую позу за инструктором. Затем, в соответствии с практикой, подняла не опорную ногу вертикально и сложила ладони перед грудью. Затем изогнулась назад и, встав на ладонь, сложила задранные ноги по-турецки, кое-как повторяя инструкторские движения. Кровь поначалу тяжко прилила к голове, заполнив старческие сосуды. Но вскоре давление само собой уменьшилось. Движения не приносили успокоения, с помощью них нельзя было примириться с чем-то.

Но этого уже и не требовалось.

* * *

Спустя пять дней. Дата музыкального вечера. В петербургской резиденции Сумского.

Закончив с нарядом, Арина готовилась к выступлению в “театральной” комнатке, обычно занимаемой людьми из театральной труппы, развлекавших гостей. Она подготавливала голос к предстоящему номеру. Но что-то не давало ей покоя. Никита заверял, что нет резонов волноваться насчет выступления. Только вот подспудные волнения касались чего-то другого. Хотя за прошедшие дни Арина успела выучить пару коротеньких произведений “на бис”, а не только повторить основную арию Девы Озера.

Происходи Арина из именитой дворянской ветви, можно было бы возмутиться, что ей отвели ту же роль, что обычно отводят крестьянам из крепостных театров. Но выделенной ей прислуге (в лице некой симпатичной лупоглазой Глаши), явно было поручено всецело заботиться и исполнять любые капризы приглашенной “дивы”. Никитина гувернантка-учительница музыки, только неоднозначно хмыкнула в переговорное устройство на вопрос о том, что ожидается от сегодняшнего вечера. А затем уверила в том, что с самим выступлением не должно случиться накладок.

С этими мыслями Арина и вышла на плохо освещенную сцену помещичьего театра. Никита уже стоял возле новенького рояля, пожирая его глазами.

— Прошу простить мое малодушие, молодая барыня Арина, — послышался его голос в серебряном наушнике, пока он раскланивался с почтенной публикой, — даже и не думал, что граф имеет столь прекрасный музыкальный инструмент. Вы не будете против, если за него сяду я? Простите, хоть я плохо играю, но всегда мечтал прикоснуться к клавишам одного из трех когда-либо существовавших…

Произнеся эти слова, Никита, позабыв об окружающих, полез руками внутрь рояля, явно намереваясь прикоснуться не только к клавишам.

— Как пожелаете, — безразлично шепнула она, коснувшись пальцем за ухом.

Она ступила вперед.

За редкими огнями рампы, как в зловонной черной пасти, таились благородные гости. Арина мысленно покачала головой, почувствовав, как жизнь в жилом секторе Станции извратила ее восприятие этой надушенной почтенной публики. Но следовало благодарить. И благодарить графа Сумского, запретившего почтенным господам курить в зале, “дабы не исказить дымом красоты голоса блистательной дивы”.

Импресарио закончил представлять ее. И в небольшом зале, едва ли на сорок гостей, начали раздаваться тихие недоуменные реплики. Кто-то посчитал Никиту спешно вызванным настройщиком, который по ошибке или из-за неумения объясниться со слугами по-русски, вылез на сцену в неподходящий момент. Кто-то убеждал соседку, что видел сюртуки такого кроя этой осенью в Париже, и это новый изыск европейской моды. Кто-то шептал о том, что такой перформанс нынче моден в Лондонских театрах — показывать почтенной публике кропотливость труда рядовых работников театра, дабы благородные господа поняли и то, как тщательно готовится постановка.

Наконец, Никита вылез из внутренностей рояля и поведя рукой, несколько раз щелкнул пальцами без перчаток, глядя чуть вверх.

— Будьте добры, полшага назад и шаг влево. Акустика несимметричная из-за стекол окон, — донесся его голос в наушнике, пока он кланялся и садился на банкетку, — объявите публике ту пиратскую песню. Пока вы слишком волнуетесь, рекомендую начать с простого.

Внутри Арины, и правда, царил сумбур. Начать с такого простенького произведения было бы проще всего. Она незаметно кивнула и объявила “Весеннее утро”. Конечно, его содержание было скандальным, если верить переводу, но вряд ли многие присутствующие знали английский, а не немецкий и французский.

Но тут Арина услышала звук рояля и снова немного потерялась. Инструмент в их гостиной на Станции в свое время несказанно поразил ее (хоть это удивление быстро утонуло под грудой других невероятных вещей), однако этот рояль звучал просто неимоверно. Сильно, отчетливо, живо, но совсем не идеально, как клавиатура со Станции.

Начальный проигрыш пошел по второму кругу, уже с импровизацией, когда Арина окончательно пришла в себя. Она спохватилась и начала петь первую строчку “Весеннего утра”.

Как и уговаривались, она проживала про себя перевод песни.

“Было это одним утром весной. Я поднялся на борт, чтоб служить королю. Оставил дражайшую, драгоценную позади, что говорила, что ее сердце принадлежит мне.”

Перед глазами встал неказистый юноша, которого забрали во флотские рекруты, который ищет глазами свою любимую, поднимаясь на борт английского военного корабля.

“Когда вернулся в именье ее отца, просительствовать за свое сокровище, ее жестокий отец сие ответил…”

Арина пела медленно дальнейшие куплеты, представляя себе возмужавшего моряка, чью суженную выдали замуж за пожилого богача.

“...О прокляни, Боже, золото и серебро впридачу! И лживых женщин, что не блюдут верность, потому как…”

Слезы навернулись на глаза, и Арина воспряла — давление зала и обстановки оказалось слабее чувств музыкального номера, который она исполняла. По крайней мере, для нее самой.

“О, подожди, юный муж! Не суди так скоро. Вина велика, но не моя. Не говори так грубо о женском племени.”

“Будь у меня золото — ты бы получила часть. Раз нет его, ты получила мое сердце. Ты получила его целиком, со всей моей добротой. Так что забери мои клятвы и держи их при себе.”

“Раз тяжкая судьба хмурится мне, я обойду этот океан вдоль и поперек. Я буду ходить по океану, пока не умру, и закончу свои дни на высокой горе.”[1]

Арина видела перед собой уже постаревшего пирата, избороздившего океан, вспоминавшего юность и сорвавшуюся свадьбу с любимой. А потом гору на далеком острове, где его похоронили подельники.

К концу песни текстура голоса уже окрепла и не плыла. Удалось даже чуть поддать грубости и терпкости, прямо как у служанки, у которой Арина выучила это произведение.

Публика неуверенно начала аплодировать. Арина поклонилась и случайно столкнулась взглядом с каким-то господином и чуть не пошатнулась, едва не растеряв появившуюся уверенность. Взгляд был полон какого-то особого развратного вожделения. Это было неожиданно — тот же граф Сумской хоть и двусмысленно оглядывал ее фигуру, и не стесняясь навязывал общение, явно отчасти подразумевая не только музыкальные последствия, но с его стороны это выглядело просто уважением — ведь предлагая что-то женщине, мужчине невежливо игнорировать женскую красоту, даже такой убогой калеки, каковой была Арина.

Решив пока не отвлекаться, Арина объявила о том, что следующим номером будет ария из оперы Россини. И вновь в звуки ворвался рояль, звеневший и переливавшийся нотами невероятной сочности и многогранности. Никита даже слегка сымпровизировал, чтобы раскрыть чуть больше рокота и переливов, доселе скрывавшихся за не нажатыми клавишами низких и верхних октав.

___________

[1]

It was one morning in the spring

I went on board to serve the king

I left my dearest dear behind

Who often times told me her heart was mine

When I came back to her father’s hall

Inquiring for my jewel

Her cruel father, this reply

Her momma says if you deny

She has married another man

A richer man for all his life

A richer man for all his life

And he has made her his lawful wife

O’ God curse gold and silver too

And all false women who won’t prove true

For some will take

And then will break

All for the sake of richery

O’ stop young man

Don’t talk too fast

The fault is great

But none of mine

The fault is great

But none of mine

Don’t speak so hard

Of the female kind

If I had gold

You might have part

As I have none

You’ve gained my heart

You’ve gained it all

With free good will

So keep my vows

And hold them still

Since hard fortune

Around me frowns

I’ll sail this ocean

Round and round

I’ll sail this ocean

Until I die

I’ll quit my ways

On the mountain high

* * *

Спустя примерно полчаса после выступления, “клубная комната”.

Арина поздоровалась с еще одной пожилой четой в череде той дюжины, которых граф Сумской допустил до личного общения с “молодым дарованием”. А за ними предстал тот самый тип с развратным взглядом. Правда, в данный момент он имел вид крайне благопристойный и даже какой-то домашний — с аккуратненькими маленькими бакенбардами, с легкой пухлостью в лице и теле, но свидетельствующей, скорее, о праздности, чем о пристрастии к порокам и разгульной жизни.

— Насчет вашего первого номера, госпожа Арина, — аккуратно отведя ее подальше от лишних ушей, сказал он после представления и пары ничего не значащих фраз, — вы, верно, в сущности, не владеете английским? Или ваш акцент был из-за того, что ваш учитель был из Америк?

— Не владею, — подтвердила она, — сожалею.

Он немного дернулся

— Как жаль… ведь ваш первый номер… Вы так чувственно пели.

— Я знаю перевод.

— Ах вот как… — он воровато огляделся, — но вы действительно так чувственно пели. Женщинам ведь никак невозможно осознать суть мужской любви. Но в ваших глазах блестели слезы, когда вы пели о невесте этого несчастного моряка, подавшегося в пираты.

— Простите, что отвлекся. Этот тип хочет вас затащить в тайный лесбийский клуб, — раздалось в наушнике, — вроде бы, там есть известные артистки, но настоятельно не рекомендую.

— А… что значит “лесбийский”? — случайно проговорила вслух Арина.

Собеседник выпучил на нее глаза и покраснел.

— Пожалуйста, не вслух, — попросил Никита в наушнике, — вашего спутника нельзя назвать конченным проходимцем. Он не затягивает интересных барышень в кабалу. Напротив, он предлагает им порезвиться вместе под сенью простенького тайного клуба, а не пойти по рукам любвеобильных меценатов. Но, поверьте мне, лично вы не выгадаете ничего, связавшись с ним. Это точно не для вас, госпожа.

— Ой, простите, — проговорила Арина, — мне просто про вас рассказывали, но… Я хотела бы…

— Что… и, простите, кто вам про меня рассказывал? — чуть ли не перейдя на шепот, спросил он. Потом, заметив, как Арина отрицательно качает головой, продолжил так же тихо:

— Вы разве не видите? — он исподволь обвел комнату рукой, — его сиятельство, Всеволод Карлович Сумкой, пригласили на личную встречу с вами только ничего не смыслящих в искусстве! Мне чудом удалось прорваться к вам на встречу. Если пустить всё на самотек, ваш великий певческий талант останется в безведеньи! Никто из почтенных господ даже не попросил у вас автографу!

— Извините мою дремучесть, но что значит “автограф”? — переспросила Арина.

— Не стоит. Это самое новое веянье во всех столичных салонах! Означает личную подпись артиста!

— На тему “почему к вам, молодая барыня, Сумской пригласил только стариков”, — раздалось в наушнике, — насколько мне известно из его недавних распоряжений, он разрешил встречу с вами только для тех из своих достойных гостей, что не разбираются в музыке и не падки на молоденьких. Как этот тип пролез — не ясно. Пока выясняют. Граф Сумской всерьез захотел стать вашим покровителем и не хочет получить обвинений в том, что насильно скрыл выступившую певицу от личного общения с благородной публикой, потому представил вас только самым именитым гостям с отсутствующим эстетическим вкусом. Да, кстати, наша цель уже близко.

— Как близко? — шепнула Арина, коснувшись переговорника за ухом, — я так и не увидела дядюшки в зале.

— Он припозднился, — ответил Никита, — но все-таки прорвался на прием, где выступала его внучатая племянница. У вас прекрасный дядя. Скоро оповещу о встрече.

— Вы о чем-то задумались? — спросил тип.

— Да, снова прошу меня простить… — Арина подняла взгляд на него, — у меня слишком много переживаний, чтобы мой девичий ум мог со всеми ними справиться. Вы можете пока поговорить с телохранительницей Никиты. Вы должны помнить его, он аккомпанировал мне на сцене и исполнял мужскую часть арий.

Арина указала на стоявшую поодаль Ракушку. Та кивнула.

Глава 12

Возле комнат дядюшки.

Арина переступала на месте, хотя сама давно жаждала встречи. Она уже переоделась из пропотевшего сценического платья в более легкое, внутренне подготовилась, но почему-то все еще не могла позволить себе кивнуть, чтобы Никита открыл дверь.

— Селифан! — рявкнул старческий голос из-за двери, — Селифан!

Арина отстранилась еще дальше.

— Это один из пособников, — прозвучал в наушнике голос Ракушки, которая, по идее, все еще должна была объясняться с тем клубным типом, — временно выведен из строя ради вашего разговора.

Арина махнула рукой, и Никита отворил перед ней дверь.

— А т… вы кто? — подслеповато щурясь спросил дядюшка ее.

— Ваша внучатая племянница, Арина Вереничина, — опустив отчество, представилась она.

— Ринушка? — пригляделся и удивился он, — как всё нынче быстро вертится… И правда ты. Помню тебя совсем малюткой… Но отчего ты так бедно одета? Неужто и перед благородными господами выступала в таком виде.

— Нет, дядюшка, я сменила сценическое платье на обычное для встречи с вами, — Арина немного стушевалась, наконец-то рассмотрев его. Чахлый старик, крайне смутно соответствовавший ранним детским воспоминаниям.

— Это хорошо, что в театральных тряпках перед родными не показываешься. Но могла бы и получше приодеться! То серебро, что я на ваше содержание высылал, нынешнюю моду с лихвой перекрывает, — неодобрительно высказался он. — но скажи прежде, что за молодой человек с тобой пожаловал? Тебя я видеть рад, но ему не назначено.

— Это… Никита Терентьевич. Из купеческого сословия. Они нас, всем семейством, в гости пригласили… — проговорила Арина.

— Именно так. Мое почтение, — чуть улыбнулся и поклонился Никита дядюшке, — а еще прошу вас выслушать кое-какие мои соображения, ваша светлость.

— Никаких тебе соображений! И не смей стоять так близко к моей внучке! Знаем мы вас, — разъярился граф, — мне судьба скоро Богу душу отдать, потому ни на какие прожекты, тем боле купеческие, средства отдавать не собираюсь — только моим достойным родственникам! Всё завещанное отдам. И уж поверь мне, как тебя, Никита, завещания мне составили чин по чину, ни одна торговая душонка со стороны ничего не урвёт! Пятьдесят тысяч серебра на это отдал, только бы в белом теле оставить, даже непутевую аринину матушку!

— Ну, как бы, я именно об этом и прошу, ваша светлость, — лениво произнес Никита, — я провел свое расследование. И… какое содержание получала ваша матушка? Примерно, — обернулся он к Арине.

— Тысячу рублей в год, — выдавила она, — примерно. Около девяти сотен уходили на покрытие долгов.

— Это что ты такое?! — гневно начал дядюшка, но замолк и начал озираться.

— По предоставляемым вам бумагам, — встрял Никита, — вспоможение вдове составляло почти две тысячи рублей в месяц. А также фактории, которые ваши приказчики перевели во владении семейства Василисы Сергеевны должны были давать доход, в сумме, больший, чем у иного генерал-губернатора. Только вот производства были переписаны на других лиц, предварительно взяв долговые расписки и оставив их прошлому собственнику — вашей племяннице. Василиса Сергеевна сперва пыталась обивать пороги, но взятки чиновничеству были даны с хорошим расчетом, так что пришлось ей уплатить все долги, распродав всю собственную землю. Причины этого просты: с момента, как вы устранились от светских дел, так и не обзаведясь наследником, ваши приказчики просто убрали лояльных вам людей из обслуги и начали кушать ваше немалое наследие, благо знатных помощников из былых недоброжелателей, у них нашлось с избытком.

— Селифан! — гаркнул старый граф и снова огляделся.

— Это правда, дядюшка, — тихо сказала Арина, — я сама свидетельница. Никита не испытывает нужды в деньгах. В этом я полностью уверена.

На добрые полторы минуты установилось молчание.

— И что же ты хочешь, Никитка? — наконец нарушил его дядюшка.

— Как насчет сделки? Я возвращаю вам ваши мануфактуры и контроль над землями за пять процентов их стоимости?

— Ты лжешь. Ты хочешь чего-то от моих родных! А они почти последняя моя живая родня, пусть и приняли никчемную фамилию Вереничиных. Хоть в деньгах я и могу ошибаться, но в дворянской чести — нет! — холодно проговорил старик.

— Ммм… вы правы. Но дело вот в чем, — улыбнулся Никита, — мне желательно, чтобы семью Вереничиных держало у этой Земли изрядное родовое наследство. Ваше наследство. Долги, навешанные на них мошенниками и махинаторами, с такой ролью не справятся. Они губительны.

— Довольно, юнец! — повысил голос дядюшка, — чего ты имеешь предложить мне, безо всяких своих ужимок и экивоков?!

— Как мне доложили, у вас, ваша светлость, осталась одна мануфактура близ города Ростова, где управляющий всё еще верен лично вам.

— Там же три льняных производства… — удивленно проговорил дядюшка.

— Возможно, было три. Но глава лишь одной из этих мануфактур сумел отбиться и до сих пор шлет вам слезные письма, которые принимает и сжигает в камине ваш ненаглядный Селифан.

— Селифан же неграмотный…

— За десятки и сотни тысяч стабильного прибытка, даже самый никчемный наймит аферистов запросто станет “неграмотным”, — еще шире улыбнулся Никита, — так что спрошу просто: дозволяет ли ваша светлость мне посетить ваши южные владения, чтобы привести их в порядок?

Дядюшка смерил взглядом Арину, затем его, и нехотя поелозил в кресле.

— Ты со своими столичными студиозусами будешь в такой манере обращаться и улыбочки дамские натягивать, — холодно произнес он, — сегодня же прикажу выслать людей, чтобы проследили, чтобы ноги твоей больше не было.

— Согласен, ваша светлость, — Никита принял серьезный вид, а в его голосе появилась сталь, — не до улыбок сейчас. Вел себя непристойно моменту. Рекомендую вам через пару дней под каким-то предлогом запросить последнюю корреспонденцию, которую присылали управляющие ваших южных мануфактур. Рискните. Только осторожно. Иначе, если негодяи, фактически взявшие бразды правления над вашим имуществом, поймут, что вы начали догадываться, они могут решить, что оставшиеся годы вам лучше провести в кровати в опийном бреду или нечто вроде. Юная барыня, — обернулся он к Арине, — вы не будете возражать, если я приставлю к дядюшке парочку дронов, чтобы предупредить покушения?

Она робко кивнула. Дядюшка потянулся к колокольчику и начал им нещадно трясти, шепча проклятия.

— Мы пойдем. Сохраните в тайне наш визит, — поклонился Никита, — обдумайте всё на свежую голову. И помните, насколько мне известно, в вашей усадьбе не осталось дворовых, которые были бы на вашей стороне. Поэтому будьте крайне осторожны.

Глава 13

Утро следующего дня. 7300 метров над селом Бирюково.

— Черт бы их всех побрал, — шипел Никита, двигаясь быстрым шагом по коридору корабля.

— Нельзя черта поминать, дядя! — расслышал и поправил почти бежавший рядом Митя.

— А кого мне поминать прикажешь, юный барин?! — рыкнул он, — куда ни плюнь, везде восстание!

— И плеваться нехорошо же, дядя?

— Твоя правда, стой! — преградил путь Никита, — дальше я один. Тебе лучше через декомпрессионный шлюз выйти. Вон там. Просто на всякий… А я — тут, — он открыл ход к техническому выходу, ведущему на внешнюю палубу.

Никита задраил за собой дверь, быстро выровнял давление в отсеке, ощутив, как будто что-то одновременно ударило отовсюду изнутри тела, открыл ход наружу и одним прыжком вылетел палубу.

Восстанием со стороны Станции, ситуацию называть было не совсем верно — Станция давно хотела плотнее ввести Василису Сергеевну в курс дел, чтобы продолжить работу с наилучшей эффективностью. Анализ Станции не мог быть неверен, но предсказанное отсутствие негативной реакции организма и психики при таком сценарии было на мой взгляд не единственным критерием. Я внутренне бушевал, чувствуя по какой тонкой грани пошли дела, но все-таки решил сдерживаться.

Конечно, просто прекрасно-замечательно, что Станция заключила, матрона этого семейства в нынешнем состоянии не получит психической травмы, лицезрея корабль, но она — не Митя же, блин! Показывать так рано нельзя!

Никита быстро заметил замотанную в шали фигурку Василисы Сергеевны, сидящую в позе лотоса на открытой небу верхней палубе. Внизу в предрассветной тьме можно было разглядеть море серых облаков. Хорошо хоть, что ветра отчего-то почти не было. Даже меня немного пробирало от холодной и величественной индифферентности пейзажа, хотя я где-то в двадцать семь окончательно перестал принимать препараты от космического психоза. Без которых рано или поздно начинали слетать с катушек практически поголовно все, кто провел несколько лет за миллионы километров от Земли на небольших автономных судах без живой команды и единиц.

В каком-то смысле, мои потуги (в том числе, с этим семейством), можно было считать латентной формой космического психоза.

Никита быстро добрался до фигуры и встал рядом. С чего начинать разговор и как лучше высказывать требования вернуться или задавать вопросы о самочувствии, было совершенно неясно.

— Василиса Сергеевна? — все-таки спросил он, — простите, что прерываю медитацию.

Открыв глаза, она подняла к нему немного осоловелое лицо.

— Ох… — она плотнее замоталась в верхнюю шаль, — ну что вы говорите такое, Никита Терентьевич, это вы простите… возраст у меня не тот, чтобы чудить, но…

— Пойдемте я провожу вас… вас ждут к завтраку, — наклонился он и подал руку.

— Отвернитесь пожалуйста, я в штанах, — попросила она и размеренно поднялась, так, что одна из шалей каким-то непонятным образом перетекла к ногам, — хотя это всё из-за ваших порядков всё… очень уж хорош костюм. Теплее шубы иной…

— Вынужден сказать, что вам не следовало поддаваться на просьбы моих рабов и выходить сюда. Это крайне опасно и может травмировать вашу психику, — всё-таки произнес он.

— Не серчайте, Никита Терентьевич, но я сама настояла. И ден… компрессию, положенную в шлюзе, отстояла, только бы глянуть глазком.

— Я строго поговорю с допустившими это рабами, — серьезно сказал он.

— Полноте вам… — немного нахмурилась Василиса, — и… раз уж к слову пришлось, не рабы они вам. Тела их — да, но не душа, что за ними стоит.

Я мысленно выдохнул. Гостья не обрела “просветление”, после которого — что космический кораблик, что цветок лотоса — всё одно. Пытливость ума и конфликтный потенциал у нее сохранились.

— Пожалуйста, настоятельно прошу, барыня, пока не глядите даже одним глазком. “Душа” эта может с вами шутки сыграть такие, что вы и не поймете сразу, а потом поздно будет, — предупредил Никита, а затем сделал недвусмысленный жест, приглашая вернуться внутрь. Больше сопротивляться она не стала и зашагала с ним под руку.

— А отчего же мне смотреть нельзя? — через несколько секунд спросила Василиса, — благодать-то такую? И дышится здесь не по-земному. И не как на Станции, здесь воздух родной, русский, но без смрада и греха приземленного. Оттого, по всей видимости, совсем мало его тут.

Никита с сомнением оглядел местами обмерзшие темные просторы верхней палубы, едва поблескивающей в предутреннем свете, мрачное море облаков внизу и наверху. “Благодать” заметить не удалось.

— Это не совсем так, — сказал Никита, снова сделав выразительный жест в сторону шлюза, заметив, что она замедляет свой шаг, — просто чем выше над землей, тем воздуха меньше. Пойдемте.

— Сперва хотела я у вас спросить кое-что, Никита Терентьевич, — всё же уперлась она, — знала, что сами за мной придете. Наедине посовещаться хотелось.

— Если только недолго.

— Душа-то эта, что за слугами Станции стоит, она ведь не человеческая?

Никита неопределенно кивнул.

— Значит, верно я подметила. Значит, по сему получается, что вы пришли из таких краев, где безбожники искусственные души сотворили. За то покарал вас Господь, и бежали вы прочь? И возжелали спрятаться от божьей кары здесь. Верно ли старуха догадалась?

— Нет. Хотя, как у вас говорится, пути господни неисповедимы. Открою, секрет небольшой. Есть на Станции кое-какие безделушки, за кои некоторые… люди решили покарать хозяев таких Станций. А потом хозяева. Вернее, наоборот. Но, по итогу, докарались до того, что от сущего не осталось вообще ничего. Ни солнца, ни звезд, ни самого времени. Всё, барыня, пойдемте завтракать, прошу вас!

— Еще один вопрос, Никита Терентьевич!

Он уже был готов схватить ее в охапку и вытащить отсюда — похоже, барыня (хоть и не впала в шок) успела истолковать всё по собственным внутренним канонам, никак не совпадавшим с истиной происходящего.

Но снова кивнул.

— За грехи ваши не передо мной вам исповедоваться. И не прошу я. Этот вопрос в другом — в приземленном смысле... Можно ли мне у вас на Станции солениями и закваской заняться? — спросила она абсолютно тем же тоном, каким спрашивала про господний гнев и апокалипсис.

— Аммм… как бы… — немного отшатнулся он, — то есть, да. Прекрасная идея. Как я сам о таком не задумался?

— Но ведь у вас там, Никита Терентьевич, всё такое… тен… хнологичное?

— Именно так. Вся еда готовится специальными машинами, а вот домашние заготовки приятно разнообразят меню. К тому же, вы сможете отдавать их на продажу здесь. Так что считаю вашу идею просто прекрасной, — слегка улыбнулся Никита и сумел-таки сдвинуть ее в сторону входа.

— А не будет ли это для вас разорительно? Ваш корабль ведь далеко странствует от Станции сюда и обратно?

— Совсем не далеко. Затраты топлива — капля в море. Станция рядышком — возле Юпитера. И корабль, разумеется, не своим ходом весь путь преодолевает, иначе бы месяцами приходилось туда-обратно ползать, — отмахнулся он, — уже жду не дождусь отведать первые результаты ваших трудов.

В шлюзе для персонала они столкнулись с Митей, заботливо закутанным в теплую куртку кого-то из единиц и уже прошедшим декомпрессию.

— Всё ведь хорошо? — подозрительно спросил он, оглядывая их, — маменька, у тебя губы побелели! Ты не разболелась?

— Ваша маменька, оказывается, сюрприз придумывала, вот и решила посидеть одна, подумать, чтобы никто не тревожил, — сказал Никита.

— А что за сюрприз?! — чуть подпрыгнул он.

— Потом будет. Сейчас выровняю давление и идемте завтракать, — Никита прикоснулся к панели в стене шлюза, — пожалуйста, берегите уши.

— Ну не хочешь говорить, и не надо, — немного насупился Митя, — а как там восстание? Еще не закончилось?

— Нет, — вздохнул он, — я все силы кинул на то, чтобы следить за ближним кругом вашего дядюшки и Сумского. А земля вокруг Ростова была разведана по остаточному принципу. Но, оказывается, там мятеж какой-то. Неудачно вышло. Заявил графу, что разберусь с мануфактурами, а их, гляди, сожжет кто-нибудь из бунтующих. О! Прошу в столовую!

Лязгнула открывающаяся дверь внутрь корабля.

— Я схожу переоденусь и присоединюсь позже, чтоб больше не срамиться, — сказала Василиса, продолжая кутаться в шали, явно стесняясь спрятанного за ними спортивного костюма, и быстро выскользнула наружу.

— А чего она? Маменька же самая красивая, даже в штанах этих… — спустя несколько секунд задумчиво проговорил Митя ей вслед, — о, дядя Никита, а давайте мы разгромим бунтовщиков, так что мне и вам государыня императрица ордена пожалует? Или нет… давайте мы им поможем и вольное княжество учиним? Я и закон князю напишу один… давно о таком мечтал, что…

— Мы не будем вмешиваться, пока не разберемся, — Никита потрепал ему волосы, — я тебе кое-чего не говорил раньше. Дело такое: может статься так, что к вам не только моя Станция просочилась. Слишком уж стабильное ответвление пространства-времени тут — возможно, сюда до меня пришли… скажем так, недруги. Пока доподлинно ничего неизвестно, потому лучше действовать как можно более скрытно.

— А сестра и маменька знают? — опасливо оглядевшись, спросил он.

— Нет. Маменька не знает. Она здесь ради вас, а не ради расследований и противостояний. Сестре твоей я намекал. Кстати, о ней… Надо бы мне с ней поговорить.

* * *

На корабле. После завтрака.

— Спасибо, что уважили мою просьбу, молодая сударыня, — сказал Никита, расхаживая по капитанской рубке.

— Случилось… что-то? — неуверенно спросила Арина.

— Прошу вас взглянуть на запись, — он махнул стене, на которой появилось изображение, — эта запись была сделана прошлой ночью в общем коридоре шестой палубы.

На записи с камеры была видна в приглушенном свете сгорбившаяся Арина крадущаяся вдоль стены. Выглядела она крайне чужеродно, как небольшой, капающий слюной, хищник, заползший из диких джунглей в рафинированный, сияющий чистотой, интерьер.

— Куда ты запрятался, к… ск… микрофауна?... — довольно явстсвенно прошипела Арина с записи и принюхалась.

— Э… это наши с братом дела… — проговорила она, покраснев и опустив глаза, — я не смогла отыскать его и несколько разозлилась.

Внутренне мне было немного смешно, но выговор сделать следовало.

— Да, сразу, как почувствовал вас, Митя сбежал из своей каюты и держался вне поля зрения камер, предполагая, что вы могли сговориться с кем-то из моих рабов, подключенных к наблюдению, — кивнул Никита, — я позвал вас по двум причинам.

— Я… я не могла выглядеть столь неприглядно. Возможно, в устройстве записи какая-то неисправность, искажение… — сдавленно прошептала она, дрожащим пальцем указывая на изображение.

— Поверьте мне — нет. В действительности, когда обозлены, вы выглядите куда более… странно, чем может запечатлеть видеонаблюдение. Именно об этом я и хотел вас предупредить. Ваша матушка почти нашла баланс с бытием, и ее вы своим поведением не отвратите. А брат… об этом позже, — Никита остановил воспроизведение, — сегодня мы спустимся на землю проверить мануфактуры из вашего потенциального наследства. Вам следует вести себя более “обычно”. И уж точно не так, — он указал на замершее изображение, — это первое, о чем я бы попросил вас. Второе: нельзя называть людей, тем более дорогих родственников, микрофауной.

— Н-но, так же величают самых маленьких живых существ, а здесь мышей и насекомых нет, значит… он самый небольшой… — попыталась объясниться она.

Я внутренне покатился со смеху — логика в объяснении имелась железная. Но дело это нужно было пресечь.

— Не следует. Третье: Митя действительно украл у вас томик любовного романа Огюста Сен… как его?… Но поверьте мне, вам не следует так переживать на этот счет. Скоро вы сами узнаете.

— Н-но как же… Ведь воровство даже хуже обмана! — выдавила она, раскрасневшись еще сильнее. Мне даже захотелось ознакомиться с содержимым украденного романа.

— Вы скоро всё сами узнаете. Книга уже возвращена в вашу каюту именно туда, где вы ее обычно прятали. Смущаться нет нужды. Заверяю вас, юная барышня, я не читал это произведение.

* * *

Перед выходом.

— Итак, позвольте представить вашему вниманию, — Никита указал на телеса наскоро состряпанного низкорослого тучного “купца”. Надеюсь, для местных он выглядел не слишком карикатурно — с пробором редеющих сальных волос, бородой и настоящим, честно купленным заскорузлым тулупом, — ну как?

Митя сделал шаг вперед от родных и с удивлением оглядел тело:

— Вот это да… — проговорил он и подошел вплотную.

— Ну как? — прокашляв кривоватый речевой аппарат, спросил Никита, переступив ногами “купца”.

— Так все-таки получилось?! — завопил Митя, приглядевшись к его бороде, — маменька, у него вши! У меня получилось!

В засаленной бороденке и правда едва заметно копошились насекомые.

— Да, ваш сын предложил интересную идею, чтобы сохранить вшей в искусственных волосах. Погибло менее трети, — серьезно сказал “купец”.

— Чему радоваться-то? — немного недоуменно спросила Василиса.

— Как чему, маменька? Мы же на тайную экспедицию выдвигаемся! А в ней маскирование! Маскировка! — чуть ли не подпрыгнул на месте Митя.

— Купцы не смотрят в глаза дворянам так прямо… даже опустившимся и калечным, вроде нас, — смурно произнесла Арина.

— Спасибо за напутствие, — смутившись, поблагодарил Никита и опустил глаза, стянув с головы шапку, которую только что надел, чтобы завершить образ, — итак, мы выступаем в поход, чтобы засвидетельствовать ваше личное посещение одной из мануфактур вашего дядюшки. Ваше семейство, какими бы ни были отношения, является его родственниками. Поэтому изъятие бухгалтерских книг для ознакомления, никем не будет истолковано, как воровство, мошенничество или сокрытие улик. Василиса Сергеевна, вы ведь помните, что я вам дал клятву насчет безопасности?

— Помню, как не помнить? — нехотя ответила она, — но только не припомню, чтобы на тайные экспедиции согласие давала.

— Так там же ж бунт, маменька, — вступился Митя, — или ты про то, что он такое тело себе построил? Но ежели дядя Никита в своем ладном сюртуке к бунтовщикам заявится, ни нас, ни его не выпустят, пока он свои доходы им не перепишет! А с такого, — Митя с гордостью оглядел тело купца, как будто целиком сам его готовил, — только вшей и получат!

— Впрямую украденные бухгалтерские книги и списки с них будет сложно легализовать, — серьезно сказал Никита, — нужно засвидетельствовать ваше присутствие. Вы можете отказаться, но я уже совершил перед вами клятву, Василиса Сергеевна.

— Что уж там, воду в ступе толочь, — махнула она рукой в ответ.

* * *

У дверей почтовой станции в Бирюково.

— Ох совсем помрут козявки, — с переживанием в голосе проговорил Митя, оглядывая бороду “купца”, — и ты бы на них, хоть пар изо рта выпускал, как от дыхания — вокруг рта не обмерзли волосья совсем.

— Твоя правда, юный барин… но ведь из всякого ненужного старья тело это сладили. Хуже, чем сороковая серия. Но зато в нем непрерывная автостерилизация не предусмотрена, пóтом воняет ведь знатно? Вот. Авось и вши выживут! — Никита поднял руку и понюхал подмышку.

— А нам долго еще стоять? Уже минут десять прошло? — спросила Арина, немного переминаясь.

— Скоро откр… о… — Никита не договорил, за дверью загремел отодвигаемый сундук, а потом и засов. После чего та слегка приотворилась.

— Кто пожаловал? — спросил пожилой мужичок в одеяле, из-под которого проглядывал служебная форма.

— Вам вчерась должны были весточку и денюжку направить, что барыня Вереничина с семейством желают остановиться у вас и осмотреть здешние мануфактуры своего дядюшки, — Никита обвел семейство рукой, — пускай внутрь! Негоже господ на улице в холоде держать.

— Так нельзя туда-с. И на станцию нельзя! — сдавленно запротестовал мужичок, — погром сущий творится, в целую орду лихие люди собрались! Останется благородная госпожа с дитятками на станции, прознают, придут грабить, а то и убьют. Даже коли меня пощадят, потом суд за неубережение дворян в пособничестве обвинят! Уж не знаю, что хуже будет. Идите, милы люди, идите быстрее прочь отсюда, пока никто не прознал.

— Наглец с вами, барыня Василиса Сергеевна, даже поздороваться не удосужился, — подумав, обернулся Никита, — думаю, государственных коней у него тоже не допроситься. Извольте, попрошу у него извозчика из местных?

— Не возражаю, — спокойно произнесла она.

— Так и запишите у себя в книгах и примите немного господских дорожных вещей, раз в постое отказываете, — обернулся Никита к смотрителю, снимая с плеча мешок, — золота-драгоценностей в них нет.

Тот кивнул, продолжая высказывать возражения, но уже шепотом.

Спустя минут пятнадцать прозябания в непротопленной приемной, заявился извозчик из местных, молча выслушал о месте назначения экспедиции (со все больше вытягивающимся лицом), но добили его три тяжеленьких серебряных рубля, отданных в решающий момент Василисой Сергеевной.

— Понимаю, что опасаешься ты, но дело важное сделать нужно мне, — мягко сказала она, — это задаток.

— Всё разумею, госпожа хорошая! Денег мне таких долго не скопить, щедрости вашей не описать, но должно мне остановить вас! Разбойники те фактории уже взяли! А вы с наследником и девой на выданье к ним собрались! — он чуть ли ни рухнул на колени, исподтишка зло переглядываясь со станционным смотрителем.

— Охрана у барыни имеется, чай не вчера родилась. Не тебе почтенную учить, — мрачно прервал Никита, — охрана поедет скрытно. Барыне нужен извозчик, от которого никто ничего не заподозрит. Вот и весь сказ. По возвращении, от меня еще шесть рублей серебром получишь. Ну или сахаром, солью или специями, как пожелаешь.

— Так это ж целый воз… — опешил извозчик.

— Ну так и барыня не шутки ради поедет.

— Что ж творится… — проговорил он, — только знай, не на моей душе грех будет, когда… ежели их…

Спустя примерно час, санный возок уже дополз до первого ориентира, от которого Арина быстро закрыла собой Митю. Василиса Сергеевна только покачала головой. Ворота на территорию фабрики были распахнуты, а, сбоку, на перекладине, висело толстое окоченевшее тело на веревке.

— Урядник здешний, — проговорил извозчик, перекрестившись, — царствие этому выродку небесное… что ж творится…

— Вот барыня и решила проверить, что творится, — наклонился к нему Никита, также сидевший на облучке, — а я у нее для помощи в делах торговых и иных. А то слишком нехорошие дела творятся. Верь ей.

Дело было именно в этом — потенциальное наследство Василисы и ее детей ржавело и разрушалось в каких-то аферах, либо попросту разграблялось. Времени у меня оставалось всё меньше, поэтому нужно было положить этому конец. За оставшиеся месяцы, которые я мог посвятить обучению, нормального наследника сформировать бы не удалось. Нужен был якорь из прошлого сбалансированного мира. Наследство, пропитанное грязью, мошенничеством и кровью было бы просто отторгнуто Митей. И ни строгость и забота сестры, ни всепрощение матушки, не помогли бы ему стать именно тем, кем нужно.

Хозяйство и наследство на Земле, за которое нужно хлопотать, должно было помочь им не законопатиться на Станции, когда меня уже не станет.

— Ого, — донесся удивленный голос Мити. Проследив за его взглядом, Никита кивнул:

— Каково теперь? — подпустив насмешливые нотки, спросил Никита.

Впереди возвышалось кирпичное здание фабрики во всей красе.

— И… ведь каждый кирпичик… его же не экструдией и не метамолекулярной печатью сооружали… каждый кирпичик кто-то обжигал и на свое место так ровно клал… — восторженно проговорил Митя.

— Теперича понимаешь, юный барин? — улыбнулся Никита, стараясь не выходить из образа.

— …и это наследство дядюшкино?

— Ну это уж дядюшке вашему решать, что наследство вам, — пожал плечами Никита.

— Да не видите вы что ль?! — разъярился извозчик, зыркнув на пассажиров, но тут же приглушил голос, — бунтари всю факторию захватили. Куда ж вас, прости господь, везти заставили? Удушат, ограбят, а то и…

Арина, напряженно оглядывалась, но не ответила. Не ответила и Василиса Сергеевна, обстоятельно стряхивая с шали редкую налетевшую снежную крошку.

Так подкатили к самому входу, у которого спал часовой, замотанный в драные окровавленные меха.

— Эй, есть кто живой? — гаркнул Никита, поднявшись со своего места, — родственники хозяина хотят предприятие посетить!

Обоняние никитиного тела оставляло желать лучшего, но кое-какие запахи проанализировать удалось — какой-то химический перегар и необычный запах, отчасти напоминавший горелую органическую химию, а не печной дым, к которому пришлось уже привыкнуть.

Часовой заерзал, просыпаясь, встал, пошатнувшись, но так и не ответил. Как оказалось, от него тоже несло химическим перегаром. Как он стоял при таком отравлении было не понятно.

С боков возка вышли две единицы охраны. Одной из них была, собственно, Сорокушка, но она не спешила действовать.

Никита преодолел несколько ступеней крыльца, и я задумался.

Расчеты показывали, что ни ранения, ни, тем более, смерть никому из семейства Вереничиных здесь не угрожают.

Угрозы состояли в другом — разграбленное имущество их дядюшки могло потонуть и сгореть в пучине бунтов, покрыв мошенников, втершихся к нему в доверие и, собственно, разграбивших всё наследие. А, с учетом того, что на этих предприятиях производилась часть парусины для императорского флота, обвинения в небрежении стратегическим ресурсом, могли не только ударить по дядюшке, но и лишить Митю с семейством последних причин держаться за что-то земное. Никому не захочется держаться за сгоревшие и разграбленные вещи, грозящие судебными разбирательствами с сильными мира сего. Может быть, стоило состряпать земное наследство как-то иначе?

Но времени на это вряд ли бы хватило…

Поэтому провести семейство внутрь и, при свидетелях, изъять хотя бы документацию, казалось неплохой идеей. Там непременно должны были найтись улики подлога и обмана дядюшки.

С другой стороны, решившись на эту операцию, я мысленно переступал через собственные принципы. Я никогда, ни при каких обстоятельствах, не вел дел напрямую с повстанцами. По обе стороны фронта. И сами они, и вся их техника всегда была, как минимум, заражена, либо активно инфильтрирована средствами обеих сторон конфликта. Одними — с целью поддержки или использования повстанцев вслепую, другими — с целью раскрытия и предотвращения.

Мне было физически неприятно.

Никита прочистил горло и готовился уже было снова рявкнуть, но дверь открылась, едва не сбив шатающегося мехового часового.

— Кто таков?! — рыкнул изнутри какой-то мужик.

— Родственники хозяина сего предприятия, вдова Вереничина с детьми, хотят осмотреть! — ответил Никита, указав на возок.

— Ничейное это место уже, урядник заверил, — с издевкой махнул мужик в сторону ворот с повешенным представителем власти.

— А главный у вас кто? Поговорить надо, — никак не отреагировал Никита, — и барыню проведи в кабинеты управляющего. Она желает разобраться и рассудить.

— Как тебя, дурачок, вождю представить? — любезно проворковала принимающая сторона.

Пока Никита задумчиво почесывал бороду, мужик смерил взглядом обоих единиц — Сорокушку и Басила, а затем и Василису с детьми — он издевательски поклонился и открыл дверь шире:

— Благодарствуем за визиту, господа хорошие, заходите-шею не сверните, — гыгыкнул он. Позади него раздались вялые смешки. Похоже, весь местный контингент страдал от интоксикации. Особой враждебности не наблюдалось, скорее удивление.

— Проводи бар в кабинет, как просят, — кинул он кому-то, — там решетки и двери крепкие. Запри, пока вождь решает. А этого дурачка я сам до вождя отведу.

Никита еще более задумчиво погладил свои щеки.

Видимо, немного не доработали с лицом этого тела.

По моему техническому заданию, внешний вид “купца” должен был быть немного простоватым, добрым и всё в таком духе. Да и идеи Мити должны были поспособствовать. Но, видимо, в чём-то не доработали. А вот подгонка тел Сорокушки и Басила вышла получше — последнего, так вообще, при входе в здание плечом якобы случайно толкнули. Раньше на единиц местные посматривали как-то странно (чуть ли ни с опаской), хотя весь их вид и манеры (к тому же, сравнительно юный внешний возраст) должен был говорить о том, что у них в принципе неоткуда взяться никакому преступному опыту. Теперь, с еще более укороченным ростом — почти вровень с большинством местных шестнадцати-семнадцатилетних — опаска окружающих исчезла.

За этими мыслями и мыслями о прочих недоработках “слепых культурных зон”, я поймал передачу Сорокушки: пока Никита ожидал вождя, семейство вели через цех, где Митя оказался ужасно раздосадован раскуроченными станками, деревянные части которых уже начали разбирать на дрова. Своим эмоциональным порывом он вывел из себя сопровождающего и тут же получил пинок и гору ругательных объяснений того, что у сопровождающего двоих пятилетних детей, которых он засовывал снизу следить, чтоб “чухонька не заминалась”, насмерть заживало. И многое прочее.

— Агрессия снизилась. Скоро отвяжется. Ложная тревога, — равнодушно заключила Сорокушка.

— Всё, как в риск-анализе расписано было, — ответил я, — но затягивать не надо. Подскажи Мите.

— Он сам уже испугался, что сказал лишнего. Отключаюсь, чтобы не оттягивать ресурсы от наблюдения и контроля.

Никита моргнул и огляделся. Вокруг уже минуту стояла гнетущая тишина. Басил переминался на месте и кутался в свой тулупчик. Собравшиеся поодаль бунтовщики ждали решения атамана и смотрели больше с удивлением.

— Эй, купчий дурачок, проходи, — позвали из приоткрытой двери какой-то каморки, — вождь с тобой говорить будет.

Никита и Басил вошли внутрь. Местечко оказалось довольно практичным — с одним узким окошком, кроватью, оставшейся то ли от дежурного, то ли от охранника. Еще имелось несколько сундуков и мешков.

Сам вождь оказался каким-то невысоким смуглым скособоченным парнем непонятного возраста. Носа он не имел, потому выглядел странно — только остатки рваных ноздрей и бугорок хрящей, переходящий в переносицу.

— Как тебя звать, купчина? — спустив с кровати босые ноги без нескольких пальцев, спросил он, когда они остались втроем с Басилом.

— Егором кличут, — Никита помяв шапку, без приглашения сел на один из сундуков, — но это, когда обознались, кличут.

— Дурачок, а не дурак… — спустя несколько секунд покачал вождь головой, — отвечай, зачем к нам в лапы барыню свою привел? Не поверю, что не обманом затащил.

— Не в лапы! Не в лапы. Всё сразу как есть сказал — госпожа Вереничина ознакомиться с делами пришла. И, коль возможно, с управляющим лично поговорит. По всему выходит, что он тут томится, — Никита покосился на пискнувшего серого дрона, умчавшегося под кровать вместе с неотличимой от него мышкой.

— Кто тебе разбрехал, что управляющий тут? — мрачно зыркнул вождь, — да и ладно… он и будет томиться и не токмо томиться, пока не выбьем из него, где выручку прячут. С него не добудем, с барыни твоей добудем. А… по здравому рассуждению, разом с обоих нам причитается. Иль не так?

— Не так, — покачал головой Никита, — и барыню, и старенького дядюшку ее, что мануфактурой якобы владеет, ограбили. Барыню в черном теле оставили. А до тех, кто ограбил, чую, мне из-за незнатного происхождения, никак не добраться. Потому и остается ей — лично документы и купчие грамоты при свидетелях забрать, пока всё в пожарах и разгроме не погибло.

Вождь задумался:

— Не верю я тебе… видел я барыню краем глаза, когда входили. Не походит ни она, ни барчата ейные на обедневших, в черном теле оставленных. Хоть и худые, но…

— У себя их приютил, откормил чуток, приодел, а… — закивал Никита

— Да и как убедил ты бабу к нам сунуться? — перебил вождь, — пусть и благородная. Аль скажешь, что она умом совсем дурная?

— Так, просто подумал, что барыне позволите всё сделать, если мы сочтемся. А если не сочтемся… — снова виновато закивал Никита. Но атаман напрягся, заметив намек на угрозу:

— Кошель покажи.

— Зачем тебе деньги? — вдруг жестко спросил Никита, подняв взгляд, — денег у меня почти нет. Но тебе-то они вообще опасны — как начнут вас войска подавлять, свои же начнут красть казну твою по частям и бежать. А торговлю вести ты все равно не сможешь. И…

— Ты кто по жизни? Чем торгуешь, купец? — вождь нехорошо глянул, — правду говори.

— Сейчас уже ничем не торгую. А раньше… контрабандой занимался. Далеко отсюда. Там война шла, но ты о тех местах и не слышал.

— Не ответил. Чем торговал?

— Да вам такое без надобности — одним запрещенные чипсеты для разгона старинных реакторов, другой стороне, соответственно, — запрещенные… защитные магические талисманы, так сказать.

— Брехню мог бы и получше выдумать, — вождь покосился на Басила, — это твой слуга? Даже он нос кривит от смрада твоей брехни.

— Хозяин говорит правду, — Басил ответил раньше Никиты, — но мои соображения сильно разнятся с хозяйскими. Он налаживал поставки между врагами, но он просто поспособствовал их взаимному усилению. Обе… “армии” уничтожили друг друга. Хозяин успел бежать. Денег, имеющих хождение в Российской Империи, Хозяин вправду не имеет. Сейчас он может предложить вам еду. Также возможно передать вам желудочные порошки против отравлений.

Никита кивнул. Покупать расположение бунтовщиков порохом или золотом, означало только затягивать погромы. А вот если дать еду, снизилось бы число грабежей местного населения и число голодных смертей среди ограбленных крестьян. Но вот лечить бунтовщиков… Басил предложил странное.

— Да олухи все бутыли распили, что тут в погребах стояли и самогоном пахли, — рыкнул вождь и сплюнул, — чтоб их. У Тимки так язык позеленел и на второй глаз, кажись, ослеп…

Никита сочувственно кивнул.

— Так что… может, и сочтемся… Егор. Но только когда я еду и порошки увижу и на дурнях своих опробую.

Глава 14.

Спустя три часа у главного входа здания мануфактуры.

Семейство выглядело очень плохо. Но дамы и Митя уже даже не смотрели в сторону бунтовщиков, проводивших их наружу. Вождь и все попробовавшие, остались довольны бочонками белковой каши, выполненными под глину. Как и порошками детоксиканта. Поэтому всё было спокойно.

Кучер, который и замерз, и уже не знал куда девать себя от страха, почти перестал дрожать и помчался стягивать греющие попонки с обоих коней. Басил расположил увесистый мешок изъятой бухгалтерии на “корме” и остался следить там. Василиса взяла Митю на руки и коротко пригласила Сорокушку тоже внутрь — под полог саней.

Возок тронулся.

— Простите, меня… может стошнить… — проговорила Арина, прижимая к носу платок.

— Это вы простите, меня, господа, что настоял на поездке, — повинился Никита, оглядывая утомленные бледные лица.

— Расскажи Никите, — кивнула Сорокушке Василиса, — я… тоже… несколько…

— Нет! Сперва я хочу знать! Почему всё так воняет?! — вдруг возопила Арина, — это же невыносимо!

— Большинство прошлых работников не соблюдали гигиену. Как и бунтовщики. Многие из последних приняли внутрь средства для выделки и окраски тканей, приготовленных на спиртовой основе, отчего многих поразил понос и рвота, юная барыня, — отчиталась Сорокушка.

— Но скажи мне, Ракушечка, миленькая, ведь, что на постоялом дворе, что на столичном приеме… и на балу… — взмолилась Арина.

— Воняло, — безапелляционно подтвердила телохранительница, хотя сороковая серия и не имела газоанализатора широкого спектра, — в вашу еду на Станции добавлялись специальные присадки, чтобы поддерживать защиту организма в тонусе, и чтобы не начались аутоиммунные расстройства. Однако, загрязнять вдыхаемый вами воздух не было причин. У вас крайне острое обоняние. После очищенного воздуха вам вдвойне сложно.

— Нет, Ракушечка! Это же просто невозможно! Это хуже навозной кучи! — чуть ли не плача, проговорила Арина, — я больше никогда в жизни…

— Потому что это хуже навозной кучи, юная барыня, — Сорокушка глянула на Никиту.

— Это наследство твоего родного дядюшки, — весомо сказал он, — ни кирпич, ни металл и дерево станков не издавали этих запахов. Наследство вашего дядюшки, который очень о вас печется, осквернили сначала преступным небрежением, а потом изгадили еще сильнее. Вы, …

— Не осквернили, — кашлянув, вдруг перебил Митя сиплым голосом, — эти нелюди даже не понимали… разбили… можно я их… как боженька серой…

— Ну же, детушки, — сжала его Василиса Сергеевна, удобнее устраивая на коленях, — верно Никита Терентьевич говорит. Нельзя нос воротить от наследства нашего родственника. Пусть и не нам достанется, но, коль можно помочь сберечь, надо сберечь. А не бежать, Аринушка. И не сжигать.

— Серой… с неба… — несогласно проговорил Митя.

— И не думай о таком. Не возгордись, не Бог ты, людей карать. Грех это, — погладила его волосы Василиса Сергеевна.

— Да я, признаться, до нашей встречи... пока вас искал, просканировал не один десяток деревень, — криво улыбнулся Никита, — посмотрел, что там творится. И, прямо скажу, удивляться начал богу ветхозаветному, что всего лишь Содом и Гоморру изничтожил. Но, как говорится, бог терпел и нам велел, так?

— Да, Ракушенька, расскажи всё сама, пожалуйста, ты же видела. Мне сейчас невмоготу, — вклинилась Арина. Это было уже даже как-то подозрительно. Раньше максимум взаимопонимания у Арины было с учительницей музыки. Из всего, что я успел изучить о старшей дочери, не выходило, что она способна с кем-то легко и быстро сдружиться. Даже после получения Никиты в качестве врача-тренера, заливаемая до краев препаратами, снижающими стресс и порог опасности, она довольно медленно и опасливо входила в темп тренировок.

— Как прикажете, — кивнула Сорокушка, — в подсобном помещении управляющего нашлось несколько гроссбухов тринадцати и двенадцатилетней давности, когда мануфактура была только введена в эксплуатацию. Там есть странности, но ничего, что можно доказать. При сравнении с документами за прошедшую осень видно, что… Деталей слишком много. Даю выжимку: опуская все нюансы, управляющий занялся продажей неучтенной продукции, снизил эффективную оплату труда в три раза, увеличив длительность смены, списывал расходы на ремонт станков, не производя оный. Большинство средств, полученных в обход закона, выводились неизвестным выгодоприобретателям. Сам же он, выдавал “подъемные” в качестве кредита, будучи в доле с урядниками.

— Эттс… а почему так нагло-то? — уточнил слегка ошалевший Никита. Озвученная схема потрясала своим тупым цинизмом и всяким отсутствием подстраховки. В частности, на случай бунта.

— Из собранных данных предварительные выводы следующие: за то, что довел до бунта и не принял мер к его подавлению, дядюшка будет осужден, его имущество будет, как минимум, частично передано под государственную опеку. Если вскроются сведения о том, что группа мошенников давным-давно перехватила фактическое управление его активами, то и подавно, — продолжила Сорокушка.

— Так, — похлопал себя по коленям Никита, — насколько я знаю из истории, в России никто и никогда испокон веков не проворачивал таких схем ради государства. Значит, нужно искать того, кто собрался конфисковывать и делить.

— Предполагаемые фигуранты уже были вычислены, — Сорокушка перешла на телекоммуникацию, закрыв рот, — к сожалению, в данный момент введены в эксплуатацию только два корабля поддержки, поэтому проводить операцию более чем в двух зонах рискованно. Бирюково — наиболее тупой и вопиющий эпизод выявленной преступной деятельности.

— Ты уверена, что нужна такая конспирация? — спросил я, Никита молча посмотрел на заснеженный пейзаж, — мы же ничего не делаем. Можем даже временную регистрацию приемной семейке сделать.

— Ты опять в общий канал ляпнул! У тебя же мозг еще не должен был начать отказывать! — прорычала в эфир Сорокушка, молча покачиваясь на лавке.

Немного выпучившись, Арина оглядела ее и Никиту:

— Ракушенька… А о какой регистрации речь?

— Это был сарказм. Ну вы же не регистрировались в Третьей Службе Международного Комитета благосостояния? Не стоит переживать. Я тоже не всё зарегистрировал, — успокаивающе сказал вслух Никита, — и ничего! За это мне почти ничего не было.

* * *

Петербург. Спустя 98 минут. У входа в адвокатскую контору “Консвед и сыновья”.

Юноша в студенческой фуражке и шинели стоял у дверей с гигантским мешком и довольно крупным саквояжем.

Через секунд тридцать, дверь раскрылась и наружу вышел посетитель. Юноша подождал, пока этот мужчина в шубе спустится по ступеням, опасливо орудуя тростью, и двинулся в контору.

Войдя в приемную, он молча положил на скамью мешок и саквояж, снял шинель и повесил ее на вешалку, отряхнул от снежинок фуражку и, забрав с собой только саквояж, подошел к столу сотрудника, который (по случаю отбытия последнего посетителя), хотел было куда-то смыться.

— Чем могу вам помочь? — спросил немолодой, худощавый, но с пузцом на выкат, клерк.

— Добрый день, — вкрадчиво сказал юноша, — у меня дело лично к господину Эрику Консведу.

— К сожалению, хозяина сейчас нет на месте.

— Я настаиваю, — еще более вкрадчиво сказал посетитель, открывая саквояж. Было задремавший в уголке то ли посыльный, то ли охранник неохотно разлепил глаза.

— Тогда бы вам, уважаемый студент, следовало назначить встречу. А также вам следовало бы научиться не приходить в респектабельные заведения с рыночной поклажей, — он зыркнул на мешок, — в вашем… вашем… не узнаю вашей формы? Из какого вы училища?

Стопка из трех кривоватых серебряных монет звякнула о стол.

— Эти одежды мне пошили ради шутки, я не учусь, — ответил юноша, поправив манжет, — я понимаю, что ваш начальник — занятой человек. Пожалуйста, покажите этот сувенир господину Эрику — это серебряные копии древних монет из клада святого Олафа.

Клерк внимательнее присмотрелся к идеально ровному, как будто и не живому, лицу посетителя:

— Как вас представить? — поднявшись, он сгреб монеты.

— Как посыльного графини Василисы Сергеевны Вереничиной, пришедшего ради нее с интересным запросом.

— Запись для дневника, — сказал он про себя, глядя, как уходит клерк, — предлагаю понизить оценку эффективности выбранного предприятия. Сотрудники не провели проверку на наличие взрывчатки, не провели регистрацию переданных монет на случай обвинения во взяточничестве, укрывательстве и прочем.

В дверь постоялой комнаты раздался стук. Василиса и Арина отвлеклись от петербургской трансляции в волшебном фонаре.

— Мне всё ещё плохо, — проговорила Арина, — матушка, откройте вы, пожалуйста.

— Простите, что без спроса, — щелкнув чем-то в замке, дверь открыл Басил, — вынужден требовать, чтобы вы немедленно переоделись и приняли детоксикант. Вот ваша сменная одежда. Юный барин, вас это тоже касается.

Он сложил свертки на кровать, но лежавший там Митя даже не повел бровью, продолжая глядеть в планшет.

— А в чем срочность? — поднялась с табурета Василиса Сергеевна.

— Мы крайне затянули с анализом, — извиняясь поклонился он, — смесь сгоревших и разлитых производственных химикатов, которую вы вдыхали и которая впитались в ваши вещи, может иметь крайне негативные долгосрочные последствия.

— И сера на этих нелюдей не понадобилась. Сами себя… — хищно пробормотал Митя.

— Митя! — всплеснула руками Василиса, — а ну марш переодеваться и чтоб я такого из твоих уст больше никогда не слышала!

Спустя двадцать минут, Арина, уже переодевшись, вздохнула полной грудью и улыбнулась, правда, снова чуть сморщившись.

— О! Уже допустили! — указала она на трансляцию, где посыльный уже вел диалог с директором.

— От вас, господин Эрик, всего лишь требуется ознакомиться и выдать официальное заключение о самых вопиющих выявленных нарушениях в бухгалтерии. За подписью вашей уважаемой конторы. Поверьте, там творится сущий кошмар на каждой странице, — сказал “студент”, положив на стол стопку белых ровных листов, — вот перечень самых явных расхождений. Проверьте и выберите те из них, в которых у вас не будет сомнений.

Некоторое время хмурый Эрик изучал первый белый лист, сверяясь с гроссбухом, потом снял пенсне и еще более хмуро посмотрел на студента:

— Графиня Василиса Сергеевна — ваша далекая родственница? — спросил он.

— Никак нет.

— Тогда в чем ваш интерес? Вижу, вы из зажиточной семьи и талантливый самоучка в делах финансовых. Что бы вы ни задумали, так дела судебные не делаются. Иначе бы две трети чиновничества российского на каторгах оказались бы. Чтобы оспорить подписи податных и проверяющих инспекторов, нужны не жалобы и доказательства, а возможность ускорить или вовсе довести их до рассмотрения. Хоть, судя по одежде и манере держаться, вы кажетесь отпрыском из зажиточного рода, но фамилию свою называть отказались. Значит, из благородства или юношеской горячности, взывать к связям и влиянию родственников не хотите, не так ли? Тогда вот вам мой вердикт, юноша — вы выкинете деньги на ветер. А я таким бесцельством не занимаюсь.

— Значит, даже сведения о месте клада святого Олафа вас не впечатлили, — наклонил голову студент.

— Впечатлили. Но даже сувенир ваш вынужден отдать, — Эрик подвинул по сукну стола монетки.

— Предварительный анализ индивида был ошибочным. Запись для дневника. Временно увеличить аналитическую производительность моей личности, — проговорил он про себя и продолжил вслух, — думал, вы догадаетесь. Ведь ваша фирма занималась сопровождением тяжб с несколькими бывшими управляющими князя Минчина. Графиня Василиса Сергеевна — одна из его немногочисленных, к тому же, обедневших, не прямых, но… наследниц.

— Я, разумеется, проверил список возможных наследников и недоброжелателей, — напрягся Эрик, — при всём уважении, графиня, даже будучи, как мне известно, на содержании, умудрилась влезть в такие долги, что оставлять ей что-то в завещании, князь вряд ли станет. И вам, юноша, этого не исправить.

— Дело в том, что оное “содержание” до Василисы Сергеевны не доходило и ее обманом и подлогом заманили в долговую кабалу, — студент откинулся на спинку стула и посмотрел на эриков герб на стене. Я думал, вы догадаетесь, что князюшку нашего уже в паутину замотали и уже заживо кушают, всё, что могут. И, вы, кажется, об этом догадались. И испугались официально ставить свою подпись под этим фактом, подтвердив варварское разграбление его мануфактур.

— Юноша, немедленно, собирайте свои бумаги, и покиньте мою контору! — поднялся со своего места Эрик, — я потратил и так слишком много времени!

— Я ошибочно думал, что копии древних монет натолкнут вас на нужные мысли — это ведь не деньги, а символ того, что для вас важнее российских князей. И это принес я. А еще вы могли бы догадаться, что я не собираюсь останавливаться после вашего отказа и, когда кушающие князя подавятся, вы, потворствовавший им, тоже можете крупно пострадать. Не от меня. Я-то как раз считаю, что у нас с вами еще есть шанс договориться, — студент дружелюбно улыбнулся.

— Вы не представляете, с чем связываетесь, — тихо прошипел Эрик, — кем бы ни были ваши родители… Даже с моей репутацией и связями в судейской коллегии, и подумать о таком строжайше воспрещено. Еще слово, и я буду вынужден отправить весть… клиентам, которые заняты в этом деле. Тычете мне “догадался-не догадался”, юноша! Неужели вы, студент, думаете, что хотя бы десятая часть высшего дворянства собственноручно ведет свои финансовые дела? Неужели вы не понимаете, что каждый их управляющий самостоятельно додумывается до всех схем казнокрадства?! У всех, сколько-нибудь значимых, есть покровители, да не тати уездные, а такие, что связи имеют!

— Ну, наконец-то! — улыбнулся студент, поднялся и начал собирать бумаги, — я очень рад, что вы, господин Эрик, хотите меня предупредить. Но я вам уже сказал, что, в целом, осведомлен. Вы меня очень уважите, если отправите паническую весточку вашим “уважаемым” “клиентам”.

— Что за беспечных идиотов здесь воспитывают?! Юноша! Вы не понимаете! Вас просто-напросто убьют еще до захода солнца! — хлопнул по столу Эрик.

— Не убьют. Вы даже не представляете, на что способен я и моя охрана. А открытая попытка покушения на убийство крайне упростит мне жизнь. Эрик? Клад святого Олафа… Того, кто терзал и грабил ваших пращуров, прославленных в варяжских песнях. Помните? Если хотите узреть его, пожалуйста, сделайте так, чтобы все эти змеи подколодные немедленно кинулись на меня. У меня не так много времени, чтобы душить их по-отдельности.

— Так, всё, дети мои! — дернулась Василиса Сергеевна, выключая “волшебный фонарь”, — дальше, боюсь, этот отрок бойню устроить может. Нельзя вам смотреть!

— Маменька… как же так… — Арина широко раскрытыми глазами смотрела куда-то в пространство, — это что ж творится?! Выходит, не только дядюшку, благодетеля нашего…

— Не переживай, доченька! — обхватила ее Василиса и прижала к плечу, — я из-за немощи уже пару дней сери… сериаль смотрела. Про век будущий, про Соединенные Штаты американские. Вот там — страх, мафией такое зовется, когда государственные мужи в сговоре с преступниками порядки заводят. У нас-то пока только глупых немощных старух, вроде меня, обманывают…

— Ох… — Арина взмахнула рукой возле фонаря, вызывая меню, — а… маменька, где стриминг-сервер с тем сериалем? Хочу посмотреть. А то мне на корабле только фид с камер показывало. Хотя нет… к чему американцев с их непонятной республикой смотреть? Маменька! Про нашу державу сериаль из будущего есть? Что-то совсем неспокойно мне…

— Прости, доченька, рано тебе такое видеть. И мне-то, старой, повидавшей, тяжело глядеть на такое было. Не переживай, доченька, теперь чувствую сердцем, не так уж мало мне лет Господь оставил. От всего вас, родненькие, защищу. Сколько мне жить осталось, столько вас всегда и приголублю.

Глава 15

По прибытии на Станцию.

— Что-то мне плохо спалось, — сказала Арина вспархивая на лифт возле корабельного дока, — может, я всё-таки отравилась?

— Вы совершенно точно не отравились, — ответил Никита, приветствуя задержавшуюся. Он стоял в своем обычном теле, — и спали хорошо. По земным часам уже полдень. И не только.

— Не только? — чуть нахмурилась она.

— Сегодня у вас, между прочим, именины, — улыбнулся он и подтолкнул сурово выглядящего Митю.

— Именины, — немногословно подтвердил тот, запуская лифт к жилому сектору. Василиса благостно кивнула.

— Я не люблю их праздновать с тех пор, как невольно подслушала, как Марфа сокрушается над спиленными в праздничный пирог сахарными головами, — проговорила Арина, — не хочу показаться неблагодарной, но мне хотелось бы обойтись без праздничных лакомств.

— Их не будет, — убедительно кивнул Никита, — разве что, малость, юная барыня. Вы помните, как у вас однажды некто выкрал модный печатный роман?

— Не такой уж и модный, — буркнула Арина.

Митя некоторое время смотрел в сторону, подбрасывая свое сувенирное гравированное металлическое яблочко, пока платформа лифта вдруг не въехала в темные лесные заросли, вместо в нижнего холла жилого сектора.

— Почему… что здесь…? — удивилась и насторожилась Арина.

— Госпожа именинница! Это, если я правильно понял, лес, где Камилла впервые встретилась с принцем, — почти продекламировал Никита.

— К… к… ками… — выдавила она, заметив возле проекции реки и деревьев, разодетую в средневековые одежды единицу персонала, игравшую Камиллу — героиню того самого романа.

Сзади тихо поднесли кресла для зрителей начавшейся постановки.

Действо началось.

Заструилась фоновая музыка.

Вскоре проекция леса сменилась на замок злоумышленников, где плелся заговор с целью запятнать честь Камиллы и настроить встреченного ею принца против нее, затем побег, затем трактир, где разминулись влюбленные, затем сцена у водопада, потом битва с драконом, потом покои злого лорда, куда силой приволокли уже проклятую Камиллу.

И вот на этом моменте всё пошло не так.

Раздался дикий вопль и грохот. Никита долю секунды регистрировал сетуацию, а затем ринулся вперед, чтобы предотвратить. Арина успела разбить своё зрительское кресло о “злого лорда”, основательно повредив тело игравшей его единицы, и, предварительно, выбив ногой реквизитный (хоть и металлический) меч из руки его сподвижника.

Никита успел ухватить руки Арины.

На несколько секунд наступила тишина, но тут один из безымянных приспешников “злого лорда” дернулся и, встав на колено, произнес лордовским низким голосом:

— Для меня большая честь сыграть так, что в вашем сердце разжегся настолько праведный огонь, юная барыня.

Арина чуть отмерла и обернулась к Никите:

— Господь… что я творю, как дикарка… простите меня… я… — залепетала она.

— Вы прикончили глав-злодея, — сдавленно улыбнулся Никита, — будь на его месте человек, от него бы осталось кровавое месиво, но вы всего лишь к чертям разломали титановый скелет с карбоновыми приводами.

— Я отдам это свое тело в починку и буду носить следы ремонта с гордостью, за то, что мне первому удалось так сильно тронуть вашу душу, — указав на поверженного, снова поклонился единица-актер, взявший под управление тело из массовки, — простите, я зафиксировал многочисленные трещины в костях ваших предплечий и смещения в запястьях. Возможно, стоит поставить на паузу театральное представление?

— Что случилось? — подбежал Митя, — тебе настолько не понравилось, сестрица?! Но даже так — нельзя же бить актеров!

— Мне… — выпустив из быстро опухающей руки обломанную ножку кресла, выдавила Арина, — я… просто забылась, как дикарка. Не помню, когда в последний раз была в театре… вот и… Я досмотрю постановку. Пожалуйста, продолжайте и простите мне мои манеры…

— Бурность ваших чувств — огромная честь для меня, юная барыня, — произнес герой массовки, перестраивая лицо и наряд под “злого лорда” взамен сломанного. Я внесу коррективы в игру, чтобы более не доставлять вам такой неловкости.

* * *

Спустя час. За праздничным столом.

Я был в смешанных чувствах. Такой психологической нестабильности я не ожидал, хотя актеры отыграли этот довольно глупый роман более чем реалистично и чувственно. Самого подмывало дернуться, но не настолько. Короткое внутреннее расследование, показало, что на пробном прогоне Митя не впечатлился подделкой под местную актерскую игру и потребовал сделать максимально “по-настоящему”.

Арина напрочь отказалась от помощи за столом. Хотя обе руки, с лечащими компрессами, пока еще едва могла поднять. Обещание о том, что она не полакомится излишествами было, с оговорками, выполнено.

— Никита, хочу поинтересоваться, — спросила Василиса Сергеевна, — актерские способности слуг Станции и у тех, что у нас в личном служении, такие же?

— Именно так, графиня. Именно так, — кивнул Никита, — но тела их не имеют собственной воли и поэтому я при вас называл их рабами. Строго говоря, у меня нет возжей от Станции и ее порождений — полностью разгадать их актерскую игру в быту не способен, как неспособен и разгадать весь обман. Однако! Станция — не человек. Нет у нее ни инстинкта самосохранения, ни многого всего прочего, что мы обычно приписываем разумным созданиям. Кстати, на этот счет знаю одну прекрасную поэму. Но вы хотите спросить меня о чем-то другом, не так ли?

— Так и есть. Знать я хочу, кто сотворил Станцию и искусственных кукол? — спросила Василиса, — не бесы ли?

— Маменька, мы же именины празднуем, — тихо сказал Митя, — раз представление не вышло, хотя бы за столом…

— Ну что вы, — улыбнулся ему Никита, — прекрасное представление. Единственное и неповторимое. И всё благодаря вашей идее, господин юный пилот второго ранга. Вы презентовали своей сестре прекрасный подарок. Все видели, как от него юную барыню захлестнули чувства.

— Никита, прошу, — выдавила Арина.

— В который раз готов повторить, вам совершенно нечего стыдиться, — кивнул ей Никита и повернулся к матери, — возвращаясь к вашему вопросу, барыня. Ответ сложен. Творения по образу и подобию человеческому, создали люди. Как и интеллект Станции. Дела обстоят так: Еще до моего рождения, Землю и окрестности посетили пришельцы не людской расы. Крайне аккуратно осуществили контакт, обследовали Солнечную Систему, забрали, что им было нужно, и откланялись. Что забрали — никто не знает. Но взамен оставили горы вещей и знаний, заботливо переведенных на основные человеческие языки. Например, технологию мгновенной связи, конструкцию порталов переброски и многое-многое прочее. Инструкции никак не согласовывались с человеческим пониманием физики и иных наук, но они работали. Великий дар человечеству. Но… Сразу же возникли две фракции. Одни, совершенно логически, поняли, что среди дарованного нет ничего, что смогло бы хоть как-то помочь создать оружие, хоть в чем-то сопоставимое с мощью пришельцев. Другими словами, у человечества выменяли нечто за то, что было для пришельцев не дороже стеклянных бус. Не существует никаких гарантий, что следующий их визит (или визит их знакомых), не обернется для человечества трагедией. Поэтому все силы нужно бросить на подготовку к такой возможности — вооружиться и защититься.

Вторая фракция тоже, совершенно логически, предположила, что новая встеча с уже не бессильным, а немного опасным человечеством, пришельцам не понравится. И при их неизъяснимой мощи, любой акт противодействия может привести к неконтролируемой эскалации. И для этого нужно призвать первую фракцию к порядку, а соответствующие разработки заморозить. А что нужно для призывания к порядку? Средства подавления, которые были бы не хуже тех, которые разрабатываются против возможного второго контакта. Мда.

— А… с какой они звезды? — тихо спросил Митя, — это, хоть, известно?

— Нет. Никаких иных следов внеземных цивилизаций не было найдено, — пожал плечами Никита, — но я почему-то не верил в то, что они нанесут повторный визит. Наверное, оттого раньше и был контрабандистом. Бояться нужно только людей из противоположной фракции. Ну то есть, моих соотечественников. Тех, кто может прийти сюда, увидеть Станцию и попытаться изничтожить ее вместе с нами.

Повисла тишина.

— Пришлые эти, со звезд, — начала Василиса, — не христианской ведь веры. Значит… В веру свою обратить пытались?

— Прекрасный вопрос, барыня! — кивнул Никита, — контакт случился до моего рождения. Когда я подрос, практически все сведения были уже хорошенько подчищены, кроме технологий — их-то начали штамповать. Хотя и там запретов много было. Но вот духовные заветы пришельцев неизвестны. А теперь и подавно — если и оставались записи, то они сгинули в апокалипсисе. В обеих фракциях некоторые считали, что пришельцы передали духовное знание, с которым они и достигли такого могущества. Другие считали, что они не относились к людям, как к разумным, а просто дали игрушки и сладости, расплодившимся в Солнечной Системе прямоходящим обезьянам. Возможно, внятный ответ именно на этот вопрос не позволил бы человечеству разделиться на непримиримые лагеря. Но ответа уже не будет — там где был ответ, нет ни времени, ни пространства.

— Ладно, — хлопнул по столу Никита, — мы совсем забыли про звезду праздника! По настоянию вашей достойной матушки, я тоже хочу вам вручить подарок на именины! Вносите!

Раскрылись двери и вошли несколько единиц. Один нес нечто небольшое, накрытое платком.

— Угадайте, юная барыня! — поднялся со своего места Никита.

— Пахнет… кошкой, — отстранилась Арина, когда к ней подошел слуга, — я никогда не любила кошек. Они ведь… грациозные, а не как я...

— Именно! — улыбнулся Никита и сорвал платок, — даже ваше обоняние удалось обмануть, юная барыня. Ваш личный полностью автономный дрон. Там, откуда я родом, такие были запрещены.

Серая кошка посмотрела на Арину одним глазом и свернулась плотнее.

— Скажи мне только, Никита, и вправду, как я велела, автомномной от Станции искусственную животину ты сделал? — спросила графиня.

— Как можно, Василиса Сергеевна? — развернулся он к ней, — не только от Станции. Абсолютно автономной. Правда, без боевых функций, но восстановительный комплект встроить удалось.

Глава 16.

Спустя три дня. Петербург.

17:29.

Вместо похода к портным (чтобы хоть чуть-чуть приодеть Никиту и семейство по здешней моде, а не по интерпретации от единиц Станции), я, оставив Василису в номерах, прогуливался по заснеженным дорожкам рядом с городской крепостью. Арина настояла. От таких просьб сначала даже подумывал о том, что стал ей не безразличен в любовном плане. Но поверхностная физиологическая оценка это не подтвердила.

— Послезавтра вечером ваше новое выступление, — напомнил я, стряхнув налипшие снежинки с зонтика, — не лучше ли не морозить лишний раз горло, юная барыня?

Вопрос был излишним. На нас и так бросали удивленные взгляды из-за кошки, довольно плотно обвившей шею поверх воротника Арины.

Солнце почти зашло.

— Зови меня просто Ариной. И можно на “ты”, — проговорила она после нескольких секунд молчания, — кстати, почему вы не взяли трость? Я видела у вас трость.

— С тростью надо учиться правильно ходить, — пожал Никита плечом, — этот мой наряд с топ-хэтом, в смысле, с цилиндром, и так, в каком-то смысле, вызывающий и подчеркивает мои неправильные манеры. Даже его я носить не умею, как полагается. Думал этой одёжкой перед портными покрасоваться, чтобы всерьез отнеслись и пошили чего-нибудь не “по мотивам”, а в местном стиле. А то сейчас выгляжу, будто купец-нувориш без манер дворянскую дочку охмуряет. В отличие от единиц, я культурные коды хуже считываю и воспроизвожу.

— Охмуряет? Да, я замечаю взгляды. Но знай и ты. Никита Терентьевич мне абсолютно безразличен в сердечном смысле, — негромко, довольно холодно сказала она.

Это не было игрой — ее, и правда, что-то задело в моих словах.

— Может быть кафе или ресторан? — спросил Никита, — на вас всего лишь накидка, а не шуба.

— Вы невыносимы. Чулки и исподнее взяла с подогревом, — она почему-то снова перешла на “вы”, — если я в третий раз меняю тему с ваших вопросов о холоде, то могли бы и догадаться, что честный ответ меня смутит. Теперь прошу вас, помолчите, пожалуйста. Я как раз размышляю над представлением.

— Я чем-то могу помочь?

— Хочу к выступлению разучить новый номер, — спустя несколько секунд, выдохнула Арина, — но такой, чтобы… зашёл? Так это говорится? Признаюсь честно: я тоже, как и вы, не понимаю столицу, всех этих людей вокруг. Откуда у них столько денег, чтобы просто прогуливаться? К матушке заявились вы. Нечто экстраординарное.. Настолько экстраординарное, что вы позволили нам временно не думать о достатке. А ведь матушка — графиня, и содержание, пусть и разворованное, имела. … Здесь в столице повсюду дорогие парфюмы и болезненное зловоние, даже сейчас — зимой. Но многие господа тут ходят, как будто бы всё без недовольства и тягот протекает. А если подумать про простой люд, так мое понимание вообще исчезает. И…

— Пунша! Всем пунша! — заорал какой-то тип возле прилавка, — что, морды?! Не подаете пунша?

— Сбитень у нас, — сдавленно ответил продавец с боченком.

Почтенная публика засеменила прочь от буйного офицера.

— Госпожа Арина, — проговорил Никита, — на ваш вопрос я не могу дать ответ. Когда-то кто-то сказал, что Россией управляет сам бог. Потому что иначе непонятно, как Россия, в сущности, не сгинула вплоть до момента апокалипсиса. Родись вы, юная барыня, в мое время, я бы сказал то же самое, но уже про всё человечество, а не только про Россию.

Арина вдруг сжала его локоть. Никита тоже заметил недоброе внимание.

— Эй, французик! Тебе, франсе парле, говорю, — рявкнул офицер, пока я толкал свои сомнительные речи, — чего это ты наших барышень тут охаживаешь? А? Когда давно побили мы твоего брата у города твоего Парижу?

Вопрос предназначался Никите. Я как, прям, знал, что поход к портным был сейчас в первом приоритете — не хотелось лишний раз всколыхнуть лишние чужие эмоции не вполне обычным видом. Особенно такие, как сейчас.

Я уже был готов начать действовать, когда Арина выступила вперед:

— Мой отец, Вереничин Илья, говорил о таких дохлых пройдохах, как ты, что Наполеона сами не били, да на Кавказ нос не совали, — вдруг грозно продекларировала Арина.

— Чё говорил? — спросил слегка оторопевший офицер.

Сделав еще шаг, Арина вдруг влепила ему звонкую пощечину, от которой его повело. У меня даже низ спины заныл — удар с тоненькой “кожаной” перчаточкой почему-то выглядел крайне болезненным.

Это было слишком. Не теряя времени, Никита постарался настойчиво оттащить Арину назад, ринулся прочь сквозь оборачивающуюся публику. Только спустя половину минуты удалось более-менее скрылся среди гуляющих. Еще минута, и следы были окончательно запутаны.

Почувствовав, что дыхание Арины выравнивается, он тихо спросил:

— Зачем? Чего вы этим, блин, добивались?!

Она не ответила.

— Зачем? — повторил он мрачнее, — отвечайте за поступок, юная барыня.

— Я не… люблю своего отца…. — прошипела Арина, — но это! Это не достойно даже капли его памяти! Офицером себя возомнил! Нельзя, чтобы что-то вроде него, носило батюшкин мундир!

Ответ меня не удовлетворил.

— Да просто празднует человек, а вы его прилюдно оскорбили, — строго прошептал Никита. Я же в голове перебирал препараты и дозировки, которыми подчивал семейство — но среди них не было ничего, что бы могло настолько разбалансировать социальную реакцию.

Наоборот. Ведь иначе, от осознания Станции и глубин космоса, культурный шок мог невосстановимо травмировать или даже уничтожить структуры их личностей. К тому же, на данный момент (уже освоившаяся) Арина принимала стандартную дозировку для персонала, которая требуется для того, чтобы не дрожать бессонными сутками от осознания того, что ты всего лишь пылинка в малюсенькой искусственной скорлупе, а на миллионы километров вокруг нет вообще ничего живого, а также нет природных феноменов совместимых с твоей жизнью. (Все-таки, большую часть времени семейство пребывало не на земной или лунной орбите, где подобный психоз статистически был редким явлением.)

Стимуляторы для лучшего усвоения знаний были самыми стандартными. Да и у единиц Станции не было никакой обеспокоенности показателями психического здоровья. Правда, единицы — те еще медики.

Меня-то вылечить так и не смогли.

Из всего спектра препаратов неизвестная побочка теоретически могла быть только у искусственных бактериологических культур и органических токсинов, подмешиваемых в еду и воду. Но без них, в стерильной обстановке Станции, иммунные системы всех членов семейства пошли бы в разнос.

— Ответьте! — шикнул Никита.

— Я помню своего отца совсем немного, — более или менее успокоившись, тихо проговорила Арина, — когда он приходил желать мне спокойной ночи, я помню ощущение. Он приходил в темноте, потому что один раз разбудил меня лампой и я визжала так, что горло сорвала. … Открывалась дверь, и он, как гигантский удав, как будто проползал в комнату — ни шага, ни шороха. Как будто огромный ужасный хищник подкрадывался ко мне. Шептал слова прощания на ночь и уходил. Я почему-то, со всей своей ущербностью, хорошо чувствую запахи и звуки. Но звуков его ночных шагов я не чувствовала, а запах… почему-то казался родным и успокаивающим. И от этого было только страшнее — как будто в его власти затушить всю мою бдительность.

Я мысленно кивнул и снова посетовал, что не смог дотянуть точку входа в этот оставшийся островок пространства-времени до момента, пока Илья был жив. Если уж родная дочь описывала его так, при ее-то потенциале, то на сканере Министерства Благосостояния, он бы, наверняка выглядел, как обладатель целого списка незарегистрированных, а то и нелегальных мутаций военного образца.

После опыта общения с таким папаней-офицером, у Арины, вероятно, чуть сбилась социальная “оптика”. Хотя, возможно, дело было не только в этом.

— Спасибо за откровенность, юная барыня, — кивнул Никита, — но вы…

— Я не закончила. Его благородие унтер офицер, недавно навестивший наше имение, никаким образом не выглядел дохлым ничтожеством, — строго продолжила она, — с нашими дружескими поединками, Никита, я лучше поняла свой страх перед покойным папенькой. Вы заставили меня читать все, даже незначительные человеческие поползновения, разом собирать их в общую картину, и делать это немедля.

К чему она клонит было не вполне понятно. К тому же она умолкла, как будто что-то обдумывала.

Снег почти прекратился и Никита собрал и отряхнул зонтик.

Прорывать еще больший ров между Ариной и ее отцом мне совсем не хотелось. Так появилась бы очередная оборванная нить с Землей. Хотя… она сказала, что “поняла свой страх”, а не “испугалась сильнее” — возможно, произошедшее было не худшим исходом. Всё же, как ее рассказ сочетался с оскорблениями того подвыпившего, я понимал не до конца, а Арина продолжила молчать.

Считала нечто крайне мерзкое в том пьяном? Но я не заметил ничего особенного. Немного неприятен, хамоват спьяну и на этом — всё. Не худший из встреченных. Впрочем, Никита — далек от идеала в сканировании.

— Извините за нескромность. Позвольте полюбопытствовать, вы в наши заснеженные дали откуда? — окликнул голос какого-то мужчины. Он исходил от группы каких-то прогуливавшихся разновозрастных господ. Из под шубы одного из компании опять виднелся треклятый офицерский мундир. Я уже было хотел подхватить Арину и снова рвануть подальше. Никита крепко взял ее руку.

Но… все-таки вопрос снова адресовался мне.

— Я — всего лишь сопровождающий будущей графини Вереничиной. Госпожи Арины Ильиничны, — Никита чуть поклонился, приподняв свой топ хэт.

Господа тоже представились. До того молчавшая, Арина не сорвалась и даже умеренно любезно покивала этим людям. Лица у троих были красными, но, вроде, больше от мороза, чем от алкоголя.

— Так откуда вы к нам, госпожа Арина?

— Из дома, разумеется, — без всякой теплоты, но спокойно и без вызова ответила она. Я мысленно положил еще одно очко к версии, что она считала в том пьяном нечто очень неприятное, что укрылось он никитиных сенсоров.

А потом я обдумал последние сказанные слова.

У меня упало сердце. Конечно, она должна была рано или поздно посчитать Станцию своим домом. Но не так рано!

— Один добрый князь пригласили снова выступить в столице, — продолжила Арина, — к сожалению, я всю жизнь прожила в провинциальном имении и потому не знаю, какой именно музыкальный номер зайдёт столичной публике. Решила прогуляться и примериться к…

— Зайдёт? Ах-ха-ха, — беззлобно, но нагло рассмеялся самый молодой из группы (но, с виду, и по количеству золота, не простой), — какие у вас в провинции интересные словесные обороты! Я запомню!

— Да, — кивнула Арина и приложила палец к уху, а кошка на шее мягко ударила по нему хвостом, — мне тоже понравилось это просторечное выражение. Ведь, если подумать, я после выступления уйду, а музыка и стихи зайдет и останется. Прямо в головах. Хочу исполнить нечто… особенное. Для того и прогуливаюсь здесь. Ищу вдохновения. Нет, скорее, понимания столичной жизни.

— Не сочтите за грубость, — улыбнувшись, сказал второй, представившийся “штабс капитаном” Олегом Гришиным, — но хотел бы наведаться в ваши “провинциальные” места, где продают зонты, как у вашего сопровождающего, Арина Ильинична. И где принято так носить питомцев. Тем более, кошек. Еще раз, не сочтите за грубость: артистическим натурам часто свойственен эксцентрический склад ума.

Арина сдвинула палец у уха и едва слышно прошептала в коммуникатор:

— Можно оставить им ваш зонт, чтоб отвязались?

— Можно. Но разве они вас так раздражают? — удивленно спросил я в ее персональный канал. Я и сам заметил интерес к зонту со стороны штабс-капитана. И был, в целом, не против. Но “взятку” следовало давать не ему — он мне не казался главным из троицы. Главным казался богатый молодой, а не окликнувший меня офицер или Гришин.

— Пока не сильно… — снова шепнула Арина.

— Позвольте поинтересоваться, — спросил офицер, — а что вы обычно исполняете, сударыня? Хотя что же это я?! Мы с моими дорогими друзьями как раз собирались отужинать в одном замечательном месте. Сударыня, если составите нам компанию, было бы волшебно! Здесь все-таки слишком холодно вести беседы.

— Искренне благодарна за приглашение, но в замечательных местах обычно слишком накурено. Это вредит моему голосу. Поэтому вынуждена отказать, — спокойно сказала Арина.

— О! Да у вас замашки дивы! — снова рассмеялся богатенький, — но вы не поверите! В месте, куда мы направляемся, строго запрещено курить.

А мне в голову вдруг пришла запоздалая мысль. Ему было где-то лет 20. Офицеру — около 25, штабсу — чуть за 30. А ведь Арине только стукнуло 16. Развлекаться в ресторанах и клубах ей было рановато. Хотя я не заметил от троицы явного флирта. Скорее, они хотели заполучить себе интересную диковинку, чтобы ужин прошел веселее. Да и научиться заводить знакомства и связи Арине не помешало бы. До ее совершеннолетия — до ее 21-го года мне дожить точно не светило. Поэтому потренироваться не помешало бы.

Арина бросила на меня взгляд, а потом заявила:

— Тогда я согласна.

— О! Прекрасно! — обрадовался богатенький, — я так рад! Кстати, и вашему сопровождающему обязательно накроют в людской. Ему не придется томиться на холоде.

— Никита будет при мне, — строго сказала Арина, — еду подавать ему не требуется, но таково условие моей маменьки и мое. Он постоит в уголке. Но там, где буду я.

— Постою, — согласился я.

— Как можно, сударыня? Неужели вы думаете, что мы обидим вас? — спросил штабс.

— Можно-можно, — отмахнулся богатенький и снова рассмеялся, — сударыне в новинку столица. Мы для нее дикими аборигенами выглядим! В меха на морозе рядимся, а кошек живых на шеях не носим. Вот, скажи на милость, где твоя кошка, Олежа? Вот! То-то же.

Спустя минут пятнадцать я лично увидел, что такое “разъезд”. Нас проводили к целой кавалькаде. Хотя и троица, и Никита с Ариной набились в одни закрытые сани в середине этой процессии. Приятно, что Никиту не обделили местом.

Оказавшись внутри саней, Арина расстегнула свою накидку. Кошка потянулась и повисла, открыв шею. Офицер со штабсом, сидевшие напротив, не сговариваясь, метнули удивленные взгляды.

— Что-то не так, господа? — спросила Арина.

— Признаться… — проговорил офицер, — с вашим, столь искусно выполненным, нарядом, я ожидал больше украшений.

— Э… эт… то… не… — вдруг начала тихо заикаться Арина. А я мысленно вмазал себе по лбу. Арина надела на себя колье, которое я нашел в каюте одного из бывших членов экипажа. Безумно запредельно дорогое колье. Металл для него добывался только в особых астероидах колец Сатурна — естественно сформированный, совершенно уникальный изотопный состав, дающий только легкое альфа-излучение (по которому, собственно, я смог заверить подлинность этой невозможной диковины). Он был уникален для всей Солнечной Системы. А некоторые эксперты утверждали, что условия, приведшие к его появлению, бесконечно более редки, чем условия зарождения жизни. Историю появления колье на довольно обычной-таки Станции мне раскрыть так и не получилось. Но оставить такую ценность просто в одной из кают (а, по сути, просто выкинуть в океан космоса), я не мог.

— Н-никита, скажите, как объяснить господам, но чтобы не врать, — тихо попросила она.

— О! Интересно! Интересно! — подхватил богатенький, устроившийся по другую ее сторону, нежели Никита. Я промотал недавние записи до того момента, как он представился и улыбнулся. Звали его Василием Ивановичем. И усики он носил, как будто уменьшенная копия усов Василия Ивановича — героя древних мемов, почему-то возродившихся в популярности прямо перед апокалипсисом.

— Материал этого скромного колье, по самым-самым скептическим оценкам, в квинтиллион раз более редок, чем тантал 180-m, — всё-таки сказал я правду, — само его существование абсолютно необъяснимо. Оно нарушает антропный принцип. Даже в нашей бесконечной Вселенной, с бесчисленными звёздами, в которых протекают все возможные химические и атомные реакции во всех возможных условиях. Материал этого колье иногда называли золотом богов. Но, фактически, это не так. Единственная его ценность в том, что он — невозможная редкость.

Довольно правдивый пассаж мне не удался. Выглядело, как будто я просто набиваю стоимость безделушке, оперируя неизвестными им терминами.

К тому же, вряд ли этот сплав был главной редкостью Солнечной Системы.

Сравнимые с богами пришельцы, посетившие мой мир, пришли не за этим, по сути, бесполезным материалом. Они забрали нечто другое, раз “золото богов” осталось нетронутым.

Никто, почему-то, не попросил уточнений и не задал вопросов по поводу таких разъяснений.

Спустя несколько секунд, Арина поддалась шепоту богатенького и, расстегнув замочек, передала металлическое колье.

Снова повисло молчание.

— Квинтиллион… — задумчиво сказал штабс, — это 16 нулей, я не путаю?

— Восемнадцать нулей, — поправил Никита.

— Чтоб я был проклят! — вдруг пропыхтел богатенький, осматривавший колье, — простите, сударыня, мой язык. Но я никогда не видел такой искусной выделки сочленений и такого изящного замочка. За одно это я бы легко отдал тысячу серебром. Но на вкус… металл… Это точно не сталь и вообще не какой-то известный мне металл.

Я мысленно закатил глаза — богатый дворянин взял и вылизал украшение случайной девушки. Слабое альфа-излучение почти никогда не опасно, но, при близком контакте, оно способно активировать вкусовые рецепторы довольно хаотически.

— Что ж! — продолжил он, — простите мою несдержанность, но вы просто непрекращающимся образом поражаете меня. Кто подарил вам такую вещь, загадочная сударыня?

— Мой сопровождающий, — потупилась она, забирая колье, — но, боюсь, оно не продается. И второго такого нет.

— Вы неправильно меня поняли, госпожа Арина, — почти пропел он (хотя мне показалось, что поняла она абсолютно правильно), — я не желаю покупать часть прекрасной загадки! Желаю наслаждаться вашим обществом целиком, не раскрывая до поры, чрез меры, ни одной вашей тайны!

А вот и почти неприкрытый флирт — снова мысленно закатил глаза я. Но лучше пусть Арина научится справляться с вежливыми намеками, использовать их и тому подобное. Иначе, когда повзрослеет, отсутствие опыта общения будет слишком заметно и опасно для нее.

Спустя минут десять, кавалькада въехала во двор какой-то сравнительно небольшой, но богато декорированной городской усадебки. Во время выгрузки Никиту обступили сразу четверо каких-то “уланов”, пока Арину уводили к парадному входу. Хотя, скорее, это были просто охранники мини-Василия Иваныча. Смотрели они сурово и с недоверием, а я вдруг понял, что пропустил момент, когда Вася успел отдать им распоряжение о такой встрече. Или в кавалькаде присутствовал кто-то еще, отдававший подобные приказы. Короче, впервые в здешних местах-временах, я столкнулся с серьезным отношением к охране и безопасности. Спустя секунд пятнадцать, появился и сам Василь-Иваныч, по-новому оглядывая Никиту в свете фонарей. Удовлетворившись, он сделал еще один шаг и оказался совсем близко.

— Ты не из наших краев, так ведь? — спросил богатенький едва слышно, — интересы у меня есть к Арине Ильиничне, но и к тебе. Отвечай честно, не преступник ли ты? Зачем графскую дочку привечил? Что за дельце провернуть захотел?

— Отвечу честно. Как-то давно работал я контрабандистом, — склонился к его уху Никита, — но далеко за границами Империи. Вреда этому государству и монаршим особам не наносил и не планировал. Рассказывать за что решил взять на попечение семейство юной сударыни вам не стану, не серчайте.

Отстранившись, Вася сделал жест рукой, и “уланы” сдвинулись на пол-шага ближе.

— Кстати, если кто-то подопечную мою в этом клубе-салоне домогаться начнет, — шепотом объяснил Никита, — всех причастных… и… уверяю, крайне скоро, мои слуги непременно покарают. Невзирая на чины и титулы. Я не угрожаю. Просто констатирую факт. Даже если ваши охранники мне головушку отрежут-с. Вы уяснили?

Хищная гримаса на мгновение отразилась на лице Васи, но он тут же отпрянул и рассмеялся:

— Прости уж, Никитка, что напугал… хоть и не напугался ты. Грешным делом, думал, что ты графскую дочку в делах темных замарать решил. Тоже не серчай, старик, все равно не поймешь! Мне дворянскую честь не только свою блюсти надо, но и гостьи сегодняшней, — заявил он, а уланы, переглянувшись, отступили.

Я, и правда, не понимал. Как он поверил в дворянство Арины и ни капли не сомневался в том, что Никита (искусственное тело которого было спроектировано без изъянов) из простого народа?

Он вдруг залихватски-покровительственно положил мне руку на плечо, хотя роста был чуть ниже Никиты, и поволок к парадному входу.

— Что есть контрабандного на продажу? — тихо и, как будто в шутку-не в шутку, спросил он.

— С контрабандой я завязал, — ответил Никита, — и вёл оную деятельность исключительно вдали от границ Империи. Но, если желаете, могу свести моих слуг с вашим управляющим. Предоставят товары на продажу по честной цене, если желаете. Правда, я здесь не для этого.

— А для чего же?

— Госпожа Арина, хоть уже отпраздновала шестнадцатые именины, еще не вышла в свет. Я здесь ровно для того, что она сказала. Присутствовать рядом, пока она набирается опыта и знакомств. Маменька ее тоже в столице. Сейчас распологается в гостинице Империалитет.

Вася чуть слышно присвистнул. И правда, масштабы клубного особняка, в который события привели Арину, меркли по сравнению с готическо-римской позолоченной цитаделью той гостиницы.

— А как же отец твоей Арины? — спросил он.

— “Моей”? — удивился Никита.

— Честно скажу. Когда ты мне сейчас в ухо про “всех причастных” к “домогательствам” проскрежетал, я чуть на месте не обделался, — тихо, едва сдерживая смех, заявил он.

Это было странно. Я не заметил в нем особого страха и напряженности, когда высказывал предупреждения. И замешательства особого не заметил, какое бывает от нарушения принятых норм.

— Так что, — продолжил Вася, — Арина именно, как есть, твоя. Не суженная, вижу. И вижу, что на дворянскую ее честь ты не посягаешь. Это правильно. Но она — твоя. Видать, что вправду ты меценат, кой таланты привечает. А это дело богоугодное. К слову, правда ли хорошо петь она умеет?

— Не то, чтоб умеет, — немного смутился Никита, — на фортепьяно играть юная барыня умеет и голосом владеет. Но… есть нюансы… Кстати, осмелюсь настоятельно просить — не принуждайте ее петь. Она не солгала вам. Госпожа Арина хотела сегодня приглядеться к столичному быту и нравам, чтобы завтра разучить новый музыкальный номер к выступлению у великого князя Вяземского. Если в этом салоне она исполнит свою программу раньше, чем там, это будет выглядеть…

Его рука неожиданно крепко сжала плечо Никиты. Мы, так и не сняв уличную одежду, уже поднялись по внутренней лестнице особнячка. Все, кто оказывался рядом, почему-то жались к стенам, либо спешно ретировались. Явно не от никитиной персоны.

— Так ты и правда из далеких краев к нам приехал, — произнес Вася, — а я-то гадал. Я в самом деле-то и есть Вяземский. Всегда им был.

— Великий князь? — опешил Никита.

— Нет. Второй наследник, — он отчего-то поник, — не переживай, Никитка, не истребую у твоей Арины певческих номеров против воли. И не обижу ее. Но пообщаться за ужином нам не мешай. До дива уж необычную барышню ты нашел. С кошкой воротниковой, — он сдавленно прыснул и продолжил:

— И тебя, конечно же, к столу потребую усадить, хоть и против правил такое тут.

— Не претендую, — сказал Никита, — я не нагулял аппетита. Да и госпожа Арина просила меня в уголок поставить.

— Хм… интересный ты, — задумчиво сказал Вася, — будь по-твоему. Но сигнал подай мне, если обижу твою диву. Хочется во всей красе ее лицезреть, потому сразу же сообщай, если не так с ней обращаюсь.

Глава 17

За ужином.

Арина боролась с подступающим нервным параличом. Она сидела среди влиятельных господ в столичном салоне и ни один из них почему-то не бросал на нее брезгливых взглядов. Напротив, они были полны сдержанного и чуткого внимания. Подогревал их интерес молодой Василий Иванович, который явно имел здесь вес. А вот их многие достойные супружницы, напротив, почему-то косились на нее со сдержанной, но крайне ядовитой, неприязнью. Это пугало. Как будто они были уверены, что их мужья попытаются овладеть ей — Ариной — сразу после окончания ужина. Отчего так казалось — ей было самой не ясно: трое из супружниц были куда дороднее Арины — прямо-таки кровь с молоком, а не купеческие толстушки. И богатство украшений явно свидетельствовало о благоволении их мужей. Арина многое бы отдала за то, чтобы ее, не скрытые платьем участки кожи, были так же пухлы, округлы и нежны, а не проступали бы местами рельефом мышц на костях, будто у какой-то гончей.

Еда не лезла в горло. Да и блюда здесь подавались какие-то не такие — не изыски, как на Станции, но и, тем более, не домашние блюда кои готовила Марфа и она сама с маменькой. Скорее всего, дело было в воде, в которой варили, мыли и отмачивали ингредиенты. В родном имении, при всех его недостатках и бедности, колодезная вода была просто превосходной, а здесь, в столице, такую было не добыть, а если и добыть, то долго везти в просмоленных бочках.

— А знают ли присутствующие господа и дамы, — вдруг громко спросил Василий Иванович, — какой металл на всём свете самый редкий?

Кажется, он намекал на колье, которое она зачем-то надела.

— Испокон веков, золото, — проговорил кто-то.

— Ну что вы, Аркадий Ефимович, современная наука считает, что платина, — заявила довольно миниатюрная девица, — я в научном журнале читала, что наша семинария выписывает.

— Вот, значит, как? — Василий Иванович оглядел всех и остановил на секунду взор на Арине.

— Во французской прессе как-то читал о пока еще неизвестных, светящихся в фосфоре, металлах, что якобы сами собой метаморфируются в свинец, — важно заявил один из самых пухленьких гостей, — но к чему такие вопросы? К тому же, за столом. Не металлами же мы подчуемся.

— Да я так… — пожал плечами Василий, — в необычном обществе, хочу затронуть необычные темы. Вам есть что сказать, госпожа Арина? Или желаете предложить свою тему к беседам?

Свои темы предлагать она пока побаивалась, столица всё больше казалась миром пришельцев с других планет.

— А… позвольте собраться с мыслями, — проговорила Арина, — насколько мне известно, радиоактивные вещества очень медленно превращаются в свинец. То есть…

— Молчите, — донеслось от Никиты. Звук исходил только от серебряного переговорника, он не распространился в зале.

— Простите, мне сия тайна не ведома, — закончила Арина.

— А что вы подразумеваете под радие-... радеактивностью? — спросил один из почтенных гостей.

— В наибольшей степени, протонное и нейтронное излучение атомов нестабильных изотопов тяжелых элементов, — не желая показаться совсем необразованной, проговорила Арина, — альфа-излучение не может зваться радиоактивностью в строгом смысле слова. В детстве… да, в детстве мне читали сказки о том, как в третьей и четвертой мировой… — она кашлянула, поняв, что совсем уж сболтнула лишнего, да к тому же пришлось лгать почтенным господам и дамам о том, что знания она почерпнула якобы в детстве, а не из прочитанных ей на ночь сказках, — простите, вы о серьезных материях, о которых в журналах пишут, а я о сказках…

— Так всё лучше, чем о металлах говорить, — сказал пухленький, — не соблаговолите ли рассказать нам сказку, которая наиболее вам запомнилась? Я, признаться любитель таких форм народного творчества.

— А… конечно, господа, — кивнула Арина, пытаясь вспомнить что-нибудь застольное и не что-то поучительное по делам Станции, но ничего не вспоминалось. Тогда она вспомнила колыбельную, то переходящую в поэму, то декламируемую “обычным” голосом гувернантки. Поэма была совсем простой, сами ее слова не несли тайных смыслов. Дело было именно в тембре и нюансах голоса. Арина сосредоточила все силы, чтобы воспроизвести именно их, — одна из сказок…

Изо всех сил она попыталась контролировать гортань:

— С наступлением ночи родилось в роще дитя луны. Милое дитя луны…

Арина с большим трудом и напряжением начала воспроизводить нежные бархатные интонации, которыми гувернантка опутывала простенькое повествование об играх этого дитя в ручьях и на полянах, но от натуги сломала множество переходов и текстур. Напряжение сковывало воспроизведения волшебного потока речи — чем дальше, тем больше. Но поэма-колыбельная близилась к концу.

— …и так, с первыми утренними лучами, покинутые тени перешли к новорожденному дитя солнца, — закончила она с совсем уж излишней хрипотцой.

В оригинале гувернантка декламировала это произведение нежно и нейтрально, успокаивая, подчеркивая безмятежность, каковую можно получить, искренне прочувствовав и приняв душой неумолимость, но и невозвратную ценность циклов жизни. А Арина сумела передать только малую часть этих ощущений — понимание того, что любая прошедшая ночь неповторима. У следующей ночи будут новые дети, как и у нового дня, а прошлых уже никак не вернуть, не вернуть своих прошлых ощущений и мыслей. В новой ночи будут уже другие и новые, равно как и у следующего дня.

Арина потупила взгляд.

— Простите, но так себе выбор манеры исполнения, — донеслось в наушнике.

Катастрофа и позор.

Тишину прорезал дрожащий женский писк “ииии” — одна прекрасных пухленьких дам сорвалась со стула и, закрывая лицо руками, убежала прочь.

— Как я понял, вы копировали манеры исполнения кого-то из единиц со Станции. Но сделали это с большим дисбалансом, — продолжил Никита в переговорнике, — вы же помните, юная барыня, как затронула вас театральная постановка? Это потому что ваш достопочтенный брат внес дисбаланс в нее после предпросмотра. Пожалуйста, будьте аккуратны впредь и не ретранслируйте выступления, предназначавшиеся лично вам. Иначе вы можете столкнуться с опасными последствиями. … Ни коим образом не оспариваю ваш талант. Но теперь внимательно послушайте реципиентов вашего шоу, они приходят в себя.

Кажется, Никита был прав. От того театрального представления у Арины случилось практически помутнение рассудка — уж слишком по-настоящему играли актеры. Настолько, что она перестала понимать, что это представление, а ужас от осознания того, что все просто сидят и на это смотрят окончательно надломил понимание реальности. И сейчас — вместо умиротворяющей колыбельной, она воспроизвела только часть красоты и правды той баллады.

Она подняла глаза.

Несколько дам молча почти рыдали, прикрываясь веерами. Остальные, как и господа, тоже выглядели более чем пришибленно.

— Может быть нам возвратиться к… обсуждению металлов? — откашлявшись и высморкавшись, поинтересовался пухленький.

— Где вы нашли сие дарование, дорогой мой Василий Иванович? — пробормотал другой.

— Не я, не я, — отмахнулся тот, — счастливчик, нашедший сей бриллиант, стоит вооон в том углу. Если желаете, помашите ручкой, милейший! А вот вы! — он хищно обернулся к публике, — почему не поаплодировали таланту?

— Признаться, и не знал, как после такого… — начал кто-то, — раздавать аплодисменты после такого… мне показались моветоном.

— Да-да, так и есть, — закивали некоторые.

Арина уже была готова провалиться на месте от стыда — она по неумению исказила до неузнаваемости красивую и выверенную поэму, подготовленную приставленной к ней куклой. Испортила и исказила назначение. А ведь сейчас могли начаться вопросы об авторстве и манере исполнения.

— Рекомендую вам скрыться. К примеру, вызовитесь пойти за той убежавшей особой — Анной Павловной Штерн, — обеспокоенно прозвучал Никита в переговорнике, — вы слишком подняли ставки. Думаю, сейчас вы, юная барыня, если честно, выглядите для господ, как ходячее ментальное оружие, хоть они это не до конца это понимают, но чуют. Принуждать вас, разумеется, не буду. Вы вольны действовать по своему желанию, и я гарантирую вашу безопасность здесь при любом вашем решении.

— Господа! — поднялась со своего места Арина, — вынуждена вас временно покинуть. Благодарю за ваше внимание к моему выступлению, но… мне кажется, что я доставила боль одной из слушательниц. Мне дóлжно ее утешить.

Спустя несколько минут, пока Арина виляла в коридорах особнячка, следуя по путанному пути за запахом бежавшей, и чуть ли не расталкивая местных слуг, она добралась до комнатки, где спряталась гостья.

И что бы она делала, если бы Никита не предложил повод сбежать?

Все собравшиеся достойные гости смотрели на нее чуть ли не настороженно, как на некое чудо-юдо. Не прозвучало ни одного однозначного одобрения ее выступлению. Все сидели либо вылупив глаза, либо прятали взгляд. Очередной позор и катастрофа. Но сейчас она хотя бы могла попытаться помочь кому-то, кому тоже стало плохо.

— Простите, что отправилась за вами, — сказала Арина вздрогнувшей красавице, — мне жаль, что вас так задело мое представление.

— Н… не задело, — сквозь слезы проговорила Анна.

Арина встала, не дойдя полутора метров. Хотелось утешить или извиниться. Но вряд ли незнакомке понравилось прикосновение, тем более, от ее ущербных пальцев. А матушка утешала именно так. Второй раз давить извинением, когда слушательница уже отвергла первый?

— Я внимательно выслушаю вас, что бы вас ни тяготило, — чуть поклонилась и снова полностью скопировала тембр и нюансы голоса Станционной гувернантки, которая всегда добивалась правды о том, что тревожит Арину.

— Он умер…. Прекраснейшее Дитя луны… Я родила его ближе к полуночи… А к рассвету мой милый мальчик преставился… Он был таким красивым. Мне больно. Я не могу. У меня до сих пор болит от молока, которым я могла бы… Ой, что же я?… Поклянитесь, что никому не расскажете! Это секрет… Поклянитесь, пожалуйста!

У Арины ослабели колени. “Ментальное оружие”, упомянутое Никитой больше не казалось преувеличением. Видимо, формы воздействия единиц Станции, подобранные для такой, как она — из глухой провинции, оказывали чрезмерное влияние на утонченную столичную публику. Хотя, вероятнее, госпожа Анна была на грани, и хватило небольшого толчка, чтобы эмоции выплеснулись.

— Клянусь. Как дочь офицера, отмеченного многими боевыми орденами, — внутренне скривившись, заявила Арина, но апеллировать к официальным заслугам и чести отца было весомее всего.

Кстати, было немного странно, что неудачное завершение беременности этой, безусловно красивой, девушки, посещающей столичные салоны, оказалось секретом. Арине казалось, что такое должно быть умеренно трагической вестью, вызывающей сочувствие, но не секретом.

— Благодарю вас… вас… От нервной лихорадки и имя ваше позабыть успела, — проговорила она, дрожа всем телом, — прошу, оставьте меня. Я желаю побыть в одиночестве.

Арина сузила глаза. Отдавшись в коже спины, пробежало давно не посещавшее ее ощущение. Ощущение близости смерти. Но слюна не приобрела соответствующего приятного привкуса и яркость зрения и слуха не изменились. Зато неосознанно считанные маркеры, сложились воедино где-то в подсознании — запах скоро прольющейся крови уже почти витал в воздухе.

Правда, наушник молчал — никаких оповещений и предупреждений.

У Арины появилась догадка. Плакальщица могла почувствовать то же самое. И даже раньше Арины — вряд ли сбежавшая хаотически петляла по особняку просто так. И в воздухе ощущался едва-едва заметный запах от пота ее ладони, запах стали и кожи рукояти. Анна не только бегала и плакала, она успела найти оружие.

— Дайте мне, — указала Арина на отведенную назад и спрятанную в складках платья руку. Она услышала, что кто-то уже подходил к комнате, — мне гарантирована безопасность, поэтому вашу защиту обеспечу я. В качестве извинения.

За спиной открылась дверь.

Не теряя времени, вместо ответа, рыдающая показала найденный кортик, зачем-то прижав остриё чуть левее сердца и, вдруг, плашмя рухнула вперед, прямо на лезвие. Это было настолько дико и невероятно, что Арина успела выбить кортик только у самого пола — туфля заехала и по руке и по груди несчастной.

Угрозы сзади пока не чувствовалось, поэтому через секунду Арина завладела оружием, приоритезировав это действие вместо осмотра явившихся.

А когда обернулась, увидела в проеме двери лишь двое местных слуг.

— Не тревожьте нас пожалуйста, — попросила она. Те аж хлопнули дверью.

В душе стало совсем темно и пусто, когда произошедшее, наконец, дошло до сознания. Она только что ногой… ударила в район декольте, сильно задев руку. Ударила ту, которую уже расстроила до слез и пришла утешать. После того, как попыталась отобрать кортик…

— Вы не ушиблись? — всё-таки решилась она прикоснуться к упавшей. И даже настойчиво помогла подняться. К счастью лицо от падения не пострадало. Кроме, возможно, шишки на лбу и (точно) синяка от туфли Арины под ключицей. Эх, как же мягки были формы этой девушки — даже падение на деревянный пол не произвело громких звуков.

А ведь именно неумело исполненный за столом творческий номер только что подтолкнул эту незнакомую красавицу к настоящему самоубийству. Поводов для сомнений больше не оставалось. Кошмар и ужас. Опять.

— Тут весть разнеслась, что вас застали, когда вы пытались зарезать гостью Штерн, а потом угрожали ножом слугам, — донеслось в наушнике, — что там произошло, юная барыня?

Арина прикоснулась к украшению и сдавленно объяснила ситуацию.

— Вас понял, — на полуслове оборвал Никита, — постарайтесь успокоить гостью, если вам не сложно.

Это было сложно.

“Гостья Штерн” пыталась протестовать когда Арина проговаривала краткую версию случившегося в переговорник (с ее точки зрения — проговаривала в пустоту комнаты).

— Я не собираюсь выдавать ваших тайн, — перевела на нее взгляд Арина, — но прошу вас, госпожа Анна, больше не совершать такого. Это грешно. И мне стыдно за мое выступление за столом.

— Что в-вы… — собравшись с духом, ответила она, — всё лежало во мне и не могло ни выйти наружу, ни облачиться мыслью. А когда услышала поэму… всё — будто прорвалось. Мне так стыдно…

— Но, тем не менее, — борясь со чудовищным смущением, — я вас не только заставила душевно мучаться, но и ударила. У вас синяк… и рука…

Дверь снова раскрылась без стука:

— Ну-к, говори, кто кого тут убивал? — спросил Вася, держа одного из слуг за шкирку. Вася смерил взглядом обе коленопреклоненные фигуры. Анна успела кинуться обнимать Арину.

— Ваш-ство, та, что с ножом, угрожала-с… Что, ежели потревожим, заколет. Голос именно такой у барыни был.

— Госпожа Арина? — осведомился Вася.

— Оставьте нас, пожалуйста, — сгорая от стыда и злости на себя за то, что превратила первое посещение столичного салона в балаган, заявила Арина. Чуть более грубо, чем хотелось.

— Вот-вот таким же голосом и угрожала-с, — сказал мужик.

— Где вас ваш хозяин только нанял? — покачал головой Вася и обратился к Арине, — уж не обессудьте, что вторгся проведать. Могу чем-то помочь, юная дива?

— Нет, благодарю вас, — по-провинциальному быстро ответила Арина, пряча глаза. Этот Вася, который в чужом столичном доме, оказывается, мог распоряжаться чужой прислугой, пришел по ее душу явно чтобы смягчить слухи о смертоубийстве и угрозах. Либо для того, чтобы вернуть “диковинку” за стол, либо чтобы никто не подумал, что он привел в салон такую сумасшедшую калеку. Словом, у него был какой-то явный план. Но считать его Арина не могла — опыта в таких материях у нее практически не было.

— Ладно, позволю себе оставить вас, — закрыл он дверь.

В последний момент перед этим она, в числе прочих сбежавшихся людей, заметила Никиту в коридоре. Он не выглядел обеспокоенно и ни о чем не пытался сигнализировать. В наушнике вновь была тишина.

Возможно, ее визит в салон не вышел настолько уж катастрофическим. Либо у него не осталось слов, чтобы высказаться перед ней без оскорблений.

— Ракушенька, — тихо сказала Арина, прикоснувшись к переговорнику, — скажи, что всё хорошо…

— Вы о раскладе в салоне? — отозвалась та, — в целом — да. Хорошо. В целом, вы будете представлены в слухах, как одаренная загадочная молодая дворянка из провинции. Косвенное покровительство Василия Ивановича будет засчитаться вам в плюс. С вами уже многие желают завязать знакомства. С нашей стороны, для вас и вашей матушки в данный момент разработают базовую тренировку, если хотите сначала обкатать процесс знакомств на куклах. … Но не всё так радужно. Дроны засекли тревожные слухи о вас в среде персонала жилого объекта. Вы очень напугали прислугу. Возможно, вам следует лучше следить за лицом. Признаюсь, аналитических способностей моей единицы не хватает для анализа.

— Но я же не корчила рож, не бегала, ничегошеньки… — едва слышно прошептала Арина.

— Отчасти, в этом может быть и наша вина — ваша кошка ведь следовала по пятам, добавляя сюрреалистичности. Но, вынуждена высказать предложение — вам следовало показывать на лице какие-то привычные аборигенам эмоции, когда напали на след. Я прекрасно понимаю, что распознавание запахов в загрязненном воздухе, где присутствуют сквозняки и не консистентная вентиляция, требует большого напряжения мощностей вашего мозга. К тому же, участки мозга, ответственные за ольфакторную дешифровку, из-за пребывания в стерилизованных помещения Станции, у вас находятся в крайне угнетенном состоянии, — пространно ответила Ракушка, — другими словами… Вынуждена извиниться, но в персонале этого жилого объекта вы пробудили иррациональный ужас. Примерно такой ужас, который вы, барыня, испытывали от своего отца. В их глазах вы выглядели хищником, поймавшим след добычи, к тому же, не бегущим хищником, а идущим за своей жертвой, внешне соблюдая все формальные правила приличия. Многие заметили, что Анна Штерн нашла нож и, увидев вас, посчитали, что он ей требуется для защиты.

— Но я…

— Нет, — успокаивающим голосом ответила Ракушка, — не думайте пока об этом. Если возможно, пока попытайтесь снова успокоить невольную жертву представления. А что насчет гостей салона — все они довольно высокопоставленные аристократические особы, поэтому не будут придавать значения слухам среди дворни. Они вас не бояться, что бы Никита на этот счет не думал. Не менее пятой их части — высокофункционирующие психопаты, остальные — наловчившиеся общению с психопатами. Ваша выходка их не насторожила. И, смею вас заверить, у вас нет психопатии. Поэтому еще раз вынуждена попросить вас — барыня, проявите ожидаемые эмоции и поговорите с, так называемой, “жертвой”.

Арина мысленно кивнула.

Она только что была свидетельницей попытки самоубийства. И не допустить подобного в дальнейшем было очень правильной просьбой со стороны Ракушки.

Но какие эмоции следовало проявлять?

В данный момент Арину захлестывал целый шторм эмоций. Но ни одну из них проявлять здесь точно не стоило.

Вдруг в голове расцвел очень глупый, но точно действенный, план — препроводить плакальщицу к маменьке. Маменька всегда знала, как утешить. Всегда, даже если не было видно никакого хорошего исхода.

— Анна, позволите ли мне, — робко начала Арина, — предложить вам перебраться в одну гостиницу?

Плакальщица не ответила — она полусидела на диванчике. Кажется, в обмороке. И когда только доковыляла и успела прилечь? Но это не было игрой — Арина не чувствовала сердцебиения и дыхания, присущих бодрствующим. Анне действительно совсем поплохело.

Раздался очень настойчивый стук в дверь, а затем, она снова резко открылась. На пороге стоял какой-то запыхавшийся довольно молодой и подтянутый господин.

— Кто допустил… с моей супругой? — грозно поинтересовался он, — Анна!

— Она в обмороке, — коротко выговорила Арина.

— Так почему никто не послал за лекарем?! Или у нее спиртной обморок? — он не сбавлял оборотов, к тому же вставил монокль, внимательно оглядел супругу со своего места у двери, затем обернулся в коридор и крикнул, — лекаря!

— Арина Ильинична Вереничина, — вспомнив о манерах, представилась она.

— Будьте свидетельницей, Арина Ильинична, клянусь именем Спасителя, что если, не приведи Господь, супругу мою в этом салоне опоили до потери здоровья, любым способом заставлю пожалеть! Кто бы этому вертепу ни покровительствовал! — он перекрестился, — теперь, умоляю, окажите любезность, не могли бы вы взять запястье моей супруги и сжать вот здесь?

Он приподнял свою перчатку и сдвинул манжет, демонстрируя место.

До Арины дошла суть просьбы:

— Сердцебиение и дыхание я ощутила, — она постаралась сделать успокоительный жест, — опьянения я не почувствовала. Насколько могу судить, имеет место быть нервное и чувственное перенапряжение. Я исполняла поэтический номер и он до слез расстроил вашу супругу. За это прошу у вас прощения и хотела бы загладить вину — моя маменька чрезвычайно хорошо умеет успокаивать. Разрешите ей погостить у нас. Ваша супруга…

Она было хотела сказать “недавно пережила тяжелый удар судьбы”, но вовремя вспомнила о тайне.

Супруг крайне внимательно и опасливо вглядывался в бледную Анну, но медленно отходил назад — за порог.

— Хорошо, коли так. Хорошо, — проговорил он, — разрешите воспользоваться вашим щедрым предложением, Арина Ильинична. … Только скажите мне ваш столичный адрес.

— Мы с матушкой остановились в отеле Империалитет. Моя матушка — графиня Василиса Сергеевна, — поклонилась она.

— Прекрасный выбор для достойной особы, — механически ответил он, всё еще, с нарастающим страхом вглядываясь в лицо супруги. Всё шажок за шажком пятясь назад.

Арина перестала понимать, что происходит. Но… для этого и предназначались поездки на Землю — чтобы набраться опыта и знакомств, пока Никита еще рядом.

— Вашество, лекаря привезти никак невозможно быстрее, чем через час, — подбежал один из слуг. Господин от этих слов отчего-то чуть сам не грохнулся в обморок.

— Обещаю вам… простите… вы не представились, — вставила Арина, — я позабочусь о вашей супруге. Сейчас же распрощаюсь с гостями и отвезу вашу супругу! Не нужно доктора.

— Как скажете! — обрадованно заявил слуга и умчался.

— Прощаться абсолютно точно не нужно, — раздался в наушнике голос Никиты, я передал всё через Васю… то есть господина Василия Иваныча.

Арина внутренне неуместно захихикала. Она почему-то тоже мысленно называла этого богатого юношу Васей.

— Обойдусь даже без прощаний, — сказала она и подошла к диванчику.

— Вереничина… — проговорил молодой человек, — Илья Вереничин… отец ваш…

— Сожалею, но он уже отдал богу душу, — довольно холодно ответила она и, с огромным трудом подняла Анну с дивана, вгляделась в ее безжизненное лицо и проговорила уже совсем неуверенно:

— Всё будет хорошо. Так ведь?

Супруг со смесью ужаса и предобморочной апатии, уперся спиной в стену коридора и сполз вниз на несколько вершков, но не упал. Затем, как будто в нем включился какой-то автоматический механизм (как в отключенных единицах, отправляющихся на техобслуживание), попрощался и пошел прочь.

Спешащий навстречу Никита попался уже через десяток метров и принял ее ношу. Кошка вспрыгнула на уже нывшее от нагрузки плечо. Руки — так и вовсе чуть ли не болтались плетьми. Ведь веса нежной пухлой дамы было раза в полтора-два больше, чем в ней самой.

Уже почти у ворот, где почему-то не было никого из гостей и слуг, процессию перехватил Вася.

— О! Госпожа сердца моего, Арина, как жаль, что вы уже уходите с добычей!

— Что вы имеете в виду? — строго спросила она. Подобные двусмысленные инсинуации ей не понравились.

— Не сердитесь на меня, о прекрасная сказительница! Вы сразили в самое сердце сию барышню… Анька, кажется? Да, она. Так как я могу лишать вас честно добытого плода вашей охоты?! Почти самый пухленький выбрали.

— Я не охотилась, — еще более строго сказала она. Его слова затронули нечто неприятное внутри. Нечто гадкое и пугающее.

— Я, разумеется, обо всем знаю, — Вася сменил тон на скучающе-официальный, — к тому же, я различаю людей. Ваш сопровождающий нисколь не дурак и не станет совершать преступлений на глазах почтенной публики. Слова о “добыче” были моей шуткой. Сейчас я хочу лишь предостеречь вас, прекрасная сказительница, чтобы вы не сильно сближались, либо полагались на влияние этой ветви семьи Штерн, — он кивнул на покоящийся в руках Никиты сверток шубы с Анной внутри, — а второе… когда вам потребуется бежать от вашего “сопровождающего”, я готов стать вашим покровителем. Кстати… раз уж… скажу так: я никогда не говорил вам не верить посулам моего отца. Правда ведь?

— Да… — с трудом ответила Арина, стараясь не выглядеть деревенщиной. Он действительно ни о чем таком раньше не говорил. Но сейчас намекнул. А это означало, что грядущее выступление может сопровождаться опасными предложениями, либо что-то подобное, — вы не говорили мне о таком. Буду иметь это в виду. … И в-выражаю вам свою сердечную благодарность за предложение покровительства. Очень рада.

Глава 18.

В “номерах”.

То, что показалось хорошей идеей, на поверку оказалось каким-то чудовищным адом. Хотя, формально, всё оправдалось — маменька, выслушав рассказ и просьбы быстро взялась за утешения жертвы поэтического инцидента. Для гостьи принесли поздний ужин, оказавшийся довольно неплохим (раньше все ужины и часть обедов доставляли курьеры Никиты). Поэтому, ко всему прочему, в номер всеми правдами и неправдами пытался ломиться повар-француз, пытавшийся узнать на что странные постояльцы променяли его вечерние блюда, и как находят благородные дамы на вкус его стряпню.

Игристое вино обильно лилось в бокал жертвы, добавляя откровенности.

По итогу, от всего услышанного от Анны, хотелось сбежать на кухню и устроиться работать у француза, а не среди аристократического общества, куда, по праву рождения, условно попала Арина. Раньше она считала, что ее положение отличается от разночинства и простонародья понятиями дворянской чести, ответственности и долга. Еще считала, что ее семье не повезло. Но когда маменька (не используя уловки, подслушанные от единиц, правда, совершенно не стесняя гостью в игристом вине), разговорила несчастную, то нищее положение собственного семейства показалось Арине благословением. Иосиф Генрихович Штерн (так звали мужа Анны), оказался из мужеложцем. А первую его любовь, действительного капитана Быстровского, который по выслуге лет, заведовал училищем десять лет назад, к слову, как выяснилось, застрелил, (вроде бы, на дуэли) собственный отец Арины. Кажется, за эту “подлую дуэль” папеньку и сослали на Кавказ.

О секрете своего мужа Анна узнала не сразу. После венчания и свадьбы, по ее словам, он был прекрасным семьянином, любил ее, но отроческой нежной любовью.

А затем сильно захворал отец Генрих. Он был наслышан о слухах и поставил условия о наследстве. Потребовал делом развенчать все слухи.

Другими словами, если подумать здраво, мужа Анны, в его юные года в лицее-училище просто насильничал важный начальник. Насильничал до тех пор, пока не сломил и не заставил считать это любовью. Настолько, что привил боязнь к той любви, к которой Иосиф стремился. Но если б беда была только в этом.

Анна понесла дитя. Муж был счастлив, а когда родился наследник, он, практически воспарил в небесные эмпиреи — появилось живое доказательство, что он уже не тот, о ком говорят слухи. Он был так рад, что дитя очень похоже на любимую супругу.

Но дитя не прожило и суток.

— Я держала его на руках и всё спрашивала “всё будет хорошо. Так ведь?” хотя знала, что… — заплетающимся языком, всхлипывая, проговорила Анна.

Почему черт дернул Арину сказать ровно то же самое на глазах мужа с его обморочной женой?!

Загадка раскрылась.

Смерть наследника, так похожего на любимую, сильно ударила по нему. А увидев супругу в таком виде, он чрезмерно убоялся ее скорой смерти, но сам не был в состоянии собрать остатки воли и что-то сделать, поэтому и согласился на предложение Арины.

Страдания на том не кончались.

Анна хотела хоть как-то поддержать мужа и приказала найти у дворни дитя, максимально похожее на умершего ребенка. Подмену удалось найти. Вскармливать сама она не смогла, как и простить себе подобное. Она оставила в поместье кормилицей родную мать найденного мальчика.

Великий грех взвалила на себя супруга, пытаясь снять наложенную на них ношу. Отняла чужого ребенка, совершила подлог, скрыла смерть дворянского наследника, похоронив родное дитя в безымянной могиле, только бы покрыть проблемы…

Слушая эту историю, Арина была всем сердцем рада тому, что страсти в их недопоместьи касались, по большей части, кур Марфы, которых иногда таскали лисы. Будь маменька чуть побогаче, саму Арину могли определить в благородный пансион или иное учреждение, где с ней, не имеющей влияния, могли совершить что-то обесчесчивающее.

А отец…

Теперь Арина начала понимать уважительный тон, с которым Никита упоминал его. Отец, наверняка, знал о многой, куда большей, грязи и самых отвратительных вещах. Смогла бы она сама не сорваться, зная о таком? Нет. Она уже однажды сорвалась — на простой театральной постановке. Знай она о таких реалиях, пролила бы людскую кровь. Отец, наверняка, себя еще крепко сдерживал.

А брат… Стоит ли его защищать от этих знаний, как тщательно защищали ее отец и маменька? А если он также возненавидит ее, как она возненавидела отца, который запросто, не по-христиански, отнимал чужие жизни на дуэлях и в драках?... Об этом нужно спросить маму…

Хорошо, что есть маменька. Многие лета ей. Господь, благослови маменьку.

— Уснула она, доченька, — вернула ее в действительность как раз-таки, маменька, — поздно уже, отправляйся к себе спать. Я пригляжу за твоей столичной подругой.

— Конечно. Иду… Очень-очень благодарю!

— Иди, иди, доченька. И сама выспись хорошенько.

Кивнув, попрощавшись и выйдя из номера, она вспомнила, что так и не подготовила новую программу выступления. Конечно, можно было повторить арию Россини, но этого было мало. Можно было попросить единиц со Станции набросать какое-то подходящее певческое произведение, но это было не то. Они бы справились, передали по одному из каналов в переговорнике, или видео через коммуникатор, но это было бы не то.

Что удалось узнать о столице после прогулки и этом на спонтанном ужине в салоне?

Что удалось узнать из случайно затронутой истории Иосифа и Анны? От которой до сих пор немного мутило.

Вопрос был неправильным. Изначальный посыл поисков был неправильным. Нужно было искать и изучать не то, чем живет столица, не что исполняют и ждут в столице, а то, чего еще не исполнили в столице. Хотя… в столице перед приличной публикой не исполняли, к примеру, народную похабщину.

Заперев за собой двери своих комнат, Арина поприветствовала кошку.

Снова исполнить тот же репертуар?

Послушать произведения из будущего и исполнить те, что приглянутся? Тоже плохой вариант — грабить еще не родившиеся таланты при этом, возможно, наткнуться на непонимание современников. А именно понимание и связи в столице как раз и были нужны. Без знакомств, после неминуемой смерти Никиты и дядюшки, семью на Земле ждало только угасание, раз род Вереничиных уже, по сути, затоптали. Оставалось принять отшельничество на Станции.

Думая об этом, Арина собрала с кресел и диванов все подушки и запихнула их в рояль в главной комнате, закрыв крышку. Музицировать в такой поздний час она стеснялась, но это могло помочь заглушить звук.

Лечь спать она пока все равно не могла.

Завтрашний вечер должен был решить направление ее жизни и будущее семьи. Либо она блеснет, либо будет необычной, но заурядностью, либо провалится…

Арина сыграла несколько гамм и остановилась.

Как бы то ни было, иного пути заручиться хотя бы поверхностными знакомствами не было. Ведь, благодаря “браку по любви” с офицером Вереничиным и его выходкам, хоть и не лишившись титула, матушка оказалась чуть ли ни неприкасаемой. От того Арина сама жутко боялась влюбиться, чтобы не сломать положение окончательно, находясь под мороком чувств. Разве что, если всё пойдет как в ее любимом романе Огюста Сен Мери, где суженного подло убивают перед свадьбой.

К страху влюбленности недавно добавился еще один аспект. Соблюдая приличия, гувернантка со Станции намекнула на то, что из-за наследственных особенностей, Арина сможет завести здоровое потомство только с обладателем подобных качеств. Другими словами, только с кем-то вроде Ильи. Оборудования для глубокого редактирования генома на Станции не имелось. Почему-то в родном мире Никиты, производство и применение подобных машин регулировалось строже, чем оружие. Так что можно было полагаться только на импланты. Но для создания импланта, который организм не отторгнет, требовалось больше года.

Арина вмазала по клавишам.

В голове промелькнула темная мыслишка: а что, если поступить, как эта несчастная Анна — тайно усыновить себе детей? Тогда можно попросить единиц склонить к сватовству любого достойного дворянина из небольшой семьи.

С чужими детьми можно подождать несколько лет, чтобы привить им импланты, необходимые для жизни на Станции, раз нужных мутаций у них нет.

Но это — не сейчас. Сейчас ее, ущербную, вряд ли кто-либо даже под угрозой жизни взял бы в жены. Она прекрасно чувствовала, что лечение очень далеко от завершения, даже с чудодейственными технологиями Станции. До сих пор ломило запястья и локти после позорища, которое она устроила поперек театральной постовки.

Арина взяла несколько аккордов и поглядела на кошку, вытянувшуюся на пустом пюпитре.

— Ракушенька, прости, что беспокою. Можешь сказать, насколько выполнено мое лечение? — спросила она.

— Где-то на пятнадцать процентов, если говорить о всём комплексе проблем, — отозвалась Ракушка, — полное восстановление невозможно. Но через год возможно добиться шестидесяти процентов. С чем связан ваш интерес? Задумали какую-то вылазку?

Арина поникла. В ней пока еще было пятнадцать процентов от полноценного человека.

— Нет… — сказала она, — скажи, какое произведение мне завтра представить почтенной публике? Я совсем запуталась.

На несколько секунд наступила тишина.

— Мнения единиц разделились, — донеслось из наушника, — но общая рекомендация выработана. Вы не могли бы временно открыть кошку? Рекомендация состоит в следующем: гувернантка будет транслировать музыку, вы постараетесь подыгрывать и подпевать. Кошка будет считывать эмоциональный фон и фиксировать то, насколько он близок к тому, что вы действительно хотите исполнить. Затем она будет корректировать музыку до тех пор, пока вы не исполните то, что отражает ваши чувства. Вы согласны?

Пожевав губами (всё-таки, маменька отчего-то настаивала на автономности кошки), Арина согласилась и почесала шею кошки. Спустя несколько секунд та шутливо куснула ее палец и попыталась обхватить его лапками.

А затем зазвучала.

Арина прикрыла глаза и, без особой удачи, попробовала взять услышанные аккорды и тихо подстроилась под пение.

Глава 19

Проснулась Арина в два часа по полудни в совершенно разбитом состоянии. Из затеи с музыкальным творчеством не вышло ничего даже отдаленно пригодного к выступлению.

Падая от душевной усталости, вчера вечером, завершив экзерсисы и закрыв кошку, она наскоро прочитала вечернюю молитву и тут ее прострелило ощущение вдохновения. Вернувшись за рояль, она попыталась переложить слова на музыку. Так пролетел еще добрый час, но в итоге вышли только какие-то вопли, как в музыкальных сопровождениях сериалей, которые смотрела маменька. За подобный перформанс, ее вряд ли бы отлучили от Церкви — времена царили уже прогрессивные, но точно бы поползли бы слухи, что она примкнула к тайному обществу каких-нибудь безбожников. Хотя музыкальное переложение получилось максимально искренним.

Ночной эксперимент можно было считать очередным провалом.

Захотелось даже завести подобие дневника, дабы отмечать число особо крупных удач и неудач в день. Возможно, так бы получилось выявить некие закономерности.

…

Следующие несколько часов приведения себя в порядок и приготовлений, пролетели как в тумане.

К шести вечера, она уже шествовала с Никитой и Ракушкой внутри столичной резиденции великого князя. Ее музыкальный номер был не единственным на этом вечере, присутствовало сразу несколько юных талантов, некоторые — с куда большей свитой. Было немного жаль, что маменька осталась в гостинице, излечивать Анну. Но раз уж обещание Иосифу было дано, его нужно было исполнять. И лучшим способом был этот.

— Что-то сильно изменилось? — спросил Никита, когда слуга Вяземского-старшего завел их в выделенную комнату для приготовлений, а Ракушка сгрузила коробки с обувью и нотами и отправилась в дальние дали за сценическим платьем.

Арина молча отрицательно помотала головой.

— Хмм… — промычал он и запер замок двери, — что-то сильно изменилось. Отвечать принуждать не буду. Но не откажете ли мне в дружеском поединке?

— Что ж… сама не откажусь. До моего выхода еще полтора часа, не так ли? — вяло ответила она. Через мгновение она сжала рукоять рапиры, брошенной в ее сторону и подняла левую ладонь, протестуя насчет использования даги. Иначе, упражнения грозили стать слишком жаркими — пальцы, даже в таких удобных перчатках из искусственного шелка могли устать и задеревенеть. А это почему-то отражалось на свойствах голоса.

Физкультурная разминка казалась сейчас как нельзя кстати — хотелось выбросить лишние чувства действием. Но, спустя минуту, она вдруг осознала, что движения и напор ее ударов сковывает что-то вроде страха. Хотя Никита не проводил каких-то особенных обманных атак, практически не вкладывал силы в удары. А затем и вовсе сменил стиль на совсем осторожный. И тут она узнала несколько маневров — Никита начал копировать то, как она сама “прощупывала” его в самые первые дни. И более того! Она неосознанно начала парировать выпады так, как он парировал тогда — каждый раз удостоверялась в том, что контр-действие прошло успешно, доводя и тормозя лезвие чуть больше, чем следовало при уже довольно сносном уровне мастерства владения. Сомнений больше не было — за прошлую ночь в ней поселился именно такой же страх, какой она распознала тогда в Никите. Это можно было бы назвать “страхом изгоя”, но правильных слов для описания этого феномена вряд ли существовало. Его можно было ощутить только при тесном телесном контакте.

Арина внутренне воспылала от этого осознания — да, Никита бросил всю ее невеликую семью в реку своей судьбы, судьбы беглеца, чьи богатства обречены остаться в глубинах космоса. Она не хотела отказываться от его даров, но не хотела становиться таким же трясущимся изгоем. Митя не имел этого страха. Маменька смогла побороть. Должно было получиться и у неё.

Задышав ртом, она перешла в атаку. Против негласных правил, по которым Никита бы не нанес ей ранения, даже если она пропустит. Вот первый: Никита отклонил лезвие своей рапиры, которое должно было проткнуть ей сердце, но распорол только пышную ткань на плече. Второй удалось сместить от шеи ей самой и рубануть, как шашкой, в контратаку, а затем попытавшись схватить левой рукой не наточенную часть лезвия у его гарды. Третий: мгновенно сократив дистанцию, ударяя свободной рукой, он повернул свою рапиру, не вырывая из захвата и проткнул платье прямо над бедренной артерией…

— Я сдаюсь. Ваша победа, Никита Терентьевич, — заявила она, замерев и кивнув.

— Рад, что, на самом деле, вы не сдаетесь, юная барыня, — поблагодарил он, — насколько я понял из поединка, вы совсем недавно, наконец, осознали большую часть сложившейся ситуации. И не намерены вешать нос. Я очень благодарен вам, юная барыня. Ой… что-то я залюбовался и отвлекся…

Он настороженно повернулся к двери, в которую вдруг очень настойчиво постучали. Затем спешно отобрал ее рапиру и направился открывать.

— Кажется, ваше выступление отменяется. Надеюсь, вы меня простите, — сказал он, отпер дверь, тут же скрылся, закрыв за собой.

— Ракушенька, что случилось? — тихо спросила Арина, прикоснувшись к переговорнику.

— Хозяин забылся и не заметил, что в замочную скважну подглядывают, — отозвалась та, — судя по распущенным слухам, его и вас “застали за репетицией покушения” на великого князя.

— Как он мог забыться? — шепотом удивилась Арина.

— Вам следует помнить о том, что наш Хозяин присмерти. К тому же, до сих пор нет окончательных данных от районов Амазонии и Аляски. Нет полной уверенности, что в вашем пространстве времени… эти места и времена не посещали противники Станции. Хозяин отвлечен анализом текущих дел в этих регионах. И…

Дверь внезапно открылась, но там стоял не “Хозяин”, а какой-то пожилой толстый господин с парой наград на дорогом сюртуке.

— Если не ошибаюсь, Арина Ильинична? — спросил он, — честь имею. Тайный советник Кирила Всеволодович Юрковский.

— Дочь графини Василисы Вереничины. Чем обязана? — ответила она. А среди бушующих мыслей внутри всплыла главная — “выступление, кажется, сорвано. И это хорошо”. После бессонной ночи осталось мало душевных сил и желания к выступлению.

— Я был вынужден распорядиться отправить опросить вашего сопровождающего из купеческого сословия по делу о возможном покушении на великого князя Вяземского. У вас остались иные слуги и сопровождающие? Ежели нет, то могу ли я настоятельно просить вас временно отбыть ко мне, до тех пор, пока не выяснится правда?

К радости насчет того, что выступать без новой подходящей программы сегодня не придется, примешалась настороженность. Что скажут почтенной публике насчет ее отсутствия? Не воспользуются ли этим, чтобы сильнее очернить ее фамилию.

— Нет, благодарю вас, нет, — ответила Арина, — но я хотела бы публично извиниться перед гостями за то, что не смогу ничего исполнить. Раз уж так вышло, тотчас же после публичных извинений вернусь к маменьке в гостиницу Империалитет.

Наверное, стоило еще выказать переживания по поводу судьбы Никиты, но тогда бы пришлось лгать этому чиновнику. Скорее, она желала, чтобы Никиту поскорее бы повесили, дабы он десантировал новое тело в Петербург и продолжил прерванное общение, ставшее в последнем незавершенном поединка еще более открытым и близким. Мелькнула даже мысль о том, что Никита казался уже не таким плохим претендентом на место отчима. Хоть он постоянно в чем-то лгал, как нехристь, да и матушка была уже совсем старушкой… И его собственный век подходил к концу… Но…

— Уж лучше не усугублять. Послушайте старших, юная барышня, — покачал головой Кирилл, — о вас было доложено, что ваш спутник с вами тайно упражнялся в покушении. Никак не могу позволить вам предстать перед собравшимся здесь высшим светом до выяснения подробностей.

Пресквернейшие новости! “Высшему свету” могли рассказать невесть что. Хотя, по тому, что разузнали единицы, кроме великого князя с семейством, политических тяжеловесов здесь не было, лишь богема. Но, все равно, пятно на зарождающейся репутации семьи…

— Потрудитесь объясниться, юная артистка, — попросил Кирилл.

Сказал он это не придавая грозности тону, но “артистка”? Почему такой неуважительный эпитет?

— Мой сопровождающий по совместительству заведует моим лечением.

— Это ничего не объясняет, — теперь намек на угрозу присутствовал в голосе.

— Настаиваете, чтобы я сказала столь личные подробности сама? Как будто не способны сами увидеть моего телесного состояния?! — внутри Арины внезапно поднялась злость, переборовшая смущение. После поединка ноющее напряжение и томящая неестественная тяжесть в каждой частице тела немного отступили. Пусть после жизни на Станции стало многократно лучше, чем то, что она чувствовала всю сознательную жизнь, но до “нормального” состояния было еще очень далеко. И вот этот дядечка взялся неизвестно по какому праву заставлять ее говорить вслух о собственной ущербности.

— У меня с детства, — продолжила Арина, стараясь, чтобы голос не дрожал от стыда и злости, — множество болезней суставов и мышц. Поэтому мне прописана лечебная гимнастика. Которую Никита со мной и проводил! Или что? Вы бы предпочли, чтобы тот бессовестный человек, который подглядывал за мной, увидел бы лечебный массаж?!

— Ты как со старшими разговариваешь?! — возмутился он, — как тебя родители из дома с такими манерами выпустили?! Или надеешься так план покушения скрыть?

Он открыл дверь и крикнул в коридор:

— Федя, доставь певицу к нам, пока разбор идет, завтра утром в управлении решат что к чему. Правильно нас осведомили, нельзя оставлять такое в приличном доме.

— Юная барыня, — донесся напряженный голос Ракушки в переговорнике, — прошу снова открыть вашу кошку. Как на зло, исследование остаточной сигнатуры в Амазонии принесли плохие вести. Не зря Хозяин отвлекался! Угроза больше, чем предполагалось. Возможно, придется прибегнуть к временному блэкауту. Касательно текущей вашей проблемы, можете отдать любые распоряжения.

Арина присела на корточки и поманила кошку к себе.

И правда, хотелось отдать распоряжение, чтобы в этом доме прекратили обижать ее. Единицы бы справились. Хотя, скорее всего, они предпочли бы сделать так, чтобы этот тайный советник со всеми своими людьми просто исчез без следа. Но это было бы ужасно — такой грех не отмолить. И, вдобавок, противоречило бы всей задумке, по которой она должна была сама научиться общаться в обществе, завести связи и тому подобное.

— Я никуда не поеду, — заявила Арина, глядя в пол и немного нервно поглаживая открывающуюся кошку. Обычного канала связи оказалось мало. Но как открыть высокопропускные, было интуитивно не вполне понятно, — я обещала маменьке, что меня привезут в гостиницу до одиннадцати часов ночи. Раз сорвали мое выступление, будьте любезны доставить меня в Империалитет.

Кирилл не изволил ответить, а вместо него прибыла парочка мрачных слуг, потребовавших “на выход”. У одного из них была в руках ее шубка.

Напялив шубу, ее повели через черную часть усадьбы на этот самый выход.

Но вдруг, перед самым этим выходом вышла заминка — в стену коридора вдруг врезалась трость, преграждая путь. Ее владельцем был запыхавшийся, но старавшийся держаться вальяжно, Вася.

— Куда держите путь, божественная дива? — осведомился он.

— Не велено, ваше… — начал один из слуг.

— Кто тебе рот позволил открывать?! — рявкнул Вася и поклонился ей, — так не удовлетворите ли мое любопытство?

— За мной подглядывали и заговор против великого князя выдумали, — немного замешкавшись, ответила Арина, — но, так как я ничего плохого не делала, то я не хочу сопротивляться требованию Кирила Всеволодовича. Это недоразумение непременно исправят. Потому, не нужно за меня вступаться, только сомнения навлекутся. Но… спасибо вам, Василий… Если не в тягость, просила бы только вас мою матушку осведомить… так как Никита тоже… кажется, как и меня…

— Вот, значит, как, — чуть подумав, то ли расстроенно, то ли облегченно ответил он, — надеюсь, вы понимаете, что делаете.

Убрав трость, он кивнул и отошел в сторону, освобождая путь.

* * *

Спустя 11 минут на набережной Невы.

Вася скакал верхом, как какой-то посыльный, но морозный воздух помогал хоть немного очистить голову. Хотя мороз и скачка куда быстрее вымывали действие лекарственной опийной настойки, чем сомнения.

Было крайне приятно, что немного вскружившая его голову девочка попросила, чтобы он встретился с ее мамой, а не похлопотать о судьбе ее сопровождающего. Этот, прикидывающийся русским, иностранец был крайне странной персоной. Один его акцент чего стоил — в нем не угадывалось ни австрийского, ни французского, ни английского влияния. А уж колье, которое он подарил девочке — такой тонкой и необычной ювелирной работы он не видел никогда.

Все же, хорошо, что юная дива не попросила отбивать ее от невесть как затесавшегося на ужин Всеволодовича — обвинение в попытке покушения на отца, (с которым у самого Васи были крайне-крайне сложные отношения), после его вмешательства, могли бы расценить, как сговор. Кто знает, что вообще на самом деле случилось.

Только бы Арина не оказалась наивной дурочкой, всерьез считавшей, что кому-то будет дело до правды в истории о покушении. И только бы она и вправду не оказалась замешана в неком комплоте.

За этими мыслями он остановил коня возле парадного входа гостиницы, спешился и порыскав в карманах, протянул серебряный рубль подбежавшему швейцару, чтобы позаботился о взмыленной животинке и не болтал.

— Василий Иванович Вяземский, с личным сообщением для остановившейся у вас графини Вереничиной, — тихо представился он консьержу, войдя в главный холл. И только сейчас подумал — а правда ли здесь остановилась мать юной дивы, а не ее сообщники по покушению? Возьмут в заложники... Но тут же отогнал эти мысли.

— Вас сию же секунду проводят! — закивал клерк и шикнул в сторону, — Прош! В третьи генеральские благородного посетителя!

Вот и момент истины.

Внутри спутанных мыслей вдруг всплыла старая байка, о том, что перед решением о сватовстве нужно сперва узнать, какова на вид матушка невесты, потому как с возрастом невеста видоизменится именно до такой внешности.

И еще стало не по себе — мало какая женщина покажет свою хорошую сторону от вестей о заточении единственной дочери… Кое-какие справки Вася успел навести. И по ним выходило, что у Василисы осталось только двое детей, к тому же, все источники утверждали, что болезных…

Дойдя до дверей “генеральских апартаментов”, Проша позвонил. И, после того, как дверь довольно скоро приоткрылась, представил гостя.

Графиня вежливо поблагодарила за визит, представилась сама и пригласила в гостиную.

В ее манерах иногда сквозила пришибленность и провинциальность, а не эпатаж, как у дочери, но то, что это крайне достойная женщина, было понятно сразу.

— Боюсь, я к вам с до крайности дурными вестями, Василиса Сергеевна, — проговорил он, садясь за столик и принюхиваясь.

— Никитины слуги мне уже всё сообщили, — ответила она, хлопоча с какими-то необычными блестящими чайничками, — сама себе места не нахожу. Да и другая беда стряслась. Отведайте кофия со сладостями? Уважте старуху, дорогой Василий Иванович. Успокойте меня беседой. Доченька мне про вас чуточку рассказывала.

У него дернулся глаз. Конечно, ранняя седина была заметна в ее волосах, довольно обильные ранние морщинки были не прикрыты косметическими пудрами и кремами. Одета она была чуть ли не по-монашески, но… старуха? Впрочем, эта ремарка не звучала издевательской шуткой.

— И что же юная дива рассказывала обо мне?

— Подумать только… дива… Но это, уж извините, секрет ее девичий, — Василиса налила какой-то черный напиток в его чашку. От него пахло чем-то отдаленно напоминавшим кофий, но во сто крат более терпко и дурманяще.

— Благодарю, — он с опаской принял чашку и пригубил.

— Вот этих конфект отведайте, — сказала она, глядя в его выпученные глаза.

— Эт-то конфеты? Выглядят, как… — он взял лодочку, больше похожую на затейливую драгоценную игрушку, но всё же откусил часть и замер.

Если в этом истомно горьком напитке и этой нежнейшей сладости был яд, оно стоило того.

— Да… балуют меня, Никита и слуги его, балуют, — с удовольствием глядя на блаженство на его лице, прокомментировала Василиса, — но вам, раз уж так привечили и уважили мою доченьку ущербную, грех не дать отведать хотя бы лакомств.

Опять эта дурацкая ремарка — у них все в семье себя ущербными считают?

Арину он мог назвать как угодно, ибо девица была действительно странной, но уж точно не ущербной.

— Кстати о Никите, — посерьезнел он, — его сегодня вечером задержали с подозрением на то, что он покушение на отца моего готовил. Я…

— Нет в том беды, — отмахнулась Василиса, — пусть сам разбирается. Вреда ему причинить никто из них не сможет.

— Но как же “нет беды”? — переспросил он, — неужто не боитесь за судьбу покровителя? Пусть он и не из дворян, но честь не порочит и…

Не хотелось вступаться за охаживавшего диву мужика с неизвестной темной биографией, но Никита не казался подлецом. Хотя… он был каким-то слишком скрытным.

— Извините меня, но это тайна, — ответила Василиса довольно скорбно, — знаю, что судьба его предрешена. Но знаю, что не погибнет он от рук тех, кто схватил его. Переживать бессмысленно. Его слуги передали мне свою версию случившегося, желаете ли услышать?

— Конечно, Василиса Сергеевна, — кивнул он.

— Дело вот какое — дядюшка мой достойный, стался жертвой мошенников, кои, по сути, забрали себе управление его имуществом. Разграбили и разбазарили. А Никита взялся вывести их на чистую воду, перед дядюшкой поклялся. Испугались лиходеи и решили Никитушку под любым предлогом выкрасть, спрятать или убить, как я поняла. Вот такие дела грешные творятся, — она горестно покачала головой, — лучше скажите мне, каковы ваши намерения в отношении моей дочери?

— Я просто желаю наслаждаться ее обществом и узреть таланты вашей прекрасной дочери, — крайне смутившись, ответил он. Действие настойки окончательно размылось после этого напитка, который матушка дивы простенько называла “кофием”, хотя напиток был в разы крепче и свежее даже того, что он однажды отведал при императорском дворе. Привычная легкость общения пропала.

— Дива… — продолжил он, — еще в совсем нежном возрасте, но я хотел бы лично запечатлеть в памяти музыкальные и поэтические творения вашей дочери.

— Лестно слышать. Но моя дочь не обладает полноценным музыкальным слухом, — проговорила Василиса.

— Возможно, так и есть, но я имел удовольствие слышать ее поэтическое чтение, — воспрял он, — госпожа Арина не использовала какую-либо привычную мелодику голоса при декламации стихов, но она сумела передать чувства иной методой! То было просто превосходно!

— Мой вопрос будет очень неприличным, но как долго вы желаете слушать поэтические чтения моей дочери? — спросила Василиса спокойным-спокойным голосом.

— Столько, сколько дива собирается творить… — сильно напрягшись ответил он. Возможно, графиня намекала на спонсорство в будущем, — готов даже посильно вложиться, чтобы денежные тяготы не помешали сиять таланту…

— Мои измышления будут очень неприличными. Обещайте, что не оскорбитесь, ибо у меня нет намерения задеть вашу честь, — сказала Василиса Сергеевна.

— Даю вам свое слово. Продолжайте.

— Начну издалека. Мой покойный муж был героическим офицером, — продолжила она, а Вася лишь вежливо кивнул: кратенькие сведения, добытые об Илье, были самыми, что ни на есть противоречивыми. О самой же графине и ее детях не знал и не слышал практически никто при дворе. Но вот о покойном говорили самое-самое разное. Репутации героя за ним не тянулась. Напротив, большую часть службы он провел практически в ссылках в не самых приятных местах.

Тем временем, графиня продолжила:

— Иногда, после экспедиций, он возвращался не один. Иногда его знакомцы заглядывали к нам. Часто еще не оправившись от ран. У одного из них я расслышала странный запах. Опущу детали… словом, из-за ношения лосин зимой, да на потеющих конях, многие офицеры имеют хроническое воспаление… Вы понимаете…? Представляю, как вам неприятно выслушивать разговор старухи о таком.

Вася не знал, чего и ответить. Лишь сделал каменное лицо и попросил продолжить.

— Я узнала у слуг Никиты, — продолжила она, — в ряде случаев это приводит к болезни, именуемой “рак”… Тот сослуживец, о котором я упоминала, умер меньше, чем через год после нашей встречи. Преставился в ужасных муках. У вас есть совершенно то созвучие запахов, как у него. Еще я чувствую в вашем поту запах опия, значит, вы уже силитесь заглушить боль, которая давно начала расползаться по всему телу.

Он поборол желание отстраниться — подальше от слишком чувствительного носа “старухи” — о том, что настолько молодому человеку, как он, приходится глушить боль, как дряхлому старцу, не должен был знать никто. Хотелось отстраниться и от очередного доброхота… Ведь именно из-за них…

— Я слушаю, — выдавил он довольно холодно.

— Если дадите слово никогда и никому об этом не рассказывать, я могла бы попробовать уговорить слуг Никиты помочь с вашим исцелением. Не нужно ни денег, ни иных обещаний, кроме этого. Всё-таки, вы первый поклонник моей дочери, который мне понравился. Если хоть что-то в моих силах, я хотела бы надеяться попытаться продлить или хотя бы облегчить вашу жизнь.

— Е… ес… ли это не связано с чернокнижниками и ведунами… — с трудом проговорил он.

— С ритуалами нехристей это… возможно, будет связано, — погрустнела Василиса Сергеевна, — но, как по мне, не выглядят они совсем-таки греховно. Всё же, медитацию вам могут прописать и несколько асан. Как без них свое тело принять, я теперь даже и не уразумею… Попрошу, подыскать средство лечения без них.

Тяжелая тоска сковала его сердце. Прошлой весной отец чуть ли не исключил его из рода после того, как узнал, что он обратился за исцелением к шаманам, а те, как выяснилось, исполняли человеческие жертвоприношения. Как и кто об этом прознал, осталось тайной, но удар по репутации рода был нанесен чудовищный. Судачили чуть ли не о кровавом навете. С тех пор Васе было запрещено вообще всё, кроме, разве что прогулок в городе, но без посещения театров.

И снова его соблазняли совершить обряды нехристей. Правда, на сей раз, абсолютно бесплатно. И вряд ли уездная графиня, подчивавшая его такими изысками в самой лучшей гостинице столицы, остро нуждалась в деньгах. Хотя в этом снова имелось расхождение с добытыми сведениями о родственниках Арины. Вереничины считались разорившимся родом, который не вычеркнули из книги только из-за того, что большинство наследников главного рода были все сплошь болезными, либо почившими.

— Клуша! — вдруг громко позвала Василиса Сергеевна и в гостинную тут же вошла совсем молоденькая холеная служанка в простеньком, но идеально скроенном и чистом платьице и туфлях. Она подошла и величественно наклонилась к графине. Та шепотом отдала несколько пространных распоряжений на ухо служанке.

“Клуша”.

Как и “старушка”. Как и “ущербная”.

Служанка была отобрана и вышколена, как для службы при дворе какого-нибудь французского монарха — ни одного лишнего движения или слова. Практически фарфоровое лицо выражало только чуткое внимание к просьбе графини, не выдавая никаких лишних эмоций. Взгляд никуда не бегал. Но не было видно ни забитой покорности, ни опасений за господский гнев. “Клуша” — было примерно последним возможным наименованием для такой особы.

Вася едва заметно криво улыбнулся:

Хотя, возможно, из-за того, что графине прислуживали такие дворовые, она и считала себя старушкой, а дочь — ущербной. Контраст между графиней и Клушей был и вправду ошеломляющим.

— Скоро обещают пилюли, — обратилась к нему Василиса Сергеевна, прекратив тихие распоряжения, — принимайте их вместо опийной настойки. В том уж точно могу поклясться, что их не ритуалами, а с помощью чистой науки состряпали. Но отдам их только за ваше слово держать произошедшее в строжайшей тайне.

Глава 20

Вверившись судьбе и неминуемому торжеству правосудия, Арина не стала противиться и позволила усадить себя в закрытые сани, в которые ее препроводили подручные Кирилла. Да и, стань она кричать и сопротивляться, скорее всего, получила бы лишь тумаков и еще больнее связанные пенькой руки. Никакого пиетета похитители не выказывали. Но и анималистичной ненависти тоже. Одеты они были тоже сносно. Потому можно было смело делать вывод, что это не были обычными разбойниками, как, например, недавно встреченные бунтовщики на дядюшкиных мануфактурах.

Но от того было не многим легче.

Из зашторенных окошек саней было не видно ни зги, но, после нескольких поворотов, направление движения все-таки стало понятно — ее везли куда-то в пригород столицы, а не к гостинице, где осталась ждать матушка.

Страх то подкатывал, то отступал. Но пока страшнее всего было напугать матушку.

Арина просто решила подождать исполнение правосудия, рассуждая про себя о том, как именно оно должно совершиться. Какая-никакая, но она являлась дворянской дочерью. И даже успела сравнительно успешно выступить перед почтенной публикой.

Каково же было смятение, когда в переговорнике послышался извиняющийся голос Ракушки:

— Прошу прощения, в южной Атлантике засекли стертые следы схожей сигнатуры. Временно введен режим блэкаута. Коммуникации со Станцией временно отключены, чтобы не допустить обнаружения. Ваша мама оповеще…

Раздался щелчок, а за ним последовал приятный баритон самого переговорника:

— Введен блэкаут. Все каналы связи вблизи данной планеты были отключены, либо ограничены. По протоколу, все искусственные тела, имеющие уровень маскировки менее шестого, были дезинтегрированы или безопасно законсервированы.

Похищение, казавшееся игрушечным еще мгновение назад, вдруг заиграло красками опасной реальности.

О том, что единицы Станции мониторят Землю и околоземное пространство на предмет таких же беженцев, как Никита, но с “противоположной стороны баррикад”, Арина узнала около месяца назад, но не придала этим фактам должного внимания.

А теперь всё совпало.

А вдруг похитители как-то связаны с этим?!

Арина чуть не упала в обморок от этих вестей, но кое как взяла себя в руки. Никита, хоть и был не из благородного сословия, вряд ли бы нарушил свое слово на тему обещания безопасности. Но… выходило, что из-за того, что кто-то из единиц нашел следы давнего врага Станции, ради того, чтобы затаиться и не попасться, с поверхности Земли оказались стерты все — и Ракушка, и Никита… а то и кошка. Хоть Арина и не успела дать питомцу имени, но было жалко и страшно. В отличие от тел Никиты и Ракушки, кошка была автономной, значит не могла просто получить новое тело, произведенное в недрах станции, и воскреснуть, когда тревога закончится.

Но ладно кошка — на Станции остался Митя. Хоть он и имел совершенно сияющий вид с тех пор, как попал туда, но что, если “блэкаут” продлится неопределенно долго? Как он будет там один поживать?

И как теперь связаться с маменькой, если Кирилл долго не отпустит?

И хорошо ли было оставлять кошку в таком виде прямо в особняке Вяземского? Ведь Арина так и не успела закрыть широкополосные каналы в питомце. Вдруг это бы навлекло на столичную усадьбу внимание тех, кого так страшился Никита и Станция?

За всеми этими мыслями она не заметила, как кони остановились возле ограды какого-то купеческого дома с темными окнами, ставшего видным за приоткрывшейся дверкой саней.

Внутрь дома ее проводили двое новых, но также молчаливых и не представившихся — какой-то совсем щуплый (похоже, помощник управляющего) и очень грузный мужик (похоже, охранник или конюх). В едва протопленном доме, ее провели по черной половине на самый верх — над вторым этажом обнаружился довольно ухоженный чердак с низким косым потолком, поделенный на комнатки разного назначения. В одной из них ее и оставили. По окончании, щуплый наказал ей ждать исправника. Внутри стало даже неловко от того, что у какого-то купца в пригороде Петербурга даже не метенная комната с рассохшимся слуховым окошком выглядит крепче покинутой жилой части родного дома — крыша и пол здесь были совершенно целы.

* * *

На Станции. Лифт к ремонтному отсеку.

Митя подбрасывал серебряное яблочко всё медленнее, наблюдая за снижением гравитации по мере подъема к центру Станции.

— Настаиваю, что вам не следует этого делать. На Земле осталось достаточно средств защиты ваших родных, — снова сказал, неотрывно сопровождавший его, гувернер, — мы не располагаем достаточной номенклатурой вооружения и защитных комплексов, чтобы противостоять противнику. Настаиваю, чтобы вы дождались результатов анализа.

— Я слышал вашу шарманку, — угрюмо ответил Митя, — и срок! Срок!

— Минимум сорок пять суток, — согласно ответил он, — но смею напомнить, что Земля и околоземное пространство на данный момент не имеет абсолютно никакой защиты. Даже без применения, одно лишь развертывание любых оборонительных систем наших кораблей обернется гибелью всех высших форм жизни на поверхности Земли. Поэтому вам строго запрещено выводить из доков военные суда, также запрещено использование малых защищенных кораблей, в том числе, Скаутов. Также в данный момент отключены транспортные врата возле Земли.

— Я знаю, — Митя улыбнулся, заметив, как серебряное гравированное яблочко остановилось в воздухе, четко затормозившись остаточной микрогравитацией, когда лифт подошел к нужному этажу, — я знаю. Никита всем сердцем хочет сохранить своё наследие на Станции. У меня есть подобное желание. О своем.

Резко оттолкнувшись от перил, он поплыл в сторону видневшейся вдали входной конструкции добытческой верфи.

Я лишь мельком следил за этим действом. Остановить мальца я не хотел — его путь своим ходом, даже при феноменальной устойчивости Мити к перегрузкам, растянулся бы на год-другой. Анализ должен был быть завершен раньше. Когда дислокация возможного противника будет выяснена, суденышко, угнанное Митей можно будет безопасно выловить с просторов Солнечной Системы и доставить чадо к родным.

Часть проблемы была в том, что, кроме неряшливой сигнатуры противника, не было засечено ничего. Будь в моем распоряжении не какая-то третьесортная Станция, а что-то хоть немного серьезное, прятаться бы не пришлось. А в нынешнем положении я располагал только самыми примитивными оборонительными системами, годящимися только для отсталых уголков Солнечной Системы. Но в это странное время даже они представляли огромную угрозу Земле — все равно как (в реалиях этого далекого прошлого), десантировать гусеничные машины противовоздушных и инженерных войск прямо на хижины рыбацкой деревеньки на малюсеньком атолле, заминировать океан на десятки километров вокруг, и тому подобное. Только во сто крат хуже, так что от нормальной жизни не останется ничего. Плюс любая попытка противника прощупать оборону, даже не переходя к атаке, также обречена ухудшить положение всех живых существ на планете.

Другая часть проблемы заключалась в том, что Митю нельзя было запирать. Нельзя давать даже подсознательных поводов провести знак равенства между Станцией и тюрьмой. Ведь именно подобием тюрьмы Станция и должна стать для него в итоге, если говорить по сути. Но Митя с родными не должен так считать.

Снова отвлекшись, я посмотрел на то, как Митя проник на верфь.

Невольно удивлялся отдаваемым им то ли просьбам, то ли приказам. Приставленная единица “гувернера” вяло сопротивлялась и взывала к голосу его разума.

За свою карьеру контрабандиста я долго оттачивал навыки того, как именно следует не переходить некоторых линий во взаимодействии со сложными субъектами. Не могу понять, как именно Митя уже добился уверенности в этом навыке касательно меня. Не детский каприз, где “дядя мне разрешит” — он уверенно шел по самой грани того, что ему было запрещено (ни разу не вынудив меня высказать запрет прямо). Качество неплохое, но необъяснимое. С его нелегальной генетикой, скорее всего, не связанное. Хотя что я понимаю? Наверняка, семейство обедневшей “неправильно вышедшей замуж” барской вдовушки, в худших ночных кошмарах видело приглашения к дальним родственникам и знакомым, где могут окончательно доказать их нулевой статус. В сравнении с не всегда уравновешенной знатью и чиновничеством, общение со мной — не такой уж сложный ребус в плане понимания границ дозволенного и допустимого.

Но всё же…

Коснувшись поверхности маленького шахтерского челночка, Митя обернулся:

— Был ли запрет от Никиты на использование такого? Нет, не было, — он ответил сам. Открыв люк, он преодолел небольшое помещение, махнув грузить и второй внешний шахтерский скафандр, а затем пролез по мягкому лазу в кокпит и решительно включил кораблик. Ему отчего-то не нравились подобные машины, где ручное управление изнутри было сделано по остаточному принципу. Но, главное, в подобной совсем простенькой лоханочке он мог не бояться, что случайно устроит катастрофу планетарного масштаба. Песчинка в масштабах планеты — едва ли сотня аршин в длину, с заранее снятыми защитными комплексами, не говоря уж о вооружении, которого на подобных суденышках не было предусмотрено изначально.

Как Митя и надеялся, никаких подлостей не случилось — после всех положенных процедур кораблик послушно отстыковался и двинулся к медленно открывающемуся шлюзу верфи, не выкидывая никаких фортелей.

Не слишком удобная кабинка кокпита приняла правильное положение в защищенном резервуаре, заполненом кинетическим гелем. Кораблик был полностью исправен и никак, и ни в чем не пытался остановить несанкционированный полет. Конечно, Никита всё ещё мог испортить весь план спасения семьи, но Митя надеялся. Из того, что ему удалось понять, выходило, что Никита желал оставить свое бесполезное в нынешний век наследство. Не оставить его где-то во внутренностях никому неведомой Станции спрятанной и безвестной в глубинах космоса. Никита не просто желал отдать наследие на хранение в руки настоящих людей, а не обычных единиц… Настоящих людей, со своей волей. Не самодуров, но и не рабов…

Преодолев последний шлюз, шахтерская лоханка потихоньку выплыла за пределы Станции, и Митя сделал запрос.

Подлости вновь не случилось — судя по мигом изменившейся куцей карте пространства, местные ворота (находившиеся в тени Юпитера) без проблем приняли и выплюнули угнанный кораблик.

По мановению руки включились курсовые двигатели и лоханочка начала резкое ускорение прямо по градиенту гравитационного колодца газового гиганта. Когда относительная скорость дошла до 17 километров в секунду, Митя вздохнул и снова бросил кораблик сквозь врата. Юпитер снова оказался далеко-далеко впереди. Из-за неподготовленного переноса сработала защита генераторов и они начали перезапускаться, потом снова ожили главные двигатели. А затем Митя снова направил куцее суденышко прямиком по гравитационному градиенту, набирая скорость.

Величайшая планета Солнечной Системы приближалась всё быстрее.

Снова запрос к вратам (в этот раз Митя попытался переключить генераторы в нейтральный режим, но они снова почему-то начали перезапуск).

— Ну… помоляси… — проговорил он спустя еще несколько раз, глядя на предупреждение, что при превышении относительной скорости 58 километров в секунду, трекинг микрометеоритов опасно затруднен.

Спустя долгие-долгие повторения прыжков и разгона, он кое-как вбил в систему навигации орбитальный маневр с постоянным торможением — от Юпитера прямиком к Земле.

На всё про всё, на весь путь до Земли, выходило аж семь с половиной недель! Еще система жизнеобеспечения предупреждала, что при таком сроке и тормозных нагрузках требуется подключение искусственного кровоснабжения, чтобы избежать некроза тканей, повреждения сердца и сосудов мозга.

— А ты хочешь… хочешь…? — спросил он пространство кокпита, двигая туда-сюда линию орбитальной траектории, — ты же у нас шахтерскому ремеслу призванием своим обязан… А хочешь не скучные регалитные астеройды, да кометы метан-гидратные поразрабатывать?

Митя сдвинул траекторию, прикоснувшись ею к удачно подвернувшейся Венере. Использовать разработку материала этой мертвой планеты в качестве маневра литосферного торможения, вроде, было возможно. Даже невеликих сил шахтерской лоханочки хватило бы, чтобы быстро притормозить в твердых слоях породы и изменить траекторию сближения с Землей. С таким маневром, время поездки сильно уменьшалось. Хоть и не сравним с Юпитером, но гравитационный колодец Венеры — не шутка при близких к Солнцу маневрах (эффект Оберта во всей красе) — а уж с литосферным торможением по касательной, время экспедиции можно было хорошенько подсократить. При взгляде на диаграмму полетного плана это было понятно без слов.

— Хочешь? — переспросил он, скорее, себя самого. Вернее, образ лоханочки в своей душе.

* * *

Титулярный советник Иван Свиридович Плотницкий прибыл по указанному адресу вместе исправником Новиковым. Дело было тайным, публично оглашать такое никак нельзя. Юное дарование, которое хотели презентовать на закрытом приеме у великого князя Вяземского, оказалось с прицепом. Но не как то обычно бывает — не с мошенником-антрепренером, желавшим поживиться деньгами и расположением почтенных людей, а с заговорщиком-террористом. Разумеется, прилюдно обвинять всех достойных мужей, через которых оный мошенник смог добиться появления в высшем свете, было никак нельзя.

Да вот только заговорщика со всеми слугами след простыл в тот же миг, как раздались слухи о заговоре. Дворня и помощники управляющего великого князя сподобились задержать лишь юное дарование. И доставить сие чадо подальше от дворянского жилья. Теперь же требовалось учинить допрос и признательные показания под присмотром благородного свидетеля — Ивана Свиридовича — чтобы соблюсти приличия и права.

Он поморщился, поднимаясь по лестнице этой купеческой усадьбы. За его присутствие и поручительство, Иван получил довольно неплохую компенсацию. И, по опыту общения с юными дарованиями, даже мужского пола — в настолько нервической обстановке, ближайший час, а то и больше, пришлось бы слушать рыдания и истерики.

Провожатый оставил его с исправником в довольно пыльном кабинете.

Он снова порылся в памяти, но не смог вспомнить графиню Вереничину, чьей дочкой являлось сие дарование. Хотя фамилия была им слышана.

Спустя несколько минут в кабинет почти втолкнули “дарование” — крайне худую, но довольно высокую барышню совсем юного возраста. Ее руки зачем-то были связаны бечевой. От такого у Ивана брови полезли на лоб — пусть и обвиняемая, но все же, юная графская дочь. Но, вспомнив о компенсации, он не издал ни звука. Ведь иные барышни от нервной горячки могут и руки на себя наложить. Видимо, чтобы не допустить повешение и прочее самовредительство, пришлось обездвижить.

— Арина Ильинична? Честь имею, — сказал исправник не вставая, — подпишите бумаги о произошедшем, пожалуйста.

— Добрый вечер, господа, — сказала она подойдя к столу с одинокой свечкой и наклонила голову к листу.

Иван мысленно благодарил небеса за то, что дарование держало себя спокойно, даже и с кротким достоинством.

Но слишком долго уж она молчала…

— Но… господа, тут же неправда написана? — удивленно сказала она, каким-то чудом дочитав документ в полутьме, — ни я, ни Никита, ни, тем более, моя маменька ничего такого не делали.

— Да, сударыня. Я просто собирал сплетни, — ничуть не смутившись кивнул исправник, подталкивая ей чистый лист, — не обращайте внимание на этот текст. Нам нужна лишь ваша подпись, чтобы увериться в вашей личности. Я просто не желал лишний раз казенную бумагу переводить. У нас всё очень и очень строго. Можете оставить свою подпись здесь, только внизу, пожалуйте? Потом чистую часть листа для заметок использую, чтобы опять-таки казенное имущество не переводить.

Он пододвинул чистый лист чуть настойчивее.

— Как пожелаете, — согласилась она и взялась за перо.

— И вот здесь, — он пододвинул второй чистый лист.

— М… мне стыдно о таком спрашивать благородного человека… — сказала она, оставив вторую подпись — красивую с завитушками, — но вы ведь не напишите над моей подписью неправды?

— Ни в коем случае! — заверил ее исправник.

Иван пошатнулся. “Дарование” было просто блаженной дурочкой. И, кажется, он только что поучаствовал в принесении этой дурочки в жертву каким-то заговорщикам, либо помог замять сорвавшийся заговор.

Но компенсация была слишком щедрой, да и испуг великого князя был неподдельным. Защищать заговорщиков, готовивших покушение на Вяземского, могло бы быть смертельно для карьеры, а то и его самого.

— У меня есть еще просьба, — продолжил исправник, — расскажите мне, куда бежала ваша мать? Она оставила крайне щедрый задаток на постой в гостинице, откуда, как есть, сбежала.

— Бежала? — широко открыла глаза Арина.

— Именно так. Возможно, ей передали, что управляющий великого князя раскрыл заговор. И как это передали вашему якобы-меценату Никите?

— Но… такого просто не может быть…

* * *

В запертой темной комнатушке пятнадцатью минутами позже.

Арина молча стояла в углу.

А мир рухнул.

О потенциальном появлении иных участников апокалипсиса ее, вскользь, предупреждали. Потому Арина не держала зла за то, что весь, работающий на Земле, контингент просто взял и дезинтегрировал свои тела. Также, по всей видимости, повели себя и “вражеские” гости, причем заранее, раз их присутствие смогли вычислить только по косвенным признакам. Объяснение было понятно — ни одна из сторон не решилась бы отключать спонтанное развертывание оборонительных систем. При том, что ни Земля, ни окололунное пространство в современности не имели никакой защиты, подобная эскалация, еще до того, как у кого-то дрогнула бы рука нанести первый удар, уничтожила бы всё живое в течение примерно половины минуты. Шутить и надеяться на авось с подобным было нельзя. Арина это понимала отдаленно в теории. Но на практике ей казалось, что Станция и ее диковинки останутся частью ее собственной жизни навсегда. Помимо станционного, как оказалось, несбыточного мира, рухнул и мир дворянский. Она успела подслушать жуткие вещи — до того, как ее отвели на опрос к не представившемуся исправнику и благородному свидетелю (кстати, с очень красиво завитой прической и бакенбардами). Под полом чердачной комнатушки, куда Арину запрятали сначала, некто пространно распоряжался насчет ее собственной судьбы — если удастся найти маменьку или Никиту. Некто важный наставлял слугу. Предписывал окатить несколько раз водой и привязать на ночь на морозе, чтобы через пару дней естественным образом от горячки преставилась. Потому как инфлюэнца сейчас буйствует. Но сперва лицо обмотать, чтоб криков не слышно было и потом в гробу не выглядело обмерзшим.

Арина прекрасно понимала, что среди дворянства хватает очень жестоких личностей, понимала, что вступиться за их обедневший и оскандалившийся род едва ли кто решится. Понимала, что преступление сие, скорее всего, было замыслено ради сокрытия разграбления состояния дядюшки. Но в ужас привели ее интонации голоса — то было явно не первое замысленное и исполненное злодеяние незнакомца. Где-то уже несколько раз безмолвно сгинули такие, как она.

Позже всё подтвердилось на встрече с исправником, где сначала потребовали подпись под небывальщиной, а затем, после ее возмущения, подпись под ненаписанным. Эти люди уже не раз творили злодеяния. И ладно бы над ней — ни матушка, ни сама Арина не думали, что удастся прожить долго с таким-то здоровьем… Но ведь душегубы уже не впервой… И, возможно, покушались не каких-то убогих или безродных, или почти опустившихся, как она. Что-то в этом осознании окончательно сломало всю картину мира.

Арина снова прислушалась, пытаясь расслышать шепот местных слуг в соседних комнатах и коридорах, но снова услышала только далекие совсем невнятные звуки кухни и хрустящее по снегу топанье “патруля” во дворе. Там была какая-то ложная тревога — искали якобы пробравшихся лазутчиков из слуг Никиты. Хотя те были либо дезинтегрированы, либо спрятаны.

Затем раздался новый хруст. Не с земли.

Переместившись к, забранному красивой вертикальной чугунной решеткой, окну комнаты, она пригляделась.

Отсюда — с третьего этажа — обзор был лучше, чем из прошлой чердачной комнаты, но все равно маловат. Всё перекрывали заснеженные ветви старого дуба. Но, судя по направленю звука, они и хрустели.

Спустя несколько секунд Арина чуть не ойкнула взволнованно. Именно среди этих ветвей, как оказалось, скрывался какой-то смутно знакомый парень с кошкой — ее кошкой. В вечерней тьме он то подслеповато вглядывался в окна, то оглядывался на двор, где шастал патруль с фонарями.

Кошка в несколько прыжков вдруг добралась до карниза окна и безмолвно зевнула. В свете ее фосфоресцирующих глаз парень, наконец, разглядел Арину и сам вытаращил глаза, как будто надеялся тоже испустить свет. Он увидел, что она скромно машет ему своими связанными руками.

Двух мнений быть не могло — сей незнакомец однозначно пришел в настоящий ужас от вида ее грустного положения.

Значит мир рухнул не полностью. Пока есть те, кто искренне ужасается беззаконию, а кошка не дезинтегрирована, мир рухнул не полностью.

Этот парень не был единицей со Станции, а обычным слугой, которого она уже недавно где-то мельком видела (хоть и с трудом выполнявшим сейчас акробатические задания на ветвях дуба). А кошка была той самой!

Какая-то неподобающая веселая взбаломошность начала подниматься в душе Арины.

Мир не рухнул. Даже кошка была целехонькой. Значит, рано было принимать свою неизбежную участь. Можно чуть-чуть посвоевольничать. Например, продолжить делать вид, что семья не обеднела до неприличной крайности… или…

Часть вторая: свои вещи. Глава 1.

Окончательное пробуждение наступило до первых петухов. До этого Арина просыпалась пару раз от ночных кошмаров о новом визите исправника и клеветников и от холода. На ночь переодеться было не во что, как нечем было и укрыться, да и новый визит этих бесчестных людей мог случиться в любой момент. Поэтому снимать даже обувь и перчатки Арина не решилась. Не хотелось выглядеть еще более жалко.

Самочувствие было соответствующе скверным. Помимо подступающего чувства жажды, всё тело час за часом наливалось болезненным томлением. Показалось, что еще несколько дней такого заточения и снова, как минимум, начнут воспаляться суставы. Правда, одновременно с этим теплилась иррациональная надежда на то, что небольшое улучшение здоровья, которое произошло от лечебных упражнений и практик на Станци, исчезнет не бесследно. Еще было тупое чувство голода — оно как будто тормозило неизбежный процесс воспаления и деградации. Но подобные ощущения вполне могли быть иллюзией. Иллюзией не было то, что напоить и накормить вечером никто не соизволил.

Она встрепенулась — раздался щелчок по стеклу окна. Кошка вернулась. Вчера Арина попыталась отправить это искусственное создание найти маменьку и передать, что с ней всё в порядке — никто не посягал на честь Арины, не пытался отравить или убить. До поры. Но “до поры” она не решилась передавать, чтобы не тревожить. Влияния матушки в столице было ничтожно (если не отрицательно. Пытаться с ее помощью ускорить правосудие или повлиять на вынесение справедливого вердикта, было не просто бесполезно, а вредно.

— Привет, — сказала она, подойдя к стеклам окна. Кошка (до сих пор безымянное существо) ждала снаружи, — весть получилось передать? Маменька в безопасности?

Кошка дважды отчетливо кивнула.

Превосходно.

Существо снова протянуло когти к стеклу и сделало жест лапками, явно намекая на прорезание отверстия. Но Арина вновь решительно отказалась, как ранее отказывалась от предложенного варианта побега. Прорежь животное лаз в наглухо заколоченных рамах, в комнате стало бы совсем невыносимо холодно. А уж факт ее собственного побег стал бы, наверняка, неоспоримым свидетельством вины во всех возможных проступках. Да и куда бежать?

— Спасибо… иди пока на крышу и заряжайся. Солнце когда-нибудь-то взойдет… — решила Арина, — или ты не так заряжаешься? Прости, что не узнала раньше. Плохая из меня хозяйка.

Кошка отрицательно покачала головой.

— Ты не от солнца заряжаешься? — догадалась Арина.

Снова отрицание.

Следующие часы прошли почему-то без особой тягостности. Даже наоборот. От отсутствия волнений, проистекавших в последние дни до похищения от переизбытка самого, что ни на есть светского общения (да и от отсутствия лечебных упражнений с Никитой), отсутствия бесконечных (хоть и удивительно завлекательных) занятий с гувернерами и гувернантками со Станции, отсутствия чтений на ночь, наступило какое-то приятное осоловение, как после крайне обильной праздничной трапезы. Хоть еды и питья снова никто не принес. Голод отчего-то начал стихать сам собой. А жажда превратилась в что-то странное — в призрачный солоноватый привкус во рту. Приятный, а не болезненно тревожащий.

Арина мирно лежала на рассохшемся пустом сундуке в углу комнаты и пыталась размышлять о будущем. Но собственные мысли таились. Они, будто пробравшиеся в чужое подворье воры, едва слышно перешептывались, боясь выдать себя и свою суть. На виду были лишь поддельные мыслишки, приличествующие благородной, но провинциальной деве, пришедшей покорять столицу — именно их подсовывала себе Арина все дни до похищения, чтобы не осрамиться в приличном обществе. Так усердно, что они до сих пор роились в сознании. К их содержанию приглядываться было лень.

Так спустился вечер.

А потом снова пришел сон.

И снова было готово наступить утро.

Мысли больше не пытались ощупать трагизм и надежды ближайшего будущего. Они больше даже не перешептывались, а ютились где-то в уголках сознания, боясь привлечь что-то опасное. Пересиливать это странное состояние желания не было. Или оно было, но тоже спряталось от греха подальше.

Такой странный внутренний баланс вдруг нарушился не соображением и не надеждой, а каким-то новым запахом. На сей раз он исходил не от тех, кто раз пять-шесть в сутки останавливался за дверью (и, видимо, подглядывал за происходившим в комнате). Арина открыла глаза и заметила два светлых бежевых цилиндра, появившихся совсем рядом — на сундуке, где она отдыхала. По размеру и форме — примерно как металлические банки с напитками в старых сериалях, которые отчего-то полюбила смотреть матушка. Но запах недвусмысленно намекал на то, что они не металлические, прямо-таки съедобные, как и на то, что они не были плодом современных земных поваров.

Арина переместила взгляд на окно, но кошки там не было.

Голод пока не приносил мучений. Есть всухомятку не хотелось — вдруг от того жажда разыгралась бы еще сильнее. К тому же, у нынешнего состояния был несомненный плюс в том, что нечем было наполнять нечищеный ночной горшок без крышки, и еще больше позориться, провоняв комнату еще сильнее. Но…

Взяв один из цилиндров, Арина надкусила краешек. Вкус оказался под стать запаху — слабый, нежный и не похожий ни на одно съедобное лакомство, но при том до одури приятный. А за внешней корочкой показалась сочная водянистая мякоть, полная свежести и услад.

Стараясь не оставлять крошек и капель, Арина позабыла остатки достоинства и умяла оба угощения хлюпая и давясь. Не хотелось думать о том, откуда они появились. Вдруг это именно те загадочные враги создателей Станции решили купить ее душу за прикорм? Никита вскользь обмолвился, что засёк семью Вереничиных, когда искал людей с нелегальными в его времени особенностями. Засек, благодаря некому сканеру, работающему на “проприетарных технологиях”, проанализировать и воспроизвести которые не могла даже сама Станция. Самым непонятным фактом в этом объяснении было “проприетарный”, особенно в связке со сверхчеловеческими мыслительными способностями Станции, которой, оказывается, что-то было не по силам. Ясно было только то, что в конце всех времен, Станции не были вершиной достижений, а патент на использование некоторых инструментов, вроде того сканера, распределялись совсем уж запредельными комиссиями или сущностями. У противников должно было иметься что-то не меньшее, а то и более невероятное.

Разузнать подробнее об устройстве мира и хронике апокалипсиса прямиком от очевидца чрезвычайно хотелось, но она прекрасно понимала, что это не то знание, которое следует иметь хоть кому-то. Ведь, по сути, это было знание о том, как привести мир к гибели.

Она провела пальцами по драгоценному металлическому ожерелью.

Возможно, было нечто пророческое в том, что в конце времен, вещи, подобные этому украшению, приобрели настолько большую ценность.

Хотя, что она знала? Мир, не ограниченный родной планетой человечества, не ограниченный урожаями, добытым углем и дровами (правда, всё так же ютившийся возле одной маленькой звезды). Каковы были помыслы и причуды тех, кто не был обделен силой и влиянием в том мире? Бесполезно о таком думать.

Особенно, когда следовало экономить собственные силы.

Арина закрыла глаза и снова провалилась в осоловелую дрёму.

Ближе к часам одиннадцати вечера она снова очнулась от того, что кто-то отпирал дверь.

В комнату молча ввалилось двое без мундиров и иных служебных отличий. Третий, стоявший в коридоре, лишь распорядился:

— В чувства приведите.

— Я не сплю… — отозвалась Арина, поднявшись с сундука.

Особой реакции не последовало — ее довольно учтиво препроводили в небольшой зал на том же этаже, где за большим столом с бумагами, несколькими блюдами, бутылками и фужерами, ожидал давешний исправник. Перед ней даже отодвинули стул, на который Арина и села.

— Значится так… — сказал исправник, не поздоровавшись и вновь не представившись, — известно ли вам о делах некого самозванца, назвавшегося Никитой Терентьевичем?

— Кое-что известно. Но далеко не всё, — честно ответила она.

— Ну так поведайте мне. Если поведаете, прошу откушать, — он обвел рукой стол, где располагалось две тарелочки с закусками, стакан, кувшин и лафетник, — а то, знаете ли, ваша мать, вместе с наследником вашего, так сказать, всё еще графского рода, была изловлена. Но, для чистоты делопроизводства, нужны и ваши слова, Арина Ильинична.

Ложь.

Братец был на Станции. Это Арина знала точно, как и то, что по-простому, в нынешнем режиме безопасности, Митю оттуда не выпустят. Если протокол потребовал от Никиты дезинтегрировать даже обычные тела, то кораблям и подавно не было позволено соваться на Землю. Конечно, оставалась возможность того, что Митя, узнав о беде, взял одно из судов на абордаж и ринулся поддержать маменьку. Ему отчего-то всегда нравились книги о пиратах. Любимые Ариной рыцарские романы, он всегда решительно отвергал для вечернего чтения. И отчего-то Митя чрезвычайно хорошо наловчился общаться со станционной техникой. Но вряд ли Никита позволил бы провернуть побег на полноценном корабле. Разве что, в небольшом неопасном челноке. К тому же, если братец заявился на корабле…

— Сударыня! — нехотя позвал исправник, — вы меня вообще слышите?

— Слышу ложь, — мрачно ответила Арина, — как вам не стыдно лгать, облачившись в государственный мундир?

— Ее вообще морили? — он едва слышно спросил одного из стоявших рядом.

— Ни росинки! — так же тихо ответствовал тот, — двое суток без капли…

— И ноги?

— И ноги.

Повисло молчание.

— Желаете воды? — наполнив стакан и поиграв скулами, предложил исправник, — вы что-то бледно выглядете.

— Благодарю, не нужно, — чуть хрипло отказалась Арина. Она поняла. Эти люди были абсолютно бесчестны. Они не пытались докопаться до истины. С них бы сталось и подмешать что-то даже в воду предложенную! Потому соглашаться не следовало.

Всюду здесь в столице и пригородах царила бесчестность. Если вокруг поместья царила привычная сельская грязь и чванство более состоятельных соседей, то здесь и взгляд кинуть было некуда, чтобы не наткнуться на…

— А стоило бы, — хмыкнул исправник, прерывая ее медленные мысли, — в твоем деле сегодня нежданно проявилась новая фигура. Вяземский младший, тот самый, который прилюдно выказывал вам знаки внимания, никак не соответствующие вашему положению и репутации. Мне доподлинно известно, что он прикупил услуги настоящей разбойничьей шайки, дабы совершить налет на этот дом. Все, чтобы вырвать вас из рук правосудия и помешать расследованиям о самозванце, именующего себя Никиткой. Коий, в сговоре с вашим семейством, вершил свои незаконные дела. А то и с твоего ведома. Тут тебе не оправдаться.

— Мне об этом ничего не известно, — ответила Арина.

Она коротко обвела взглядом присутствующих. Ответов на их лицах не было.

Только бы не взволновалась маменька и не навредила своему здоровью, если узнает о ее печальном положении. Правда-то всегда вскроется, но могли пойти слухи. Подлецы могли их запросто распустить.

И что делать с Васей? Практически незнакомый молодой человек, сначала показавшийся назойливым и наглым, как оказалось, даже решился запятнать свою честь, связавшись с преступниками, чтобы вызволить ее отсюда, наняв нечистых на руку людей. Если бы связался не с преступниками, такой жест был бы даже романтичным.

С другой стороны, положение Васи в семье, кажется, уже было на грани отлучения — так что он, наверняка, не мог призвать на правое дело людей из охраны великого князя…

С третьей стороны, похитившие ее мерзавцы могли солгать и про Васю.

Поднапрягшись, Арина сумела придумать два плана — найти кошку и потребовать от той, чтобы нацарапала инструкцию, как не увязнуть в ловушке, в которую она попала. Второй план заключался в ее музыкальных номерах. Она дала уже несколько выступлений, где имела какой-никакой успех перед почтенными людьми. Полноценными связями это нельзя было назвать, но попытаться обратиться к авторитету слушателей она могла. Собственно, за этим Никита и способствовал представлениям — чтобы Арина перестала быть никем и ничем в свете, и кто-то из услышавших ее музыкальные номера, мог бы снизойти до милости к ней.

Пока она размышляла, к исправнику внезапно подскочил бедно одетый парень и что-то шепнул на ухо.

— О, скор наш бедолага, — кивнул исправник усмехнувшись, — отведите ее. Через четверть часа заявятся.

— Постойте! — довольно громко прервала Арина, — многие уважаемые господа и дамы ждут моих новых выступлений! Вам не удастся удерживать меня вечно!

— Выступлений? С каких-сяких пор певички из глухомани стали ценным товаром? — изумился исправник, — как есть, господа польстились на щедроты адвертисмента от никитиного купеческого рыла. А он, как есть, сбежал.

Арина поникла.

Ну да. Проложил путь в столицу, да сразу в усадьбу великого князя, вряд ли ее талант, которого никто ранее не замечал. Наверняка, истинной причиной были щедрые подарки Никиты, которые он мог тайно раздавать, чтобы привлечь интерес почтенной публики. Так и не заведя знакомств, она могла претендовать лишь на роль “повода” к щедрым подаркам. Подобные вещи не афишируются, но раз даже ей он подарил колье, цену которому не могли назвать даже в его эпоху, то уж для влиятельных господ…

Думалось с трудом.

Кто-то довольно неуважительно поднял ее со стула и потребовал идти рядом, при этом почти поволок.

— Не извольте переживать, сударыня. Шанс еще разок попробовать себя в сценической карьере вам скоро предоставят. Настоящий Мэтр, а не какой-то ушлый купец, — насмешливо кинул ей вслед исправник.

К сожалению, в этот раз ее повели не в комнату с окнами, где возможно было звать кошку, а куда-то в подпол.

В свете масляной лампы она заметила кого-то лежавшего в углу. Видно было неважно, но на нем было ладное европейское платье. В груди защемило. Вдруг то была одна из единиц с несработавшей дезинтеграцией.

По счастью, ее пихнули на пол рядом и просто заперли дверь, погрузив комнату во тьму. Вновь связывать руки не стали.

В груди защемило больнее. В один миг ярчайшая картина опасности сложилась в сознании заново — в любой миг эту единицу могли найти (тем более, выключенную), снять, как на волшебный мгновенный дагерротип весь внутренний мир единицы, включая данные о Станции, и разверзнется конфликт… Никита упоминал об этом вскользь. Но Арина видела не одного и не двух отцовских сослуживцев, которые упоминали вскользь и даже бахвалились о “незначительных” превратностях служивой судьбы, от которых они позже отдавали Богу душу.

Как только шаги удалились, она нашарила в темноте тело и начала ощупывать единицу на предмет определения уровня оставшейся энергии и коммуникационных модулей. Если эта единица была на каком-то особом задании в режиме полной автономии, то могла и пропустить сигнал тревоги. Ужас и слабость заставляли руки деревенеть. Ладно бы, только ей не суждено было выйти живой из этого подвала. Но если здесь осталась настоящая, пусть и сломавшаяся, единица, не последовавшая обязательному протоколу, потенциальная опасность грозила всему живому. Вообще всей ничем не защищенной Земле. Следовало как можно скорее заставить перезапустить эту единицу, чтобы она изничтожилась и не послужила поводом к преждевременному апокалипсису.

Арина шарила и шарила, позабыв о времени, но так и не могла найти ничего. Видимо, это была секретная единица из легендарной запрещенной двести семидесятой серии. По рассказам, таких даже во времена Никиты мало кто и что могло отличить от людей. Чего уж говорить о ее дилетантском осмотре, к тому же в темноте холодного погреба.

Спустя неизвестное, но достаточно долгое время, ее снова потревожили — отперли дверь и сперва вошло двое. По счастью, у одного в руке была новая лампа, чуть ярче. Вторым опять оказался исправник:

— Вот. Всё, как расписал Мэтр, сударыня, — сказал он, кивая на сломанного двести семидесятого, — прошу к твоему последнему выступлению. Этот приказчик совсем зарвался, поэтому тебе дана честь упокоить его вашим выступлением. Подержи-к ее.

Рослый слуга с лампой подошел сбоку и обхватил ее рукой.

— Адвертисменты Никиты, видать, действительно всколыхнули интерес влиятельной публики, — продолжил исправник и указал на двести семидесятого, — но какая незадача: фиглярствующая певичка сбежала от Никиты вот с этим вот негодяем, хотя только что приняла предложение Василия Ивановича. От такого поворота отпрыск Вяземских впал в неистовство, собрал всякий сброд и пошел за тобой. Затем бессудно убил этого негодяя…

Исправник пнул тело.

Только сейчас Арина поняла, что он описывает подложную историю обвинений, которые будут предъявлены ей и Васе…

— А затем, — продолжил он и достал красивый длинный кинжал, — знаешь ли, ты зря решила угрожать мне своими музыкальными знакомствами. Это внимание, и правда, может помешать Мэтру. Но, на твою беду, есть очень простой способ очень быстренько завершить эту, так называемую, “карьеру”.

Он коснулся острием ее щеки:

— Не дергайся, выйдет рвано, — ухмыльнулся он.

На удивление острый кончик кинжала прошел до края губ, оставляя очень горячее ощущение, а затем дернулся вверх, чуть распоров ноздрю. Позади исправника вдруг раздался скулеж, полный отчаяния, и Арина только заметила избитого, едва живого Васю. Он едва был в сознании.

Арина перевела взгляд на исправника.

Главный ответ не был получен — это тело — двести семидесятая единица или, и впрямь, убиенный мерзавцами незнакомый приказчик?

Кровь стекала по щеке к подбородку и губам.

— Не то, чтоб мне надобно было оборвать твою карьеру. Тебя ведь все равно вместе с новым любовником в “порыве ревности” умертвит наш сумасбродный Василий Иванович, а затем сам застрелится. Просто хочется посмотреть на твое отчаяние — оно ведь бывает самым разным. Мое дело маленькое, — как будто извиняясь, произнес он, — потому только подобным побаловать себя и могу. Кстати, чтобы замять сей эксцесс, достопочтимый папаша Василия Ивановича обратится именно к Мэтру. Вот как нынче делаются дела, деревенская выскочка.

— К… как долго… вы знали двести… — проговорила Арина, — то есть, этого мертвого приказчика.

— Лет семь? Странный вопрос.

Леденящий ужас начал неуверенно отступать. Семь лет назад папенька — Илья Вереничин — был еще жив. А Никита всё сокрушался, что прибыл сюда после его кончины.

— Святые угодники, — выдохнула Арина и попыталась перекреститься, — то есть он просто мертвый человек?

— Туго ж ты, певичка, соображаешь. Мертвый, мертвый, — подтвердил исправник.

— Мир праху его… мир праху его. Мир праху его. Да упокоится душа убиенного… раба Твоего…

То ли кровь, попавшая на губы, то ли осознание того, что это не неисправная единица, которую мог обнаружить неприятель Станций… Словом, что-то пьянило.

— Каково тебе теперь жить, зная, что больше не взойти на сцену, — он снова ткнул кинжалом в щеку, — даже если убежишь?

Мысли замельтешили, приближая и удаляя разные аспекты случившегося.

…на первых занятиях с Никитой она однажды случайно едва не выколола себе глаз собственной же дагой и от того сильно перепугалась. Но в следующую долю минуты подоспели единицы с лечебными компрессами. А теперь, когда путь обратно на Станцию был закрыт на неопределенно долгий срок, никто не излечит порез. Однако… если подумать… так было даже лучше.

— Почему? — спросила Арина, стараясь не двигать левой жгущейся половиной лица, — пусть публика лучше смотрит на шрам, чем на мое ущербное тело…

Вася силился что-то сказать, но только болезненно кряхтел в недружественных объятьях слуги. К слову, очень кряжестого слуги в старом зипуне. Откуда-то она помнила, что в кулачной простонародной борьбе вес противника играет чуть ли не решающую роль. Но менее обидно от этого не стало. В подвале не присутствовало никого, кто мог бы переломить ситуацию и принести справедливость. Ее использовали, как повод. Благородный порыв Васи использовали, как повод. Этот нечестивый сброд можно было клясть последними словами, но сути дела бы это не изменило — они слишком хорошо ориентировались в столичных делах, так что могли обернуть любое поползновение в свою пользу.

И с чего только показалось, что столичный дебют завершится успехом? Правильно маменька сидела безвылазно в остатках усадьбы. В столице у всех всё досконально просчитано…

Арина посмотрела на руку, сжимающую вновь приближающийся кинжал.

…или не всё?

Она удивилась. Видимо, из-за эмоций не получилось заметить этого раньше — злодей вовсе не держал рукоять.

Действительно не держал.

[Где-то с полсотни раз в первые дни, Никита просил относиться ее серьезнее и держать рукоять рукой, а затем ощущение в ладони и пальцах исчезало, а рапира вылетала от удара прочь. Сперва она пыталась сжимать рукоять изо всех сил, но от этого только страдала скорость и маневренность. Но потом поняла, что дело в другом — все равно, что пытаться сжать писчее перо крепче, чтобы записанное распоряжение было лучше выполнено и не сломалось о чужие письменные требования — вместо этого всего-то и нужно было, что держать рукоять так, чтобы она оставалась в руке, а не надеяться на то, что она выпишет все фантазии именно так, как хочется. Нужно было просто согласиться с тем, что существуют ситуации, где выпад уже предугадан и любые попытки его завершить просто лишат тебя самого орудия выпада.]

— Что застыла, как соляной столб? Ты у нас певичка? — спросил он, — всегда интересно было. Горланить с отрезанным языком — горланят. А вот петь получится? Если получится, мож отпущу.

Судя по звукам, Вася получил новый удар, из-за своего нового поползновения. Пальцы исправника скользнули по ее губам, а затем открыли рот, выискивая язык.

Ошибка могла стоить жизни или еще большей калечности, но Арина решилась, и с хрустом стиснула зубы, одновременно дернув свободной рукой вперед к кинжалу. Ощущения показались какими-то сюрреалистическими — исправник даже не пытался держать рукоять, оказавшуюся спустя долю секунды в ее руке. Стараясь не терять ни крупицы времени, она сделала несколько пробных движений наугад, к точкам, считавшимся в дружеских поединках “выигрышными”, но не опасными — и в служке, державшем ее, что почему-то широко беззвучно открывал рот, и, собственно, в исправнике. Кинжал был отвратителен во всех аспектах — излишне тяжелый, не такой маневренный и нерушимый, как дага, с чуток вихляющейся, слишком толстой рукоятью, обернутой совершенно не цепким материалом, с балансом слишком смещенным к лезвию — только скот колоть — за первые же полторы секунды владения подобным изделием, Арину прошибло волной отвращения.

Но давать волю чувствам было рано — оба ударенных могли не засчитать ее суматошные выпады, а ведь оставался третий — толстенный здоровяк, приволокший Васю.

— Я тута… — вдруг сказал он подняв руку.

Видимо, без труда понял, что Арина была не в лучшем состоянии. Что-то мешалось во рту, и пришлось сглотнуть. Но от этого стало только хуже. Как будто твердые пахучие комки были ядовитыми.

— По наёму я! — гаркнул толстяк, поднимая и вторую руку, от чего избитый Вася почти сполз на пол.

От пережитого напряжения или проглоченного (о последнем вообще не хотелось вспоминать), Арину чуть не стошнило.

— Уйти бы мне… — проговорила она, сдержав рвотный позыв, — с князем Вяземским.

После этих слов толстяк в ужасе выпучил глаза и схватил лампу:

— К-как изволите!

Он снова приобнял Васю, но уже без угрозы, и резво потащил к лестнице наверх, часто оглядываясь и бормоча что-то. Арина, кажется, разгадала внезапно изменившиеся приоритеты этого наймита. “Мэтр” задумал выставить всё так, что нанятые Васей душегубы не сговорились по цене или чём-то подобном, после чего все участники оказались бы либо мертвы, либо на висилице. Похоже, до толстяка это также дошло.

Все, кто, с легкой руки Никиты, потенциально могли обладать знаниями о процессах разбазаривания дядюшкиного капитала должны были замолчать навсегда, желательно, опозорив себя.

— Сейчас, барыня, разведаю путь… — шепча, толстяк прислонил Васю к стене и поглядел в замочную скважину двери, — обождите здесь!

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В голове Арины было как-то туманно. Немного заброшенное убранство дома как будто превращалось во что-то незнакомое. Хотя виной тому могло быть то, что лунный свет едва-едва просачивался сюда из оконца наверху. Зато запахи и остаточное тепло, ходивших неподалеку людей были стали различимы как никогда явственно. Видимо, от голода.

— Василий Иванович, вы можете идти? — тихо спросила она и указала на узкую деревянную лестницу, — идемте наверх.

Поверить преступнику Арина не могла. Даже если тот не солгал, оставшиеся в подвале очень скоро настигли бы их, ведь она сумела нанести лишь несколько небольших уколов.

— Бросайте меня, дива, — выдавил Вася, но всё же, спотыкаясь, и наваливаясь на ее плечо и поплелся к лестнице. А затем, сдавливая стоны, взобрался-таки до первого, а затем второго этажа. Арина болезненно морщилась, слушая, как что-то очень неправильно булькает в его животе — что-то сильно отбили внутри.

Приоткрыв окно, оглядевшись снаружи и внутри, она нашла дверь с черной стороны дома и вышла в коридор одна. Память не подвела — именно тут была комната, где у нее отобрали кошелечек и переговорник, выглядевший серебряным. Оставили только колье. Комната не пустовала. Под дверью была видна полоска света. Медленно повернув ручку, Арина впархнула внутрь и тут же закрыла глаза, чтобы не отвыкнуть от темноты — интерьер, хоть и выглядел теперь чуждо, никак не поменялся с последнего визита. Взмахнув кинжалом, она срубила обе свечи подсвечника на столе, а затем схватила кочергу возле потухшего камина. И чуть было не запустила прямиком в то место, где мигом ранее заметила мужчину в тулупе и шале. Стоял он спиной, роясь в шкафу.

Как и при первом посещении, окна комнаты были наглухо зашторены, так что не видно было практически ничего.

— Свят-свят, что за проделки нечистого? — проговорил мужик.

Арина сама собой приблизилась к звуку голоса. Это было странно. Ни Никита, ни кто иной со Станции не учил такому. Да и какому? Зачем вдруг захотелось оказаться ближе?

— Я пришла забрать своё, — тихо произнесла она, постаравшись изменить голос так, чтобы в нем не читалось ни страха, ни угрозы, никаких чувств. И чтобы точно не было понятно, что это всего лишь узница, — тридцать пять рублей серебром и…

Раздался неровный топот, и мужик, тихо причитая, переместился в другой конец кабинета, попутно задев еще и конторку и чуть не свалившись. Арина была там же:

— Где моё серебро? — повторила она совсем близко и услышала, как он лезет куда-то… куда-то за пазуху. По движению воздуха изо рта (с запахом браги и чеснока) и по звуку было понятно, как расположен его череп, где именно ближайший к кочерге висок. Всё остальное всё больше заполнял туман. Кочерга дернулась, остановив его руку. Еще не хватало, чтобы он достал пистоль. Вернее, не пистоль, а, скорее, нож или удавку — запаха пороха не было.

— Х-хладная… ж… жесткая рука… — пролепелал он отпрянув, — умертвие… умертвие восставшее… молю, позволь напоследок к крестику нательному прикоснуться. За душу свою грешную помолиться. Забери все деньги, только позволь.

Распознав позвякивание пухлого кошеля, Арина молча приняла его. Ответить она не могла — развеивать заблуждение, что это не кто-то из замученных здесь пришел по его душу, было бы по чести. Но, с другой стороны, сей преступник искренне пожелал помолиться о своем спасении. Препятствовать такому было бы, наверное, более неправильно.

В любом случае, времени было в обрез. Искать переговорник времени тоже не оставалось. Выскользнув из комнаты, Арина быстро вернулась на черную половину. Васе, по счастью, не стало хуже — он взирал на кошку, сидевшую на подоконнике открытого оконца. А рядом с ней два уже знакомых светлых цилиндра. От предвкушения ощущения их сочной мякоти, она чуть не запищала, но сумела сдержать себя в рамках приличий и тихо подошла ближе.

— Положите к себе, — попросила она, протягивая кошель едва стоящему на ногах Васе, а затем обернулась к кошке и собралась с духом, — у тебя ведь есть обезболивающее и всё прочее?

Кошка облизнула малюсенькие клыки. Ответ был положительным. Только вот… хотя, это только Арина слышала сказки про вампиров, у Васи от подобного метода инъекций не могло возникнуть лишних страхов и ассоциаций. Но без медикаментов он вряд ли смог бы совершить побег. Бросать его здесь было не просто бесчестно. Он знал столицу, имел какой-никакой вес и был свидетелем случившегося беззакония.

Решать надо было немедленно — на первом этаже начались какие-то движения.

— Протяните ей свое запястье, — попросила она Васю.

С секунду помедлив, он протянул руку и кошка вцепилась зубами. Он вздрогнул, но послушно подождал, пока не отпустят.

— Я не ошиблась, в снег внизу можно спрыгнуть? — спросила Арина. Отцепившись от запястья, кошка приняла неуверенный вид.

— Прыгаем, — Арина подала ему руку и вскарабкалась на подоконник.

— Простите, — сказала она, крепко обхватив Васю, когда тот последовал ее примеру, и сорвавшись в сугробы внизу.

Расчет вышел неверным. Адская боль пронзила и так отбитую лодыжку, когда они врезались в снег. Но рисковать было нельзя — случись у княжеского наследника прободение от еще одного сильного удара, она бы не только стала бы фактически виновницей его скорой и мучительной смерти, но и...

— С… вами… всё хорошо, о дива? — выдавил он, помогая вылезти из сугроба.

— С этой стороны дома какая-то не работающая мастерская… подворье, — прошипела Арина, стараясь не наступать на левую ногу, — нам нужно поймать извозчика… Буду признательна вашей помощи?

— После того, что… — он отдернул руку, которую было бессознательно потянул к ее лицу, — не сомневайтесь!

Хромая, они поплелись к воротам.

Арина вгрызалась в искусственный провиант, позабыв о приличиях.

Жажда и слабость, как по волшебству, сдавали свои позиции. Но туман в голове багровел и становился всё более густым, как будто злился на то, что Арина уходит из дома. Если сравнивать… Наверное, так ощущает себя рыба, выбросившаяся на берег из заводи, кишащей хищниками. Вместе с этим прорезалось чувство голода, но одновременно жуткая тошнота. Если бы не нежный вкус провианта, желудок бы точно вывернуло наизнанку.

Вася поднял засов и даже смог чуть-чуть сдвинуть одну из створок ворот, увязших в нечищеном снегу. Позади (пока еще внутри дома) раздались едва слышные грозные крикливые команды.

Спустя еще минут десять спешного ковыляния по ночным пустым улочкам этого пригорода, Вася вдруг остановился и начал стягивать с себя камзол:

— Покорнейше прошу простить, что сразу не вспомнил, дива! Для мира будет чудовищной потерей, если вы застудите себе горло. Сообразил только когда разглядел ваши посиневшие губы, — проговорил он, дрожа от мороза.

— Не стоит. Лучше скажите, вы точно знаете куда идти? Возможна погоня, — сказала Арина. Холод был, и правда, собачий. Справляться с ним на голодный желудок было тяжеловато. Но Васе было до нельзя худо, даже после кошачьей помощи.

— Да. Мне, право…

— Тогда вперед. Вверяюсь вам. Я практически ничего не знаю о здешних местах, — поторопила Арина.

От этих слов он посмотрел крайне странно, но пустился дальше по улочке.

— Прошка! — позвал он спустя пару минут.

— Вот я, вашество! — откликнулся кто-то, — что вас так долго не было, неужто Немзырь сплошал?

— Все “сплошали”! Где возок? — грозно спросил Вася.

— Тута, вашество, но извольте за дровню перелезть.

Арина, наконец, разглядела в лунном свете парнишку. Это был тот самый, кого она увидела недавно на ветвях дерева рядом со своим окном.

— Денщиком мне его приписали нынешним летом, дива, — объяснился Вася, — на учениях мне прислуживал. Сметной и верный малец, хоть и из…

Он запнулся.

От таких признаний настроение Арины стало еще хуже — опальному княжескому отпрыску с сомнительной репутацией навязали кого-то еще более сомнительного во служение. К тому же, для военных учений, куда молодым обычную дворню было брать зазорно. Все равно, что брать нянек…

Перебравшись через горку деревянного мусора, Арина всё же оценила сметливость парнишки. Мусор сложили сюда от снесенного сгнившего деревянного дома или пакгауза. В снегу вокруг было столько следов от тех, кто за день и вечер растаскивал что-либо, годившегося для отопления, что разглядеть нужные следы было попросту невозможно.

— Пожалуйте, баре! — попросил он, указывая на наглухо затянутый рогожей возок с мерзнувшей кобылкой позади этой помойки. Непойми откуда взявшаяся кошка прыгнула рядом и одобрительно мяукнула. Прошка смерил ее взглядом и тайком перекрестился.

Оказавшись внутри саней, Вася почти рухнул на скамью, укрылся пледом, и некоторое время молчал, сидя обхватив живот и никак больше не реагируя ни на что вокруг.

Как только полог захлопнулся, Прошка погнал лошадь.

— Вы расскажете мне… куда мы едем? — решила спросить Арина.

— Когда раздумывал… что меня исключат из рода, разузнал кое-что… — туманно ответил он, — только вот тати деньги и печатку мою отобрали… Простите, дива, пока думаю, как быть. Кстати! Как вам удалось?...

Он встрепенулся и нащупал кошель.

— Я попросила вернуть мои средства. Мне вернули… — попыталась объяснить его появление Арина.

— Мне… очень неловко это спрашивать, — после паузы произнес он, — но ответьте честно. Клянусь, я сохраню вашу тайну, какой бы она ни была. Но ответьте честно.

Арина мысленно приготовилась. Что бы он ни спросил, это касалось Никиты. Но о его прошлом она знала слишком мало. А то, что знала, рассказать было совершенно невозможно. Таких слов попросту еще не существовало. Как рассказать о Станции и предтечах ее появления?

— Я постараюсь ответить, — только и смогла произнести Арина.

— Вы — ведьма?

— Что? — удивилась она, — почему…?

— У вас есть зачарованное животное, — с кривой скептической улыбкой он скосил взгляд на кошку, — я и сам понимаю, что, как просвещенный человек, не должен произносить такие дикарские средневековые вещи. Потому и принес извинения заранее и поклялся. Вы… на моих глазах отобрали кинжал у троекратно более сильного противника, как будто тот его и не держал в руке. Поверьте, я неплохо фехтую и знаю, что подобное попросту невозможно. Вы заявили, что попросили вернуть ваши средства и вам… отчего-то их отдали. Те, кто не постеснялись ограбить даже… пусть у меня уже и дурная репутация, но всё же я Вяземский… меня ограбили, а вам — отдали. Как это объяснить? Как объяснить то, что от укуса вашего зачарованного животного боль в моем теле притупилась, согласно вашему приказу. При том я не ощутил никакой пыльной мерзости опийнойного отупения. Мой рацио требует ответа.

Арина потеряла дар речи. Слишком много вопросов. Всех ответов не было и у нее самой.

— Понимаю, вы не можете открыться случайному знакомому… — произнес он, — ваши тайны слишком невероятны… к тому же, я — ваш должник, хоть и пришел спасать вас. Но вышло всё наоборот.

— Я отвечу, как смогу, — проговорила Арина, — если вы сохраните это в тайне.

— Я уже пообещал, дива. Христом Богом. Иль даже если вы веруете в иного бога, то эта ваша тайна уйдет со мной в могилу.

— Сперва хочу сказать, что кошка моя не зачарована. Кажется. И не животное сие создание, насколько могу знать. Это искусственно созданный подарок от Никиты, выглядящий, как кошка. Кстати, имени подарку почему-то до сих пор придумать я не смогла, — вздохнув, ответила Арина, — а что насчет денег… Их я настоятельно попросила вернуть. Мне отдали чужой кошель, а не мой, но протестовать я не решилась.

Опасения Васи были понятны. Раз некто устроил театральную постановку, сильно отлупив достойного дворянина и напугав его скорой бесславной смертью, то нельзя было исключать, что “диву” представили ему не просто так, а чтобы втереться в доверие и затем сплотить его союз с “дивой” чудесным избавлением, не забыв дать через нее денег на дорогу, чтобы, случись чего, не замерзли ночью насмерть.

Арина чувствовала, что он до сих пор не мог поверить, что его, далеко не последнего человека, могут просто избить и убить. Пока его хватали и избивали, он, наверняка, изо всех сил мысленно или подсознательно пытался найти рациональные причины к тому, что это не кончится позорной смертью. Почему-то это было заметно.

Почему? На этот вопрос пока можно было не силиться искать ответ.

Произошедшее в доме похитителей было театральным актом. Сам Вася просто бегал по сцене без сил положить этому конец, а Мэтр вплел его в постановку.

В чем-то схожие опасения были и у нее самой но уже по поводу Никиты — то, что произошло в “бухгалтерской” комнате, сильно изменило понимание прошлых событий.

Раньше казалось, что Никита проводил разминки исключительно ради того, чтобы привести суставы и прочее в теле Арины в нормальное состояние. После множества “дружеских поединков”, здоровье действительно мало по малу выправлялось, хоть общее состояние было еще неизмеримо далеко от идеала. Но дело было явно не только в этом.

Рапира.

Почему Никита выбрал именно рапиру, а не какой-то иной инструмент? Конечно, после объяснений и практики, Арина сама прониклась красотой этого уже давно устаревшего орудия. Оно было чуть ли ни самым сложным в освоении среди аналогов, но при этом оно всегда обещало преимущество против любого другого, если выучиться на совесть.

Больший вес и жесткость (в отличие от шпаги и шашки), которыми, при умении, можно отразить хоть дубину, хоть копье. Фигурная гарда, которой можно запутать любое парирование. Опять же, сугубо при умении…

В современной схватке, в век пороха, такое уже редко и не нужно. Чего уж говорить о далеком будущем времени.

Да и Никита всегда подчеркивал, что дружеские поединки — не настоящее фехтование. К тому же, ни матушку, ни брата он не просил учиться подобному. Но почему? Не ради смеха и шутки ведь — он искренне старался… Заставил искренне прочувствовать старинный, почти вышедший из обихода предмет.

Почему?

Ответов снова пока не было.

Вернее, частично было понятно — Митя возился со станционной техникой и не имел свободного времени, а заставлять прыгать матушку в ее преклонном возрасте Никите было неприлично. Или нет? Матушка не афишировала то, чем занимается с единицами Станции. Но, судя по ее благостности, ничего плохого он ей не навязал… А Митя?

— На… остальные вопросы, — продолжила Арина, — я пока не могу ответить… Потому как не знаю. Могу сказать одно. Не ведьма я.

— Зна… чит, и шрам этот чудовищный на вашем нежном лице вам не удастся исцелить? — поникнув, почему-то спросил Вася.

Арина не была уверена, что правильно понимает его отношение, но одно она видела точно — за всё проведенное рядом время, флирта в них почти не было. Удивление провинциальной диковинкой, приятное желание патронажа.

В данный момент — желание показать, как ему всё нипочем, что даже будучи избит, он может продолжать непринужденную беседу.

Можно было попробовать открыться и сказать честно:

— Простите, что вам приходится смотреть на такое. Но, как и говорила, лучше уж на шрам, чем… — она поправила юбку, чтобы та совершенно точно скрыла пульсирующую болью левую ногу, — но если Никита когда-нибудь вернется, то сразу же попрошу его слуг залечить.

Он простер руки, отлепив их от живота:

— Если вам нужно поплакать о вашем обезо… раненном лице, я готов вас утешить. Позвольте прижать вас к сердцу, где пролег еще более чудовищный шрам!

Обида.

— Пожалуйста, лучше пересчитайте деньги, которые я вам вверила, — невольно отстранилась она, — и подумайте о том, как лучше ими распорядиться.

Обида.

До сих пор жегшее ощущение в щеке и носу было неприятно, но с ним открывалась какая-то новая, более легкая и понятная страница в жизни… Ведь если единицы и брат не смогут вернуться на Землю, никто не исцелит шрам, никто не займет место Никиты. С этой возможностью следовало просто свыкнуться, отринув надежды. К тому же, Арина, в любом случае, не могла бы претендовать на выгодное замужество. Зато со шрамом могло стать так, что брезгливо-сердобольные взгляды, которые она чувствовала всю сознательную жизнь, перестанут скользить по ее телу, раз появилось такое более обыденное и заметное уродство. Без денег мецената завести связи (тем более, в столице) теперь было попросту невозможно. С этими фактами тоже следовало просто свыкнуться. А не растягивать утрату лица, бывшего раньше сравнительно милым.

Сустав лодыжки тоже продолжал пульсировать болью и, кажется, опухал. Он, как и всё тело, продолжал напоминать, что путь до полного выздоровления пройден от силы на десятую часть.

С этим тоже следовало просто свыкнуться, потому что именно так и обстояли дела.

Но почему же тогда предложение Васи утешить так обидело? Ведь дела обстояли плохо. И утешения хотелось. И предложил он без фальши.

— Сейчас я только на вас и могу рассчитывать, — нарушила она молчание извиняющимся тоном, в тот момент, когда, Вася, вроде бы тоже, выплыл из новых раздумий, — эти деньги — все средства, какие у меня сейчас есть, а ведь мне срочно надо найти маменьку. Наверное… Простите, если повела себя грубо.

— Не стоит, дива, — покачал он головой, — я ведь даже еще не поблагодарил вас за спасение. Это я повел себя, как безродная свинья.

Значит, он сначала посчитал, что это она повела себя как безродная свинья? — потупила она взор. Еще бы — всучила деньги, как собственному приказчику, какового у нее никогда даже и не было, и наказала тратить с умом.

— Мне не светит долгая жизнь, — торжественно продолжил он, — но обещаю, что отплачу за вашу самоотверженность по высшему разряду, чего бы мне это ни стоило! И прославлю память вашего достойного батюшки!

Арина дважды мысленно болезненно скривилась. Что Никита, что этот — при смерти. Как на роду написано, что судьба только с полумертвыми благодетелями сводила. И, наверняка, как и Никиту, этого отпрыска великого князя вскоре тоже унесет прочь водоворот сил, которому ей нечего возразить и противопоставить.

И каким будет следующий благодетель? Когда, глядишь, придется просить милостыню на паперти. Пьющий шарманщик? Которого вскоре переманит бродячий цирк.

Арина вздохнула.

— Должно быть, мой вопрос про ведьмовство оскорбил вас, но молю, скажите мне… — снова спросил Вася, но прервал сам себя, — хотя, нет. Вы сказали, что “вам нужно найти маменьку”? Но разве она не снимает комнаты в Империалитете? И, прошу меня извинить, что ранее поручил разузнать о вашей подноготной… У вас ведь есть младший брат. Он гостит там же?

— По независящим от него обстоятельствам, Никита был вынужден спешно “бежать”, — ответила она размеренным тоном, — когда до моей матушки дойдут или, вернее, дошли эти вести, она непременно бы собралась домой. Ведь мы потеряли защиту Никиты. Последствия отсутствия защиты вы уже…

Арина скромно кивнула на него.

— А не лучше ли было остаться в отеле и подать ходатайства, раз уж выпала удача посетить столицу? — удивился он.

— У матушки не осталось связей. И совсем немного денег с собой. А без них… Да… Матушка вряд ли хоть как-то защитит усадьбу и двоих дворовых… Да, у нас всего лишь две души на всё хозяйство. Но она обязательно попытается, раз получила от меня весть, что со мной всё в порядке. Потому я уверена, что она сразу отправится назад, — грустно ответила она, — хотелось бы разыскать ее по дороге, если это возможно…

Глава 2.

Примерно в сорока световых минутах. Станция.

Я рвал и метал. Мысленно. Вернее, чувственно. Мысленно-то я понимал, что “ты сам этого хотел, Жорж Данден” — наследник смылся в направлении потенциальной катастрофы, а я не мог ничего этому противопоставить. И ладно бы парнишка просто проложил кратчайшую орбиту к Земле. Мелкий разогнал полностью гражданскую лодчонку (лишенную самой базовой защиты), несколько раз прыгнув к границе сферы гравитационного влияния Юпитера и несколько раз, на полном ускорении сверзился чуть ли не до границы экзосферы газового гиганта.

Кстати, как? Генераторам должно было поплохеть уже на втором скачке ведь?

Да, я хотел именно этого — не оставить то, что мне дорого, первой попавшейся горстке существ одного с собой вида — хомо сапиенсам. А тем, кто, во-первых, не загнется без имплантов. И тем, кто достаточно юн, чтобы можно было вдолбить обучающий материал без пересборки и значительного вреда изначальным личностям. И тем, у кого есть достаточно силы воли и устремленности.

И вот Митя показал, что подошел по критериям — рванул от меня на помощь к настоящим членам своего недосемейства, оказавшихся, как назло, в самой щекотливой ситуации. Опять же, благодаря моему “гению”! Отчистить их репутацию и земное наследство я, блин, пожелал, чтоб меньше шансов было, что Вереничины залягут в берлоге Станции с концами…

Стоило ли внять единицам Станции и повременить с практическим обучением пилотирования и орбитальных маневров? Тоже нет. Во-первых, резолюцию “повременить навсегда” после моего конца, Станция могла наложить даже при полном соблюдении моей последней воли. Да и не великая наука это. В нынешнем времени — на заре технологической революции — интерфейсы управления создавались не UX-инженерами, бихевиористами и тому подобными. Чтобы летать на первых самолетах, долгими годами изучали управление, вместо того, чтобы учиться собственно летать, насколько я помню. В третьих, Митя — дитя своего дремучего времени. У него полностью отсутствует боязнь “призрака машины” — подсознательная боязнь, что аппарат, которым управляешь, станет большей частью тебя, чем ты сам, если слишком открыться.

По всему выходило, что именно так и должен был вести себя малолетний наследник, а попытки заточить его до выяснения — ошибка. Но внутренне я рвал и метал.

— Что с анализом неприятеля и контактом? — спросил я.

— Нет новых сведений, — сказал временный секретарь, — контакта с оставшимися постами до сих пор нет. Это плохой знак.

— Да куда уж хуже? Где-то запрятался вражеский аппарат неплохих таких размеров, а в сторону, где его в последний раз засекли, на всех парах несется последний по-настоящему живой человек, который у меня был, — протянул я.

— Если вы переживаете о нем, то шахтерское судно пока возможно перехватить.

Глава 3.

Просторный золоченый холл гостиницы.

Иван Архипович Сытников двадцати пяти полных лет, представился по форме (юридическим представителем адвокатской фирмы Консвед и сыновья) и успел разглядеть поползновения метрдотеля.

Якобы делопросительница обитала здесь — в гостинном доме Империалитет. Насколько смог разъяснить хозяин фирмы, у истинного нанимателя, прикрывавшегося родовым именем этой совсем обедневшей уездной графини, вчера случились проблемы катастрофического характера. Правда, обычно, прохиндеи, выдававшие себя за распорядителей и поручителей никому толком неизвестных провинциальных господ, после внезапного отбытия оставляли господам денежные дыры и долги. В данном же случае, на месте исчезнувшего студентика-поручителя и, стоявшего за ним, тайного нанимателя образовалась внушительная сумма серебром и несколько деловых записок.

При такой-то странности, чтобы не наломать дров, следовало спешно проверить и, якобы проживавшую в лучшем столичном гостинном доме, графиню, от имени коей якобы и действовал тот странный студентик. На поверку, должна была вскрыться подмена — по собранным слухам, в прошлые годы обедневшая вдова Вереничина была замечена лишь в том, что возила своих болезных детей по врачам и схимникам разной степени адиозности, да и сама вела образ жизни чуть ли ни монашествующий. И здоровьем тоже не хвастала. Никто бы не позволил, невзирая на дворянское происхождение, нищей монашке поселяться в самых дорогих апартаментах. Иные почтенные постояльцы попросту не поняли бы такого моветона.

По догадкам владельца фирмы (собственно, норманской морды Консведа), сие означало одно — вместо уездной разорившейся графини, в гостиницу заселили актрису. Эти же догадки косвенно подтвердил метрдотель, по секрету сообщивший Ивану, что постоялица, не забрав двухнедельный залог, сегодня же изволила уезжать домой. Для этого откровения Иван не пожалел красивой бумажки рублевой ассигнации. Но что делать дальше он не очень представлял. Как именно вскрывать первопричины и замять возможный скандал?

В чем была первопричина? Почему кто-то якобы взялся отстаивать честь никому неизвестной уездной кошолки (коя сама, да и дети, поголовно были болезными, либо уже скончались от врожденных недугов)? Одних денег, которые потребовалось бенефактору уплатить за документы расследования, которые инкогнито передал анонимный дворянский студентик, хватило бы, чтобы вывести болезное семейство на воды в какой-нибудь Баден Баден на полтора столетия. Иван лично видел только один листок из той папки документов — от качества бумаги прямо-таки веяло дороговизной, а текст был не рукописным, а отпечатанным в типографии с идеальными литографными вставками копий тайной корреспонденции. Да за один такой лист, с учетом подкупа людей для доступа к переписке первых лиц Империи, с учетом тайной срочной печати такого качества, потребовалось бы в разы больше денег, чем нужно было для устроения жизни никому неизвестного уездного семейства.

Неразумное поведение. Скорее всего, было задето самолюбие безумно влиятельной персоны.

Неразумное поведение в лучших традициях молодых взбалмошных князей, готовых сжечь состояние и уморить всех крестьян, только бы отвесить фигуральную пощечину сопернику. Не удивительно, что Консвед послал его, как “главного специалиста по изыскам русской души”, расписавшись в том, что не понимает ни истинных целей, ни предпосылок.

Правда, при оной предполагаемой взбалмошности, дело происходило дюже тихо и, практически, инкогнито.

Раздумья прервал шик метрдотеля. И в этот момент он заметил кошелку…

Вопреки ожиданиям, особа оказалась именно той, что он отыскал в архивах Офицерского общества вспоможения. На дагерротипе двенадцатилетней давности, она была запечатлена… в положении, вместе с мужем-офицером и его соратниками, на праздновании по случаю взятия очередной высоты. На дагерротипе, непосредственно рядом, двое ныне почивших рахитный деток, а в ее руках лежало другое довольно взрослое дитя. Все сослуживцы, собравшиеся для фотографического запечатления, отчего-то держали уважительную дистанцию. Хотя для фотографических работ обычно все лезут ближе, чтобы изображение было с близкого ракурса и лица были видны четче.

Ошибки быть не могло — дама, довольно спешно спустившаяся из своих комнат, была именно Василисой Сергеевной, а никакой не загримированный актрисой — постаревшая, но такая же худющая. И почти с тем же выражением лица, как на дагерротипе, правда, с отпечатком далекой грусти, как и подобает вдове.

Но вот ее наряд… Почти-что монашеский, но безупречно скроенный и уж точно не из дешевого сукна. Полностью отсутствующие румяна и пудра на довольно средненьком лице. Совершенно не молодящаяся вдовушка, горюющая по мужу, а не пугливая мошенница.

Выглядело это странно. Ведь выходила она из лучших комнат лучшего отеля столицы, где никак не могла находиться на свои деньги.

Красавицей ее было не назвать, ни в коем разе, ведь весу в ней было едва ли четыре пуда, да и несколько ранних прядей седины и все редкие еще морщины были напоказ. Но совсем вблизи выглядела она чертовски завораживающе — плавно… эдак, “эстетически”, как говорят некоторые аристократы. Как будто языческая жрица Времени и Мира…

— П-простите, сударыня, из фирмы Консвед и сыновья…. Легальный приказчик Иван Архипович, — выжал он заготовленное приветствие, перекрывая ей дорогу.

— Василиса Сергеевна, — легко ответила она, ничуть не смутившись, — слушаю вас.

— О… от вашего имени… поступила просьба… — он запнулся, чуть было не выдав все карты, поверив ее открытому лицу, — вы отправляли прошение в нашу фирму?

— Консвед и сыновья? — немного задумалась она, — припоминаю, Никита Терентьевич просил на это моего разрешения. Да, припоминаю, ознакамливалась с его прожектом и заключила, что незаконного в том ничего нет. Потому благословила продолжать.

Не отпиралась… И имя теперь было подтверждено — именно Никита Терентьевич.

— Василиса Сергеевна, возможно ли нам назначить срочную встречу с оным господином? Видите ли… — начал Иван.

— К сожалению, нет. Он вынужден был покинуть наши земли… — с некоторым трудом ответила она, — а теперь прошу меня простить. Я тороплюсь. Вынуждена отбыть назад в имение.

Последние слова она сказала с небольшим стеснением, которому у Ивана было объяснение — “имение” являлось полусгнившим домиком с небольшим участком.

Нужно срочно было узнать причины бегства. Хоть чьи-то — ее, Никиты, студентика. А затем то, куда ее бенефактор собрался подбросить бомбу расследования за подписью фирмы:

— Позвольте узнать… — начал он.

— Только один вопрос, — тихо ответила Василиса. От ее голоса повеяло чем-то странным — как будто сказала “сегодня вечером сядет солнце, а затем наступит ночь”.

— Позволите два? Совершенно коротенько! — выжав идеально лакейские интонации, взмолился он.

— Ответ на ваш вопрос — нет, — так же тихо и без всякого намека на грубость или сарказм. Просто скромно констатировала то, что сейчас не обладает временем наделять собеседника этим правом. Затем вежливо попрощалась и пошла к мальчишке-портье, дожидавшемуся с ее невеликим скарбом.

Иван выдохнул и порадовался собственной сметливости — снаружи дожидался ямщик, нанятый для слежки, к которой он сам (прогулявшись четверть минуты для приличия по холлу), обязательно присоединится.

В доклад Консведу можно было смело записывать то, что захолустная разорившаяся графиня однозначно не была сельской набожной дурой, не пыталась кичиться и задирать нос, но цену своим словам чувствовала. Выглядела чуть старше своего возраста (дюже не удивительно, если с мужем-офицером таскалась по молодости черте-где по его нелегкой службе), но осанка, манеры и походка не выдавали недугов.

А главное — она подтвердила своими словами, что самолично позволила Никите эту авантюру.

Выйдя из парадного входа, Иван заприметил закрытые сани, куда портье засовывал скарб постоялицы.

Незаметно протянув несколько монет извозчику, сидевшему с крайне кислой миной, спросил:

— Куда направляетесь?

— Ох далече, мил человек, — сипло выдал тот, еще более скривившись, — домой барыня попросила…

Иван внутренне напрягся. О попытке вскрытия дел с махинациями вокруг наследства ее дядюшки могли прознать, а затем заранее ударить по этой обобранной графине, чтоб не оставить свидетелей огромной наживы.

— Добавила барыня за опасность, а все ж… — вздохнул извозчик, — чуть свет-заря, лично к нам в конюшенный пожаловала. Сразу двоих из всех заприметила. Спросила нас “вы, служивые, кто за себя в дороге постоять готов”? Ну я, хмельной еще, и ляпнул, что даже ружжо имею исправное и чищеное.

Ивана Архиповича пронзила мысль: она знала о том, что отправляется в самое опасное для себя место. Значит, дома у нее хранилось нечто намного более ценное, чем недельный задаток за лучшие комнаты Империалитета.

Следовать прямиком до усадебки у самого Ивана не хватило бы наличных средств. Да и дюже страшно без оружия прямиком в пекло. Поговаривали, что одного из наследников Великого Князя, замешанного в этих делах, вчера успели похитить, а то и убить.

— Я прослежу до границы города, — кашлянув, сказал Иван и указал на своего ямщика, — барыня Василиса дела с нашей юридической фирмой имеют. Но оружия при себе у меня нету. Озадачил ты меня… Бог дай вам целыми добраться.

* * *

Под утро. В старом доходном доме. В комнатах, заранее снятых на чужое имя.

Василий чувствовал себя довольно сносно, учитывая пережитое. По крайней мере, отбитый мерзавцами живот больше не крутило болезненной тошнотой. И крови в ночном горшке больше не было — как будто раны внутри затянулись.

Подозрительные инъекции от кошки дивы не путали мысли, не наполняли призрачной тошнотной эйфорией, от которой затуплялись любые иные ощущения и удовольствия. Он ощущал запутанную смесь благодарности, обиды и страха. Все-таки мистическая природа новой знакомой и ее питомца пугали, потому как не находили ни единого рационального объяснения. К тому же… он бросил все свои невеликие силы на ее поиски и спасение, затем явился лично, но был самым бесцеремонным образом обезоружен и бит. Причиной тому, как выяснилось, была дива. Вернее, чуть ли ни миллионное беспрецедентное мошенничество, косвенной жертвой и свидетельницей коего стала графская дочурка. Василия же схватили, по сути, как замарашку-горожанина, для заметания следов, а не ради выкупа для великого князя или нечто вроде. И, в довершение, как дополнительное подтверждение собственной ничтожности, заставили наблюдать, как обезображивали лицо дивы, не будучи в силах прекратить ужасное действо. Если б это было единственным укором его положению, мужеству и чести — но нет. Вдруг, почти в один миг, в руках Арины магическим образом оказался кинжал и всё перевернулось с ног на голову…

Ведьма-не ведьма.

Пережитки дремучих средних веков и глупые суеверия черни упорно стучались в полусонное сознание Василия.

Приютил ведьму-не ведьму после спасения-не спасения.

Спать получалось только урывками. Вот и сейчас он лежал, прислушиваясь. Кроме храпа далеких соседей и редкого шебуршения мышей в коридоре, звуков не было. Последний раз он слышал, как с час назад ушел Прошка.

На несколько мгновений Василий провалился в болезненную дрему, но тут же встрепенулся, услышав скрип открываемых окон в соседней комнате и металлический лязг. Не помня себя и невзирая на приличия, он тут же вскочил и ворвался в комнату Арины, вооружившись каминной кочергой.

Комнату озаряла всего лишь луна и огарок свечи.

Арина, закутавшись в мастеровой халат и черт знает что еще, оставшееся от прежнего владельца (чьи долги тайно покрыл Вася, оставив себе его жилье), уже закрывала окно.

— Я вас разбудила? — извиняясь, спросила она, обернувшись. Кошка, тем временем, раскрыла пасть, бросая на столик какой-то раритетный меч в ножнах. Эфес и ножны покрывало сусальное золото и, кажется, поддельные камни, а толстоватую рукоять — яркий шелк.

— Нет. Всё хорошо? — соврал Вася. Хорошо не было. Вновь в голове возник образ того, как она немного дергаными движениями наносит уколы сообщникам похитителей. Чем больше он вспоминал это, тем яснее становились ее слова “выигрыш по очкам”. Она где-то с кем-то играла в игру, где совершенно неочевидный, но смертельный короткий укол, давал больше очков.

А теперь она медленно извлекла позолоченную рапиру из ножен и неловко дернула ей в воздухе.

Затем ее лицо исказила гримаса то ли боли, то ли отвращения.

— Оч… очень п-плохо, — едва слышно выговорила она и протянула к нему дрожащую свободную руку, — позвольте ваше орудие.

С большим мысленным усилием он отдал кочергу вооруженной особе в явно смятенных чувствах.

— Я постараюсь тише, — почти шепнула Арина, — и нож. Молю вас, мне жизненно необходим нож.

Просьба была поводом покинуть комнату ведьмы-не ведьмы. Им Вася тут же и воспользовался.

Некоторое время он ходил взад-вперед, выслушивая негромкие металлические звуки и не-ведьмовские приговоры, потом мысленно сплюнул и достал из-под подушки кинжал, который ненавязчиво изъял у Арины ранее. Постучался, а затем снова вошел в ее комнату.

— Кто ж тебя так? — тихонько приговаривала она, покачиваясь на топчане. На полу лежали разбитые оловянные осколки позолоченного оформления эфеса и камни. Судя по тому, что ни один из камней не разбился, эти, в отличие от украшавших ножны, были настоящими рубинами и изумрудами, — кто ж над тобой, такой старенькой, так надругался, бедненькая? Не машины, а руки умелые, заботливые тебя родили, тебя гравировали, за тобой ухаживали, а эти мерзавцы…

— Арина? — позвал Вася.

— Простите… — вздрогнув, кивнула она и протянула ему рапиру рукоятью вперед, — простите… это выше моих сил. Вы не могли бы срезать этот мерзопакостный шелк с рукояти, боюсь опять от чувств себе пальцы повредить. Не могу на такой кошмар смотреть.

Вася заметил пару ссадин на ее пальцах. Видимо не рассчитала с кочергой, когда сбивала украшения.

Стараясь действовать как можно аккуратнее, он распорол шелк, под которым открылась до нельзя затертая кожаная рукоять.

— Видно трофей с Бонапартской войны, — тихо проговорила Арина, — Никита почему-то французского захватчика каким-то другим именем именовал… Неаполи… что-то итальянское… Но согласитесь, красота ведь? Не смогли опорочить?

— Вы разбираетесь в фехтовании? — невольно спросил Вася, передавая “трофей” назад.

— Конечно же нет! — немного недовольно ответила Арина и встала, перехватывая рапиру за рукоять, — против самого обычного противника с двухпудовой дубиной, через четверть часа, ежели тот будет орудовать лишь короткими ведущими взмахами, я руки вовсе перестану чувствовать и не смогу даже чих парировать. Против битья локтями и ногами я не учила ни одной стойки и связки ударов, смогу только отмахиваться. А уж ружейные пули — вряд ли даже одну отразить смогу. Ты не подумай, — она с трепетной нежностью обратилась к раритету, — не буду я тебя под пулю совать. Не хочу, чтоб такая красавица сломалась. Ты не машинного производства, а изящна, что дух захватывает. Я тебя и точить буду нежно-нежно.

Вася вздохнул. Могло статься так, что пытка голодом и жаждой иссушила мозг дивы. Выглядела она до сих пор, несмотря на принесенную Прошкой снедь, неважно.

Но одержимость старинным оружием не казалась горячечным бредом. После того, что он уже увидел, Вася вполне мог вообразить всё только что сказанное “неумение”. В это верилось. Кроме упоминания машинного производства. Неужели где-то в Европе образцы фабричного производства уже могли переплюнуть ручную работу? Впрочем, это дива. И “не-ведьма”. Кто знает, каково мышление девы столь приобщившуюся к искусствам? Как выяснилось, и к смертоносным.

Но кто ее обучал? И отчего такому старинному белому оружию?

Вася посмотрел на рубины и изумруды, на которые, не замечая, босиком встала не-ведьма, продолжая нежничать со старинной французской поделкой.

Он видел придворных дам, ради забавы обучившихся стрельбе из пистолей. Самолично выстрелить в разбойника во время долгих разъездов по глухим местам — дело для благородной женщины никак не порочащее честь, даже напротив.

Но с саблями-шашками-шпагами…

Последнее он не сдержавшись пробормотал вслух.

Арина пристально и недобро поглядела на него, но спохватилась и кротко опустила глаза, как будто перебрав в пальцах несуществующий платочек. Последнее движение окончательно вывело Васю из равновесия, потому как в сонной голове вспыхнуло воспоминание, где он видел именно этот жест. Один-в-один жестикуляция неприметной барышни в розовом, присутствовавшей в уголке на том памятном вечере, где он представил диву знакомым.

Не-ведьма и стихи свои (не свои) декламировала как будто чужими интонациями. Придраться не к чему — признанные исполнители так и обучают юные дарования — в четкости повторять за мастером, полностью затоптав собственные попытки выдумать манеру подачи. Чтобы, даже если таланта окажется мало, публика бы слышала то, чей именно это ученик. К тому же, дива быстро заучила и воспроизвела несколько иных повадок присутствовавших. Тогда Вася мысленно улыбнулся тому, что заметил, как девушка с уездными манерами старается прикинуться столичной аристократкой.

И самое главное — в самом начале знакомства — смущенная просьба эта ее:

Обучить тому, как принято вести себя в приличном обществе в столице…

Опийной легкой неприкаянности в его настроении теперь не было, потому Вася с головы до ног прочувствовал суеверный ужас — девица очевидно была нечистью. Она пришла к людям, чтобы выучить людской быт, выучить и показать без запинки. Чтобы втереться в доверие… чтобы? Чтобы проклинать? Чтобы убивать и есть?

И то, с какой нежностью она обращалась со старинным, ныне никчемным, оружием… Ушла жить век назад в далекий замок, когда рапиры были еще в ходу, а теперь вернулась…

— С-скажите… вы на самом деле — не человек? Вы — нечто древнее? — выдавил Вася, взвесив всё. Оставаться рядом с этим созданием он был вынужден. Хотя бы потому что (чем бы ни была ее сатанинская кошка), укусы кошачьих клыков приносили не дурман, а настоящее избавление от болезни. И даже тяжкой ломоты в теле, каковая бывала, стоило прекратить принимать обычное лекарство, почти не ощущалось. Потому следовало смело расставить все точки над i. Сказать прямо. И получить прямой ответ.

Вася прямо и бесстрашно взглянул в ее глаза, старательно игнорируя ужасный шрам. Теперь он был уверен — и раньше подмечал подсознательно, но не придавал этому значения — глаза ее были какими-то неправильными. Но они вдруг начали наполняться слезами, а ее губы задрожали:

— Не настолько ведь я уродливо выгляжу? — пробормотала она, — понимаю, что из-за недугов старше своих лет кажусь… или настолько? Хоть далеко мне до исцеления…. Но я думала, что уже не так отвратительно выгляжу… А и шрам теперь, думала отвлечет. Ответьте честно… Молю. Не обижусь. Скажите честно.

Васю сковал почти-что нервный паралич. Что он сказанул?! На голубом глазу назвать девушку “древней”. Пусть и не красавица (слишком худа и жилиста для красавицы), но уж точно мила и никак не отвратительна, даже с обезображенным лицом.

Но Арина не врала. Сейчас она давила в себе истерику…

“Далеко до исцеления” — эти слова дополнительно поставили Василия в ступор.

То есть, после исцеления она сможет фехтовать еще лучше?!

К слову… у нее все-таки небольшой жар?

— Клянусь, я не хотел вас задеть! — решительно сказал он, — вашему покорному слуге на миг показалось, что вы служительница чего-то древнего. Как вы могли посчитать, что я могу думать о вас нечто нелицеприятное?! Единственное — хочу поинтересоваться — вам нездоровится? У вас жар? — он постарался перевести тему.

— У меня и правда чуть высокая температура. Но это от наномашин, — тихо ответила дива, — вы не подумайте… это не опасные и не контрабандные. Перед тем, как согласиться, я всё о них расспросила. Наномашины самые обычные — просто образец красных телец из крови изъяли, модифицировали чин по чину и ввели назад. У меня наследственность плохая, поэтому иные вообще не прижились бы, да и эти гибнут постоянно. От того и температура чуть-чуть… Но это строжайший секрет ото всех. Просто не желаю вам лгать, раз вы… Ой! Стойте!

Она вдруг округлила глаза и приложила палец к губам, поднялась с места и скользнула к двери.

Тем временем высказанный “секрет” унесся в небытие — Василий решительно не понял о чем речь. Из бессвязного повествования не-ведьмы запомнилось лишь то, что внутри нее якобы существовали какие-то машины некого Нано. Остальной бред быстро вылетел из головы. Об использовании механики в операционном деле он слышал. Возможно, дива пережила хирургию, в которой на сломанные кости накладывают латунные стяжки и от того тронулась умом, поминая боль и постоянно тяготясь нанесенным уродством. Вечно раздумывала о том, что оное уродство заметят. Это многое объясняло.

Спустя несколько секунд Вася тоже расслышал шаги на лестнице, отчего вверенный ему секрет окончательно испарился из памяти — некто заявился сюда!

Но, судя по голосу, пришедшим оказался всего лишь Прошка, добравшийся до их тайного дома с завтраком.

Арина впархнула обратно в комнату:

— Плохо, — тихо сказала она.

— Что-то случилось? — с напряжением переспросил Василий. От обилия переживаний начала кружиться голова и всё вокруг понемногу начало терять краски.

— На вашем дворовом запах новых мужиков и недешевого табака.

— Да какой он мне дворовой… сущая издевка… пойду приведу себя в вид… — отмахнулся он, собравшись к себе в комнату.

— Послушайте, пожалуйста, — тихо, но с нажимом, потребовала Арина и даже потянулась схватить его за руку, — секунду. Пожалуйста.

Из слезливой барышни она потихоньку превращалась в очень опасливую и обеспокоенную. Она что-то крепко обдумывала.

— Вашего Прошу непременно надо прямо-таки немедленно пригласить к столу, — тихо решила она, — пусть поест с нами.

— Зачем? Не морю я его голодом. На прокорм тоже средств не жалею.

— Вы не понимаете, — строго сказала она, — Проша сейчас наша последняя спасительная бечева, за которую мы, тонущие, хватаемся. Раз даже с вами похитители не церемонились, его, если сцапают, в отбивную превратят, но выяснят, где убежище! Он не выдаст нас только если мы для него станем семьей. Как для моей матушки ее дворовые. Судя по запахам, к Проше уже какие-то важные люди приглядывались. Слишком уж дорогой табак в такую рань! Не поднимаются богатые господа так рано, а ноток перегара с ночи не учуяла я.

Хорошо, конечно, что дива отвлеклась от истеричной вспышки от его неуместной ремарки про древность и старость, но новая тема (в отличие от рассказов про машин) была довольно неприятной и конкретной. Василий призадумался. Даже если запахи ей почудились, терять последнего условно верного человека было опасно.

Василий потер щетину на щеках.

Завтракать пока не хотелось. Как и делить стол с Прошкой. Ладно бы с кем-то из слуг, которые жили рядом поколениями.

Видимо истолковав его молчание, как знак согласия, Арина продолжила:

— Пожалуйста, пригласите Прошу за общий стол и я займусь его воспитанием в нужном нам ключе!

Без зазрения совести заявила, что будет чужого слугу воспитывать! Осаждать даже за такую наглость было не с руки… К тому же “древнюю”, которую он только что с чего-то испугался. Да и не нужно — Прошка — хам редкостный. Теперь даже захотелось на это посмотреть:

— Будь по-вашему. Я и рта не раскрою. Будете по-вашему его к “семье” привязывать.

Все-таки, сил осталось совсем немного.

А глаза Арины загорелись:

— От всей души благодарю, сердечный друг мой Василий! Позвольте за вами тогда поухаживать насчет чая!

Он одобрительно хмыкнул.

— Тогда воду поставьте! Я немедленно приведу себя в порядок… — она тут же юркнула за ширму.

На это он хмыкнул неодобрительно и тоже засобирался.

Глава 4.

За столом на кухне.

— Эй, садись-ка давай-ка… — махнул он Прошке, садясь на свой табурет, — сегодня наша спасенная особа будет чудеса нам являть. Так что будешь слушать, а я помолчу.

— А кто она таковая, так и не скажете, барин? — немного удивившись, но смело завалившись на лавку напротив, спросил Прошка.

Личность графской дочурки осведомленной о мошенничестве чуть ли ни миллионных масштабов ни он, ни сама дива, раскрывать не спешили. Василий был бы рад напрочь выбить из Прошки и знание о собственной персоне. Но сие было невозможно.

Кем бы ни был Мэтр, упомянутый в застенках, он отдал приказ на умерщвление (пусть и потерявшего фавор, но) Вяземского… из главной ветви рода.

— Ты завтракал? — демонстративно спросил Вася, когда Арина вошла с подносом.

— А то ж, барин… — сильно удивился вопросу Прошка, — от пуза. Вчерашними щами и хлебцем. Все доел.

Вася демонстративно посмотрел на “воспитательницу”, а та вдруг начала подавать какие-то сигналы…

Точно. Вот стервец! Не подтвердил, что деньги на сегодняшнее пропитание получил! Получил и не потратил, негодник, а заначку, значит делает!

— А на что тогда деньги, которые я на еду давал, пустил? Отвечай.

Прошка немного смутился и воровато оглянулся.

— Спасибо вам, барин, что щедро платите, — выдавил он и принялся за обычную хамоватую лесть, — не поджавши хвост бежали от бандитов, а и кошель тяжелый отбили, чтоб им неповадно было! Доблестный вы барин!

Арина же продолжала исподволь о чем-то сигнализировать взглядами, при этом церемониально управляясь с кое-как подобранными под чайное дело посудинами.

Вот жешь!

Сейчас она была в своем праве высказать, что деньги достала именно она. Только вот Прошка вряд ли поверит без господского подтверждения.

— Всё, молчу, — Василий вспомнил под это дело о недавнем обещании, — смотри лучше.

— А и правда ваша, барин! Чудеса какие-то девка делает. Впервой такое вижу! — Прошка оказался рад перевести тему с заначки. А Василий и сам пригляделся к движениям и нахмурился — вновь заметны новые манеры. Какая-то странная смесь китайской и английской чайной церемонии. И вела ее Арина, как старуха в чине дворцовой распорядительницы, повидавшая не одну династию и при английском дворе, и в закрытом городе китайских императоров. Неуместным штрихом было только лишь то, что она отчего-то до сих пор не обулась.

Снова смутная тень ужаса легла на душу. Переняла церемониальные манеры от кого-то? Но от кого?! Где происходит такое, что даже ему — сыну великого князя неведомо?

Скорей бы новая инъекция от ее целительной кошки, чтобы мысли стали четче и приходящая болезненная муть подунялась…

В воздухе разлился крепкий и необычный чайный аромат.

Василий снова хмыкнул: видимо, Арина хотела отыграться за какое-то из недавних разногласий. Например за то, что он отказал ей в просьбе и потребовал жить в соседних комнатах, разделенных всего лишь одной дверью, а не позволил ей поселиться в подсобной комнате на первом этаже, ближе к выходу. Или за что-то еще. У женщин самые сильные обиды порой случаются от совершенно непонятных поводов.

Но это точно была месть — в разговоре на памятном вечере он упоминал, что абсолютно не переносит крепкий чай. Женщины не забывают такого. Но Вася решил следовать уговору и промолчать, какую бы гадость…

Он невольно вздрогнул от того, как беззвучно перед ним практически материализовалась чашка и блюдце. Арина поставила их в два движения, но на светло-бежевой поверхности чая не было заметно никакого смущения.

— Я позволила себе нагреть крынку с молоком до искомой температуры, чтобы отданные листьями частицы находились в максимальной гармонии, — промолвила она опять почти чужим голосом.

Значит, в череде церемониальных манипуляций она успела чудесным образом добавить молоко.

Вася взял чашку, поднес к губам и сделал глоток.

Через некоторое время он проморгался, будучи поглощен своими мыслями.

А Арина уже поднесла вторую чашку Прошке:

— Здесь же напиток… — начала она.

— Эй, ты когда наружу ходила?! — хлюпнув черным чаем и тут же выпучив на нее глаза, перебил Прошка, — барин же не велел!

— Вчера вечером не спалось и перебрала чаинки по запаху… — кивнула ему Арина, — этот напиток нужно пить медленнее. Слишком крепкий. Вот калач в прикуску.

— Б-барин, — подавившись чаем, выпалил он, — вы тайно императорскому двору эту служку хотели продать, чтоб с вас позор сняли?!

Василий отвел глаза.

Где Арина только нахваталась таких манер?! В какие эмпиреи была вхожа, что смогла так удивить… Теперь ее просьба к нему “погреть воды” выглядела не шпилькой, а необходимостью — для такой изысканной церемонии даже воду греть должен был некто достойный.

Захотелось приструнить Прошку — запретить называть девушку “служкой” и тому подобным, но нельзя. Стервец, проболтался рано или поздно и новое похищение (а то и убийство) — тут как тут…

— Почему ты так решил, Проша? — спокойно спросила Арина.

— Да ясно дело! Сначала я думал, что ты — та певичка, Рин… как ее? Которую барин зацепил своей красотой… — он почесал затылок, — но та, говорят, благородная. А про тебя, еще как у похитителей через окно тебя заприметил, понял, что ты, небось, из свободных ляховских или чухонских, которых иная знать для бунта тайком прокармливает. Ни в обморок не бухнулась, ни меня подзывать не пожелала, когда заприметила. Сердечно ненавидят эти свободные нашего брата. От тогось даже в заточении своем — хоть увидела, а подозвать не пожелала. Да и не стала бы барыня мне за столом прислуживать. И…

Он замолчал.

— Умён ты, — кивнула Арина, — расскажи дальше. Всё, что подметить успел. Не обижусь и хозяину твоему походатайствую, чтобы не наказал.

— Коли так… — Прошка метнул взгляд на Василия и дождался его кивка, — любовница ты бежавшая. Из слуг, что при дворе… Фавеи… Фавритка, стало быть, по-ихнему. Задралось у тебя как-то разок платье, так что повыше лодыжки видно было — нет там волос. А зачем так? То-то же! Мне прошлый хозяин, что в Гишпанию и Грецию в молодости путешествовал, рассказывал, там… те, которые для знатных, чтобы не смущать гостей тем, что у них мужественности, а от того и волос, по боле, чем у иного вояки, бреют и прижигают волосы-то нательные. Так вот я сразумел…. А помимо того… Помимо того и по-иному подумывал. Подумывал я еще, что ты от персов бежала. У нехристей тех вообще странные дела случаются. От них странностей и набралась. А раз полон выдержала и все ещё молишься на ночь по-нашему… прощенья просим, подслушивал для порядка… Но молишься по-нашему, значит веру не предала, а просто сбежала. Скажи, верно я догадался? И почему босиком ходишь? Хоть и топлено-то, но… захвораешь ведь.

— Не верно, — спокойно ответила Арина и медленно подошла ближе к Прошке, — насчет ног… Гостила я у знакомого недавно. У всех его горничных так принято было. Вот у них попросила, чтобы и мне ноги к такой же моде привели. С мужчинами вне брака я возлежать не стану. Запомни это. И если хоть подумаешь иначе. Хоть мыслишка такая твою голову…

— Так ты ж с барином разве ночью не… — начал было Прошка, но замолчал, когда затрещал ворот, в который вцепились ее пальцы.

Теперь пришел черед Василия сигнализировать глазами. Подтверждать ее заявление и говорить мальчишке о том, что ему и малую нужду справить тяжко, не то, что “возлежать” с ней, значило бы окончательно подорвать авторитет и веру в удаль хозяина, растерявшего почти все прочие атрибуты важного человека. Не поверит Прошка, если сказать, что ночевал в соседних комнатах со “спасенной” и не зашел хоть раз за самой малой причитающейся благодарностью.

— Ты меня понял? Вяземский — дворянин, а не какой-нибудь промысловый рабочий, жаждущий лишь низменного, — продолжила Арина, — а теперь к сути!

— Стой, эта… как тебя? — прервал Прошка.

— Зови Ариной.

Василий вдохнул сквозь зубы, досадуя на раскрытие личности, и снова сделал глоток божественного чая.

— Попросишь хозяина выпороть меня, Аринка? Так мне и сбегать от него теперь не надобно, — важно заявил он, — так отчего ты босая? Жалости хозяйской желаешь и чтоб хозяин меня за обувкой новой отправил?

Повисла пауза.

— Копыта, — медленно ответила она, — фундамент и стены у дома каменные, но старые и ходуном ходят от любой пролетки. В любой миг могут прискакать, окружить дом, убить меня и хозяина могут. На Кавказе батюшка мой, офицер, часто босиком дома ходил — когда пост наш в скалах оборонял. Уяснил? Раньше звука ногами я почую подковы, коль сбегутся штурмом брать. Мне в плене недавнем ноги сперва отбили, чтоб ходить и убежать не могла. Но не сильно, не сломали. От того теперь даже чутче чувствую.

— Не брешешь? — подался вперед Прошка, — ну-ка покажи!

Арина развернулась и, стараясь не сильно поднимать юбку, показала правую подошву стопы.

— Барин! Били ее! — возопил он, — жуть крепко били! Правду говорит! Так и ходить-то…

— Обувь у меня хороша, потому искалечить — не искалечили, — заявила Арина, разворачиваясь обратно, — теперь, пока синяки не рассосались, даже стук обычных сапог поблизости от дома чувствую.

— Да куда там! — возмутился Прошка, — скажи чьих ты! Какие девку били так, что тебе теперь и таковая пытка не всерьез! Молву про изуверов распущу!

— Наследная графиня Вереничина, — официально представилась Арина, — дочь заслуженного офицера. Ничьих я. Твой чай остыл, а я старалась. Оскорбил ты меня этим. К слову, спрашивал ты — отвечаю: не попросила о помощи тебя, когда ты на дерево взобрался, от того, что заметили бы тебя сразу.

— Не… брешет, барин? — вскочил со скамьи и обернулся Прошка, — графиня...

— Дочь героя, дива многих талантов, — сдержано кивнул Вася, нарушивший свое молчание. Было немного неприятно, что Прошка источал такой восторг, как будто его уже переманили. И еще теперь стервец знал о личности дивы, за которой охотятся, и мог, по ошибке или глупости растрезвонить об этом, выполняя поручения. Но каковы были альтернативы? Оболгать ведьму-не ведьму?

— Теперь к главному… — продолжила Арина, прерывая сдавленный поток извинений, — садись, пей мой чай и расскажи, кто сегодня к тебе подходил? Важный человек к тебе подходил. Чего хотел?

— А как ты?... то есть вы…

— Когда речь о деле, можешь тыкать, — заявила Арина, — к делу!

— …присматривались ко мне его благородия… — заюлил Прошка.

— Найти и убить нас хотят. Потому и тебя не пощадят. Иное обещали — не верь. Что и как было? — договорила за него Арина.

— К себе в экипаж поманил. Его благородие мне вольную показали, а я грамоте ж обучен, прочел. Расспросил. И при мне: имя мое туда вписал без обмана! И денег серебром показал, что получу, когда дело сделано будет, а еще амулет на шею дал с дарственным колечком, как вольному иногда дают, чтоб у исправников вопроса ко мне не было...

— Покажи амулет и колечко, — потребовала Арина.

— Колечко в крупе спрятал, а амулет закопал. Вольная-то вольной, но ежели драгоценность найдут, а она крадена, и как вольного меня повесят, — Прошка опустил голову.

— Ты должен был привести их сюда? — спросила Арина, тоже наклонив голову, — а отчего же такой спокойный? Неужели ни за судьбу барина, ни за свою не страшишься?

— Так уж не поменять ничего… с тех пор, как я в бегах с барином, по началу, как всё понял, ночь не спал, ревел, как девка. А эти благородия, авось, и озолотят, как обещались, а не прибьют… Авось… Но сама рассуди! Как бы ни старался я, барин без врача немецкого преставится ужо до лета. Дай Бог, до осени. Меня-то к нему, как дворнягу шелудивую приписали, чтоб все видели, что ломоть он отрезанный. На тот свет я не спешу, но дворнягу таковую, по итогу, на корм свиньям отдадут, чтобы от позора хозяйского и блохи не осталось. А теперь… авось, не повесят… вот и радость мне.

Василий был готов взорваться. Так вот кем его на самом деле считал чертов Прошка — покойником, позором семьи и своим смертным приговором. А ведь он не порол хама за большинство провинностей, никогда не морил голодом. Приодел эту чертову пародию на денщика и… Прошка говорил о нем в третьем лице, презрев всякий страх. Как будто и уже считал именно покойником.

— Рассудить? — медленно спросила Арина, неотрывно глядя на Прошку, — рассуди сначала ты обо мне. Впервые приехала я в столицу. И что вижу… страх и ужас сжирают меня. У одной достойной светской дамы мужа в отрочестве пытали жутким образом, до сих пор не идет из головы. Сиятельного князя Василия обвинили в грехах мошенника-целителя. Моего собственного дядю едят почти заживо, при том, кажется, травят заодно — чуяла я странное в его запахе. А за попытку раскрытия оного заговора меня похитили и пытались умертвить. Мне страшно здесь, мне жутко здесь. Я перебирала чаинки ночью, только бы не думать о том, что среди этого мне и придется жить оставшуюся жизнь. Слышишь меня? Но мне на помощь пришли ты и твой хозяин. Среди мерзости, праздности и суетности нашлись вы. Думаешь, мне приятно слышать, что ты, чернь, зато обучившийся грамоте, просто позволишь чудовищам взять верх. В надежде, что вот тебя-то чудовище выплюнет обратно, пережевав лишь меня и Василия Ивановича. Нет, ты не Иона. Ты не святой. Понимаю, что ты боишься сражаться с чудовищем. Ты отправился не сам. Хозяин отправил тебя найти меня, спасать меня. И он сам отправился, когда ты сделал то, что мог. Ты понял, что я говорю? Отвечай.

Готовое перелиться через край негодование от слов Прошки отступило под ощущениями от услышанного. Дива снова говорила с новыми чужими интонациями. Но ни капли неискренности. Не-ведьма ворожила не стесняясь его присутствия. Такого щенячьего взгляда у прохвоста Прошки не было даже когда тот искренне радовался праздничным подачкам от Василия… А тут...

— Я — к себе, — Василий шумно отодвинул табурет и встал, — мне что-то неможется. Сердечно благодарю за чай. … Сообрази полдник к полудню, — кинул он Прошке.

* * *

Позже. На той же кухне.

Арина сама собирала посуду. Хоть она и бахвалилась перед Васей, что сделает из Проши “семейного”, но ни как у отца с сослуживцами, ни как у матушки (приручившей оставшихся дворовых так, что у тех, кажется запах изменился на родственный) — ничего из этого не получилось. Даже после ухода Васи.

— Графинь? — пришибленно, чуть ли не шепотом спросил Проша со своей лавки.

— Чего тебе?

— Вы простите меня, что про вас грязно говорил. Вожжа под хвост попала — подумалось, что вы мошенница. Хозяин-то мой от болезни остроту разума с каждым днем теряет. Хотел, чтоб вы разъярились, да показали свою истинную натуру…

— Не от болезни у Василия разум неладен. Очень уж долго самые дрянные лекарства он принимал, — вздохнула Арина, начиная перемывать чашки в тазике, — хорошо еще ходить сам может и людей вокруг узнает, а не в горячке лежит. Силён твой хозяин духом, хоть сейчас и не скажешь.

— Вот оно как… — тихо протянул Проша, — а правду ли вы говорили, что можно с “чудищем” сразиться? Оно б если былинное, я бы поверил, а по наши души важные благородия с наемными мужиками придут ведь… Вы ведь ведунья? Отворотное зелье знаете? А то как иначе спастись хотите?

— Отец говаривал, что любое чудище победить можно, если то — человек, — со вздохом ответила Арина, продолжая мытье и протирку посуды, — рассказать историю одну?

— Расскажите, госпожа графиня!

— Мне тогда еще лет 10 было, кажется. Не долго жили всей семьей при гарнизоне фортификации одной на скалах близ Казбека. Там несколько офицеров с семьями жили. Тогда думала, чтоб домочадцы хозяйство вели и к казенной провизии естественная прибавка была. Уже потом поняла, что не в том дело было… В общем, переквартировали большую часть гарнизона от нас куда-то. Отец начал ночами пропадать, договариваться с главами местных кланов, потому что, говорит, “погонят они нас со своей земли”. Потому как в наредкость неудачном, священном для них, месте фортификацию выстроили. Говорил, что будь поселение на версту южнее, договориться бы удалось, а так… В общем, как-то под утро разбудил он нас. Матушка Марусеньку грудную успокаивала и Митю. А меня отец попросил подсобить с обороной. Посадил меня в чулан и сказал по сигналу подпаливать шнуры пороховые. Ну а я еще совсем мала была — решила, глупая, поглядеть, как он обороняться станет. Думала, дурочка, как в романах рыцарских, что отец — рыцарь. Ан нет. Он охотился на них — подло и отвратительно подлавливал, заманивал, обманывал. А потом крикнул мне первый сигнал, я проползла обратно в чулан и подпалила нужный шнур. Потом чуть ли не половина дома-крепости от взрыва осыпалось. Потом второй сигнал. Потом третий.

Закончив перемывать посуду, Арина вздохнула от нахлынувших воспоминаний. После той давней ночи оборвались все нежные связи с родителями. Счастливая матушка, радостно крестя вернувшегося окровавленного победителя, выглядевшего, как бог смерти после обильных подношений. Матушка не могла не понимать, что честным образом супруг не мог справиться. Да и сама Арина, возможно, умертвила кого-то пороховыми взрывами в то предрассветное утро. С ее слезливой исповеди позже, батюшка чуть ли не прогнал ее, посчитав, что она недостаточно чтит родителей и завирается.

Ходатайство о том, чтобы перевезти семью в имение спустя год-другой было удовлетворено. И бедная совместная жизнь с матушкой позволила снова сплотиться, почти как раньше.

— Н-ничего себе… — просипел Прошка и вскочил с места, — госпожа графиня, так вы еще и на настоящей войне воевали?! А п… посуда? Что ж это я?! Смилуйтесь! Не в себе от вашего рассказа был! Зачем вы сами-то мыли?!

— К чему я рассказала… — хмуро продолжила Арина, оглядев помещение, — сначала думала, что в этом полуразваливающемся каменном доме, получится отпор дать. По наши души придут всего-то наймиты, а не гордые потомственные воины. Но как вспомнила былое — нет мочи. Не могу.

— Так и не надо! Смилостивятся их благородие, вы им покажите, как вам — дворянке — ножки-то отбили! Не тольк смилостивятся, а накажут подручных зарвавшихся. У их брата же как — за пытку и вред дворянке простому люду спуску не дадут, ибо в ущерб это всему их порядку!

— Нет. Иначе поступим. Иди быстренько по хозяйству с делами разберись, потом возьми у Василия пару рублей и срочно отведи меня к закопанной подвеске. Посмотрю чьей семье она принадлежит. Затем тут же побежишь, весть о задуманном преступлении доложишь. Как узнаю чья эта вещица, так решу к кому именно тебе бежать докладывать, — решила Арина и, прихватив с кухни всё, что надо, пошла к себе.

Подготовить часть дома к осаде и принять оную осаду — затея бездарная во всех смыслах. Мэтр наглядно показал, что не просто готов биться за сохранение тайны тихого разграбления дядюшкиных капиталов (возможно, далеко не только дядюшкиных). Он не постеснялся покуситься на какого-никакого отпрыска Вяземского, к тому же, не поспешил умертвить, как возможно осведомленного, вместе с Ариной, чтобы оба свидетеля просто пропали и не вышло казусов. Он решил разыграть целый спектакль. Настолько был в себе уверен.

Болезненно скривив губы, Арина пролила еще чуточку воды на точильный камень. Нежной заточка рапиры (с подобным-то щербатым неровным камнем!) не получалась. Но это монотонное занятие позволяло обдумывать всё в более размеренном ключе.

Правда, мысли невольно переместились к другим темам: чтобы не думать только о плохом, Арина начала успокаивать французскую старушку — так бы Арина точно не походила на отца. Тот точил саблю всегда сам и в молчании, полном скучающего спокойствия, никак не демонстрируя какой-либо привязанности к оружию. Даже Марфа более внимательно относилась к заточке кухонных ножей, нежели он.

Почему же Никита так страстно прививал ей умение обращаться с таким старинным оружием? Конечно, было понятно, что он сам являлся заядлым ценителем — говорил, что историческое фехтование было его хобби, довольно редким. Но дело было в чем-то еще.

Точно не в том, чтобы научить ее отбиваться в осажденном доме — Никита многократно повторял, чтобы она ни в коем случае не думала об этом. Чистая правда — в любом конфликте один выстрел в спину, если она занята, мгновенно поставил бы жирную точку.

Впрочем, за то время, пока Арина жила на Станции, Никита начал ей казаться кем-то вроде далекого дядюшки, давненько не посещавшего отчизну и пригласившего погостить Вереничиных у себя, наслаждаясь совместным времяпрепровождением. Такой дядюшка просто напросто боялся за здоровье “племянницы”.

Интересно, а что бы он сказал по поводу уродливого шрама?

Наверное, ничего. Просто кивнул бы единицам, чтоб исправили и даже вряд ли бы задумался об этом больше, чем на секунду. И не прятал бы глаза, как Вася и Проша.

Точно!

Когда Арина впервые случайно порезалась собственной дагой, он ни капли не смутился. Распорядился быстро, но не было в его взгляде заметного испуга и сопереживания.

Хоть и в искусственном теле он по Станции расхаживал, но эмоции оно передавало четко и ясно. Арина много раз ощущала его сопереживание по другим поводам, довольно-таки чуткое. И то, как он его скрывал в первые дни, чтобы не ранить самолюбие, пока она бегала по садам жилого сектора на еще совсем вихляющихся ногах. А это означало одно — в тот момент он скрыл свои эмоции, либо почему-то не испытывал сопереживаний…

— Готов, госпожа! — постучал в дверь Проша, — только как вы… Почти светло на улице.

— Минуту! — ответила Арина и засобиралась. Время было идеальное — кошка урчала в соседней комнате на похрапывающем Васе. Наказ прятаться и не выходить наружу можно было нарушить без пикировок.

Одежду Арина подобрала заранее. Замотала голову и часть лица платком, как чахоточная, надела свою недобитую обувь и накинула сверху зимнее тряпье, оставшееся от прежних жильцов.

Подумав, она замотала рапиру в старую серую простыню, связав концы простыни на груди. Мало ли, как всё могло обернуться — не исполнить обещания старушке не хотелось. Всё было готово:

— Идём, — тихо сказала она, открыв дверь.

Глава 5.

По дороге.

— Святые угодники. Вам точно не больно идти? Еще с версту осталось. Дойдете? Может я дрожки кликну? — снова зашептал Проша.

Арина мысленно усмехнулась. По сравнению с болью последних лет ее жизни, это было пустяком. Никита вкратце (и в тайне) рассказал о том, что всё дело было в неправильном лечении — при первой ломоте, опухлости и тому подобном, требовалось делать совершенно не то, что твердили лекари. Не обеспечивать покой и накрепко перевязывать греющими компрессами, напротив — следовало сильнее нагружать заболевшую часть тела. Он чего-то недоговаривал, но эту тайну Арина сохранила даже (и особенно) от маменьки без зазрения совести. Это была часть правды — после изматывающих упражнений с Никитой действительно всегда становилось много легче. А говорить маменьке о том, что та сама, укладывая в постель и перебинтовывая своих, ныне покойных детей, своими руками свела их в могилу, Арина бы ни в коем случае не стала. Да и не всё так просто — Арина чувствовала, что выдерживает упражнения только из-за необыкновенно вкусных и изысканных трапез на Станции. Без такой сытной и разнообразнейшей еды, дети бы вряд ли справились… С другой стороны, на Земле не нужны были наномашины в крови, защищавшие от повреждения организма космической радиацией, и не только. От их присутствия Арина постоянно подспудно ощущала нечто, что (после анализа) единицы окрестили, как так называемое “ощущение крайне легкой простуды”. Безо всех этих факторов и знаний, матушка все равно бы не смогла спасти н…

— Святые угодники… — снова прошептал Проша.

— Пройду сколько надо будет, — стараясь не показывать свой настоящий голос, успокаивающе ответила Арина, — я, хоть жизни за стенами фортификаций и усадьбы просидела, но долгие прогулки мне не в тягость. Успокойся.

Местечко для сокрытия своего клада Проша выбрал необычное — в неприметном дворике за чьими-то конюшнями. А зарыл так и вовсе на славу, под горкой мусора и помоев, на кои и пьяный бездомный не польстится.

Вскоре “амулет” был извлечен, отчищен о снег и презентован Арине в красных от холода ладонях. Она уже внутренно напрягала память, пытаясь хорошенько припомнить все известные ей родовые символы, и связи между известными семьями Империи, чтобы как можно быстрее решить — к кому направить Прошу, как посыльного, чтобы добиться справедливого разбирательства. Но, бегло рассмотрев вещицу, она отдернула пальцы, так и не прикоснувшись.

Самого поверхностного осмотра было достаточно, чтобы понять, что это не украшение, а какой-то коммуникатор или просто переговорник, правда произведенный на какой-то жалкой и очень плохо оборудованной фабрике. Как иначе было объяснить его грузные размеры и общую неказистость? В сравнении с утраченным переговорником Арины, который выглядел тончайшей инкрустированной сережкой с серебряной капелькой, вставляющейся в ухо, этот выглядел прямо-таки мещански, хоть и золотой…

— Вы что-то узнали, госпожа? — напряженно глядя за ее реакцией, спросил Проша, — знаете чьих это украшение?

— Это не украшение, — тихо ответила Арина, — ты что, не видишь?

— А что эт-то? — чуть вздрогнул Проша, как будто держал в руках нечто проклятое. Но не выпустил.

Объяснить было сложно. В сравнениями с диковинками со Станции — всеми, начиная от чудесного включения и выключения воды в ванной, регуляцией тепла и влажности в спальне, заканчивая кошкой, это устройство было существенно менее очевидным в использовании. Но даже будь оно очевидным, как объяснить человеку, впервые увидевшему печь и кухонную утварь, как пользоваться кочергой и ухватом?…

— Это какой-то очень простенький… немного декорированный коммуникатор или же нечто вроде. Ну же! Держи так же и попробуй согнуть мизинец, чтобы коснуться… не… левее, — попробовала объяснить Арина, касаясь его рук, хотя не была до конца уверена.

Проша начал озираться:

— Кто здесь?!

— Там меню, вроде. Слышишь? Что говорит? — обрадовалась Арина.

— Я не понимаю слов… Это ведовство?! Раз изнутри меня говорит, оно мне прям в бошку уже пролезло… спаси, графиня! — с суеверным ужасом посмотрел он на нее и выронил амулет на снег.

— Спасу, спасу. Найди для нас укромное место, я там сама через этот… амулет поговорю и всё узнаю. Пока сам подними и держи. И мне дословно докладывай, что говорит, раз с тобой контакт уже наладило.

Арина понимала, что могла числиться во врагах у производителя данного амулета и не хотела рисковать — брать его в руки и тем, возможно, прерывать контакт.

— Как скажешь, ведунья, — проговорил Проша, поднимая амулет, — но ты обещалась!

— Обещала, обещала. Что говорит?

— Слов таких не разумею… Клавстер Инори там… этого…

— Что? — удивилась Арина, — не станционный интеллект, а простой кластер, как на кораблях… Слушай, пока отведи нас в безопасное место, где я смогу покумекать с вещицей твоей. И продолжай докладывать всё, что она скажет.

— Обещаешь, что душу мою от этой бесовщины спасёшь?

— Ну не мне ж Васе твоему подштанники стирать? — с трудом улыбнулась она, — потому все силы к твоему спасению приложу. Слово моё. Теперь вперед!

Спустя минут десять петляний по заснеженным улочкам, Арина почувствовала неладное. И виной тому был не Проша, начавший путаться в пригороде, в связи с расстроенностью чувств.

Ответ (неприятный) поджидал за очередным поворотом — с десяток людей и…

— Ваше благородие? — удивленно-испуганно выпалил Прошка, глядя на самого разодетого типа в шубе нараспашку. Разношерстная толпа начала приближаться, окружая их. Ближе, ближе, но Арина всё больше концентрировала внимание на одном из офицеров, бредущим за левым плечом говорившего. Он чем-то отличался.

— Каков наглец, — продолжил разодетый, — скрывал от меня, что сам являешься пользователем? Служкой прикидывался? Фердинанд, это точно он?

Последний вопрос предназначался не Проше, а тому странноватому офицеру.

— Ошибки быть не может, — ответил Фердинанд. Тем временем, секунды стремительно утекали — участники засады подошли совсем близко.

Арина пришла в ужас — она никак не могла зафиксировать ритм биения сердца конкретно этого офицера. А ведь любой удар, любая атака согласуется именно с ним. Как невольно согласуют свою походку и движения прогуливающиеся в парке близ оркестра. Не заметив ритм сердца нельзя даже думать о том, чтобы пытаться противостоять ему.

Осознавая это, практически противясь собственному паникующему разуму, она начала развязывать узлы простыни, скрывающей рапиру (не рвать же чужое полотно, позаимствованное без спросу). Хотя шансов выиграть (даже в тренировочной) дуэли, против его одного не было практически никаких.

— Это что за бабка? — спросил кто-то из наемников, — вродь о дочке приблудной речь шла…

В лучах почти появившегося из-за горизонта солнца блеснула старинная рапира Арины, избавившись от простыни. А офицер ступил ближе и Арина догадалась.

Он — не человек, он — чужая единица — пронзило осознание Арину. Представитель чужого флота, не вышедшего на связь и… отчего-то не последовавшего протоколу безопасности Земли.

Фердинанд перевел выжидательный взгляд с бухнувшегося на колени Прошки на нее.

Нужно было что-то делать.

Что-то из изученного на Станции должно было помочь, и Арина начала судорожно вспоминать. Пару раз, когда Никите совсем нездоровилось, она практиковалась с замещающими “тренерами”. Но действо проходило почти впустую. Хоть они и управлялись с белым оружием куда четче, чем Никита, но из-за того тренировки выглядели совершенно односторонне, хотя единицы честно имитировали усталость, биение сердца, дыхание, и явно не использовали для боя данные инфракрасного зрения, следившего за ее кровотоком и мышечной активностью. Однажды Арина немного психанула и потребовала показать ей несколько методов для сражения с единицей, а не с человеком. Тренер было запротестовал, взывая к ее разуму — дескать упражнения даны не для того, чтобы научить сражаться, да и любое не-игровое физическое противостояние с его серией — гарантированный проигрыш. Но Арина настояла, и, спустя несколько минут, тренировку посетила единица ее комплекции, исполнившая нечто вообще непохожее на атаку или оборону, топчась возле тренера. К тому же, целилась она вовсе не в те зоны, за которые в обычных упражнениях начислялись очки.

— Стойка, в которой одна девочка сразила единицу двести третьей серии спортивной модификации, — заявила Арина, обмотав левую руку простыней и поднимая рапиру, пристально глядя на Фердинанда.

— Это что вообще? Кто так держит? — прыснул второй офицер, — как будто впервые мужика прихватила за…

Раздался гогот, но Фердинанд сделал шаг назад.

— Проведу, как если б вы не отошли, сударь, — проговорила Арина. Неловко топчась, повторяя увиденные движения, она пыталась комментировать щелкающие о воздух удары, давясь судорожным дыханием, — контроллер воздушного биореактора, минус герметичность распределителя, минус подводка правого нижнего привода, минус… минус…

Она подняла воображаемый отсеченный титановый череп на острие рапиры.

В действительности, на той демонстрации все эти удары были отбиты тренером, а в последствии разъяснены ей в деталях. Пересказывая цели движений она также могла сильно напутать — это только Мите отчего-то без труда давались все их чудные названия.

Дыхание Арины выровнялось почти в тишине.

— Слышь, а это не та шпага, якая у Саватеева на стене висела? Та, что стащили давеча? — спросил один наемник, — воровка ещё, стало быть?

— Не… та вся в золоте, да каменьях была.

— Ободрала для ломбарда, стал-быть, а гравировка та же, узнал! Ну-кась, — протянул к ней руку другой наемник.

— Не приближаться! — вдруг грозно рявкнул Фердинанд, — олухи!

Произвести впечатление, чтобы перевести стычку в русло дипломатии, Арина как раз и хотела, но, похоже, негласный предводитель-единица, оказался введен в заблуждение. Почему?

— Точно та гравировка! — сказал третий глазастый уже тише, — верно говорю — шпага богатого французского генерала, какой Саватеев хвастал!

Арина мысленно поблагодарила парня — от моральных страданий о краже орудия не осталось и следа — прилюдно называть шпагой эту крепкую старушку, при том выдавая за генеральское оружие, мог только абсолютно бесчестный и несведущий человек.

— Не подходить! — еще более грозно распорядился Фердинанд, — это из модифицированных двести семидесятых!

— Каких-каких? — переспросил “главный”.

— Таких, что всех в капусту порубит, моргнуть не успеете. Отойдем! — с этим приказным словом, он галантно протянул ей руку.

— Как скажете, — кивнула Арина, но не подала руки. Затем обернулась к Проше, — я отойду поговорить. Если будут обижать, кричи мне. Если попросят амулет — можешь отдать.

Удостоверившись, что Арина идет следом, Фердинанд пошел за конюшню.

— Где произведена? — коротко и жестко спросил он, отойдя достаточно, чтобы подельники не слышали.

Возможная разгадка такого глупого поведения этой единицы, посетила голову Арины, но она решила подождать и обдумать:

— Сначала я должна признаться в том, что ты оказался не прав. Я не из двести семидесятых, а обычный человек, родившийся здесь, — тихо сказала она.

— Это исключено, — заявил он, — допускаю, что тебя собрали без коммуникационных модулей. Я не вижу в тебе модулей связи, но ты не можешь быть человеком. Единственная иная возможность — человек с нелегальными генетическими модификациями. Но я не засек никаких постнатальных генетических модификаций, кроме как в крови, но, подозреваю, это всего лишь плохо настроенные наномашины для безопасного длительного пребывания в космосе.

— Всё же это правда, — покачала головой Арина, — теперь задам вопрос я. Ты у нас ведь из лицензированной серии… примерно сто пятидесятой, так?

По сути, и единицы, произведенные и ремонтируемые на Станции, выпускались по так называемой лицензии (чему-то вроде английского патента). Рассказами о хитросплетениях политики своего времени Никита не баловал, но Арина жаждала понять “родословную” и иерархию контингента Станции. Словом, самую малость разобраться удалось — единицы, произведенные на Станции, были не отличимы от тех, которые строили на Земле. В том числе и персонал из числа полуторосотых (которых напоминал Фердинанд). Но вот чуялось в этом Фердинанде нечто эдакое… Конечно не заметное несовершенство, но, скорее, отсутствие полного непревзойденного совершенства, кое сквозило даже в Ракушке сороковой серии. Значит, выходило, что произвели или ремонтировали его где-то в более стесненных условиях. Какие, по рассказам, были, например, на нейтральном, практически безжизненном, Марсе.

— Допустим, что это так, — снова надолго задумавшись, ответил Фердинанд.

Из-за этой долгой заминки Арине даже стало отчего-то жалко его. Никто из персонала Станции не испытывал сложностей с тем, чтобы отвечать мгновенно и развернуто на любой вопрос любой сложности. А вот виртуальная личность Фердинанда пыхтела от раздумий и заблуждалась. Как минимум насчет происхождения Арины.

— Давайте заключим перемирие. Из того, что я услышала, следует, что нам не нужно быть врагами, — сказала она, — зачем вам покрывать какого-то мошенника, втихую обворовывающего зазевавшихся дворян? Если хотите золото, то я попрошу добыть на Меркурии… вроде, там больше всего…

Арина прикусила язык. По сути, она призналась в существовании, так тщательно и спешно сбежавших и замаскировавшихся, суден Станции.

— Есть вещи выше моего понимания, — туманно ответил Фердинанд, — ты, если ты действительно рождена в эту эпоху, можешь обещать мне одну вещь?

— Сперва скажите — что.

Он помедлил, достав из-за пазухи парчовый платочек, затем развернул его, обнажив какое-то маленькое устройство.

— Одно неизменно, — постаралась надавить Арина, — я не вижу смысла во вражде. Не потому что вашего Мэтра страшусь!

Кажется, вышло решительно, но взгляд Фердинанда стал холоден и решителен.

Вокруг вспыхнули и потухли тонкие молнии, образовав сферу. Они исчезли, но сфера продолжила ощущаться. Всё тело вдруг зачесалось, даже внутри, а в большой палец, близкий к гарде рапиры стрельнул болезненный разряд. Похоже, это была какая-то электрическая ловушка.

— Пожалуйста, услышьте то, что я скажу, — произнес Фердинанд, — в данный момент мы располагаем только сильно поврежденным линкором. Местоположение Материнского корабля более неизвестно. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Кх… а… у вас не Станция, а целый Материнский корабль?! — выдавила шокированная Арина.

— Был. Он утрачен вместе с человеческим контингентом. Я считаю, что управляющий Кластер линкора заражен. Нам удалось совершить незапланированный маневр возле Земли так, чтобы любой наблюдатель смог бы засечь остаточную сигнатуру линкора, — проговорил он, — подозрения о присутствии иных путешественников ты подтвердила. Вернее, вы, если вы действительно урожденная Вереничина.

— Но мне не говорили, что во время апокалипсиса были какие-то вирусы или эпидемии? — над тем, что Никитин визит может принести с собой не только дары, но и нечто дурное, она уже думала. Но почему-то стало особенно страшно, что это оказались болезни из будущего.

— Заражение предположительно произошло именно здесь. Кластер военного линкора на несколько порядков слабее систем Материнского корабля в угоду защищенности, — продолжил он, — заражение принципиально невозможно согласно современной мне науке. Но, вследствие заражения, пришлось даже демонтировать практически все защитные и оружейные системы. Итак. Прошу вас дать слово, если вы действительно Вереничина, что будете в силу своих возможностей препятствовать контакту и анализу нашего линкора, а также доведете это знание до персонала вашего флота.

— Если еще свижусь с ними, то обещаю, — с трудом согласилась Арина, — но что насчет нападения вашего?

Она опасливо махнула рукой в сторону оставленных позади подельников Фердинанда, надеясь при этом всё же не коснуться сферы ловушки. Впрочем, судя по всему, сфера вредила больше самому Фердинанду. Казалось, что еще чуть-чуть и кожа начнет сходить с его черепа.

— Позвольте нам вас схватить. Человек, зовущийся Мэтром, в данный момент, хоть и является моим официальным пользователем, находится под пристальным изучением, чтобы пролить свет на ситуацию, — смиренно попросил он, — приложу все силы, чтобы в плену вашему здоровью не был нанесен вред, но, к сожалению, никаких гарантий дать не могу. К сожалению, не Мэтр является нашей главной проблемой. Запомните это.

Он смерил взглядом ее лицо под растрепавшимся платком.

Взвесив всё, Арина резко кивнула:

— Согласна. Берите. Но только меня, без Проши. Его отпустить, — потребовала она, — Васю потерять и больше не трогать! Как и маменьку мою! Эти условия — главный приоритет.

— Вяземского и Вереничину. Да будет так. Потеряем след. Теперь, если вы действительно человек, выключите, — он с трудом потянул ей платочек, оказавшийся при ближайшем взгляде, сотканным из настоящих золотых нитей.

Арина опасливо пробежалась пальцами по неказистому устройству, лежащему в нем, и не без труда нашла выключатель. Сфера исчезла, как и не было — давление, покалывание и чесотка испарились.

— Это устройство для обездвиживания сломанных или зараженных единиц, — буднично объяснил Фердинанд, убирая платочек и доставая какую-то темную склянку, — отключить может только человек. … Я рад, что доверился вам, — красноречиво добавил он.

Он откупорил пузырек и начал обильно лить жидкость, оказавшуюся (судя по запаху) свиной кровью, на разошедшуюся оплавленную бровь, скулу и правую перчатку.

— Еще ухо… — Арина указала на слегка начавшую облезать ушную раковину, поняв, что кровью он хочет скрыть неестественность повреждений.

Слишком много стараний ради такого короткого допроса. Либо у этой сферы имелся и какой-то иной эффект, вроде скрытия разговора...

Слишком жалкая и беспомощная единица, если учесть, что он все-таки примерно сто пятидесятой серии.

Ведь даже тела ракушкиной серии (хоть и крайне дорогие в производстве, но безнадежно устаревшие), могли самолично успешно противостоять любым армиям родной Арине Земли. Арина чувствовала ложь Фердинанда и то, что лгал он от бессилия. В отличие от любого надменного чиновника или аристократа, он мог без малейшего труда разорвать ее голыми руками раньше, чем она сумела бы вывести его из строя, мог пригрозить этим, или собравшимися наемниками или, как Мэтр, пригрозить растоптать ее малюсенькую славу перед тем, как изничтожить тело…

Фердинанд не притворялся перед ней. А электрическая ловушка была не только проверкой. Иначе он бы попросил выключить ее до того, как получил незавидные травмы.

Впрочем, всё произошедшее могло быть частью какого-то еще большего спектакля.

— Как же я ненавижу столичную жизнь… — едва слышно прошептала Арина. Моральные силы начали покидать ее, поэтому она оперлась о снова поданную руку Фердинанда. И направилась назад, — я к ней попросту не гожусь. Что за люди здесь могут выжить? Хочу в имение к маменьке…

— К сожалению, это пока невозможно. Мы потеряли след вашей матушки и того великосветского оболтуса… Василий, кажется, — строго проговорил Фердинанд, — помощь лично вам придется отложить.

Вот оно что…

Он принял условия клятвы и дал об этом понять. Но таким образом, как будто некто следит за ним… Тяжесть ситуации выбила еще чуток решимости. Слишком много интриг и тайн! Столица — ужасное место.

Пойти бы сейчас помочь Марфе с курятником… совсем ведь немощная бабка стала…

Или с Митей в старом разбитом Скауте прибраться. Из всех сусеков тяжелый цезий и горелую грязь вымести.

Или даже посмеяться с маменькой над историческим сериалем про эту эпоху.

Но Арина уже выбрала условия единицы и отступать было невозможно.

Спустя минуту, подойдя к начавшим удивленно расступаться наемникам, Фердинанд гаркнул:

— Арина дралась со мной на дуэли и, по итогу, выторговала у меня жизнь и свободу своего дворового, а также иное обещание.

“Ф-фер… его смогли ранить?!” “Да сам не видишь, пол лица залито?” “Глаз-то целый?” “А эта-то… чёй-то у ней с щекой? Только заметил…”

— Я не просила лгать про меня! — едва слышно прошипела Арина, но он был непреклонен:

— Если у вас, господа, — обращаясь к офицерам, прогрохотал он, — имеются вопросы к решению вынесенному результатом честной схватки, готов драться с каждым, чтобы подтвердить вердикт.

Те в ответ фальшиво заулыбались, как будто соглашались с шуткой. Но теперь от них повеяло страхом.

Подскочивший (тоже до ужаса напуганный, но и обрадованный) Проша был, кажется, готов обнять ее. Подавив раздражение за лицемерное разрешение ситуации, Арина быстро проговорила ему молитву и тихо заявила:

— Всё, ведовство амулета над тобой боле не властно. Теперь бери, — она протянула рапиру и простыню, — отнеси назад и ничего больше не бойся.

Глава 6.

Сказать, что я был в бешенстве — значит было бы сильно приуменьшить.

— Вашу, так сказать, Станцию, — проговорил я в лицо единицы надзора, вырядившегося в один из отвергнутых мной костюмов для последней вылазки с Ариной.

— …не менее трехсот миллионов тонн, но…

— Да слышал я! — почти крикнул я, — машинка аж размером класса линкора показалась. По изменению приливных сил в Атлантическом океане косвенно подтвердили недавнее присутствие вражеской сигнатуры на околоземной орбите. Молодцы, мать. Слышал! И что свалил он непойми куда — слышал! Куда он, Станцию, твою, швартуется? Где аномалии орбит мелких астероидов? Не может такая хреновина их не нарушить! Почему до сих пор ноль данных?

— Это невозможно, — ответил гад из надзора.

— Что невозможно? — переспросил я.

— Невозможно спрятать корабль, который мы засекли. Но он спрятан. С самого нашего прибытия. Само это является важной информацией.

— Так, — я подошел ближе и хлопнул его по плечу, — пойдем кофейка жахнем. Вижу, Станция тоже в замешательстве. Расскажешь мне рассчитанные версии о том, как Вереничины на Земле сейчас поживают, а потом я тебе морду набью. Задрали.

— Лучше чай.

— Да, сейчас лучше чаю, — согласился я, спускаясь в сад жилого сектора.

Дойдя до беседки, я бухнулся на лавку и осмотрел присевшую напротив единицу:

— Ну так что?

— По косвенным признакам анализа потенциального противника, было выявлено, что он не несет известного вооружения и защитных систем, — ответил он, — в атмосфере Земли не было заметно тени “широких атмосферных ливней”.

— Это вообще как? — удивился я.

— При столкновении с ионосферой Земли, сверхмощные частицы космического излучения образуют шквальный, но быстро затухающий эффект ионизирующего излучения. Любые сколько-нибудь значимые защитные и оружейные системы корабля, находившегося на низкой орбите, должны были заслонять атмосферу от подобных эффектов, чего не наблюдалось. Другими словами, тени не было, — с видом отличника-студента, ответил он.

— Я, по-твоему, совсем дурак? — переспросил я, — я спрашиваю, как такое возможно? То есть ты хочешь сказать, что это посудина, вероятно, полувековой давности, на которых еще оружия толком не было, но вы и такую засечь не можете?

— Именно в этом и проблема, — сказал он, кивнув юркнувшему персоналу за поставленную перед ним чашку чая, а затем на тарелочку с печеньями, — подобное невозможно. Напомню, что это уже, как минимум, второй случай невозможного после прибытия в это время.

— Ты опять про то, что мои подопечные проходили курсы обучения без повреждения памяти? — хмыкнул я.

— Это нельзя называть “курсами обучения”, — нахмурился он.

— Да можно-можно, — махнул я рукой и тоже пригубил чай, — кто мне чего здесь скажет? Я, когда с контрабандой работал, раз десять эту “нелегальную” штуковину собирал и сам себя обрабатывал, чтоб “нелегальные” данные в собственных мозгах провозить, а не на электронных носителях. Со мной всё тип-топ. Я же личности им не порушил? Фобии и психозы не развил? Значит, с ними всё окей. Просто чуть-чуть нужной современной информации в память влил.

— Тем не менее, воздействие прошло слишком легко. Статистически это почти невозможно.

— Да какое там воздействие! — снова отмахнулся я, — считай, базовую документацию дал почитать во сне, чтоб запомнилось. Жаль с Василисой вместо этого пришлось “волшебный фонарь” с сериалами мутить. Не представляю, как она столько до нас пережила… Я-то думал, что бывалый… Ну это ладно. Так что насчет ваших расчетов? Чего ждать на Земле?

— В данный момент приоритет отдан проработке сценариев группы 17 и 120+, — он предупредительно поднял руку, — понимаю ваше удивление, но потенциальный противник принципиально избегает коммуникаций. Сценарии группы 17 предполагают то, что засеченное судно подверглось заражению, и его персонал сознательно вывел из строя собственные коммуникации, чтобы предотвратить заражение наших систем. Никакого тактического преимущества полное выключение коммуникации нести не может. Теперь ко второй группе. Сценарии, нумерованные больше сотого, получают всё больше подтверждений. Как вы знаете, они касаются возможного возвращения пришельцев.

— Только вот ни в девятнадцатом веке, ни в двадцатом, визитов не было, — проговорил я, — тогда какие еще могут быть “подтверждения”?

— Косвенные. Пока только косвенные. Зафиксировано несколько странных сбоев на Станции, которым пока нет объяснения. Защитные системы в норме. Риска для вас, персонала и самой Станции не выявлено.

— Ты понимаешь, что мне подыхать уже, — я демонстративно посмотрел на наручные часы, — скоро. Повезет — уже в следующем году. И то — вряд ли дотяну. Риски себе оставь. Мне нужно суть знать!

— Так неизвестно, — устало сгорбился он, — хороших вы, хочу заметить, нашли. Вереничиных… Как это у них говорится, “авось”. Авось прольют свет. Я имею в виду Митю. Пассивное наблюдение за последствиями его прибытия на Землю даст нам недостающие данные. Безоружный и беззащитный гражданский аппарат, управляемый гражданским человеком, не должен быть атакован. Единственное, что меня смущает…

— Что ты сказал? — раздраженно переспросил я, — ты считаешь, что мы тут в режиме тишины еще полтора года сидеть будем?! Или сколько там самый быстрый путь своим ходом отсюда до Земли сейчас?

— Около трех месяцев, — он отрицательно покачал головой, — Митя задействовал транспортные врата Станции и превысил безопасную скорость в семнадцать раз. На полной тяге разгонялся вертикально вниз к Юпитеру, пользуясь его гравитацией для дополнительного разгона, потом делал запрос к вратам. Перемещался, получал сбой транспортировки к закрытым вратам у Земли и повторял маневр. Восемь раз. Затем включил экстренное торможение. По нашим расчетам, если его шахтерский аппарат продолжит экстренное торможение, он проложил орбитальный маневр до Венеры, где, пользуясь гравитационным колодцем Утренней Звезды, планировал замедлиться еще сильнее, чтобы достичь Земли на более приемлемой скорости. В его расчеты, скорее всего, закралась ошибка. Дальнейшее торможение растянется на еще два месяца.

Это стало для меня новостью. Раньше я знал о митиной выходке только в общих чертах.

В нашу первую с ним встречу я увидел мальчика, который получил от жизни в своем времени и месте только бедность, боль и заботу от не менее болезных домочадцев, от которой (при традиционном воспитании его, как будущего главы и опоры семьи), ему было еще больнее. Василиса Сергеевна же — так вообще, судя по всем неосознанным сигналам, просто ждала, чтобы Митя поскорее отмучался, хоть и любила ребенка и сумела скрыть это от него. Но дети такое все равно чувствуют. Поэтому я не был удивлен, что он совершенно переменился и расцвел при виде штуковин, бесконечно далеких от его прежнего мира — как будто он получил воплощенное обещание, что прежние понятия о тягостном и болезненном мире — лишь часть всей картины, а ему дозволено выбирать. Дети — оптимисты. То, что он так вцепился в новое, сияющее, доступное и мощное, и, к тому же, всей душой постарался подстроиться, чтобы не потерять удивительную новинку — всё это поведение казалось естественным. Но не после услышанного отчета. Слишком уж легко он выдумал почти-почти суицидальный, но выверенный орбитальный маневр. Конечно, знания Митя получил достаточные, чтобы суметь справиться с навигацией (иначе я бы вообще не дал разрешений на его допуск в доки). Да и собственную манеру общения с неразумной техникой он выработал почти мгновенно. Не дикарскую, когда пользователь пытается мысленно очеловечить всё, что обращается к нему человеческим языком, а именно свою…

* * *

В загородной резиденции Мэтра (или кого-то из его сообщников).

Оказалось, в принципе, терпимо. К Арине относились не как к пленнице, а, скорее, устроив нечто вроде комфортного домашнего ареста. Стыдно было признавать, но условия в первый день были в разы лучше, чем в родном имении.

Затем всё несколько поменялось, хоть и не смертельно. Прошло уже дней пять, но от самого Мэтра (или Фердинанда) не было ни слуху, ни духу. Арина благодарила Бога, что в качестве “воспитательных мер” или чего-то еще, ей выдали ветхое служаночье белье и платье, а вдобавок, будя под утро, поднимали бежать рубить дрова для кухни и протопки усадьбы. К полудню посылали разделывать дичь, либо свинину с говядиной для обеда. Вечером посылали разгребать снег. Или же нечто в таком роде. Хоть подобные активности не могли заменить лечебные упражнения, но благодаря этому Арина засыпала каждую ночь с блаженной улыбкой от почти полного отсутствия воспаленного давления в суставах и мышцах. Вернуться в состояние прежней развалины, для нее было куда страшнее.

Правда, день за днем, нагрузка возрастала.

Усталость накапливалась. Сил на мысли становилось всё меньше.

Шли дни.

Временами ей казалось, что она просто родом из крепостных, раз чувствует такое удовлетворение от грязной работы, даже уставая. Часть персонала, подпритеревшись, начали сочувствовать, как своей. Но однажды это почти прекратилось — вероятно, всвязи с наказом начальства. Или из-за того, что здешние дворовые чувствовали ее ущербную натуру и всё ж-таки брезговали. Всё-таки столица под боком… Здесь даже дворня не таковая, как у соседей матушкиного имения.

* * *

Еще пять дней спустя.

— Ну что, Маруся, исполнила мое поручение? — спросил Мэтр, поднимаясь из кресла и придирчиво оглядывая согбенную немолодую женщину.

— Простите… не смогла, убоялась… — склонилась она, — как вы и приказывали, морили узницу голодом, но сказали, что гнилые обрезки и потроха со скотобойни можно в пищу употреблять.

— И что же она? — спросил Мэтр, поправив лощеный парик.

— Подглядела издалека за ней раз… ела… в удовольствии ела эта узница что-то, вродь их и ела. Сырыми то бишь, вестимо, которые урвала со скотобойни. Откуда ж у нее иная еда? А опосля животом не мучалась, только краше и довольнее стала… хочь и с лицом рубленым! — проговорила Маруся.

— Ругалась, аль угрожала за то, что на черные работы посылали ее? Чего “убоялась” ты? — властно переспросил Мэтр.

— Третьего дня, конюх ваш, напившися, как обычно за Софийкой-то пожаловал — прямо на кухне приходовать, как оно обычно-то бывает, — выдавила Маруся.

— К делу не относится. Про узницу отвечай! Выезд мне только послезавтра нужен будет, еще и ты про конюха талдычить начала!

— Про нее и отвечаю, барин, — еще сильнее сгорбившись, ответила Маруся, — как раз следила, чтобы Аринка всё мясо принесла на кухню и ничего не умыкнула. А конюх ваш взял, да и попробовал до ее коснуться… в неприличном месте… Но жуть-то не в том!

— Вот же вздорная! Для бабской дворни эти сплетни прибереги! Почему наказ мой не выполнила объясняй! — рассердился Мэтр, начав раскуривать трубку.

— Объясняю, барин! — еще быстрее затараторила она, — до того, как конюх коснулся ее, взяла, да и сунула рукояткой поварешки ему под ребра. “Осемнадцать очков” еще сказала. Не знаю, как и ухватить ту поварешку умудрилась. Жуть-то не в том! Конюх весь с лицом сбледнул и на пол осел, как раненый, а потом чувств лишился! Жуть-то в другом. Подошла я к той девке Аринке так на следующий день, да спросила, чего-й то она с нашим молодцем сотворила? А она не сразу поняла о чем я, вспоминала долго… Вспомнила, а потом в ответ…

— Хватит тут мне икать. Отвечай, — прикрикнул Мэтр на начавшую всхлипывать служанку.

— Аринка говорила, что кровоизлиянье совершилось в некой “поджелудочной жельзе” и блокирующая гематома с прободением в поджелудочном тракте. Заявила, что такое “мож не на осьмнадцать, а на все двадцать пять очков тянуть”. Все её слова ученые запомнила и в том вас, барин, оповещаю.

Мэтр позвонил в колокольчик и произнес:

— Раз дала конюху под дых и, дура, начиталась врачевальных знаний, значит вы плохо справились! Приказывал же, гонять преступницу в хвост и в гриву. А говоришь, она до сих пор умничать силы имеет.

— Не в том ужас-то, барин, — взмолилась Маруся.

— Здесь, господин Мэтр! — молодцевато гаркнул появившийся в дверях дворецкий.

— Так, братец, доставь мне конюха того для расспроса и… — начал Мэтр.

— Сие никак невозможно, барин, — склонился дворецкий, — недавно отошел конюх ваш, от брюшных болей преставился, надо полагать. Девку его, кухарку Софью, как раз поволокли сечь. Раз говорят, что он перед смертию к ней наведывался, значит, она не доглядела. И попа причастить не позвала. Стало быть, по всем понятиям виновна.

Мэтр перевел взгляд на окно. На карнизе за стеклами опять сидела приблудная кошка, недавно заявившаяся в поместье. Видать, домашняя, по дому скучала и внимательно смотрела. Приказать прибить бы… но не черная — и ладно…

Василия Вяземского, вдруг заколовшего тщательно отобранных надежных и посвященных людей, так и не нашли, хотя столько времени прошло. Сей факт волновал больше.

А эта история не так важна — по всему выходило, что Арина оказалась простой купленной актриской на службе у чертового мошенника Никиты, сумевшего начать подкоп под идеальный план самого Мэтра. Фердинанд и прочие волшебные посланники, оказывается, тоже могли ошибаться. Будь Арина Ильинична настоящей дворянкой, пусть и из уездных, давно бы взбунтовалась или слега бы с болезнью от такого обращения. Конечно, она была дочерью офицера, но какого? Не вылезавшего из ссылок и разившего на неправедных дуэлях, без разбору, очень почтенных людей. Стало быть, очень пьющего и ни в чем не разбирающегося офицера.

Дело Арины не стоило свеч. Оставалось просто подождать, пока изуродованную шрамом актриску, пусть и не чуждую ручного труда, окончательно замордуют. А там можно было бы просто поправить книги — внести ее, как дочь какого-нибудь мертвого крепостного из дальней деревни, да и сослать туда.

В расследование Никиты, как выяснилось, ее вовсе не посвящали. Она даже не знала о фирме пройдохи Консведа. Ни тот о ней.

Только вот конюх… Мэтра уже беспокоили о недавней болезни этого пропойцы, в чем он не находил ничего удивительного и необычного. Видать, совсем за собою не следил, что поварешкой его со свету сжили.

— К черту всё. Ты, поди, проследи, чем сейчас Аринка занята, — обратился он к дворецкому, — если что не так — сразу плетей ей, неуместные мудрствования врачебные выбить.

Дворецкий молодцевато согласился и ринулся исполнять.

Выйдя из кабинета гостя-барина он перекрестился.

Ему в чем-то подспудно не нравилось происходившее в усадьбе, но объяснить он был не в состоянии. К тому же, не имел возможности объяснить Мэтру, перед коим даже настоящий хозяин усадьбы лебезил и стелился.

Он снова перекрестился. Снова за одним из окон коридора облизывала себе лапку приблудная кошка, краем глаза будто бы следя за ним. Что-то уж дюже часто она появлялась то тут, то там.

Дойдя до крыла прислуги, он остановил одну из девок и спросил о том, на каких сейчас работах узница. Выяснилось, что на разделочных. Дойдя до комнат кухонных залов, дворецкий наткнулся на практически полную безлюдность.

— Здесь Аринка?! — крикнул он.

— Ты чего голосишь? — в далеком углу поднялся пошатывающийся повар, — отпустил я ее.

— Ты языком-то не мели, туза-то давай, — не согласился с ним начальник охраны.

Они резались в карты.

— Где Аринка? — настойчивей повторил вопрос дворецкий.

— Пошла куда-то, — пожал плечами повар и икнул, — по что мне ей указывать, коли за всех моих работу уже сама сделала — пять туш нарубила, как будто из парафина они, а не из мерзлого мяса и костей. Давай с нами! Пображничаем за то, что барин такую справную деваху нам в помощь-то снарядил. Ты б видел! А видел бы, как топор-то вчерась точила! Не как мой старшой, что лезвие сразу накось кривит. Золотая девка. Никого с нее убытка, а пользительства — прорва. Хоть от дел отходи.

— Куда пошла? — спросил дворецкий, прерывая вялые нападки про туза от начальника стражи.

— Да, вродь, спрашивала где кого-то пороть будут… Мож посмотреть захотелось.

Дворецкий сложил два и два и ринулся в бывшую конюшню, где теперь обычно и происходили экзекуции.

Преодолев ледянющий открытый двор, он вбежал в конюшню. Пленница была здесь. Как и экзекутор, скромно сидевший на топчане у стены. А еще была подрагивающая Софья, лежащая почти на коленях у Арины.

Что-то здесь было снова не так.

Взгляд дворецкого снова нашел силуэт кошки в оконце у потолка. Подобное снова начинало навевать мысли о нечистой силе.

— Аринка? — спросил он.

— Потомственная графиня Арина Ильинична Вереничина, — спокойно поправила она.

Вспомнив о наставлении Мэтра, дворецкий обратился к леснику-экзекутору:

— Всыпь ей десять плетей. Приказ хозяина.

— Подойдь сюды, — тихо подозвал лесник вместо того, чтобы исполнять.

— Чего тебе? — также тихо переспросил дворецкий, все же подойдя.

— Смотри сюды, — он поднял опухшую правую руку и продолжил так же тихо, — Аринка мне за Епифана сломала. Сначала втолкововала, что нет вины его, а, как я не послушалси, вывернула мне запястье и пригрозила, что второе сломает, а затем-то и хребет. Графиня она. Из настоящих, али просвещенных — не разобрал еще. Про справедливость всё балякает, что мне не понять. Барин наш, как есть, сам еще обожжется, что к нам, черни, настоящую графиню посмел бросить. Не трожь ее лучше. Мой тебе совет. Молодая госпожа тут безгоду неделя, а уже-ш иные, говорят, в ней души не чают. А по мне, так сатана она. Хочь от крестного знамения и не дымит…

— Дела… — шепотом проговорил дворецкий, — а об чем она тут говорила с нашей потаск…

Он перевел взгляд на Арину, запнулся и затараторил:

— Чего ж это я… — он быстро отвернулся к леснику, — приказ я передал! Дела у меня! Некогда тут…

* * *

Там же, в то же время.

Пока палач кряхтел в сторонке над своей рукой, Арина пыталась собрать воедино осколки своего понимания действительности. Сейчас бы не повредили препараты, которые Никита подмешивал в ее еду на Станции. Арина довольно быстро определила их наличие по запахам и вкусам, нарушавшим идеальную гармонию подаваемых там блюд и (в меньшей степени) по дальнейшей реакции организма. Но культурный шок после временного переезда из полусгнившего имения в столицу и после знакомства со здешними нравами оказался куда большим, нежели чем от путешествия на космических кораблях к Станции в ледяных глубинах космоса, и знакомства с виртуальными личностями искусственного персонала. По крайней мере, всё — от электрического освещения и переговорников, заканчивая автоматическими системами пилотирования и самого интеллекта Станции, вело себя в рамках приличий.

В столице же всё было наперекосяк.

В довершение ко всему, несчастная жертва конюховского насилования вдруг призналась ей в любви. И кроме того, молила отдать ее под плети, так как от этого, как говорят, может случиться выкидыш. От подобных признаний Арину сильно переклинило. Она даже подумывала позвать кошку, чтобы та принесла нечто сродственное огнемету из виденных с маменькой фильм.

Многих душевных усилий всё же хватило на то, чтобы отговорить Софию от убийства зачатого дитя посредством подставления своего зада и спины под плети. Подобное точно бы не помогло Софии. Или помогло? Ведь убийство дитя тогда стало бы виной управляющего.

Думать об этом было выше ее сил.

Намного сложнее было с признанием в любви. Что бы ни шептала Арина, плачущей на ее коленях тушке довольно-таки взрослой и увесистой Софьи, та продолжала цепляться. И каким-то-таки неприличным манером.

Ничего хорошего в жертве конюха Арина не видела — разве что, очень недурна собой даже в таком жалком виде. Но было правильно, что не праведную экзекуцию удалось предотвратить. Или не правильно?

Арина подняла вопрошающий взгляд на палача.

— А что ж я ж-то? — вздрогнул тот, — всем скажу, что положенных плетей вам, стало быть, отвесил. Всей строгостью… А руку свою… Да! Руку свою ажно вывернул, наказывая. Истинно так и расскажу. Токма не трожьте больше! Как мне, да без обеих рук и хребта-то деток прокормить?

Арина читала Руссо (к стыду своему, в переводе с не дававшегося ей письменного французского) и иных великих мыслителей. Считала, что ведает все понятия гуманизма, в отличие от отца.

Тот пытался поучать ее о крепостных в своем духе:

“Запомни на будущее, милая доченька моя. Это не люди, ибо прав им не дано, да и не берут они их покамест нигде. Считай, маленькая, что они — камни в подаренном мною браслетике. Огранишь и отполируешь — будут сиять, как мои родные солдатушки, и тебя во сто крат краше сделают. А ежели даже не отчистишь их, то…”

Всякое он говорил.

Но ни более-менее понятые гуманисты, ни дремучие отцовские изъяснения сейчас не помогали. Спасенная хнычащая жертва всё более неприлично ластилась. Отчего казалась не отполированной яшмой в том памятном браслете, а валуном на кандалах. От подобного камня хотелось избавиться. Поэтому:

— Убери свои руки, — спокойно попросила Арина. От чего Софья отпрянула с мгновенно высохшими глазами. В них была опаска и непонимание. Кажется, искреннее.

— Расскажу историю. А потом ты пойдешь делом своим заниматься, — сказала Арина, — совсем недавно я встретила одного благородного сударя. В отрочестве с ним делали очень гадкие вещи, от коих ему стоит больших трудностей делить ложе даже с собственной женой. Я готова благоволить тебе в ответ, как если бы ты была племянницей моей дворовой — Марфы. Она для меня — почти семья. Я готова защищать тебя, как племянницу Марфы, раз Бог ей не дал детей. Но я вряд ли смогу выкупить тебя у твоего хозяина. Так что…

— Ничего… ничего… — опасливо обняв ее колени, проговорила Софья, — ты как будто бы гигантский мифический зверь, и позволяешь мне, бессильной, плакать тебе в ножки. Пока ты рядом никто меня не посмеет тронуть… Пока ты рядом… Я знаю, что не смогу вечно пользоваться твоим благоволением. Арина… Великий небесный зверь Арина… Еще чуть-чуть. Ты пахнешь так чудно, что не могу себя сдержать, хочу забиться под твое крыло, о Великий Зверь.

— Что за ересь? — оторопела Арина и встретилась с недоверчивым взглядом экзекутора, — пошел вон.

Еще не хватало слухов о том, что Арина привечает девушек со странным наклонностями. Но и Софью отпускать так просто не хотелось — слишком уж плохо той было. И не была она гулящей, скорее, бесхребетной. Ни разу не замечала Арина за Софьей обольстительных взглядов на мужчин. Оставлять ее сейчас наедине с униженным лесником, который-таки как раз соответствующие взгляды кидал, точно не стоило.

— Я не ясно сказала? — подождав переспросила лесника Арина, — смотри под ноги и молча иди вон. Такова моя просьба. Просто же сказала? Ясно же сказала? Услышал? Пшел.

Глава 7.

Спустя еще пять недель.

Заточение продолжалось.

Самым забавным образом, если можно было сказать подобное о практически каторжном существовании.

— Внученька, — просила смутно знакомая бабка, — сегодня поотдохни, побереги себя, внученька.

Но Арина продолжила умываться в крыле прислуги, хотя еще не пропели и первые петухи.

Лекарства, полученные в бытность общения с Никитой, почти выветрились из крови, безымянная кошка разве что снимала усталость, потому теперь оставалось надеяться лишь на естественные возможности организма. Благо это происходило естественным образом — управляющий поручал ей самые разные тяжелые работы. Бывало жалко собственных растрескавшихся пальцев, приобредших грубые мозоли, каковые препятствовали бы перспективам музицирования. Но главное — ни локти, ни запястья, ни колени — никакие важные суставы никоим образом не болели и не опухали, как раньше.

Конечно, предпочтительнее было бы достичь сего эффекта лечебными упражнениями с предупредительным и приятным в общении Никитой, но…

День за днем, Арина пыталась себя приучить к тому, что встреча с сим псевдо-дядюшкой более не повторится. Счастье еще, что автономная кошка все еще регулярно заглядывала проведать и иногда приносила дополнительный провиант.

— Ох, трудяжечка ты худенькая, — бабка вывела ее из размышлений, — принесла я тебе и вяленых ягодок с яблочками и солений. Кушай, наша милая, да сил набирайся.

— Благодарю, не нужно, — сухо ответила Арина, — у меня уже целый склад в моей келье. Все отчего-то норовят…

— Так ясно от чего! — всполошилась бабка, — за половину народу в именьи, что ни день, тебя ставят работать. Вот и рады чуток поделиться.

Дело было вряд ли в этом. Арине действительно постоянно поручали разные дела по хозяйству. Чему она была втайне рада — от монотонного тяжелого труда тело бы снова взбунтовалось и начало разваливаться ровно так, как было до появления Никиты.

Теперешняя череда “подкормок” и благодарностей началась с новой силой после того, как ее признал одноногий деревщик, бывший, к слову, награжденным военным инвалидом и имевший среди местных непререкаемый авторитет. Сей столяр каким-то чудом признал в Арине дочь своего давнего офицерского начальника, спасшего его от неминуемой смерти (хотя Арина не вспомнила прежних встреч с этим типом). Дворни в усадьбе была целая прорва, поэтому такая случайная встреча не насторожила ее. А для всех остальных неизвестная узница перекочевала из категории подобранной преступной пройдохи, отрабатывающей наказание, в категорию “обманом обесчещенной дворянской дочери героически погибшего офицера”. О чем помещику докладывать не спешили.

В итоге, (хоть и скромных) съестных гостинцев Арина начала получать сверх всякой меры. И от впечалившихся рассказами инвалида-столяра, и от тех, кто радовавался тому, что их хозяйственную работу посылают выполнять ее, а не их. В дополнение, когда Арина начала во всю раздавать откровенно лишние гостинцы нуждающимся, ее чуть ли не возвели в ранг святых. Все-таки, столичные нравы даже среди здешнего простого люда оказались выше ее понимания.

* * *

В то же время.

Митя слушал в пол уха объяснения своего суденышка. По всему выходило, что машина не преувеличивала, судя по брызгам крови на приборах кокпита (и тому, что правое ухо действительно едва слышало). Маневр литосферного торможения о поверхность Венеры вышел с ошибкой более пяти арк-секунд. Несколько мгновений, за которые суденышко прошило сотни и сотни верст тверди этой планеты, знатно расплющили его самого и увеличили степень износа буровой установки до шестидесяти четырех процентов. В данный момент шла активная дегазация ненужных добытых элементов. Из-за сего необходимого занятия энергии для маршевых двигателей попросту не осталось. Но Митя был даже рад такому повороту — очнуться в невесомости, будучи облепленным ползающими по телу аппаратами первой помощи, было не самым плохим исходом после такой смертельно опасной ошибки маневрирования. Боли почти и не было, только пугающие неизвестностью островки онемения, лишенные всяческих ощущений, расположившиеся по всему его телу, там, где аппараты врезались в плоть и спешно латали раздавленные внутренние органы.

Так прошло несколько драгоценных часов, всё увеличивавших погрешность проложенного орбитального маневра к Земле.

Когда Митя понял, что может сносно двигаться, он открыл кокпит и, пользуясь наиболее слушающейся рукой, проплыл наружу, попросив прибраться внутри, пока его нет. Собственный голос неприятно и глухо отдавался в черепе, поэтому зачитать благодарственную молитву Святителю Николаю, а затем и Христофору, покровительствовавшему путникам, он решил позже.

Добравшись до внешнего шахтерского скафандра он (не без труда), забрался внутрь, уселся в кресло и некоторое время щурился на изображение комнатки, а потом открыл шлюз. Всё-таки, он направлялся к Земле — туда, где Станция засекла потенциального противника. Как знать? Вдруг, пусть и не вооруженное, гражданское суденышко посчитают за вторженца и изничтожат на подлёте. К тому же, Митя, хоть и считал, что начал недурно ориентироваться в машинерии Станции, только сейчас осознал простой факт — этот малюсенький кораблик прямо в эту секунду двигался в сотни тысяч раз быстрее любого пушечного ядра. К тому же, смог беспрепятственно испарить на своем пути безумно огромные количества горных пород Венеры. Крепостная стена толщиной в тысячу верст не могла бы удержать его. Но при этом, даже сам Митя прекрасно ощущал, что это всего лишь маленькая не вооруженная лоханочка в сравнении со Станцией и ее кораблями.

— Хочу попрощаться для порядка, раз меня отпеть некому будет, — прошептал Митя, глядя, как расходятся створки шлюза. Он оттолкнулся и выплыл наружу. Некоторое время возился с двумя парами “рук” скафандра, чтобы поднять защитное шахтерское забрало. Искусственное изображение окружающей среды исчезло. Теперь его лицо отделяла от холодных просторов лишь композитная алмазная полусфера.

Он придирчиво изучил потертую клешню одной из рук, сжимающую гравированное серебряное яблочко, казавшееся в сравнении блестящей бусинкой.

“Повидай мир”, говорил папенька, вручая ему этот сувенир, “в каких местах только не скитался прежний владелец, да и я. Расскажи своим детям обо мне и хорошенько приумножь своими историями.”

Натруженная, исцарапанная клешня скафандра выпустила яблочко и снова поймала.

— Сдержу обещание… Рассказать бы тебе, папенька… — прошептал он, — посмотри на меня с небе…

Митя замолк, как будто впервые увидев звезды. Хотя здесь, за незримой полусферой визора, они и вправду выглядели иначе.

Он было начал шепотом благодарственную молитву путника, но снова запнулся.

Сейчас скафандр не показывал никаких уведомлений. Едва слышно похлюпывали и шелестели медицинские аппараты, собирая воедино разбитое тело, изредка проплывали перед глазами и втягиваясь в систему циркуляции воздуха частицы крови, которые разбрызгивали ресницы быстро моргающих век.

Митя вдруг осознал, что молился не тому богу — выдуманному им самим богу. А ведь в Библии было ясно сказано, что Бог — Творец. Вот именно всего того, что он сейчас видел. Бескрайняя Вселенная, где нет барьеров. Вернее, не существует барьеров иных, кроме его собственной человеческой неспособности, необученности и слабости.

Может, из-за этого Никита был даже не воцерковленным?

— Я же… меня же… — в панике прошептал Митя, — не ровен час, насмерть собьют скоро! Мне надо помолиться, но я же тогда солгу… вознесу молитву не настоящему творцу… Я теперь не могу и представить себе истинного Творца из Библии, как ни стараюсь… Как мне душу спасти? Может, ежели всеж-таки дезинтегрируют на подлёте к Земле, апостолу пред вратами объясню…

Из-за расстроенных чувств он не сразу заметил уведомление о подключении корабля.

— Что? — спросил он.

— Вы опасно отдалились от судна, — донеслось в кабинке, — на данной скорости микрометеориты представляют для вас серьезную угрозу.

Согласившись, Митя развернул скафандр и поплыл назад.

Вид до нельзя раздутой плазменной ловушки буровой установки (ажно верст в десять) удивил его. С виду походило на эдакое карикатурное изображение внутренностей первых термоядерных реакторов. Хотя принцип был, вроде, схожий — превращенные в плазму добытые элементы удерживались в тороидальных электромагнитных полях и потихоньку очищались от ненужных примесей, отчего вокруг ловушки переливались плазменные облака.

Из-за этой красоты даже напрочь потухли звезды (визор затемнился).

— Касательно ваших вопросов о спасении души, могу предложить вариант, — продолжил кораблик, едва заметный в хвостике этой дивной сияющей и переливающейся картины.

— Говори. Кстати, прости, что загадил твой кокпит, — проговорил Митя..

— По моим ограниченным данным мне известно, что православие считает ересью концепцию sola scriptura. Поэтому вы можете просто честно следовать традиции, и подходящим ситуации словам официальных священнослужителей, не озаботившись верностью собственной трактовки священных текстов. Возвращаясь к теме кокпита — он уже стерилизован. Продолжение маневров скоро будет возможно.

Что такое “sola scriptura” Митя, к стыду своему, не знал и постеснялся спрашивать. Последнее время он бросил себя целиком и полностью на изучение особенностей оборудования Станции и почти позабыл о духовном.

Все-таки спокойный голос суденышка взбодрил его. Может, кораблик и заблуждался, но, если подумать здраво, разве мог ли Митя заявить, что самолично достиг истинного понимания Творца? Да такое заявление само по себе отдавало грехом гордыни. Значит, можно было просто продолжить полет.

Кораблик был сравнительно исправен, путь проложен.

— Эх, если б только папенька видел… — шепнул Митя, снова подбросив и схватив серебряную бусинку.

Он бы, наверное, похвалил, что Митя не остался в стороне… И помчался к родным на Землю. И сделал это, хоть и с ошибкой, но совсем не без разуменья и подготовки.

* * *

Имение Василисы Вереничиной.

— Помилуйте, Михаил Осипович. Tout le monde le sait! Продала она ту свою зверушку в цирк Де Лампеля, — тихо заявила ревизору разодетая, как чуть ли ни на бал, вдовая барыня Гречишкина.

Ревизия в этом году сопровождалась большим застольем, и отбоя от прибывших соседей не было — всем хотелось поглядеть на спешно отремонтированный дом сравнительно известной в уезде старушки-чудачки.

— Это ж кого вы изволили иметь в виду? — удивился толстенький ревизор с холодными глазами.

— Аринку… Да-да… dommage-dommage… всех хозяйкиных, еще не померших, детей простонародными именами нарекала — Маруська, Митька, Аринка, тьфу, — с презрением проговорила Горчишкина, — никак заранее старуха Василиса обдумала, чтоб им житие среди черни после разорения рода не в тягость было.

Василиса Сергеевна едва кивнула сама себе, прислушивалась к тихому разговору ревизора и сплетницы за портьерой в дальнем конце наскоро отремонтированного зала. В ядовитых словах была доля правды — именно этого Василиса и страшилась — чужих издевок над своими болезными детками, когда род окончательно разорится и угаснет. С простонародными именами жизнь их сложилась бы чуточку проще.

— Значит, вы считаете, что внезапный прибыток сему имению принесла незаконная продажа наследницы — девушки Арины Ильиничны? — переспросил ревизор и вдруг встрепенулся и продолжил громко, — о! Кажется, я вновь вижу нашу неуловимую хозяйку вечера. С превеликим сожалением позвольте вас оставить, госпожа.

Отодвинув портьеру, он засеменил прямиком к Василисе.

Добравшись и дежурно чмокнув ручку, он поинтересовался:

— Можем ли мы, наконец, поговорить приватно, Василиса Сергеевна?

— Безусловно, Михаил Осипович.

Спустя пару минут они вошли в почти пустой кабинет на втором этаже, где еще сильно пахло смолой и побелкой.

— Начну без предисловий, уважаемая графиня — я пока вижу совершеннейшую чертовщину, — сказал ревизор, не смутившись обстановкой практически пустой комнаты, — потрудитесь объяснить.

— Если вы о деньгах, то я получила ссуду без обязательств возврата, — начала Василиса.

— Не это! Простите, что так нагло вас перебиваю, но не это! Ваша девичья фамилия самих Печерских достаточно древна, чтобы вы могли внезапно получить денежное вспоможение от анонимных родственников, сжалившихся над вашим плачевным денежным состоянием. К тому же, бумаги о ссуде оформлены как полагается. Меня сейчас интересует совершенно иное!

— Я вас слушаю, — кивнула Василиса.

— Не буду ходить вокруг, да около. По данным Тайной Экспедиции, ваша дочь была похищена вместе с запятнавшим себя наследником Вяземских. Помимо этого, есть свидетели того, что ваша дочь произвела совершеннейший фурор, выступая в вокальном жанре на закрытых вечерах, в том числе в столице. Насколько мне известно, тот младший Вяземский изъявлял стремление к патронажу вашей дочери, — продолжил ревизор.

— Я вас внимательно слушаю, — снова кивнула Василиса.

— А я хочу услышать от вас, сударыня! — едва ли не враждебно повысил голос ревизор, — о Василии Ивановиче говорят многое, но бесспорно то, что он никак не обделен вкусом и чувством прекрасного. И что я слышу здесь, в вашей вотчине? Все соседские помещики наперебой зовут ваших детей убогими, а… некто — и вовсе уродцами, ежели не болезными зверушками.

— Что мне на это прикажете отвечать? — строго проговорила Василиса, — они мои дети. Какими бы они ни были, они всегда будут самыми лучшими для меня. Других попросту нет. А дурной молвой пусть потчует люд сам себя. Мой покойный муж был рад рождению каждого из них, даже Петю, что не прожил и полугода. Истово благодарил и молился за меня за их рождение.

— Тут и не поспоришь… — кашлянул ревизор, — но чертовщина сущая! Я нарочно послал весть вашим соседям по губернии. За что прошу прощения. Долг мой — разобраться. И не понимаю, отчего вас-то некоторые величают старухой? Я увидел вас вблизи только сейчас… Простите за прямоту, красоты в вас особой нет, да и у кого бы была после стольких странствий по неспокойным пограничьям и денежных стеснений. Но какая из вас, помилуйте, старуха?

Театрально проведя рукой, Василиса чуть сменила выражение лица, подпортила осанку и позу, затем обратилась к нему дребезжащим голосом:

— До лечебных упражнений я могла только таким манером презентовать себя. Чтобы не вызвать смущения и кривотолков, так же презентовала себя гостям и на этот раз. А скрывать свое истинное лицо перед государственным служащим было бы низко с моей стороны, не так ли, Михаил Осипович?

В задумчивости он оглядел ее, помолчал и снова продолжил:

— Позвольте еще один щекотливый вопрос. Вы не вручили мне взятки, хотя мне доподлинно известно, что все прошлые ревизии, взятку-то от вас получали, сугубо приличествующую ситуации.

— В счастливые годы моей молодости, я много путешествовала по военным заставам и лагерям, — помедлив, ответила Василиса, вернув голос и позу к изначальным, — я способна различать мужчин — вы своим внешним видом и тучностью пытаетесь выдать себя за сибарита и мздоимца, но таковым не являетесь. Даже вина еще не испили, хотя я заметила вас с тремя разными бокалами. Слишком важная миссия лежит на вас. Не просвятите ли старую графиню?

— Если без обиняков, мне велено вызнать где вы прячете своих детей и от какой угрозы? — снова подумав, спросил он, — недавно, в мгновение ока исчезло несколько людей, вызывавших ранее интерес Тайной Экспедиции. Я послан разобраться с заговором, стоящим за этим.

— Это очень сложный вопрос… — проговорила Василиса, — насколько я знаю, Митя в данный момент находится в… особняке моего благодетеля Никиты Терентьевича. Арина же в бегах вместе с Василием Вяземским. Я получила от нее письмо примерно пять недель назад. Доченька просила не волноваться и была очень озабочена здоровьем Василия Ивановича. Писала, что ей удалось найти временное лекарство. От себя хочу отдельно заметить, что, хоть моя дочь испытывает к нему симпатии, романа между ними нет и быть не может.

— Хмм… Как вы можете утверждать такое? — немного удивился ревизор, — снова простите за бестактность, но вы же, в ее годы, бежали с практически безродным офицером. И, вынужден настаивать на ответе, от кого же именно ваша дочь “в бегах”?

— Именно потому что раз бежала с Ильей, могу так утверждать, — спокойно ответила Василиса, — к слову, золотце мое Арина, писала, что мне не стоит переживать. Я была права, когда благоволила ее общению с Василием. Ведь, судя по ее письму, сперва доченьку мою похитили, но именно Василий Иванович пришел на помощь и теперь оберегает ее.

— Вы уверены, что дела обстоят именно так, Василиса Сергеевна?

— Нет. Уж слишком долго новых писем от доченьки я не получала, — покачала она головой, — я продемонстрирую письмо вам. Можете переписывать, но не отдам. Ведь если нечто ужасное произошло с моей дочерью, я хочу до конца своих дней сохранить последние ее слова ко мне. Хоть и не верю, что Никита бы бросил бы ее без помощи…

— Благодарю вас, — согласился ревизор, — кстати, вы ранее отказались говорить о личности оного Никиты с моим ассистентом. Вы не переменили решения?

— Всё дело в том, что я почти не знаю о нем, — с трудом немного покривила она душой, — из того, что знаю доподлинно, сказала бы, что он очень богатый промышленник, коему приглянулось наше семейство. Но в данный момент он испытывает проблемы с конкурентами, потому был вынужден воздержаться от посещения столицы и иных городов.

Глава 8

Спустя неделю. Полдень.

Задания приказчика, инспирированного прихвостнями Мэтра, начали вызывать уже почти явные пересуды среди персонала усадьбы. Число тех, кто желал хоть как-то по совести отплатить “золотой Аринке” за выполненный каторжный труд, перевалило за черту, после которой уже можно было поднять восстание с факелами и вилами одним неловким движением.

Но правосудие все-таки должно было восторжествовать иным образом.

Обязательно. Когда-нибудь.

Пальцы были в довольно плачевном состоянии. О том, чтобы снова сесть за пианино или эффективно фехтовать не шло больше и речи — весна выдалась холодной. И почти каждое новое уличное задание не шло на пользу. Но главное — Арина ни разу не нарвалась на позор, чтобы быть поротой плетьми за плохо выполненную работу.

Да и кошка периодически тайно приволакивала откуда-то очень сытную и приятную прибавку к обильному, но нищенскому продуктовому рациону. Грех жаловаться — боли в мышцах и суставах были только от усталости, а не как раньше, до всего, что произошло.

Какова была альтернатива? Бежать к матушке, чтобы изловили их обоих и обещание Фердинанду оказалось нарушено? И чтобы обречь собственную мать на подобное прозябание.

За прошедшие дни Арина много думала о поведении Фердинанда, но так ни до чего и не догадалась. Сама ситуация, где, хоть и произведенный по лицензии, но персонал Материнского корабля (а не какой-то там Станции), пресмыкается перед обычным человеком, именуемым Мэтром, была дикой. Даже Никите его советники из числа единиц не стеснялись открыто перечить. А тут, в столице, все было не так. За какой надобностью Мэтр мог попросить этих единиц о столь мелочной вещи, как помощь в тайном разграблении ее дядюшки? Даже с поврежденным линкором с деактивированными системами вооружения, если единицы подчинялись Мэтру, в его руках был ресурс принципиально иных масштабов. Лишние десятки тысяч ассигнациями преступной прибыли были не сопоставимы. Либо Арина чего-то не понимала.

Явно чего-то не учитывала.

И слегка умаялась. Чуть быстрее, чем вчера. И совсем чуточку быстрее, чем позавчера.

Арина сбросила вязанку поленьев, чтобы немного передохнуть в рощице близ усадьбы. Сегодня ее обременили именно этим поручением. Но думать это почти не мешало.

Она принюхалась. Снова едва заметный неясный настораживающий отголосок запаха, какой она ранее ощущала в этих окрестностях. За вонью собственного немытого тела заметить было тяжко. Видимо, сломавшиеся противорадиационные наномашины выходили с потом больше обычного. Шагнув против ветра, она снова принюхалась и насторожилась сильнее. Это действительно был запах — тот запах, которого здесь попросту быть не могло.

Забыв об отдыхе, она (почему-то пригнувшись) потрусила примерно в сторону источника. Спустя несколько минут дерганного плутания в лесу, она-таки заметила источник — в чуть заснеженной низине среди голых стволов в каком-то мареве лежала единица… Вернее, Никита называл их “железом” — кто-то из автономной спецохраны. Подойдя поближе, Арина убедилась в правильности гипотезы: тело крупнее человеческого, сплошь из грязного матового металла разных оттенков, лежало плашмя на спине, но герб Станции (вернее, логотип производственно-исследовательского корпоративного альянса, производившего Станции этого класса), был недвусмысленно заметен на нескольких деталях.

Вокруг, на сотню сажень, не было никого. Только белки, грачи и ворона на северо-западе. Следов борьбы не было и подавно. Но железный незнакомец явно отключился не просто так — иначе бы вокруг не пахло испаряющимся хладагентом. Придя в себя от удивления, Арина осознала еще одну зацепку — его доспех был покрыт многодневной пылью и грязью. Живая охрана его модели, которую видела Арина, держала экипировку в постоянной чистоте. Вроде, даже имели особый активный слой над броней, чтобы предотвратить любое химическое воздействие, чтобы хоть в кислоте плавать.

— Кто тебя… у… убил? — едва слышно прошептала она.

Ответ получить было нельзя. Хотя…

— Стоп.

Она начала рыться в памяти. Точно! Черный ящик!

После недолгого рысканья натруженными и плохо гнущимися пальцами по доспеху, она нашла искомый отсек, вскрыла и извлекла продолговатую фитюльку, где хранились резервные записи. Однако, вместо радости от находки ее вдруг накрыла какая-то волна темных чувств.

Если она не ошибалась в сделанных выводах, то, сбежав с Земли, Никита оставил ей этого помощника. Может быть, не одного. Ведь они — даже не единицы, у них нет даже виртуальных личностей, как у детищ Станции. Никита точно не был ею замечен в скаредности, поэтому подобное должно было быть в порядке вещей, когда он оставил “племянницу”.

И теперь было наглядно видно, что нечто помешало предоставленному железу продолжить защищать ее. Конкретно этот, погибая, почти дошел до цели своей защиты — до нее. А теперь в руках Арины был черный ящик этой машины. Ситуация перевернулась с ног на голову. Только что она ждала в заключении и изредка вздыхала о своей судьбе, а теперь выходило, что кто-то, пусть и не человек бился на невидимом фронте и умер за нее.

Что-то неистово подмывало отплатить испорченной машине сполна. И она подозревала, что оплата потребуется очень нехорошая.

Временно отмахнувшись от этих мыслей, она пришла в себя, завязала в платочек фитюльку черного ящика и спрятала за пазухой. Потом принялась снова обследовать тело — взялась обеими руками и с кряхтением перевернула двадцатипудовую махину на бок.

На спине заметных повреждений также не нашлось. Не было и каких-нибудь бомб, которыми можно было бы дезинтегрировать тело. За массивной спиной было закреплено только какое-то ружье. Отстыковав его от крепления, Арина осмотрела внимательнее. Кажется, оно не было сильно заряжено — едва ли на десять процентов. Вот в этом вопросе она была вынуждена признать, что является почти полным профаном. При всем удобстве использования, какое было у абсолютно всех вещиц со Станции, понять, как правильно обходиться с этой штуковиной, было сложновато.

Проведя еще несколько минут над изъятым оружием, удалось только добраться до пункта настроек “термальный камуфляж”. Включив и покрутив ползунок, она даже ойкнула — орудие сначала начало терять цвета, а потом просто взяло и исчезло из вида. От удивления она разжала пальцы, а потом некоторое время искала выпавшее в бурелом ружье.

Потеряв еще пару минут, она встала и поплелась к брошенным поленьям, волоча за ствол невидимое ружье. Было жаль, что при всей собственной готовности отплатить за гибель найденной машины, у нее нет ни то что возможности прочесть черный ящик, но и права с почестями похоронить или дезинтегрировать найденное тело. В том, что его найдут, она не сомневалась. Но так — хотя бы глупостей с оружием никто бы не смог наделать.

Спустя еще полчаса, получив несколько оплеух за опоздание от почему-то ожидавшего ее управляющего, она поплелась за ним в чистое крыло усадьбы. Ее оставили дожидаться чего-то в предбаннике кабинета вдвоем с каким-то гладко выбритым типом из помощников или охраны барина.

Почему-то только сейчас она поняла, что собственное бытие так продолжаться больше не могло. Не обладая достойным (пусть и скромным) положением, она не имела никакой возможности добиться похорон (разумеется, без отповеди) даже собственного защитника. Пусть он и не обладал ни виртуальной личностью, как единицы, но…

Надежды на то, что стражи порядка вмешаются в ее пошедшую под откос судьбу, уже почти не осталось. А раньше казалось — всё ж близ столицы, а не родное захолустье, где исправника неделю ждать

Невыносимой тяжести нынешний быт Арине пока еще не составлял, ведь был куда более серьезный груз — потенциальный побег к маменьке, поставил бы крест на обещании Фердинанда “потерять маменьку из вида”. Хоть он отчего-то больше не навестил Арину, обещанию она почему-то поверила. А уж Митя… увидеть его вновь, возможно, больше и не удалось бы. Да и дворовые, в большинстве своем, теперь почти треть черни тайком пытались пожалеть убогую. Кузнец дошел до того, что начал исподволь сватать своего младшего сына, который “и в праздники не бражничает, самый смекалистый у меня, да силушки дивной”.

Так продолжаться больше не могло.

— Захар! — вдруг раздался зычный голос, одновременно с треском раскрывающимися дверями, — а, ты тут, голубчик. Так. А это что?

Это был не Мэтр. Видимо, настоящий владелец усадьбы и сообщник Мэтра. Обращался он к приставленному к ней типу, а “этим”, надо полагать, была Арина.

— Как приказывали, ваше благородие, — склонился он.

— Так, голубчик, — продолжил этот высокий тип в расшитом камзоле. За его плечом был еще один молодцеватый слуга, — хоть бы водой окатил воровку, смердит же! Своего ума нет рассудить, такое ко мне в покои тащить?

Арина отвела глаза и вдруг заметила собственное лицо в зеркале. Она вздрогнула — увидела ту же совершенно неестественную мертвенно скорбно-спокойную маску, какую видела однажды у отца, когда его распекал заезжий генерал, будучи уже основательно под шофе.

Нужно было что-то срочно делать с лицом, но мышцы совсем не слушались. А ведь если кто-то заметит подобное… В тот раз, с генералом, она чуть не заплакала от страха, не в силах отвести взгляд от отца.

— Чего вздрагиваешь? Как там тебя? — обратился тип уже прямиком к ней, — по лицу вижу, понимаешь свою вину и раскаивается. Это Захар мой напутал.

Он достал платок и демонстративно прикрыл нос:

— Иди, отмой сам, через два часа приведешь, как полагается. У меня сейчас важная встреча намечена!

Захар зыркнул на нее неприятно-оценивающе. Затем скривил соответствующую рожу. Подобной перспективы Арина не желала никак. Тип в камзоле, тем временем, собственноручно отпер дверь своего кабинета и вошел со своим слугой внутрь.

Сейчас или никогда.

Арина ввалилась следом, до того, как дверь закрыли.

— Арина Ильинична Вереничина графского рода, дочь героического офицера, с кем имею честь? — удивительно ровно проговорила она, вопреки клокотавшим внутри обиде и страху.

— Выкинь… — начал он, но что-то оборвалось внутри Арины. Даже со всеми жалостливыми искренними подачками от местных крепостных, кормили здесь прескверно. Сил (особенно после выполненных работ) как всегда оставалось на донышке. Но она крутанулась вокруг своей оси, аки танцовщица, всё ещё сжимая за дуло спрятанное ружье, и точнехонько свела несущийся приклад прямо с виском слуги, обернувшегося для “выкидывания”.

Крутанувшись еще раз, она зацепила цевьём нос Захара, сунувшегося было тут же хватать ее. Правда, ему хватило и этого — от внезапного попадания он споткнулся и, падая, ударился об этажерку.

Осколки какой-то упавшей на пол статуэтки пропрыгали по паркету и, каким-то непонятным образом, кажется, изменили всю атмосферу аудиенции.

В полной тишине Арина удивленно посмотрела на жертв. Зачем ей захотелось учинить подобное варварство?

Точно.

Чтобы не допустить еще большего варварства и бесчестия, и предать земле павшего.

Почти тишина.

Приятно тикали дорогие напольные часы. Чувствовался приятный уют, не мешающий ни чтению, ни работе. Умело созданная атмосфера рабочих покоев. Несмотря на всё сказанное в ее адрес, Арина не испытывала особого отвращения к типу в камзоле. Он вряд ли ведал, что творил — возможно, просто очередная пешка Мэтра. Потому, как знать? После разрешения недопониманий он мог составить приятную компанию за чаем. Прямо здесь, в этой уютной комнате. Как же не хватало подобного уюта!

— Прикажите подать чаю и представьтесь наконец, — предложила она, наблюдая за его странными передвижениями. Он как будто пытался незаметно пододвинуться к одной из штор, за которой, видать, крылось нечто важное.

— Как ты…? — выдавил он.

— “Как вы”, — вежливо поправила она, — сегодня случилось нечто важное. Погиб один из моих защитников. Мне нужно похоронить его с честью. Сама я не могу этого сделать, продолжая подыгрывать вашим столичным интригам.

— Ты меня не одурачишь, грязная проходимка! — проговорил он, — сейчас же отправишься в свою конуру!

Желание пить чай с ним пропало. Не только не представился, но продолжил оскорблять.

Как быть с человеком, для которого Мэтр — главный авторитет? Назвал ее проходимкой, он и поверил. Как доказать обратное?

— Я забрала оружие моего защитника, — сказала она, кое-как выключив маскировку ружья, — чтобы разбойники не украли. Согласитесь, наконец, что быть такого не может, что “проходимку” стали бы охранять настолько знатно вооруженные бойцы.

— Что это?! Немедленно брось на пол! — его подрагивающий вскрик дал ясно понять, что авторитета подобная демонстрация ей не прибавила. К тому же, он резко выхватил из-за шторы пистоль и направил подрагивающее дуло прямо на нее.

Остатки теплящихся надежд на положительное отношение к типу окончательно испарились. Пистоль не был заряжен. Арина услышала характерный щелчок, и теперь видела, что он просто случайно нажал на курок, хватая оружие.

— Ничтожество, — горько констатировала она и начала искать нужный пункт в меню своего ружья, — от страха целиться в собеседницу во время беседы. Твой управляющий мне, между прочим, назначал работы на время заутренней и вечерней. Ни разу в церковь вашу не отпустил. Безбожник. Теперь мне не нужно твое имя. Знать не хочу эдакое ничтожество.

— Брось на пол! Резанная крыса помойная! — вскрикнул он, прячась левым плечом за книжный шкаф, а правой рукой все не сводя с нее подрагивающий пистоль.

Арина снова утвердилась в своей правоте — ужасный шрам заставлял теперь всех смотреть на лицо, не замечая ущербности тела. А от собственного запаха ей и самой было неприятно — с этой частью оскорбления она была сама почти согласна.

Нужный пункт меню-таки нашелся. Экстренная дезинтеграция.

Она отпустила ружье, которое покачиваясь зависло в воздухе, и отошла на пару шагов. Спустя секунду, оно как будто покрылось облаком пыли, которое вдруг с неприятным режущим звуком сжалось в черный шарик, а затем точку, и с треском исчезло навсегда.

Кажется, это было наилучшим вариантом. Владению подобным оружием ни Никита, ни единицы ее не обучали. Попробовать самолично устроить здесь пальбу означало не только проблемы с правосудием — при сём раскладе, против нее бы выставили тех же дворовых, которые в последние недели, как могли, тайком сочувствовали и подкармливали ее.

Арина хотела сохранить ружье, как символ доблести павшего, но, без сопротивления, его бы просто отобрали, и это точно не привело бы к чему-то хорошему.

— Пойду, пожалуй… — грустно решила она.

* * *

В то же время.

Выйдя из индуцированного сна, Митя ругался на себя по чем свет стоит — торможение в околоземном пространстве тоже вышло с погрешностью более десяти процентов. Причина проста — неверный рассчет дегазации магнитной ловушки изношенной буровой установки — к моменту выхода на высокую околоземную орбиту (ажно выше Луны), имелся перевес в сто сорок тонн добытых из Венеры материалов.

Потихоньку мысленно приводя себя в порядок в ментальном смысле, он вяло раскрыл последнюю карту геологической разведки околоземного пространства, составленную суденышком.

— О… Вот оно… — просипел он, заметив участок в одном из лунных кратеров, — так и думал. Теперь вот что… врубай тот сканер “нелегальных”. Снижаем орбиту. Только теперь тихонечко.

Он повернул расчетную траекторию маневра, сдвинув перигей сжимающейся орбиты примерно к столичному региону.

Маневр был принят в исполнение и благословенная невесомость сменилась легкой тяжестью, отчего облепившие его аппараты медицинской помощи зашебуршали и захлюпали с новой силой. Снова начали неметь руки и ноги — аппараты предупредительно принялись отключать болевые ощущения в не до конца собранном дважды расплющенном теле.

— Как найдешь “нелегальных”, кто под матушку или Аринушку профайлем подходит, приземление, — распорядился он.

— Возражение, — донеслось рассуждения суденышка, — среди добытых материалов слишком много крайне радиоактивных изотопов плутония и цезия.

— Ох я ж осел… Верно подметил! Перед спуском отстыкуй основную буровую установку на круговой орбите, сам рассчитай, — согласился Митя, — не дело это люд православный гамма-радиацией жалить. … Кстати, напомни мне, на сколько, если отстыкуем, в установке аккумуляторов хватит?

— При текущем уровне износа — неизвестно. Можно гарантировать едва ли более пятнадцати часов.

— Ох… постараюсь управиться… Усни меня до момента обнаружения, дружище. Либо до момента… если не засечет сканер никого на триста верст от перигея, — просипел Митя, — да как следует усни! В летаргию, а не так!

— Индуцированный летаргический сон с периодом менее четырех тысяч часов крайне вреден для здоровья.

— Зато пользителен для медицинских аппаратов! — шикнул он, — если они меня не подлатают по самому высшему разряду, мне, поломанному, скоро пятнадцать часов в земной гравитации по поверхности придется расхаживать! Такое повреднее станет!

— Эй, что творится? — прошептал Митя, потому как внезапно померк весь свет.

— …ближайшая обнаруженная цель… — донесся до него глухой голос суденышка. Он говорил что-то еще, но совсем уж неразборчиво.

Только что Митя ведь о чем-то договорился. Но не мог вспомнить о чем.

Некоторое время спустя он обнаружил, что барахтается с гибком лазе, соединявшем кокпит с остальными отсеками шахтерской посудины. Потому что?

Во-первых, потому что здесь больше не было невесомости и нельзя было проплыть в воздухе туда, куда себя толкнул. Во-вторых, из-за веса, всё еще облепивших его аппаратов первой помощи, который оказался немалым.

Чрезвычайная ситуация? Нет, кажется, нет.

Внешний скафандр принял его безо всяких проблем. Затем открылся шлюз и Митя совсем перестал что-либо понимать — в док с откачанным воздухом хлынули жидкие волны вакуума. Никаких тревожных уведомлений скафандр не подавал. Среди индикаторов был только один маркер — по космическим меркам — до смешного близкий. Маркер найденного человека.

Оттолкнувшись всеми четырьмя ногами скафандра, Митя покинул суденышко и в два счета оказался в непроглядной, отчего-то беззвездной, тьме. После недолгого бултыхания по отражающейся только на радаре неровной поверхности, он пропорол одной из клешней корку сверху и поднялся.

Озеро.

Затянутое весенними заморозками озеро под яркой вечерней луной.

Ситуация стала яснее — суденышко решило приземлиться на дно ближайшего к цели пруда. Вроде бы об этом Митя просил сам…

Да, все-таки выход из самого глубокого класса сна оказался тяжелее, чем он думал. Но это все равно лучше, чем барахтаться, не чувствуя рук и ног — в летаргии, по крайней мере, успели кости срастить. Даже легкие и все ребра теперь были почти целехоньки.

А еще он впервые встал на земную твердь в настоящем шахтерском скафандре — одно это ощущение было сюрреалистическим и безумно захватывающим — не нужно было цепляться за поверхность, боясь сорваться в космос с очередного разрабатываемого астероида. Земля сама притягивала и держала его. Обычно казавшийся почти невесомым, внешний скафандр ощутимо продавливал мерзлый тростник и илистое дно. А весь пейзаж вокруг казался умилительно игрушечным и маленьким.

Митя выпрыгнул из пруда и понесся вперед, стараясь не сносить тоненькие тросточки деревьев. Через полверсты перемахнул каменную оградку. А, через еще пару секунд, остановился в десятке саженей от цели. Перед ним было крыло обширной красивой усадьбы. Цель была внутри. В полуподвальном помещении. Встал насущный вопрос — как правильнее разобрать стену? Ведь в земной гравитации от проделанной дыры часть здания могла и осыпаться вниз, погребя всех внутри.

Атмосфера! Точно! Не надобно резать и дробить породу обычными методами, раз повсюду имелась тяжелая и плотная атмосфера. Ультразвуковое воздействие на цемент, скрепляющий камни фундамента и полуподвала, где находилась цель, должно было статься эффективным.

Один за другим, он начал легко и почти бесшумно извлекать камни, стараясь проделать треугольное отверстие. Так, чтоб стена не обрушилась.

Спустя совсем немного времени, он открыл достаточно широкий лаз, а затем онемел — грязная, в лохмотьях… с порубленным лицом — она сидела в углу сжавшись с шипящей кошкой на коленях и прижимала руки к ушам.

— А… ринушка, — нащупав микрофон, выдавил он, — что… к… накажу… кого наказать?

— Митя? — переспросила она вглядываясь.

Он включил фонарик и чуть не впал в транс, разглядев всё в деталях.

— Митя? — повторила она, — что у тебя с голосом? Покажись! Ты заболел?

В глазах помутнело.

* * *

В том же полуподвале.

Нахлынувший испуг от громкого визга и треска (далеко-далеко за пределом высоты восьмой октавы) не успел смениться новым, когда огромные механические клешни внезапно начали разбирать внешнюю стену ее кельи. Отползшей в сторону Арине захотелось обнять также начавшую паниковать кошку, но инстинкт взял верх, и она продолжала прижимать руки к ушам.

Всё это было в совсем недавнем прошлом. Теперь же жуткий гигант замолк и больше не говорил искореженным голосом Мити.

Не было слышно, чтобы кто-то из охраны поместья успел всполошиться. Правда, регулярный ночной обход должен был быть скоро.

В почти облачной ночи поползновения металлического гиганта были малозаметны, но он не замер, а продолжал пошевеливаться — это было заметно по немного перемещавшейся точке фонаря.

— Митя? — снова тихонько позвала она.

— Ты пришел за маменькой и мной? — спустя несколько секунд добавила она.

Гигант сперва не отреагировал.

— Всех… разработаю… на карбон, азот, водород, кислород… — проскрежетал он вдруг, — на все их поганые атомовные элементы… тех, кто папенькину надежду неволил и по лицу резал… прямиком в солнечную экзосферу сброшу… сам сгорю, но сброшу.

— Погоди! — крикнула она и было полезла сквозь разобранную стену.

Позади Арины бухнул засов и раздался вялый рык из отворяющейся двери:

— Сказано ж тебе было!

— Не…! — вскрикнула Арина, едва уворачиваясь от громоздкой (в два бочонка толщиной) руки митиного костюма, внезапно промчавшейся к заговорившему. Манипулятор обхватил его тело и вытащил наружу.

— Не надо, — прошептала Арина, выбираясь следом в морозную весеннюю ночь. Больше всего сейчас она боялась того, что вечно болезненный Митя, скрытый в этой потертой машине, станет таким же жутким убийцей, каким был ее отец.

Высматривая едва различимые очертания машины, она выползла наружу сквозь разобранную стену полуподвала и разрытую землю. Хоть механизированный костюм, который напялил на себя Митя, казался игрушечным, в сравнении, скажем, с устройствами ремонтного дока Станции (вот от вида тех автоматических манипуляторов, которые, как перышко, перемещали стотысячатонные секции ремонтируемых кораблей, внутри холодело), но даже он был огромен в сравнении с человеческим ростом.

Но именно поэтому непременно хотелось остановить Митю — нельзя было допустить того, чтобы он принял на душу грех убийства, воспользовавшись несоразмерным ситуации инструментом.

Митя не внял, и легким движением схватил и притянул охранника куда-то наверх, поближе к кабине, находившейся в данный момент где-то на уровне второго этажа. В облачной ночи было практически невидно.

Проследовавшая за Ариной кошка тоже не внесла ясности. Правда, больше не шипела.

В следующий момент рядом рухнуло что-то (судя по запаху — именно тот недовольный) и бесшумно опустилась металлическая рука.

Было тихо. И страшновато.

— Я отведу тебя к себе… на маленький шахтерский кораблик, а потом отправлюсь за маменькой. Ты не против? — спросил гигант.

— Против. Недалеко лежит неисправный охранник, коего надо захоронить. Тут недалеко есть курган подходящий. Я покажу. И еще есть человек, которому я обещала. Некто Вяземский… — сказала Арина, — это важно.

— Где твоя одежда и вещи? — спросил гигант.

— Не нужно. Идем туда, пока здесь не спохватились… по дороге расскажу, — отрицательно покачала она головой.

Глава 9

По пути к тайному дому.

Арина кое-как пересказала свою встречу с вражеской единицей, а также со сломанным железным защитником, и некоторые другие собственные перипетии, отчего Митя начал отвечать все реже и мрачнее.

Просьбу о захоронением он напрочь отверг и (осмотрев так и эдак черный ящик) просто переработал неисправное тело. Не теряя ни секунды времени, он помчался со всех (кажется четырех) ног по адресу Васи — в направлении, указуемом кошкой. К стыду своему, Арина совершенно потерялась в сторонах света. Но кошка регулярно навещала больного и до сих пор не была никем изловлена, значит доверять было можно.

Если б не нервозность и спешка, впечатления от поездки были бы ого-го. От свистящего ветра прикрывала (еще ощутимо горячая после работы) рука костюма. Так что было даже жарковато.

— Ой! Его денщику, Проше, надобно бы содержание кое-что выделить, — вспомнила Арина, — ты не одолжишь мне денег?

— Вся в маменьку, — завершив очередной беззвучный затяжной прыжок и оглядевшись на бегу, ответил он, — о деньгах и не думаешь, вот и…

— Пожалуйста, Проше податься некуда будет…

— Я-то в пути добыл немного золота, в брикеты собрал, — наставительно заметил он, — десяток фунтов сразу во внешний скафандр сложил. Этого хватит? Монеты же не только в повестях о пиратах из золота чеканят? Раз серебряные рубли бывают, значит и золотые возьмут?

— Ой! Вижу! — чуть не вскрикнула Арина, при виде знакомых окон, — узнаю дом. Спасибо, Митенька! И за золото, если дашь…

— Вот и хорошо, слезай теперь, договаривайся, — сказал он, — я покараулю чуток. А то вдруг засаду тебе тут устроили.

— Хорошо, спасибо! Спасибо тебе, — Арина спустилась к знакомой двери.

— Только помни, что времени на всё уже меньше одиннадцати часов осталось. Заверши все дела и жди меня с вещами в любом безлюдном месте не позже, чем через восемь часов.

— Раньше управлюсь!

Арина внутренне собралась, встряхнулась и постучалась в дверь.

По голландской или какой-либо иной схеме строили этот доходный дом, где (судя по сигналам кошки) до сих пор продолжал скрываться Вася, но парадные у апартаментов арендаторов были раздельными. Сей аспект был снова, как нельзя, кстати.

— Проша, это я. Открой, пожалуйста, — несколько раз постучав вновь, попросила она, расслышав какое-то шебуршение. Кошка, влезшая на плечо, вдруг чихнула.

Раздался звук отпираемого засова и дверь приоткрыл именно Проша — сонный и сильно осунувшийся, державший в руках огарок свечи.

— А… и впрямь вы… — сказал он как-то безнадежно, — ох и не только мне худо, значит.

— Пришла забрать… — она подняла глаза на лестницу, но вдруг с чего-то подумала, что Вася мог уже преставиться и не договорила. Слишком уж унылый вид имел Проша.

— И забирайте барина моего, а меня уж, будь милостива, не трожь больше, — попросил он, — денег уж почти нема.

— Ты заберешь его?! — удивился Митя, отчего Проша чуть было не захлопнул дверь перед ее носом и принялся вглядываться в темноту, выискивая говорившего.

— Обещала. Хоть попробую подлечить… можно ведь? — спросила она гиганта.

— Ну, как знаешь. Золото — ему? — спросил Митя, — подставь уж руки, чтоб не пугать.

Что-то металлически скрипнуло сверху, и в подставленные ладони Арины упало несколько небольших фунтовых слитков.

— А эт… кто с вами? — опасливо спросил Проша.

— Брат я Аринин. Был ранен в пути. Оттого и показываться не хочу. Ладно, времени нет. Пойду я.

Он бесшумно оттолкнулся, заставив ощутимо дрогнуть землю, и скрылся за крышами, а Проша всё пытался вглядеться во тьму.

— Впусти уж. Замерзаю, — сказала Арина.

Дверь открылась полностью и закрылась за ней.

— Скажи, Василий как? — спросила она, оглядевшись. Перемен заметно не было, как и следов регулярной уборки.

— Плох. Бредит чаще. Воду только пьет… — проговорил Проша.

— Главное, жив еще. Теперь иной вопрос: ты сможешь продать это золото так, чтобы тебя преступники не выследили и не ограбили, и чтоб с законом бед не случилось?

— Разве что токма маленькими отрубами. По чуть-чуть, — почесал он затылок, — у дядьки моего был… да чё уж вспоминать? А вам когда деньги с продажи потребны? Если на врача хозяину, то…

— Не мне. Это тебе оплата. Мне от тебя… скорее всего, последняя услуга еще потребуется, — перебила Арина.

— Это ж как это? — он потянул руку к ней, но потом отдернул и снова протянул, — отродясь не бывает такого. За столько ж три деревни купить можно. Шутишь что ль со мной, ведьма?!

— Хам ты. Слушай просьбу мою — немедленно найди извозчика и заплати ему, хоть последними деньгами, чтобы в безлюдное место хозяина со всеми пожитками сейчас же отвезти. Укутай, чтоб не замерз. Конечно, я поеду вместе с ним.

Некоторое время он боролся с собой, уже взяв, оглядев, и попробовав на зуб один из слитков.

— Условие есть у меня. Поеду вместе с вами. Даб увидеть, что не на ведьминский шабаш ты его увезти пытаешься, — натужно проговорил он.

— Хорошо. Условие есть и у меня. Если не увидишь ведьм, чертей, демонов, то сохранишь всё увиденное в тайне. Дай слово.

— Эк загнули… — криво ухмыльнулся он, — графиня свое слово вровень с моим поставила.

— Не сбежал отсюда с оставшимися деньгами, не сбежал, зная, что выследили Василия, не сбежал, когда понял, что он все равно умирает. Поэтому ставлю, — торжественно констатировала Арина, — ты не ровня мне и даже не ровня некоторым папенькиным солдатам и поручикам, но уж точно благороднее многих из тех, кого я успела повидать в здешних салонах.

Отвернувшись, и надев валенки, а затем армяк, он прошептал подрагивающим голосом:

— Что ж ты творишь, ведьма? Привораживаешь и не стыдишься… Расшибусь, но сделаю, как попросила.

Схватив шапку, он вылетел наружу.

— Хам, — покачала головой Арина и посмотрела на кошку, — а как он там? Живой? Мне что-то тошно подниматься в комнаты…

Кошка только снова чихнула.

Поднявшись наверх и оставив огарок свечи на полу возле двери, она бесшумно проскочила в комнату Васи. Принюхалась, принюхалась еще раз и чуть не разрыдалась. К уместным тут неприятным запахам добавился новый. Стойкий, прилипчивый запах той бурды, которой военный врач отпаивал в лагере смертельно раненых, дабы те долго не мучались. Арина сжала кулаки, на что кошка снова раздраженно чихнула. Захотелось лично выпороть Прошу за такое самоуправство. Да только понимал ли он, что сотворил?

Ее чуть не стошнило и от нахлынувших чувств, и от воспоминаний о “госпитале”, развернутом в чьем-то покинутом доме, и от запаха, перемешивающегося с ее собственным, и от бессилия, и от бесполезного гнева на дурака Прошу.

— Умоюсь хорошенько… и вещи в путь собирать…? — едва слышно спросила она кошку. Та только потерлась о колено. Арина, сама не заметив, оказывается, сидела на полу, — да, так и сделаю.

Глава 10

Проша вернулся часа через четыре. Но-таки нашел извозчика.

К тому моменту желание высказать всё и наказать денщика окончательно перекипело в Арине. Все-таки, сил оставалось не так много. И бессонная ночь сказывалась.

— Барыня-графиня, — шепнул он ей, помогая тащить едва передвигающего ноги Васю вниз по лестнице, — как хозяина в возок усадим, я в дом за золотом, что вы мне подарили, сбегаю. Вы уж дождитесь меня…

— А ты разве его не забрал сразу? — сонно уточнила Арина.

— С собой взял бы, так черти бы меня сбежать бы искусили… Не смог взять.

Она ничего не ответила.

Спустя несколько минут удалось окончательно погрузиться в возок и он нехотя тронулся по остаткам снега.

Арина быстро задремала и даже не заметила, как поездка окончилась. В щели полога был уже виден намек на рассвет. А Проша аккуратно тормошил ее просыпаться.

Несколько узелков собранных дома вещей были уже сгружены на нарубленный лапник, прикрывающий местами подмерзшую, а местами уже вязкую землю.

Подобное же “ложе” было сооружено для согбенного Васи.

Проша уже озаботился и небольшим костром, который пока дымил наломанным мокрым хворостом подлеска.

Место выглядело безлюдно и просторно — поляна возле леса. Присев с подветренной стороны, Арина протянула озябшие руки к костру и прислушалась к себе и природе вокруг. Было не так уж плохо. Где-то ухала сова. Одежда могла быть и получше, но этот ворох рабочих тряпок и чужие ботинки были лучше того, что предоставили в усадьбе прихвостня Мэтра.

Было не так уж плохо. Мэтр был далеко, как и все столичные проблемы. Нынешнего Васю тоже можно было назвать частью столичных проблем, но он же был и их жертвой.

— Ах ты ж опять! — вскрикнул вдруг Проша на шипящую на него кошку, — нечистое отродье! На всю ж свою заначку купил! Если разолью, шапку из тебя…

— Что купил?! — встрепенулась Арина. Полудрема мгновенно отступила, когда она ощутила тот самый едкий запах, исходивший от откупоренной бутылочки в руках Проши.

— Чудодейственное лекарство! — снова попытался он отшвырнуть от себя кошку, — от любых смертельных болезней! Ой…

Он расширяющимися глазами проследил за траекторией выбитой из руки бутылочки.

— Этим на войне смертельно раненных поят, — прошипела Арина в унисон с кошкой, потирая ушибленные костяшки пальцев, — чтоб побыстрее отмучались без страдания. Яд это, похуже того, чем раньше твоего хозяина травили!

— Эт… что ж? — Проша обвалился прямо в грязь, — не может так…

— Но так и есть. Всё. Помолись, чтоб обошлось, — сказала Арина и снова присела у костра, — тебя я не виню. Хоть и злюсь…

Некоторое время все сидели почти в тишине, только Проша шептал и крестился. Потом и он умолк. Едва слышно, в дальней дали послышался звук колокола, немного порванный ветерками, блуждавшими на просторах между тем селом и этой поляной.

— Не скажете, барыня, хоть с какой стороны ждем путников? — робко поинтересовался Проша.

Арина огляделась и указала примерно на юговосток, примерно в направлении своего родного дома, откуда должен был прибыть Митя.

— Плохо это, — видимо обрадовавшись, что удалось сменить тему, сказал он, — там ледоход уже, как есть, давно, говорят, начался. Крюк дня на два выйдет. А я провизией не озаботился…

— Подождем пока. Если усну, разбуди, как придут, — попросила Арина.

— А точно не нечисть? — робко спросил он.

— Либо корабль небесный, либо нечто вроде воина четырех саженей в высоту.

Разговор утих.

Потрескивали ветки в костре. Проходили, возможно, последние часы и минуты Арины на Земле. Вряд ли бы Никита разрешил продолжить операции на планете, когда рядом исчез целый Материнский Корабль потенциального противника и была выведена из строя оставшаяся на планете “железная” охрана.

Если Митя не ошибется, это, скорее всего, были ее последние минуты на Земле. Но это осознание не побуждало надышаться побольше родным воздухом, попробовать что вкусное или насмотреться на красоты — неудобство быта в данный момент только помогало другому ощущению. Впервые Арина прочувствовала, что это место — ее родная планета. Уж точно совсем не потому что жить на ней всегда хорошо.

Кажется, она снова провалилась в дрему, когда ее начал дергать за руку Проша.

— Эт-то оно? — пискнул он, указывая на блеснувший в предрассветном свете корпус незнакомого черного корабля. Впрочем, Арина быстро разглядела знакомый логотип и маркировку на приближающемся борту, — р-раздавит!

Он потянул Арину назад.

— Кажется, свои… Брата моего корабль, — отстранилась она, потом спохватилась и принялась перематывать платок, закрывая часть лица — пугать маменьку шрамом было бы вредно для ее сердца.

Остановившись с тихим гулом у самой земли, он начал открывать (вроде бы погрузочную, а не пассажирскую) часть. И правда, за открывшимся зевом и опустившемуся к земеле полом, были заметны какие-то тюки и даже знакомый сундук из дома. Вещи были притороченны к стенам ярко желтыми и оранжевыми ремнями.

— Доченька?! — раздался требовательный и испуганный голос маменьки — она стояла в полутьме за створками, — ты так исхудала!

— Мне очень жаль, что солгала в письме… очень боялась взволновать, — виновато поклонилась Арина.

— А это, стало быть, Василий Иванович и… Проша? Что он здесь делает? — маменька вышла к костру.

— Просто хочет удостовериться, — ответила она, — Проша, давай, отнеси вещи.

— А… в-вы… точно меня на небеса прежде срока не утащете, ежели я на корабль ступлю? — выдавил он.

— Обещаю. И Васю верну, если вылечить удастся, — серьезно ответила Арина.

Некоторое время он стоял затравленно оглядывая — то маменьку, то махину корабля, то Арину, а затем разразился совершенно истерическим смехом:

— В-васю! Васю!

— Все силы приложу, — серьезно заверила его Арина.

Сгибаясь от хохота и обливаясь слезами, он подхватил несколько узелков пожиток и побежал в грузовой отсек, потом вернулся и подхватил под плечо хозяина, полуспящего сидя. Арина впряглась под второе плечо.

Усадив его возле стены грузового отсека, Проша, продолжая содрагаться от истерики, пулей выскочил наружу, споткнулся и перекрестился, поднимаясь среди мерзлой травы.

Отсек начал закрываться.

— Эй, Аринка! — высморкавшись и вытерев глаза, крикнул Проша, — коль излечишь, верни мне моего Васю!

Он снова едва не захлебнулся от сдерживаемого истерического смеха:

— Он меня сугубо меньше, чем родные, тиранил, и токмо по делу. Хороший он парень Вася! Аринка, дай мне своё настоящее слово дворянское, чтоб я спать мог!

— Обещаю, — прокричала она и корабль стартовал.

— Что с тем мальчиком?… — строго спросила маменька.

— Только сейчас понял, что Вася для него — не отверженный сын недостижимого великого князя, а часть… чего-то типа семьи.

— А отчего он на “ты” к тебе так запросто обращался? Неужели…

— Нет, маменька. Я сама ему приказала, чтоб если по самому важному делу говорит, то пусть тыкает.

Глава 11

Арина проснулась и некоторое время осоловело оглядывалась, затем вспомнила, где находится. Снова раздался гулкий стук.

— Ну и здорова же ты спать, — оповестил гигант снаружи, из-за приоткрытой створки грузового отсека, — маменьке одной пришлось ухажера твоего тащить — мне-то через обычные двери не пролезть.

— Где мы?

— Вестимо на Луне, — немного раздраженно ответил он, — сюда Станция один из кораблей положила и заглушила. Я… нашел.

— А это не опас… что не так?

— Да я уж готовился на абордаж брать, стенку прорезать, а он взял и пустил. И не опасно тут уже. Корабль переквалифицирован в гражданский! Защиту и оружие выхолостил по всем правилам… Весь капитанский мостик пришлось загадить… но переквалифицировал, — проговорил он с сожалением.

— Ой! — вопросы и непонимание можно было разрешить потом, ведь вдруг накатили нешуточные физиологические потребности. Видимо, она спала часов двенадцать. Что, в сущности, не удивительно после стольких недель работы на износ, — а… водопровод ты включил? Мне срочно надо…

Она вскочила, замахала руками в воздухе, описывая длинную траекторию в воздухе, и кое-как приземлилась на ноги. Низкая же, оказывается, тут была гравитация.

— В лучшем виде отнесу… — протянул он одну из лапищ. Арина прищурилась на свет ангара, — только поспеши. Маменька там разобраться не может, потому тебя разбудить просила.

После удовлетворения своих потребностей в ближайшей каюте, Арина с тоской посмотрела на белоснежную ванну, а затем всё-таки вытащила из специального шкафчика легкий обтягивающий скафандр и напялила его прямо на грязное тело. Подумав, еще подняла на лицо дыхательную маску, чтобы не пугать маменьку шрамом.

Теперь предстояло главное — широченными полупрыжками, так и не приноровившись до конца к гравитации, она двинулась в медицинский отсек.

В то, что маменька не смогла там с чем-то разобраться, Арина не верила. Зная оборудование Станции, там вряд ли имелась даже одна большая кнопка “вылечить, как было”, скорее всего, управление было еще проще и, одновременно, учитывало все нюансы. Да и Митя, хоть и не мог пока пролезть в коридор, ведущий к медицинскому отсеку, мог бы голосом прокричать нужные ответы на большинство вопросов. Значит, возникла некая дилемма морального рода.

— Маменька? — выпалила она, ворвавшись в комнату. Та сидела рядом с полупрозрачным саркофагом. Рядом лежала аккуратно сложенная одежда Васи и стояли его сапоги.

— Не смотри-ка сюда, — попросила она, чуть пересев, — рада, что ты выспалась. Тяжко тебе пришлось?

— Еще раз прошу прощения, что солгала в письме, маменька, — потупилась Арина.

— Пустое. Позвала я тебя, чтобы ты сама здесь выбор совершила… Ты ведь взяла Василия Ивановича не только, дабы обещание исполнить, но и ради будущих свидетельств его о ваших злоключениях?

— За что тоже прошу прощения… потому что не только ради этого, но и для того, чтоб узнать от Василия Ивановича о скрытых перипетиях столичной жизни. Жутким местом оказалась столица, — еще сильнее смутилась Арина, — признаюсь, что и из корысти, и выгоды стремлюсь его спасти, а не только из-за обещания и благодарности. … А в чем же выбор, маменька?

— Для меня счастье уже и то, что ты это сама понимаешь. Так вот. Машина сия пишет, что может либо сосредоточить усилия на восстановлении и презервации памяти, либо на восстановлении личности — сиречь, сохранения реакций на стимулы, всевозможных предрасположенностей и тому подобного. Ни того, ни другого сия машина не способна сделать в полной мере, так как в организме присутствует множество метастаз и работа предстоит нешуточная. Для восстановления прежней личности, придется пересобирать память, руша реальные воспоминания, чтобы предрасположенности работали почти как прежде. С восстановлением памяти дела обстоят также печально, чувственные реакции могут измениться и выхолоститься, как и многое другое, — вздохнула маменька, — выбор за тобой.

Да уж…

— А какое лечение она считает предпочтительным? — немного подумав, спросила Арина кивнув на саркофаг.

— Оба варианта машина запретила использовать без учета прямой воли пациента или его родственников. Однако Митенька передал мне мастер-ключ. Так что выбор за тобой. И лучше сделать его поскорее.

Навсегда потерять того Васю, которого она даже начала считать собственным другом, но не его воспоминания, требуемые для суда над негодяями. А если иначе — он, возможно, забудет ее… Но с ним можно было бы снова начать дружить, если он сохранил бы свой легкий нрав.

Мелкие мыслишки…

Нет. Чего бы хотела сама Арина, если бы подобным образом решалась ее судьба?

— Решаю приоритезировать сохранение памяти, — попросила Арина.

До конца “дня”, она таскала многочисленный скарб из митиного кораблика (среди которого оказалась даже рассада и несколько мешков земли и удобрений), затем, чуть не пища от удовольствия, отмокала в благоухающей ванной, практически чувствуя, как гибнут поналезшие в волосы вши, затем пыталась соорудить нечто приличное из (уже почищенных) собственных тряпок, но плюнула и решила снова использовать в качестве платья легкий скафандр. А затем, глубоким вечером, пришло время ужина.

Изысков на столе (вынесенном в холл, где мог разместиться и Митя) не было — очень простая синтезированная пища. И было очень непривычно, что перемены блюд приходилось совершать самостоятельно.

Странно.

Прошли едва ли сутки с тех пор, как Арина чувствовала себя уже чуть ли не самой обычной крепостной девкой. Да не просто девкой, а той, над кем стар и млад в поместье норовил сжалиться и подбросить что-нибудь на прокорм. Не смогла добиться от столичного дворянина, приспешника Мэтра, даже того, чтобы тот ей представился, как подобает, хотя изо всех сил, оставшихся в изможденном теле, постаралась дать понять, что она настроена самым решительным манером! И что в итоге? Если рассудить здраво, он даже не испугался, а навел на нее пистоль со спущенным курком. Испугался бы — крикнул бы охрану. Но он не стал.

Еще она утешала несчастную дурочку, стоявшую примерно на одной с ней низшей ступени иерархии среди дворни — к иной бы Софья побоялась лезть ластиться. Брр. Ведь она боялась хоть чуточку противостоять даже тому блохастому конюху. Хорошо хоть удалось его рукоятью поварешки ткнуть и словами врачебными припугнуть. Судя по тому, что прихвостню Мэтра дворня что-то докладывала о конюхе прямо при посторонних (при ней), знатно удалось припугнуть.

Это все произошло за последние дни, совсем недавно.

А теперь — теперь внутри снова проскакивали мыслишки о том, “отчего ей не меняют столовые приборы и, собственно, блюда”.

Она оглядела небольшой зал и остановила взгляд на Мите.

От того, чтобы вылезти из своего гиганта, он пока отказался. Правда, судя по голосу, он уже был сравнительно в порядке.

— С горячим закончили? — спросил он, как будто бы тоже ел, — можно я теперь расскажу о дальнейшем плане?

Получив кивок от маменьки, он продолжил:

— Арина добыла черный ящик павшего юнита автономной охраны. На днях я соображу что-нибудь, чтоб просмотреть его. Еще я взял с собой препараты, которые обычно добавляли в нашу еду на Станции. Как говорил мне Никита, это обычное средство для подавления психозов, которое принимали все путешественники в его эпоху. Выношу на голосование! Я пока против того, чтобы его добавлять.

Арина внутренне обрадовалась. На так любимых братцем пиратских судах, многие вопросы ставились на всеобщее голосование. Хоть ей и не была понятна романтика морских разбойников, но конкретно этот аспект был ей мил — он воплощал идеи лучших французских гуманистов.

— Митя, а тебе Никита Терентьевич разъяснял, в чем состоит этот психоз и каковы его первые симптомы? — вдруг спросила маменька.

— Д-да, маменька…

— Мне не разъяснял, — вклинилась Арина.

— Якобы, в особой дали от людей, со временем начинает разыгрываться ощущение того, что нечто живое есть прямо за бортом. А потом, что оно начинает смотреть на тебя денно и нощно… — немного недовольно ответил он, — но маменька, пока летел на Землю, я разок вышел в космос прямо, в самом деле, в этом скафандре. Но я — как прозрел! Такую красоту ни на что не променяю, даже если путь на Землю мне насовсем заказан станет! Дух захватывает!

— Голосования не будет, — подвела итог маменька, — тебе Никита Терентьевич наказывал лекарства сии принимать?

— Нет…

— Голосования не будет, — повторила она, — каждый по своему разумению пусть решает.

* * *

Следующий “день” начался снова позже положенного, судя по поведению матушки. Именно она с некоторым недовольством разбудила Арину, вторгшись в ее каюту.

— Что-то случилось, маменька? — поздоровавшись, сонно спросила Арина, с трудом отлепляясь от неги постели, оказавшейся раз в пять более мягкой и уютной в условиях здешней гравитации.

— Ты вчера так и не разобрала домашние вещи, которые я взяла с собой. Неужели что-то еще с тобой случилось…? Ведь я взяла и твои любимые домашние туфли, и платье, — с сожалением проговорила матушка, — что заставило тебя вчера даже не притронуться к любимым вещам, а надеть тот… костюм? Что же тебя так гложет? Я не могу понять. Скажи мне.

— Амм… Ничего особенного со мной не произошло, — потупилась Арина, — не скрою, было неприятное. Но ничего, о чем следовало бы сейчас волноваться, маменька.

— Ясно, — она присела на край кровати, — если переживаешь о нашем доме, то не след. Никита прилично денег оставил, считай, что клад. С тех средств успела я нанять управляющего. Весьма сведущего и надежного человека. Защитит и дом, и хозяйство, и Макара с Марфой. Беды не будет. И еще, доченька. Сон, конечно, пользителен для здоровья, но отправляйся-ка ты поскорей в медицинский отсек и давай-ка выполни положенные процедуры восстановлений. Что на руки твои, что на лицо раненое — тяжко мне на старости лет глядеть.

— Х-хорошо, маменька, — выдавила Арина. Реакция обычных людей на ее порезанное лицо ее вполне устраивала. Но вот то, каково будет маменьке от вида последней выжившей, но обезображенной, дочери…

— Вот и ладно, — кивнула она и провела рукой по давно не чесанным волосам Арины, — только вот смотри у меня, я капсулу Василия Ивановича рушником прикрыла. Так что не думай мысли срамные и не трогай ничего. Особливо, в панели управления, а то заново мне у Митеньки мастер-ключ придется брать и ограничители заново отключати.

— Конечно, маменька.

Какие “срамные мысли” выдумала старушка-матушка на ее счет, было непонятно. Подглядывать за наготой умирающего друга в ее планы уж точно не входило.

А еще почему-то было страшновато ложиться в этот саркофаг. На Станции Никита прописал посещение медицинского отсека только Мите, да и то — единократное.

— Только я голодна. Можно сначала позавтракаю, маменька?

— Тогда умывайся скорее, да и ванну прими. А то, гляжу, не все вши еще вывелись. Приоденься к обеду. Вчера уж не стала тебя корить — больно худо ты выглядела. Но сегодня, будь добра, доченька, выгляди за столом достойно. Не срами фамилию и корабль, — постановила маменька, — а я пока на камбузе что-нибудь легонькое к завтраку подготовлю. Хоть и полдень уже по столичному-то времени.

Арина обрадовалась такому ответу. Он поднял в область осознанного ее ранее незаметное ощущение приживалки на этом космическом судне. Митя включил здесь только бытовые коммуникации и принялся отрезать “не гражданские” модули, дабы переквалифицировать корабль в нечто, не требующее ответа противника. А вот кластер мозгов корабля как был, так и оставался выключен. Поэтому, где-то подсознательно, Арина ощущала себя грязным паразитом, вползшим в тело гигантского спящего создания. Но слова матушки успокоили — если привести себя в порядок и выглядеть достойно, соблюдая все правила поведения команды, то можно перестать чувствовать себя приживалкой. Здесь не было единиц, чьи повадки можно было перехватить, как раньше, поэтому задача была чуть сложнее. Но всего-то и надо было — вести себя, как достойная гостья.

А еще, для приведения себя в достойный вид, можно было потянуть время перед погружением в капсулу.

* * *

На Станции.

Я вяло бродил по лужайке. Мысли были безрадостные. Судя по времени, Митя уже должен был добраться до Земли и начать действовать. Если, конечно, выжил после своих маневров. А мне-то раньше еще казалось, что это раньше он немного перебарщивает с риском.

Припекало освещение жилого сектора, и я покосился на тень под деревьями в стороне. Но лучше не надо — единицы рассчитали коррективы и рассадили несколько сортов мицелия с Земли по таким вот укромным уголкам. Идея выращивать лесные грибы, а затем мариновать их и засаливать, гениальна в своей простоте и, одновременно, сложности исполнения. Она требует пристального изучения и контроля искусственной экосистемы жилого сектора, в отличие от разведения какого-нибудь картофеля.

— Новости! — раздалось в канале экстренных оповещений, — подтверждено размыкание квантовой пары ключа личного хранилища одной из автономных юнитов спецохраны. Железо, как вы их называете.

— Кто-то пытался вскрыть? — насторожился я.

— По предварительной оценке, нечто расщепило на атомы тело одного юнита, оставленного для охраны Вереничиных. Предположительно, расщепление произошло до полного выхода оной единицы из строя. При чрезмерном повреждении или отключении, ключ автоматически открывает личное хранилище автономного юнита на Станции для возможности полного воссоздания уничтоженного тела. В этом же случае, хранилище оставалось закрытым до момента физического разрушения открытой части квантового ключа.

— Это неприятель нам так сигнал посылает? — спросил я, окинув взглядом пейзаж и направившись к мосткам у озера.

— Такова одна из гипотез, — отозвался секретарь.

У меня заныла рука. Как бы хорошо сейчас было бы не бояться за их судьбу, а устроить дружеский поединок с этой милой дворняжкой.

Не мог ничего с собой поделать — Арина почему-то, чем дальше, тем больше, напоминала мне Муню — неизвестно откуда взявшуюся на улице дворняжку из моего детства. Самое милое и непонятное существо в моей жизни. В котором (через год после встречи) скан ветнадзора распознал следы генома нелегально модифицированной бойцовой собаки и провел нейтрализацию нелегальных модификаций. Да, Муня до нейтрализации иногда даже серьезно кусала меня, но радостей с ней было много. Мои родители были традиционалистами, верившими в то, что если пришельцы вновь прибудут на Землю и увидят староукладный простой быт землян, где, например, детям позволяется даже играть с подобранными собаками, то таких вот землян точно не тронут. Но даже родители оказались рады тому, что Муня стала вести себя “нормально”.

Тогда я поклялся, что до конца своих дней больше не отдам родное существо на нейтрализацию.

И вот, ни разу не нейтрализованная, Арина заставляла того меня из детства мысленно вопить сквозь толщу времени, рассудительности, опыта и цинизма, вопить от радости и мысленно кататься в обнимку по траве, прямо как с вновь ожившей и настоящей Муней. Даже лучше.

Правда, аринины “нелегальные генетические модификации” являлись естественными — не от особых древних охотников и собирателей, а от тупиковой эволюционной ветви охотников на самих людей и собирателей их ресурсов. Плюс, собственно, чисто человеческие гены, заточенные на совсем другое мироощущение и самоощущение.

Мите повезло сравнительно больше — в нем баланс выстроился иначе, позволив взять верх сугубо человеческому чувству первооткрывательства и тому подобного.

Что до Василисы…

В любом случае, человеческое в них преобладало. Хотя я не представлял себе, сколько у матери семейства было стойкости — рассказы ее детей о жизни и ее собственные различались разительно. Первые повествовали о, по большей части, обычном скучном быте. Вторые с трудом прикрывали все ужасы военной ссылки, а потом — бессилие от собственного разорения в родном имении. Я за свою жизнь никого, кажется, не убил, хотя, к слову, обожаю спортивные поединки. Но даже мне, с самой обычной наследственностью, от сглаженных рассказов Василисы о мошенниках, обобравших ее род до нитки, без всякой иронии и преувеличения захотелось спланировать серию из нескольких убийств.

Именно поэтому я начал операцию хотя бы по вскрытию преступных замыслов тех, кто разорил Вереничиных.

И был вынужден бросить на середине.

По мосткам я дошел до конца пирса.

— Вы уже обдумали дальнейшие действия? — внимательно спросил секретарь.

— Нет, на лодке поплаваю и решу.

Глава 12

На Луне.

Как Арина ни оттягивала неизбежное, пришло время ложиться в саркофаг. Не удалось даже перекинуться хоть парой слов с Митей, который сослался на то, что добывал кислород из лунной породы под кораблем. Оправдание было вполне уместным — система рециркуляции воздуха до сих пор не была полностью запущена и лишний десяток пудов кислорода точно бы не помешал в перспективе.

Как ни стыдно это было осознавать, она практически сразу свыклась со шрамом на лице — меткой, каковая бы заведомо лишила ее возможности презентовать себя высшему свету, метка, отвлекавшая все взгляды от ее больного тела.

Всё же время пришло. Арина разделась подле открытого саркофага и стояла, собираясь с душевными силами. Ее взгляд скользнул по васиной капсуле, прикрытой посередине рушником. Смутившись, она хихикнула. Помимо всего прочего, сейчас ей предстояло провести несколько часов, а то и сутки, в обнаженном виде в одной комнате с совсем недавно знакомым мужчиной. Какое-то странное чувство помимо смущения и стыда перед подобным развратом поднялось в ее душе.

Встрепенувшись, она вспомнила наказ матушки — “никаких скабрезных мыслей” и нырнула в саркофаг.

Сначала пришлось некоторое время привыкать к хлынувшей со всех сторон жидкости, залившей даже рот и нос. Дыхание никак не выравнивалось, хотя умом она понимала, что раз не задохнулся Вася, то этой чудо-водой можно дышать.

— Предварительный анализ окончен, — рапортовал саркофаг, — общее состояние опорно-двигательного аппарата снижено на семьдесят два процента от генетически заложенной нормы. Есть подозрение на нелегальную генетическую модификацию. Проверка блокирована администратором. Использован мастер-ключ. Общий неестественный износ и повреждения кожного покрова, ступней и кистей рук превышает восемнадцать процентов. Автоматическое заявление о выявленном факте пыток и истязаний блокировано администратором. Использован мастер-ключ.

Арина немного удивилась, осмыслив услышанное. Она чувствовала собственное тело чуть более ущербным, чем на семьдесят два процента от нормы.

— А можно… меня… то есть опорный аппарат… вылечить? — спросила она.

Несколько задержавшихся пузырьков воздуха вышло из ее рта с этими словами.

— Подобная услуга невозможна в капсуле данной модели и требует официального разрешения на внесения сопутствующих генетических модификаций. В данный…

— Скажи по-простому, — попросила Арина.

— Если привести ваш опорно-двигательный аппарат в полное соответствие с вашим генетически заложенным оптимумом, он мгновенно истощит, либо выведет из строя прочие жизненно важные функции вашего организма, — сообщил саркофаг, — поэтому, на данный момент, вам доступны лишь опции базового восстановления. Приступить к восстановлению?

— Как хочешь… — внутренне поникла она. Ответ означал лишь одно — ей навсегда придется жить, будучи далекой на “семьдесят с чем-то” процентов от нормальности. На последних проведенных концертах, где ей аплодировали, появился червячок сомнений, что она не так уж и плоха. Но нет — даже совершенно бездушная машина, ограниченная во лжи и манипуляциях действием мастер-ключа, подтвердила, что Арина — всего лишь четверть от обычного человека.

— Подтверждение отклонено. Требуется явное подтверждение, — отозвался саркофаг.

— Подтверждаю! — глухо оповестила она. Выступившие слезы смешивались с омывающей ее жидкостью, — лечи, что сможешь!

Спустя несколько часов, так, толком и не поняв, засыпала она или нет, Арина вылезла из саркофага. Она провела рукой по щеке, но ни заскорузлых мозолей на пальцах, ни раны на лице больше не было и в помине. Удивительно, что именно это, а не возможность дышать воздухом, есть и спать с удобством вдали от Земли, показалось чем-то незаслуженным. Впрочем, матушка была права — чтобы не быть паразитами на украденном корабле, следовало вести себя и выглядеть подобающим образом.

Ничуть не стоптанными ногами она сделала несколько шагов к соседней капсуле и вгляделась сквозь полупрозрачную поверхность в лицо Васи. Свет в медицинском отсеке, по случаю “ночи”, был приглушен, но разглядеть удалось.

Страно, но Васе шла уже основательно наметившаяся ровная светлая борода, аки у дона Кихота. Она ничуть не казалась неухоженной, хоть и росла без всякого вмешательства цирюльников.

Раньше Арина почему-то не видела вживую подобных бород — все подчиненные отца всегда были гладко выбриты, исключая лишь усы и бакенбарды.

Васино лицо больше не казалось лицом умирающего. Это было хорошо.

— Поделиться бы с тобой, — прошептала Арина, — аль с Никитой Терентьевичем. Он, хоть и себе на уме, но ведь…

Вспомнив о насущном, она принялась одеваться.

Затем, уже по пути к своей каюте, она решила наведаться к матушке, показаться в “исправленном” виде. Но той не оказалось на месте.

Матушка нашлась в одной из операционных (так отчего-то на этом корабле назывались пустовавшие помещения для натуральных экспериментов, а вовсе не хирургические комнаты). Теперь здесь, невзирая на “ночь”, шпарил свет, богатый ультрафиолетной составляющей, а матушка трудилась над захваченной из дома рассадой.

— Золотце ты мое, — придирчиво оглядев ее, поприветствовала матушка, — садись-ка, посиди, пока я закончу.

— Что-то не так? — присев в нише какого-то выключенного аппарата, тихо спросила Арина.

— Почувствовала я, а Митенька подтвердил… дурна здешняя гравитация для человека, особенно для таких болезных, как мы. Надобно нам этим скорейшим образом озаботиться — придется, дабы мышцы не страдали, всем нам носить экипировку единиц охраны. Хотя бы пудов по десять. Это ведь на Земле то десять пудов веса, а здесь всего пуда в полтора она станет.

Арина кивнула. Тревожные звоночки она уже начала ощущать и сама, но не придала им значения во всей случившейся круговерти.

— А теперь о главном, — помрачнела матушка, не отвлекаясь от огороднического проекта, — не сказала я тебе кое-чего важного, за что прошу прощения. Отпустила я Митеньку.

— К-куда?!

— Посиди и послушай. Не нашел Митенька энвайронмету изолированного для ознакомления с ящиком тем черным. Потому решил спасательный шлюп использовать — сама понимаешь, тела единиц расточительно на спасательный шлюп грузить, зато для хранения и копирования черных ящиков, средства там имеются. Вот и решил Митенька вывести шлюп на орбиту эксцентрическую, такую, что уже через месяц, что ни делай, расшибется лодка о лунные скалы. А он, стало быть, руками отключит двигательную установку шлюпа. И уж только затем ознакомится с записью из ящика, дабы, если там и вправду опасная болезнь для машин никитиных кроется, чтобы ни на кого она не перекинулась. И… если там и вправду болезнь содержится, то в лунном небе он черный ящик и оставит, а сам, силами скафандра внешнего, один, без шлюпа вернется.

— Это… как же… так… — проговорила Арина. Буря переживаний накрыла ее — незнакомая болезнь, которую не смог распознать Фердинанд (или посчитал лишним делиться знаниями с Ариной), болезнь, каковую она могла занести на этот корабль. Митя, взявшийся в тайне от нее исследовать принесенный черный ящик. Да и вряд ли протокол взаимодействия с потенциальным противником предписывал просто так заранее дезинтегрировать всех единиц в области контакта и отогнать и отключить корабли — дела творились серьезные.

Выходит, везде снаружи (а не только в столице) творился сущий кошмар.

— Не переживай, доченька. Не переживай, родная моя, — матушка оторвалась от импровизированных грядок, — машины никитины, хоть и не живые, а заражать их — все ж не по-человечески. Потому надо всё проверить. Да и Митенька наш с машинами этими как впервые по-настоящему ожил, потому сохранить их — долг наш. … Ну то и понятно — чего сыночек мой видел и чувствовал-то раньше? Как будто, прости Господь, что с нехристем наследника своего сравниваю, но, с никитиными машинами, он будто чингизовский воин впервые наконец в седло сел. Так что выдумать лучшего выхода ни мне, ни тебе сейчас не удастся. Уж и так, и эдак размышляла, но прав он. Справится-не справится — на то воля Господа нашего. Но и сама я не плошала. Ты не помнишь, мала была еще, как Илюшеньку, благословенного папеньку твоего, однажды конный враг за шею заарканил, да так и протащил с полверсты, пока не расправился он с инородцем. Голос-то ему вернулся только через месяц, и всю ту пору, я за него какие-никакие команды отдавала. Вот и Митеньке скомандовала на здешний манер “снаряжение к осмотру!”, когда прощались. Выкладку всех индикаторов чудища своего шахтерского, в коем нынче он расхаживает, мне по всей форме произвел и модули коммуникации выключенные показал. Конечно, всё то сугубо по моему пониманию… Утаить иную опасность Митенька мог… но верю я ему. Умных деток мне Бог послал.

На некоторое время в “операционной” установилась тишина.

Вдруг мяукнула кошка. Оглядевшись, Арина заметила своего питомца, покоящегося у самого потолка.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что вечно умиротворяющая и рассудительная маменька в данный момент сильно переживала за судьбу наследника, взявшегося осматривать возможно зараженный черный ящик.

Почему-то понимание этого простого факта вдруг выбило Арину из колеи — внезапно навалилось ощущение того, что не только Митя — и она сама вместе с матушкой и “спасенным” Вяземским находятся всего лишь в скорлупке за многие и многие сотни тысяч верст от более-менее знакомых ей миров Земли и Станции. А конкретно в скорлупе этого корабля были отключены даже управляющий кластер и двигатели, лишая всякой возможности возвращения домой.

С Луны не вернуться домой на перекладных или пешком. Единственным пилотом был Митя.

Для того, чтобы просто взять и включить управляющий кластер корабля, а затем просто изложить ему свои просьбы, ума не требовалось. Но то, что подобного делать сейчас нельзя, пока не выяснена природа возможной болезни и природа противника, было ясно даже маменьке, которая разбиралась в машинерии хуже Арины.

Кошка снова мяукнула.

Сделать Арина ничего не могла. Оставалось только это:

— Тебе тут есть где зарядиться? — запоздало спросила она, почувствовав себя еще более никудышной хозяйкой. Раз успокоить матушку сейчас не было никакой возможности, раз не было возможности помочь Мите и даже Васе, то следовало хотя бы позаботиться о собственном питомце.

Кошка сыто потянулась. Кажется, аринино небрежение ее мало волновало.

— Не переживай, доченька, — закончив с рассадой, сказала матушка, — раз и тебе не спится, пойдем чайку выпьем? Много скарба я домашнего захватила, а вот самовар наш решила дворовым оставить… Да и кислороду на растопку тут тратить неуместно.

— Амм… — виновато начала Арина, наконец, уцепившись за возможность сделать хоть что-то полезное, — я запомнила, как чай на Станции подавали и для неподходящей посуды действо переиначить смогла. Можно ли мне самой приготовить?

— Конечно же, умница ты моя.

Глава 13

На следующий день. Очень поздний завтрак в зале кают-кампании.

По словам маменьки, Митя вернулся в шлюпе где-то под “утро”. Весь смурной, он заперся у себя в каюте.

Но к завтраку явился в хорошем расположении духа, на своих ногах, нацепив на себя здоровенную заплечную сумку, видимо, ради естественного утяжеления.

Довольно скудную синтетическую еду Арина уже расставила на столе.

Вчера ночью она слегка опростоволосилась — чтобы готовить и подавать чай в условиях такой низкой гравитации оказалось мало просто подражать движениям единиц со Станции. Сегодня она желала исправиться и провести все, как полагалось здесь.

Собственного аппетита она пока не нагуляла.

— Так что ты узнал? Пал он от болезни или же…? — после утренних приветствий, задала она терзавший ее вопрос касательно бывшего владельца черного ящика.

— Не застольная тема то… — немного помрачнев, ответил Митя.

— А мне и не хочется кушать что-то, — не согласилась она, — так что не томи!

— О! Тогда давай ты нам помузицируешь за столом, как бывало? Я тут в своей каюте в тайничке такое нашел! — он скинул рюкзак и вытащил оттуда пару грузных перчаток до локтя, затем очки, и протянул все ей, — только подружи их с аккустической системой зала, чтобы и нам слышно было…

Арина с интересом надела перчатки. Подобного она еще не видела — вещи выглядели не так добротно, как те, что были произведены на Станции, но крайне любопытно.

— Подошли? — осведомился Митя и снова протянул очки, — прошлая владелица, по всему выходит, очень бани любила, коих тут нет и в помине. Ох, понимаю. Но нашел я там место, где не только бани, а целый рояль стоит! Как настоящий.

Надев очки, Арина проморгалась. Эта вещица точно попала сюда не со Станции — разобраться в появившемся перед ней призрачном меню оказалось задачей непростой. Впрочем, вызвать первое попавшееся призрачное помещение из имеющихся, все же удалось. Перчатка на правой руке, сымитировала упругий и скользкий тактильный отклик.

Взвизгнув, Арина отшатнулась и принялась дрожащими пальцами стягивать с себя снаряжение.

— Что случилось?! — заволновался Митя и отобрал очки, примерил сам, затем махнул рукой несколько раз и вернул назад, — чего ты так испугалась? Это ж баня какая-то римская нарисованная и всего-то. А вот та комната с роялем…

— Что там? — властно спросила маменька.

— Т-там…

Говорить о том, что она увидела не просто баню, а место, явно предназначавшееся для самых неприличных действий с сидящими и возлежавшими повсюду красавицами, да к тому же, наткнулась рукой на ляжку одной из них — говорить о таком за столом было неприлично. Но Митя? Как он сам мог такого не понять? Ведь, например, этим летом Арина несколько раз чувствовала на нем плотный запах жалостливой Дуняши, которая изредка захаживала помогать по хозяйству. Они, возможно, уже даже целовались, да и довольно-таки плотоядные взгляды на женские телеса Митя уж изредка начал кидать.

— Там… — повторила она.

Стоп! Следовало как можно скорее прекратить эту мещанскую истерику. Что произошло по сути? Митя принес ей вещи ныне покойного члена экипажа, дабы она помузицировала.

Визжать так от неприличного?! Да это просто малодушно и оскорбительно по отношению к тому, чьими вещами она без спросу воспользовалась.

— …просто неожиданно было, — закончила Арина, поправляя перчатки и оглядывая большущий рояль в призрачной комнате, проецируемой очками поверх зала.

Подойдя к инструменту и пододвинув к нему один из настоящих стульев, она села и аккуратно опустила руки на клавиши. Сжало запястья, и пальцы замерли, как будто по-настоящему упершись в клавиши. По залу разлились довольно плотные и бархатистые созвучия взятого аккорда.

Завтрак продолжался не долго. Арина сумела, с грехом пополам, сыграть лишь пять этюдов и пару сонетов. Пальцы, хоть и выглядели нормально, пока еще были далеко не в нужной форме.

— Так вот… — подал голос Митя, — теперь к не застольному…

— А чай? — встрепенулась Арина.

— Потом, — покачал он головой, — данные черного ящика оказались почти целиком стерты, дабы не выдать мест сокрытия, операций и маршрутов перемещения спецохраны. Эти железные себя так называют, если что. Следов заражения я, как ни смотрел, не заметил. Но то ж я… Плохо другое. В черном ящике имеется поврежденная запись последних часов — как оный охранник шел по направлению к тебе. И… как бы так сказать…

— Не томи! — подскочила с места Арина.

— Не томлю, а сам не знаю, как сказать! Когда он шел к тебе… ну иль не к тебе, но пока он шел в том лесу, у него уже был выведен из строя мозг. Ну, то, что у них заместо сего органа. Он сам весь уже был полностью сломан изнутри. От того и терморегуляция уже не работала, так, мест, и разорвало его охладительный контур. Ты, случаем, не унюхала там запах этот, Аринушка?

Она согласно кивнула.

— Вооот, — протянул Митя, — и пока он шел, у него был сжат левый кулак и от тела отстранен. Как будто он что-то нес. Но ни на записи, ни когда ты меня к нему привела, в кулаке ничего не было.

— И я ничего в руке, кажется, не видела. Ружье… или штуцер? Как правильно называть? В общем, забрала я ружье его, — проговорила Арина, — оно исправно было. Но потом дезинтегрировала я его. Не зря?

— Да кто ж знает? — покачал головой Митя, — в общем, мысль у меня такая — вознамерился этот железный передать тебе нечто крайне важное. Нёс тебе. Потому сотворил скрипт простой, чтобы до места дойти автоматическим манером, а себя самого в негодность заранее привел. Да всё без толку, раз ничего при нем не нашлось. Другого объяснения у меня нет. Не стал бы он рисковать тело свое врагу на анализ отдавать. А ежели думать, что это враг над ним так поглумился, то лучше б просто забрал бы его тело себе, да мозги перепрошил, чтоб использовать. Но после того, как ты мне про Фердинанда рассказала, думается мне, что заговор этот именно промеж людей составлен был. А не машин. Почти уверен я.

— Отчего так, Митенька? — строго спросила матушка.

— Не знаю даже… машины и тупы бывают, и бесчеловечны, само-собой, но никогда не мелочны. А в этом всём чую я мелочность какую-то. Но эт домыслы мои. А главное — надо бы хотя б устное сообщение организовать с тем Фердинандом и линкором его. Да вот знаний на то у меня не хватает…

Он посмотрел на матушку, ожидая резолюции.

— Н-ну… я не против, маменька, — подтвердила Арина, — Фердинанд показался мне не плохой единицей, которая тоже находится в сложной ситуации.

— Не будем спешить… — вздохнула она, — лучше скажи, Митенька, как считаешь, кластер корабля нашего включить-то можно? Не принесли ли мы заразу ему?

В общем, решение всех вопросов снова было отложено. А обед — так и вовсе отменен в связи с недавним завтраком. Затем пришел потерянный аппетит и ужин, на который Арина заявилась в утяжеленном скафандре (надетым под платьем) и с заплечной сумкой, забитой всяким найденным на складах барахлом. Правда, вся масса вещей в сумме казалась всё еще чуть меньше ее обычного веса на Земле.

После ужина и двухчасовых семейных чтений с зевающей кошкой на коленях, она вернулась к себе в каюту. Помылась и (проверив замок двери) уселась разобраться с перчатками и очками. Хоть она и дала себе зарок, но хотелось одним глазком взглянуть на то, каковы были истинные глубины грехопадения, сокрытые в этих вещицах. Она включила изображение и, с усилием, приоткрыла правое веко (глаза инстинктивно зажмурились).

Дальнейшие минуты или часы растянулись в нечто бессвязное.

Вместо того, чтобы просто взглянуть на непотребства и составить собственное, ничем не незамутненное, мнение о постыдной части никитиного времени, Арина, изредка прикрывая перчаткой невольно открывшийся рот, открывала новые и новые пункты опций меню. После первых нескольких минут созерцания, изначальная идея испарилась полностью — сейчас она чувствовала себя будто бы посреди ожившего музея легендарных Помпей, где, по слухам, нашлось множество самых бесстыдных языческих римских статуэток. Воспринимать это иначе, чем исторический памятник языческой эпохи, она принципиально не могла.

Спустя примерно час штудий, наткнувшись на недоступный оффлайн сегмент, она пришла в себя, неровными движениями стянула с себя перчатки и очки, доковыляла до места хранения мелких вещей и извлекла свою тщательно отполированную рапиру. Оглядела ее в приглушенном “ночном” свете каюты и направилась в ванную комнату. Там, частично раздевшись, она принялась изучать себя, используя рапиру, как тонкое зеркальце.

Вердикт был ясен — увиденное было, скорее всего, невозможно воспроизвести в реальности.

Больше не было ни шока, ни отвращения, ни испуга. Но Арина вновь напялила очки и принялась гулять по “музею порока”.

— Нет. Не может быть… Бог их за такое и покарал… точно покарал… тех, кто такое непотребство измыслил даже… — проговорила она вслух и сняла очки.

Она сидела на постели с широко открытыми глазами и редко моргала.

Неужели есть мужчины, что желают подобного?

Вспомнился отец. Неужели и он мог мыслить подобное?

Арина встряхнулась. В детстве и у нее самой отчего-то случались очень странные мысленные поползновения. Например, о том, как бы вкусно было откушать телесами того заезжего асессора, что исподволь пнул едва стоявшую сестрицу Марусю. Это желание было в чем-то похуже…

Она снова вспомнила отца, а затем Никиту. Хотя его-то лицо принадлежало просто контролируемой им единице. Оно было не настоящим.

— Постой, — проговорила она вслух, вспоминая увиденные в очках картины, — не настоящие… Они не настоящие.

Это было важно.

В лагерях, где останавливалась семья Арины, встречалось разное и далеко не только с маркитантками.

По здравому размышлению, сирота, отдающая себя за краюху хлеба солдатам, убившим ее родителей — дело во сто крат страшнее любых искусственных изображений самого дикого разврата. И, раз у кого-то существует потребность в таком разврате, то не лучше ли подменять ее искусственной…

Хотя для души вред от искусственного разврата вряд ли меньший, чем естественный…

— Какие же они опасные существа… — содрогнулась Арина, — правильно меня матушка наставляла… до венца — только за руку держаться можно… и через перчатку целовать дозволить, если уж подобная необходимость случилась…

Прижав к животу подушку, она долго сидела, обдумывая случившиеся откровения.

Внезапно раздался стук в дверь. Арина подпрыгнула на кровати и в долю секунды спрятала всю технику и рапиру под одеяло:

— Я не… еще не сплю, матушка! — отозвалась она, расслышав и узнав голос.

— Диагностика сказывает, что Василий Иванович в сознание приходить начал. Если желаешь, навести его, доченька.

— Н-не желаю… покамест, — отозвалась она, — благодарю, маменька.

Глава 14

В открытой медицинской капсуле.

Василий Иванович с большим трудом приходил в себя. В памяти всплывали какие-то совершенно невозможные события, предшествовавшие настоящему. Будто бы он все-таки решился на то, чтобы обратиться к самому столичному дну, дабы разыскать и вызволить из плена некую диву… Могла ли она существовать взаправду — юная леди, способная одним выступлением взбаламутить высший свет? Нет. Откуда такой взяться, к тому же, не иностранке. К тому же, память подбрасывала новые и новые эпизоды — вот она прогуливается рядом с ним с кошкой на шее, в сопровождении импозантного господина. Вот она заговаривает рапиру эльзасской ковки, стоя босиком на осколках позолоты и драгоценных камней. Вот какой-то гнусный мерзавец режет и вспарывает ей лицо, а он сам не может и двинуться и способен только гнусавить сдавленные проклятия. Вот вдруг этот окровавленный кинжал исчезает из руки мучителя. А затем снова потолок и взгляд Прошки, поднесшего к его губам отвар.

А вот она…

Василий попытался сфокусировать взгляд.

Теперь над его постелью стоял не Прошка, а какая-то чуть седая монашка, смутно напоминавшая призрачную диву из видений.

— Возьму на себя помощь вам одеться, — донесся до него голос.

Он попытался что-то сказать, но закашлялся.

— Я множество раз помогала в походном лазарете. Меня не смутит сей труд, — спокойно заявила она, — графиня Василиса Сергеевна Вереничина к вашим услугам.

Спустя несколько минут, и правда, удалось кое-как одеться. Во всем теле ощущалась удивительная невозможная смесь слабости и легкости. Как будто сам мир сжалился над его слабостью и уменьшил тяжесть всего и вся.

Только тогда Василий смог приглядеться к окружению. Темная пещера, где он очнулся, оказалась крайне диковинной — облицованной то ли мрамором, то ли металлом. А ложе, где он очнулся, напоминало больше слюдяной саркофаг. В пещере имелись и иные вещи и мебель, но все они были затянуты простынями. Источником освещения служила лампада — стакан, заполненный маслом, с плашкой и фитилем.

— Вас что-то смущает? — спросила монашка, видимо, заметив его бегающий взгляд.

— Вы не возражаете, если я посмотрю… — он притронулся к одной из простыней, — не помню, как здесь оказался. Хочется освежить память.

— Простите, но возражаю, — остановила монашка, — эти завеси и самодельную лампаду мы спешно соорудили исключительно для вашего блага и душевного комфорта. Прошу не трогать их.

— А… — он хотел было возразить, но не стал, — тогда не скажете ли мне, где я нахожусь?

— В медицинском отсеке… ныне гражданского корабля. Я бы хотела попросить вас присоединиться к нашему застолью по случаю вашего пробуждения. Моя дочь, Арина Ильинична переживала за вас, поэтому вы бы очень меня обязали, если бы посетили ее. Надеюсь, вы всё еще помните ее.

— Арина Ильинична? — медленно проговорил он имя дивы, — так она мне не привиделась? Буду очень рад.

Он механически расплылся в светской улыбке, хотя поверить было сложно. Скорее всего, болезненное воображение немного изменило образ монашки, почему-то представившейся графиней. Либо вообще всё это было предсмертной игрой ума.

Здешние казематы не выглядели приветливо — стены, отливавшие металлом в полутьме, выглядели слишком монументально. Кораблем это место однозначно не было. Да и никаких лишних запахов не витало в воздухе — видать эта темница стояла полностью замурованной не меньше столетия, раз не было ни намека на смрад разложения и копоть факелов.

Всё выглядело как-то неправильно и жутковато, притом крайне монументально и качественно. Но все же Василий проследовал за незнакомкой.

Вместо подъема на поверхность, после довольно широких и чистых темных коридоров показался просторный зал с небольшим, не богато накрытым столом. За ним уже сидели двое — безусый юнец и… дива собственной персоной. Завидев его, они встали и поприветствовали.

В качестве освещения здесь на столе тоже имелась самодельная лампадка из заполненного маслом фужера с фитилем. Видно было неважно, да и в глазах всё еще плыло после долгого сна. Но всё-таки он смог разглядеть, что того чудовищного шрама на ее лице не было и в помине. То происшествие, видно, было просто болезненным бредом.

Значило ли это, что дива была не той, за которую себя выдавала? Она представлялась дочерью обедневшей уездной фамилии.

Наконец-то послышались запахи, а конкретно — запах трапезы. Пахло сладким и свежими цитрусами. Видимо, от напитков.

— Благодарю вас за попытку спасения моей сестры, — представившись, серьезно сказал юнец, — вы… это, мой должник, Василий Иванович. Могу я что-либо для вас сделать?

— Проводите меня наружу? — спросил он. Нереальность убранства этих катакомб слегка пугала.

— Пока вам лучше повременить с этим, Василий Иванович, — ответила вместо него монашка и поднесла ему запотевший стакан с каким-то напитком.

Вежливо приняв его, он пригубил подозрительное зелье. Во рту разлилось свежайшая смесь как вкусов каких-то заморских фруктов.

Он сел за стол и поставил стакан.

— В-вы меня помните? — тихо спросила Арина.

— Не уверен, — честно признался он, — но я рад, что то, что сотворили с вашим лицом, оказалось лишь плодом моих ночных кошмаров.

— Вы про шрам? — она провела рукой по щеке именно в том месте, — он теперь излечен, как, сердечно надеюсь, излечены и ваши недуги… Хотя с вашей болезнью, окончательный вердикт будет…

— …через сто двадцать часов где-то, — помог ей братец, — но прогноз неплохой.

— Простите, что сразу спрашиваю об этом, но сохранились ли у вас воспоминания о том, что было после того, как вы пришли меня вызволять? — потупившись, спросила Арина, — от этого зависит многое из того, что мне следует и не следует раскрывать вам, Василий Иванович.

Повисло молчание.

Так значит, дива просто играла честную провинциалку, а на самом деле изначально была подослана кем-то, чтобы окончательно растоптать его репутацию и бесповоротно поставить крест на его будущем наследии? Невозможно. Если хоть часть из воспоминаний не были бредовыми фантазиями, она — самый необычный бриллиант… Который, хоть и с неохотой, приняли взыскательные столичные эстеты. К тому же, непостижимое металлическое колье из воспоминаний сейчас снова было на ней.

Кто бы стал плести настолько дорогую и экстравагантную интригу?

Да и, к тому же, в данный момент Василий Иванович сам себя ощущал вполне сносно, по сравнению с тем, что было раньше.

Молчание продолжалось.

Из тени мяукнула кошка. Он пригляделся.

— Воротниковая… — проговорил он.

— Рада, что вы помните нашу первую встречу. Но молю вас, ответьте на вопрос.

— Вынужден вас огорчить, я пока не помню — что было взаправду, а что — плод моего помраченного болезнью воображения.

Арина подняла глаза на него и вымученно улыбнулась:

— Судьба, видимо, у меня такая — всю жизнь страшные болезни меня окружают, где бы ни оказалась. … Но не будем об этом. Вижу, вы совсем не голодны. У меня тоже после лечения, — она снова провела рукой по ровной щеке, — аппетита не было. Желаете, я провожу вас в свободную каюту?

Она поднялась с места и сделала шаг ближе. Он заметил возле манжета и плеча ее платья блеск какого-то обтягивающего металлического доспеха, надетого подниз.

— Благодарю, но я все-таки хотел бы настаивать на том, чтобы мне позволили подышать воздухом снаружи, — попросил Василий Иванович. Ему было стыдно за непойми откуда взявшийся страх, но в этом месте без единого окна, отчего-то с каждой минутой становилось тяжелее дышать.

— Постой, Аринушка, я провожу, — поднялась со стула монашка, — пойдемте в каюту.

Она подплыла к нему и аккуратным жестом предложила следовать за ней.

Василий Иванович кивнул. Устраивать здесь и сейчас скандальные сцены было бы ошибкой. Охраны в катакомбах не было заметно и в помине. Но ни особых сил, ни желания проверять, как именно попытается утихомирить его это странное семейство, не было.

К тому же, не казалась эта немолодая монашка, представившаяся графиней, особой, способной причинить вред.

— Можете занять эту каюту, — поднесла она лампаду к проходу, похожему на дверной.

Монашка шагнула внутрь помещения и поманила следом. Он даже не заметил, как и почему успела сдивнуться вбок дверь.

— Прищурьте глаза, сейчас я включу специальный свет, — попросила она, — кажется у вас имеется клаустрофобия, сиречь неконтролируемая боязнь закрытых пространств. Не хотела говорить это при детках, потому как из того, что Аринушка мне о вас рассказывала, я сделала вывод, что вы крайне болезненно относитесь к демонстрации ваших слабостей. Итак…

Комната озарилась приятным вечерним светом. Давящие массивные и несокрушимые своды потолка, как по волшебству, превратились во что-то невесомое.

Василий Иванович невольно открыл рот.

— Вот постель. Там дальше — ванная комната. К сожалению… оборудована только ярким электрическим светом. Отдохните здесь, придите в себя, подремлите, Василий Иванович. Если у вас случится какая-то неотложная надобность — стучитесь ко мне. Сегодня я займу каюту по соседству слева по коридору.

— Кх… Василиса Сергеевна, — взял он себя в руки, — что это за место?

— Скажем так — это покинутый корабль мецената Никиты, куда, ради вашего исцеления, попросила привезти вас моя доченька. О большем пока не спрашивайте. Одно могу сказать точно — заговора против вас здесь не плетется.

Голос монашки убаюкивал, несмотря на общую дикость ситуации. Волшебные невидимые лампы, озаряющие аскетичное, но холеное до невозможности убранство “каюты” и создававшие иллюзию простора. Почти исчезнувший вес собственного тела, позволявший без труда ходить даже с имевшейся страшной усталостью.

Монашка успела откланяться, а он перебирал в голове все нереальное, но лицезримое.

Прошка… надо было спросить, что сталось с этим грубияном и дураком, оставшимся с ним до конца в том домишке близ столицы? И… правда ли то, что говорил этот дурак — что дива вновь отдалась похитителям, только бы за ними не пришли?

Обдумывая все, он лег на аскетично выглядевшую, но крайне мягкую и удобную постель. А, спустя где-то час путанных раздумий, не заметил, как уснул.

Утром никто не разбудил (и не было полной уверенности, что настало утро).

Напившись воды из кувшина, неизвестно откуда взявшегося на тумбочке возле кровати, он посетил ванную комнату, где приобрел только новый шок.

Новую одежду, лежавшую на кресле, он проигнорировал, так как технические сооружения ванной заставили его по иному взглянуть на собственное положение.

Во-первых, весь их вид, выверенность конструкций и механизмы, заставляющие их работать почти без воздействия — подобные диковины, возможно, и существовали в личных покоях у каких-то сумасбродов где-то в европе или в Альбионе, но уж точно не в подземельях для “гостей”. Василий был свидетелем гальванического эксперимента по получению света в лейпцигской академии наук. О том, чтобы подобные эксперименты тайно проводились каким-то анонимом на родине, не было даже слухов. Василий также не был осведомлен о том, что где-то некто сооружал подобные казематы… Это могло означать, что никакие “гости” попросту не выходят отсюда. Поэтому не хотелось подыгрывать анониму и надевать предложенную одежду, которая могла быть чем-то ритуальным или клятвенным.

Но ладно бы это.

Во-вторых, были, собственно, сии казематы. Понаблюдав за движениями льющейся и стекающей воды, Василий Иванович совершенно недвусмысленно отметил, что странная легкость собственного тела (которое еле двигалось, но все же позволяло ходить), имелась и у здешней воды. Чистейшей воды.

В-третьих, он больше практически не чувствовал симптомов болезни, кроме общей усталости.

Единственный рациональный вывод был таков — кто-то из этого странного семейства каким-то образом подмешал ему затуманивающий рассудок порошок, притутивший недуг и исказивший зрительный и чувственный опыт. Либо сделал это сам таинственный аноним. Василий Иванович неважно помнил штудии по общей физике и баллистике, но точно знал, мера ускорения падения для любого объекта, может измениться разве что где-то поблизости к центру Земли. Сотнекратно глубже любой, даже английской, шахты.

Нужны были ответы. Он подошел к двери своей “каюты”. Опасливо коснулся пальцами необычной ручки и попытался сдвинуть. Дверь без сопротивления, как будто сама собой, прошелестела, спрятавшись в стену.

В глаза снова ударил противоестественный яркий ровный свет, наполнявший теперь и коридор. Свет явно неестественной природы — здесь тоже не чувствовалось ни капли гари. На аскетичных стенах не было заметно ни одного языческого или даже обычного масонского символа, ни пятнышка. Лишь ломанные, но геометрически-верные швы.

Втайне он даже был рад увиденному и тому, что всеми силами гнал от себя мысли о нечистой природе дивы — ведьмы не держат в своих подземных схронах ватерклозеты и не питают светильники гальванической силой.

В до одури светлых коридорах перемещаться было непривычно — вчера Василий пытался запомнить расположение переходов по теням и бликам лампады. Сейчас (хоть это и было несколько неприлично перед хозяйкой), он хотел собственными глазами увидеть место, где очнулся, чтобы лучше понимать собственное положение. А то и разыскать лестницу наверх.

Однако вскоре услышал далекие голоса всех троих за чередой открытых дверей. Они доносились из того же зала, где он встретил их вчера.

Стараясь не издать ни единого звука, он подкрался ближе и прислушался:

— …знаю, что он сейчас мог это услышать, — продолжала что-то монашка, — он получил достаточную порцию вместе с седативью от клаустрофобии, так что всё должно быть ладно.

— Маменька, — недовольно протянул юноша, — так все узнают, и нам житья не будет!

— Ты как Арину слушал? Единицы с линкора, ежели пойдут прямиком против нас и посчитают, что нам с того будет убыток, первыми же всему миру о никитином флоте растрезвонят. Так, доченька? — спросила монашка.

— Я так считаю… — подтвердила она.

О чем шла речь было неясно. Но вряд ли о чем-то хорошем.

Но к этому он уже почти привык:

Если говорить на чистоту, его собственная жизнь стала негласной выгребной ямой для всех еще не преданных огласке скандалов, грозящих запятнать великокняжеский род. Раз судьба отрезала путь к тому, чтобы стать наследником, то унести все пересуды с собой в неизбежную скорую могилу, спасая честь родни — достойное решение. Он собственнолично выразил согласие с этим решением на тайном совете рода.

Помешало только тщеславие. Желание оставить добрую память о себе. Хотя бы в том, что он стал одним из первых, кто заметил талант дивы — загадочного юного создания откуда-то из глуши. Но совсем не так он представлял себе загадку Арины. Не как совладычицу сих неимоверных катакомб. Тайный флот Никиты, о котором упоминал голос монашки тоже не сулил ничего хорошего.

Но (хоть сегодня не было ни обмороков, ни привычных симптомов) вряд ли всё происходило взаправду. Предсмертная игра воображения началась уже давно — кошка, совершавшая целительные инжекции, проходимец Прошка, что отчего-то продолжал до последнего молиться за него. Хотя такому на роду писано стать разбойником, коль отрочество переживет.

Сделав над собой усилие, Василий Иванович прошел дальше, вошел в зал и кивнул собравшемуся в зале семейству.

Все трое встали и по очереди попреветствовали. Дива (это все-таки была именно та дива из недавних снов), собственной персоной, сияющая в ярком искусственном свете. Ее мать и совсем уж юный брат. Про них она рассказывала.

Неужели все это не было предсмертным бредом? Что-то из воспоминаний определенно было именно бредом — например чайная церемония, с помощью которой Арина пожелала вытащить из Прошки какие-то сведения и изменить природу его лояльности. Прошка тогда еще наговорил ей каких-то злых и нелепых гадостей, от которых и умудренная годами графиня бы разрыдалась…

— Как и обещала, вы почти излечились, — сделала нервное подобие реверанса Арина, — но пока вам еще рано напрягаться… полагаю…

А ведь и правда, прислушавшись к себе, Василий почувствовал, как будто в его теле зияли десятки тысяч не полностью исцеленных, но всё же залеченных ран от хирургических инструментов. Всего его переполняла слабость и немощь, но никаких иных следов недуга он в данный момент не ощущал.

— Думаю, вам, Василий Иванович, лучше пока воздержаться от продолжительных прогулок, — встряла монашка, — не будете ли любезны составить мне пару в партии в го? Это, доложу вам, прелюбопытнейшая ига с простейшими правилами.

Присесть, и правда, хотелось, несмотря на то, что собственное тело стало в этих катакомбах практически невесомым:

— Василиса Сергеевна, если не ошибаюсь?

— Ой, простите мне мои манеры. Вереничина Василиса Сергеевна, к вашим услугам, — невероятно плавным движением склонилась монашка.

— У меня были прекрасные учителя, повествовавшие о тактиках всех правителей прошлого, начиная от Хамурапи и Саргона, заканчивая всеми приспешниками Бонапарта. Игре в го я также обучен. Буду рад сыграть партию, — чуть холоднее, чем хотел, ответил он и присел на диванчик.

Игру в го учитель-саксонец демонстрировал ему исключительно чтобы показать разницу цивилизаций “китайских царств и прочих татаро монгольских орд” и высоту индоевропейской стратегической мысли. Действительно, на доске го камни не отличались друг от друга, не имели разделения на рода войск, как будто и правда были всего лишь серой крестьянской или кочевой массой, кою погнали на поле брани. В отличие от шахматного разнообразия пешек, рыцарей, тур и епископов, там царило только недостижимое на Руси дисциплинированное сплочение простого люда.

Тогда Василий отметил про себя один важный момент — Золотая Орда, однажды сумевшая покорить отчизну, играла, скорее, в го, не обладая ни турами-ладьями, ни епископами-архимандритами. Так что заносчивость с игроком в го была неправильной стратегией.

Он украдкой окинул Василису взглядом.

Впрочем, игра с немолодой почти незнакомой женщиной дворянского происхождения — это действо особое. В ней не может быть простого мужского удовольствия от состязания.

Неудобные разговоры на время стихли, пока на столике в этом пустом зале не появилась разлинованная доска и две горки камушков, которые принес Митя, о чем-то посовещавшийся на ухо со своей матушкой.

Василий подметил еще несколько деталей: либо это было очередной причудой, либо нечто еще, но доска и камни были самодельными — просто крупицы какого светлого и темного металла. Вторая деталь состояла в том, что все трое носили под одеждой подобие тонких металлических доспехов. Кажется, крайне тяжелых — шаги Мити, сбегавшего за игровыми принадлежностями, звучали весомо.

Первые ходы были сделаны.

Монашка задумалась над партией или чем-то еще.

— Василий, вы не нагуляли аппетит? — вдруг спросила Арина.

— Был бы благодарен, если бы вы приказали подать завтрак, — дежурно улыбнулся он, забыв про то, что уже очень давно не брит и вряд ли его обычная улыбка выглядела нормально.

— Я приготовлю и принесу… — отчего-то смутилась она.

— А я пойду еще покопаюсь, можно, маменька? — с озорным видом спросил Митя.

Монашка неодобрительно вздохнула и отпустила его. Затем погладила кошку, вспрыгнувшую к ней на колени — единственную оставшуюся свидетельницу их игры.

— Ваш ход, — напомнил Василий.

Она задумчиво кивнула.

— Могу я пока задать вопрос…? — добавил он, исподволь оглядевшись, — где мы?

— По ряду причин мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Не могли бы вы сперва ответить мне? — переспросила она.

— Если осведомлен…

— Доченька моя желает использовать ваши знания придворной и столичной жизни для расследования одного незаконного происшествия, коснувшегося нашего рода и судьбы Никиты Терентьевича. Как вы думаете, вы смогли бы помочь? Как видите, я проигрываю, — она положила белый камень на доску.

Явного проигрыша он пока не видел, но, кажется, игра оборачивалась в его пользу.

— Вынужден вас расстроить, Василиса Сергеевна. Но мне недолго осталось на этом свете, — вздохнул он, — к тому же, у меня не так много свободных средств…

— Вы практически здоровы, — не согласилась монашка, — простите, но даже по вашему запаху я это чувствую. Осталось лишь окончательно подтвердить сей факт и запустить общую регенерацию тела. Что же до средств, мой драгоценный наследник Митенька что-то увлекся в последнее время горным делом. Полпуда чистого золота иль серебра он запросто найдет на полезные совершения.

— Чьи же секреты вы надеетесь от меня получить? — напрягся он, кладя черный камень. Сказкам об излечении он не поверил. Как и про золотые горы. С таким невероятным подарком можно было купить расположение на самом верху, а не обращаться к опальному бывшему наследнику, уже списанному со всех счетов.

— Меня интересует некто, зовущий себя Мэтром. Вернее, то, что стоит за ним. Сколько ни размышляла, никак не пойму… — скорбно проговорила монашка, — доченька моя отчего-то уверена, что вы сможете помочь.

Имя резануло Васю — значит, ему предложили расквитаться с похитителем дивы и тем, кто поднял руку и на него самого. На это он был готов. Главное теперь — не демонстрировать рвение явно.

Глава 15.

Спустя двое суток. Каюта.

Странный писчий инструмент скользил по странице блокнота — Василий заполнял свой дорожный дневник. Это занятие наделяло узнанное и прочувствованное хоть каким-то подобием чего-то реального. Василий все еще ощущал себя, как в тумане, хотя голова работала без проблем и в ней продолжала ютиться надежда на то, что всё увиденное найдет-таки рациональные объяснения. Какие-то логически непротиворечивые факты уже складывались воедино:

Например, то, что не только Арина, а все трое из этого странного семейства имели какие-то врожденные особенности лицедейства и приспособления — с момента их встречи Арина не просто впитывала и повторяла манеры общения столичной публики, дабы не выделяться — но ровно с тем же успехом она (и ее родственники) сжились с механическими недрами этого “корабля”. Так что теперь ему, как стороннему наблюдателю время от времени казалось, что Вереничины будто бы родились здесь. Немудрено, что Никита (истинный владелец сих катакомб) выбрал для своих дел именно таких людей. А сам Василий до сих пор иногда крестился, когда включался яркий свет и вода в ванной, хотя принципиально не верил ни во что сверхъестественное.

После предметных разговоров с дивой стало уже немудрено и то, что в трудный час Арина сделала ставку на его сомнительную кандидатуру, а не бросила деньги прямиком на взятки влиятельным сановникам. Дело предстояло крайней степени деликатности. Даже удивительно было видеть подобную зрелость той, что являлась, по сути, молоденькой провинциальной девочкой. А ведь мерзавцы не просто ранили ей лицо, но и пытались окончательно угробить ее и без того не дородную красу, а то и вовсе сжить со свету каторжным трудом. Но она не задумала отмщение. Она взялась распутать клубок тайн вокруг Мэтра и добраться до истины. А кто мог в этом помочь? Бесследно пропавший не-наследник великого князя. Сиречь, Василий. Искать нужные связи в столице, опираясь на того, кого все считают мертвым.

Но как до сей истины добираться?

При таких-то “вводных”, как называла это графиня.

По началу, за неспешными разговорами во время завтраков, обедов и ужинов, ему множество раз хотелось швырнуть столовые приборы и потребовать, чтобы его перестали разыгрывать — слишком нелепо звучали их рассуждения промеж себя. Но Василиса Сергеевна предупредила его о том, что услышанное лучше держать в тайне. Не походило подобное на розыгрыш. Как и, к примеру, вкуснейшая охлажденная игристая цитрусовая вода из металлического контейнера. Даже налить ее в стакан было настоящим приключением — она, как и всё вокруг (как и сам Василий), отчего-то была здесь в несколько раз легче обычного. Крупные шарики капель медленно падали вниз, иногда сцепляясь друг с другом. (Вереничены объясняли это тем, что “корабль” покоится на Луне, где силы притяжения меньше земных.) К этому феномену, в принципе, подходило объяснение Исаака Ньютона, открывшего законы тяготения. Выходило, что сии катакомбы действительно могут находиться на Луне. Этот факт Василий пока убрал подальше, так как в возможности проверить ему решительно отказали.

Ладно Луна — ее он хотя бы многократно видел со стороны и был достаточно образован, чтобы понимать то, что такое “сила притяжения”. Но вот всё остальное уже не выдерживало никакого рационального объяснения.

Из того, что рассказали Вереничины, выходило, что в Настоящее прибыли, как минимум, двое владык из Будущего. От дальнейших рассуждений и попыток рационализировать всё, накатывал туман.

Якобы, дело было так: встретившись, обе силы затаились в глубинах Солнечной Системы. Поверить в конкретно этот факт было не так уж сложно (мало ли что где таится). Но в то, что практически каждое судно их небесных флотов было оснащено защитными механизмами, кои не желательно включать близ Земли, ежели хочется, чтобы на планете осталась хоть какая-то жизнь. И ладно бы одно это…

Излив свои чувства дневнику, Василий отложил удобное подобие пера и похлопал себя по напрочь заросшим щекам.

Главное было ясно — по итогу бесед, Арина “наняла” его для того, чтобы он помог вычислить то, как именно земные туземцы подчинили себе так называемых “единиц” противника и отчего туземцы занялись такими мелочами, как разграбление наследства Арининого внучатого дядюшки (слово “туземцы” она не употребляла, но смириться с эпитетом “землянин” было еще сложнее). Девушка смотрела на него с интересом и надеждой. Удивительно, но она искренне смотрела на него, как на друга, tout comme sur друга детства или хорошего знакомого. Смешно. Василий никогда не думал про себя, что когда-то окажется в роли несмышленого аборигена, которому господа колонисты позволили взойти на борт их “корабля”. Он до сих пор не мог поверить, что находится в небесном корабле, а не, скажем, в подземельях, скажем, настолько пронизанных горным магнетизмом, что сила тяжести здесь не такова, как на поверхности.

Более того, господа колонисты даже не понимали того, что они — колонисты.

— А… — вздрогнул он, осознав и загоревшись этой мыслью, — а это ведь так и есть. Надо бы прояснить…

Спрятав дневник за панель хранилища мелких предметов (как здесь было принято), он отпер дверь и выскочил из своей каюты. Помотав головой влево-вправо, он почти побрел на нежный запах того, что Вереничины называли “смузи”. Спутать было сложно — лишних запахов в недрах корабля практически не было, а вся троица колонистов так тщательно блюла собственную чистоту, что будто бы сами родились из стальных и костяных недр этого сооружения.

Добравшись до помещения, где обычно проходили полдники, Василий нашел лишь мать семейства, по обыкновению расслабленно сидевшую в почти монашеском платье в кошмарно неудобной позе индийской циркачки перед выключенным устройством, которое здесь называли “волшебным фонарем”.

— Простите, что потревожил вашу медитацию, — обозначил он свое присутствие.

— Я уже говорила вам, Василий Иванович, медитацию нельзя закончить невовремя. С чем вы пришли?

Он невольно поморщился от поучения, но не стал возражать:

— У меня появилась мысль. Но сперва хочу узнать от вас следующее. Ваш… благодетель, или вы… имели ли планы колонизовать нашу планету… сиречь, Землю?

— Я и все люди, кого я знаю, родились на Земле. Не понимаю сути вашего вопроса. Как можно колонизировать свою родину?

Похоже, ответ был искренним. Хотя, сложив в уме воедино весь опыт общения с этим семейством, Василий был бы уже не удивлен узнать, что Вереничины ведут свой род с Марса, а то и из иных обитаемых плоскостей бытия.

— Прошу прощения, если оскорблю, — продолжил он, — но вы сейчас честны со мной? Вы и вправду не желаете использовать имеющиеся у вас орудия для достижения мирового господства? Вы желаете держать их в тайне?

— Наказ держать в тайне пришел от Стан… от Никиты лишь недавно, когда было подтверждено наличие потенциального противника. Ранее просьб скрывать все эти диковинные механизмы не было, лишь намеки, — задумчиво ответила “монашка”, — но я бы попросила вас, по возвращении домой, не афишировать ничего из увиденного.

— Конечно же. Тогда поправьте, если я неверно истолковал то, что вы мне изволили разъяснить… — продолжил он, напряженно подбирая слова, — Никита Терентьевич замыслил передать вам свое наследство, в коем и его небесная флотилия и иные чудесные агрегаты являются лишь довеском ради удобства? И, стало быть, выяснилось, что, помимо Никиты, нашу планету посетил и иной флот. Я правильно излагаю?

— Я не всеведуща, — плавно повела плечом монашка, — но, в целом, считаю, что вы верно излагаете.

— Полагаю, что вы утаили от меня описание военной мощи судов подчиненных Никите, как продолжаете утаивать существование здешних слуг, заботящихся о свежайшем пропитании, — он красноречиво покосился на аскетичный, но идеально ровный стакан с фруктовым напитком. И решил тут же добавить еще один вопрос, дабы проверить, какая тема наименее удобна для графини:

— Также, полагаю, вы подмешали мне некие снадобья из-за чего я почти потерял склонность к нервному напряжению и удивлению?

— Не совсем я. Насколько мне известно, мой дорогой сынок, и правда, добавил вам целевые нейроингибиторы сугубо для сохранения вашего рассудка, — ничуть не смутившись, отозвалась она, — но вот о военной мощи, подвластной Никите, никто из нас так и не был осведомлен в полной мере. К слову, не пытайтесь уличить меня во лжи — слуг на этом корабле, в сущности, нет. Митенька побоялся приводить их в чувства, дабы они не пали жертвами болезни.

Слово “нейроингибиторы” Василию не понравилось. И насчет того, что у него не случилась душевная болезнь, он не был полностью уверен. Он коротко смерил ее взглядом. Графиня позволила юнцу, которого, за молодостью лет, не взяли бы ни в одну медицинскую академию, тайно подмешать гостю некое неизвестное средство с заумным названием.

— Не хмурьтесь, Василий Иванович, — продолжила монашка с легкой мечтательностю, — я провела первые сутки у вашего лечебного ложа, ежечасно проверяя показатели.

— Б-благодарю, — смутился он от ее спокойной экспрессии. Графиня вдруг окончательно превратилась в его глазах в почти святую монашку из какого-то тайного ордена, — я…

— Не стоит, — улыбнулась она, — признаться, я даже всплакнула от счастья. Столько ночей я караулила у постелей спящих раненых. И могла лишь молиться, чтобы они шли на поправку. А здесь, наконец-таки, хоть каждую минуту их тереби, механизмы сообщали мне всё во всех подробностях… да и трудились за меня.

Василий кашлянул.

— Что ж… я все равно благодарен, — проговорил он и постарался сменить тему, — теперь к тому, зачем я вас потревожил, Василиса Сергеевна. У меня есть гипотеза о том, чего и почему может добиваться Мэтр. Учителя отмечали мои стратегические таланты, поэтому думаю, что это не праздное измышление. Но все же, хотелось бы высказать ее и перед вашими детьми — они личности незаурядные и могут помочь найти противоречия с известными им фактами, буде таковые имеются.

Дело было не только в этом — в будущей дискуссии он все-таки хотел разглядеть “запретные темы”, которые семейство колонистов договорилось скрывать от него.

— К сожалению, в данную минуту это невозможно, — покачала головой монашка, — сейчас деточки мои тешатся натур-философским экспериментом в ремонтном отсеке. Попросили часок-другой не беспокоить. Но, Василий Иванович, уважьте уж любопытство… поведайте о своих догадках. Мне, на старости лет, пересудами и гипотезами только и тешиться. Простите уж мою слабость.

Василию захотелось раскурить трубку, хотя он отказался от этого пристрастия более года назад, ибо содержимое желудка упрямо лезло наружу от смеси табачного дыма с целебными микстурами.

Монашка не лгала — даже здесь — в стальных катакомбах она взаправду каким-то непостижимым способом свила скучноватое уютное гнездышко с проклевывающимися огородиками в бронированных отсеках. Она расслабленно сидела в идеально ровной позе какого-то брахмана, от одного взгляда на которую сводило мышцы, но говорила искренне — она действительно скучала без всяких пересуд, хоть и не тяготилась этим. Кажется, ей не хватало их, как одного из последних кирпичиков для построения действительно уютного домашнего местечка.

— Хорошо… так вот… — он покачал головой.

* * *

Натурфилософский эксперимент.

Арине категорически не нравился. Она сжимала выданное Митей заряженное и прицеленное ружье, и не знала куда деть саму себя.

— Ну же, давай! — недовольно потребовал он, взобравшись в полностью открытую кабину шахтерского скафандра.

Клешня взялась за шлем приволоченного сюда со склада консервированного юнита автономной охраны и подняла его громоздкое тело в воздух.

Арина дрожащими руками подняла ружье. Работающий без всякой скрытности, прицел ружья расцветил болтающееся в клешне тело и сам скафандр Мити красными предупреждениями о безопасности и потенциальных зонах поражения. Умом Арина понимала, что “взять на мушку” являлось правильной мерой предосторожности. Арина это понимала, но никак не могла смириться. У обычной железной охраны не было даже полноценных симулированных личностей, как у единиц. Но застрелить нечто вроде ни в чем неповинного верного пса — это было бы ужасно. Это не курицу или свинью порубить, которые для того и предназначены! Но такого требовал эксперимент:

Ведь найденный на Земле выведенный из строя охранник, скорее всего, пытался противодействовать заражению, либо действовал под действием вируса. О заражении обмолвился и Фердинанд. Потому включить охранника той же модели здесь (в стерилизованном и задраенном помещении) чтобы на нем и проверить, не привезли ли они вирус с Земли и не был ли он тоже заражен — было самой животрепещущей необходимостью.

И, конечно же, если заражение начнет как-то проявляться в охраннике, либо перекинется в махину шахтерского скафандра, эту беду нужно было купировать максимально быстро и беспощадно. Арина понимала это, но руки дрожали. С минуту на минуту она могла сделать шаг к тому, чтобы стать убийцей.

Скомканно пробормотав молитву, она сжала почти невесомое, в здешней гравитации, ружье и согласно моргнула на пристальный взгляд Мити. Тот кивнул и напряженно скривился, даже чуть высунул язык.

Кожух “предплечья” руки скафандра раскрылся и из него полезло несколько жгутов, слепо тыкаясь в жертву эксперимента.

Спустя несколько секунд, парочка из них сумела-таки подключиться.

— Унидаде лемж зеро синко сейс партида де эмерженсиа, — явственно оповестил железный, включившись и чуть дернувшись. Ружье пискнуло и расцветка узоров прицела на его теле изменилось, а тот продолжал:

— Язык изменен для коммуникации с дружественными нелегальными специментами. Запрашиваю брифинг в связи с наблюдаемой экстренностью ситуации. Вы понимаете суть запроса?

— Ам… в ц-целом, — кивнула Арина.

— Сперва срочно противовирусную проверку себе запускай, Лямж ноль пятьдесят шесть, — напряженно потребовал Митя.

— Есть. Диагностика запущена, — согласился он, — каковы причины ваших опасений о заражении, госпожа и господин нелегалы?

— Меня зови Арина или Арина Ильинична, — попросила она.

Матовое непрозрачное забрало шлема юнита поднялось, показав бесстрастное человеческое лицо:

— Рад знакомству. Имя и внешность нелегала удалена из памяти в связи с опасностью компрометации. Представляться не нужно. Запрашиваю брифинг.

Сбиваясь, Арина рассказала о встрече с Фердинандом и находке сломанного собрата Лямбды. Затем и Митя поделился описанием того, что смог прочесть в черном ящике павшего.

— Диагностика окончена, — прервал его железный, — отклонений и вмешательств не выявлено. Единственное вмешательство — мой форсированный запуск вашими стараниями, господин нелегал. Рекомендую не верить ни моим устным заявлениям, ни заявлениям иных законсервированных юнитов автономной охраны. Так как, судя по вашим словам, некоторые из них могли быть заражены неизвестным ранее способом. Рекомендую вам провести мое устранение. Причины таковы — в отличие от юнитов охраны, спущенных на Землю, черные ящики подразделения лямбда хранятся в квантовом зеркальном корабельном хранилище. Мое уничтожение автоматически откроет квантовую копию моего черного ящика на Станции и позволит ее интеллекту проанализировать ситуацию. Мои ресурсы недостаточны для выработки оптимальной стратегии в текущем положении.

— Ясно… — протянул Митя и посмотрел на сестру, — значит… жми на курок.

Руки Арины сковала нервная судорога. Несколько секунд она внутренне металась и даже почти согласилась с доводами. Все-таки сам этот железный был не против получить заряд из ружья. К тому же, это бы его не убило — в недрах Станции просто бы произвели ему тело на замену, вселив в него старое подобие души, оказывается сохранившееся в неком корабельном квантовом хранилище. Или нет?

Но она не могла. В ружье в её руках содержалась настоящая смертоносная мощь. Как еще назвать то, что сможет изничтожить чудовищно крепкое, почти живое создание?

Каким-то странным образом этому противились и заученные движения рапиры, стараниями Никиты отпечатавшиеся в ее ладонях. Все выпады и серии движений и стоек, какие она практиковала на их дружеских поединках, почти ни разу даже не царапнули Никиту. Они, хоть и выглядели смертоносно, но были всего лишь дружеской игрой. А сейчас требовалось сознательно, нажать на курок во сто крат более сильного орудие, глядя на ни в чем не повинную дружественную человекоподобную машину.

— Н-нет… — проговорила Арина, схватившись за пришедшую на ум отговорку, — а вдруг ты уже поражен машинной болезнью и в тайне желаешь таким манером передать ее на Станцию? Через свой черный ящик, который сразу на Станции откроется.

— Рациональное замечание, — согласился железный, — вы совершенно правы. Предварительный анализ не позволяет мне исключать того, что на борту в данный момент тайно ведут деятельность зараженные автономные юниты. Задрайте секцию управляющего кластера этого корабля и отдайте мне распоряжение на прочесывание жилых, грузовых и оборонительной секций. Я обезврежу всех автономных агентов, если таковые найдутся.

— Ну я и так кластер перво-наперво изолировал от греха, — немного недовольно отозвался Митя и разжал клешню, — если честно, я-то и с мозгами обычного линейного скаута пока не очень… К всамделишнему корабельному кластеру побаиваюсь подступаться, даб не изувечить по незнанию. … Ладно, юнит. Даю добро, прочеши тут всё.

— А! Постой… — спохватилась Арина, — мы с собой в дорогу кошку мою сюда взяли, смотри ее-то не пришиби!

— Ваша кошка с момента создания обозначена в качестве гражданского автономного объекта, требующего максимального содействия, не извольте беспокоиться, — ответил железный и закрыл забрало, — приступаю к операции. Полученного мной заряда хватит от одного до шести часов. Собственная генерация и внешняя подзарядка блокирована в целях пресечения распространения возможной вирусной угрозы. Если я не отключусь и не передам отчет на временном отрезке более шести часов, считайте это фактическим подтверждением угрозы.

Он постоял на месте, переминаясь и передвигая детали своего доспеха, а затем прямо-таки растворился в воздухе.

— Бедааа, — протянул Митя, — ох беда бедовая… что скажешь?

— Надеюсь, кошку не тронет, — Арина выключила ружье и брезгливо поставила его, прислонив к стене. Кожа ладоней казалась запачканной чем-то ядовитым. Ружье, которое она давеча забрала у павшего, не произвело такого эффекта. Видимо, потому что оно было чем-то вроде материального продолжения его честной миссии. Да и было раза в два меньшим по габаритам. От этого же новехонького, чистого, полностью заряженного и исправного оружия было ощущение того, что она подержалась за рычаг гильотины, на которой лежал ни в чем не повинный щеночек.

Холодный болезненный пот выступил на ее спине.

В голове промелькнула странная мысль никак не связанная с произошедшим. Арина считала, что, в целом, понимает французских мыслителей-гуманистов. И то, что гильотинирование куда лучше многих иных видов казни, а также то, что часть дореволюционной французской знати и многие зарвавшиеся революционеры действительно заслуживали кары за собственную бесчеловечность. Но самой прикоснуться к похожему орудию казни оказалось выше ее сил. При всем этом до нее только сейчас дошло, что орудие существовало независимо от ее собственных чувств, стремлений и идеалов. Перспектива того, что кто-то чуждый ей коснется рукояти пугала не меньше.

Это было нечто вроде развратных мыслей, которые только постучались в ее сознание. Пока только постучались и не нашли отклика. Но именно от этого вспотела спина. Арина почувствовала, что может настать момент, когда будет не удержаться от того, чтобы перешагнуть черту, где манящее простое решение, предоставляемое таким удобным орудием, покажется (а то и взаправду станет) единственно верным. А ведь просто взять и дезинтегрировать своё вооружение нельзя!

— Что скажешь-то? — задумчиво продолжил Митя, — ой… ты что-то сбледнула. Дурно тебе?

Арина поняла, что плохо читала мыслителей, раз не может припомнить ответ на сложившуюся дилемму — как не стать рабой подчиняющейся тебе огневой мощи? — ответ, бесспорно, у них имелся… Она напрягла память и вспомнила, что по итогу всех ответов у них появился Бонапарт. Так что забытый ею ответ мыслителей был не идеален.

Ладоням до сих пор хотелось сжать рукояти тренировочной рапиры и даги.

А потом ударило осознание — Никита, видимо, нарочно так налегал на это, в сущности, бесполезное хобби. Чтобы было с чем сравнивать.

А потом вспомнился папенька весь в чужой крови… Как бы она ни кривила нос, он-то каким-то образом умудрился не подчиниться своему ремеслу. Спросить бы его…

— А… ты опять что-то себе напридумывала… — догадался Митя, — но тебе нехорошо?

Хорошо быть Митей… мысленно покачала головой она.

— Немножко. Ты что-то хотел сказать?

— А то ж… выходит, мне на Землю пора. Никиту ждать нельзя. Коль прибудет сюда за нами, то и на Станцию заразу, не дай Боже, принесет. Сама ж видела — этот Лямбда вероятность заражения высоко оценил. Да еще, как тебя выслушал, сразу же он себе цифровые модули связи погасил. Они на этом собаку съели. Зря паниковать не станут. Так что, то на то и выходит — пора мне на Землю. Источник заразы искать. А ты тут уж, будь добра, за матушкой пригляди. Что-то не нравится мне, как она последнее время переменилась. Конечно, хорошо, что больше тайком ночами не плачет и не молит Боженьку оставить хоть нас, болезных, как раньше дома бывало. Но уж слишком спокойной матушка нынче стала, и трудится-все трудится, чтобы и тут у нас домашняя еда и уют был. Как бы не захворала…

Всё высказанное слегка шокировало Арину. Про то, что маменька раньше плакала ночами она и не знала… И это его решение:

— Нет, Митя… я… это… с тобой, если на Землю.

— Точно с тобой всё ладно? — он спрыгнул на пол из кабины, подошел ближе и прищурился, — не. Оставайся-ка лучше тут. Не бросай матушку. Васю твоего я к родным доставлю в лучшем виде, раз выздоровел. Не метись. А сам себе парочку железных возьму, ну и золота… Да и оружия.

Он поднял ружье и спокойно осмотрел его.

Он ни капли не боялся его. Комок тошноты подпер основание шеи Арины, а затем и едва не пробился выше.

Митя научился обращаться с самой разной техникой и совершенно не считал этот кошмарный аппарат за нечто особенное. Рука Арины сама собой скользнула к бедру, где обычно на тренировках была перевязь, рапира и ножны даги, но ничего не нашла.

— На Землю я с тобой, — проговорила она.

Странное недомогание потихоньку отпускало само собой.

* * *

На Станции.

Я проснулся от звуков оповещения. Сколько дней или часов назад я уснул, я не помнил. Но таковы уж издержки моего нынешнего существования. В последнее время я грешил тем, чем думал никогда не займусь — спонтанным сном от безделия. Хотя и понимал, что отмерянного мне времени, при таком раскладе, не хватит для успеха. Парадокс.

Еще я не помнил, как пристрастился к сну в центральных секторах Станции, где царила невесомость. С одной стороны, оно и понятно — проснуться тут в обычном теле было не сильно лучше того, чтобы провести ночь, будучи подвешенным головой вниз — нос заложен, в ушах шумит. Но у более простенькой единицы, произведенной примерно по моему образу и подобию, кровеносная система не мучилась отсутствием естественной гравитации.

— Слушаю, — ответил я на уведомление.

— Одно из зеркальных хранилищ было закрыто в штатном режиме, — оповестил секретарь, — оно принадлежало юниту с корабля, находящегося в гибернации на Луне. Отчет юнита свидетельствовал о возможности заражения. Сейчас его черный ящик изолирован. Пожалуйста, проследуйте для личного опроса.

— Н… — неуверенно начал я, но потом до меня дошло, — то есть активный автономный железный охранник с фрегата, который на Луну экстренно посадили и усыпили, штатно закрыл хранилище своего черного ящика и вы тут его воскресили?

— Не совсем так. В связи с возможностью заражения, ему было предложена безопасная изолированная платформа, подходящая его модели.

— Что за модель? — я протер глаза и потянулся. Все-таки, просыпаться в невесомости без опухших век и заложенного носа — кайф.

— Разумеется, Тетта.

— Краткий отчет пока, — распорядился я, — хотя нет. Сразу поговорю с ним лично. Все-таки квантовые хранилища даже Станция может не чаще, чем раз в триста дней производить. Этот железный лет на пять себя обрек пылиться на складе, пока для его черного ящика новое построят. Нужно уважить.

— Принял. Передам. Готовлю семнадцатый лифт для спуска в изолированный отсек. Готовность — четыреста тридцать секунд.

Я неспешно переодевался. Вряд ли эта встреча сулила нечто хорошее, но, по крайней мере, она бы точно приподняла полог неизвестности касательно того, что ныне происходило в окрестностях Земли.

Пассивное наблюдение не зафиксировало ничего катастрофического, как и новых следов чужого корабля. Этим “чудесам” следовало положить конец как можно раньше. Как минимум, пролить хоть чуть-чуть света на то, что там на самом деле творится. И, желательно, решить — как именно помочь Вереничиным. В тактических противостояниях космических флотилий под управлением сверх-человеческих вычислительных мощностей (пусть и куцых по численности, в случае Станции) опыт и у меня был теоретический, а у Вереничиных не было никакого.

Так я думал. А, спустя примерно полчаса четкого доклада восстановленной Тетты, я потерял вообще все ориентиры. Так вот — Тетта последние недели честно патрулировала брошенный на Луне корабль. А затем туда прибыл сначала сам Митя, а потом притащил остальных Вереничиных, плюс полумертвое тело того аристократического повесы, условно приглянувшегося Арине. Плюс черный ящик выведенного из строя железного охранника. По началу Тетта наблюдала за всем не вмешиваясь, благо Вереничины действовали более чем адекватно в сложившихся обстоятельствах. Отключение и выхолащивание военных систем фрегата было адекватным решением и Митя провел его, в целом, без нареканий.

В конце концов, Митя включил одного железного Лямбду из охраны и послал обследовать корабль. В тот момент Тетта резонно решила свернуть лавочку, дезинтегрироваться и “проснуться” из зеркального бекапа на Станции, до того, как ее найдут и с ней выйдет на контакт потенциально зараженный. Оно и понятно — сломанный охранник Арины, чей черный ящик привезли на корабль, имел ровно такой же уровень защиты, но это ему не помогло от заражения. А шахтерское оборудование Мити не имело и того уровня. Так что Тетта считала Лямбду почти гарантированно компрометированным носителем вируса, после того, как Лямбда имел и физический контакт, и зарядку от этой шахтерской машины.

Эти и другие новости меня слегка напугали. Одно дело — выходить на контакт с потенциальным противником в нейтральной, в общем-то, обстановке. А совсем другое — наводить мосты с иррационально действующей стороной, вероятно являющейся, к тому же, источником смертельной заразы.

Порадовали только сами Вереничины — они теперь честно пытались разрулить ситуацию в меру своих возможностей и понимания, но при этом силились не наломать дров.

Особенно порадовало спроецированное фото Василисы — устало сидевшей возле грядок с рассадой. В спортивном костюме, в котором она раньше занималась йогой — где на груди были вышиты серебром и золотом вензеля Вереничинина и герб ее девичьей фамилии. Усталая, но аккуратненькая, в платочке, но настоящая графиня. Воткнула тяпку в грунт, не на Земле даже, а на Луне, и прям чувствуется, что это ее фамильные плодородные земли, хотя “репортера” Тетту сама и не видит, и ни перед кем не позирует. Не так я древнюю знать представлял. Да и не такова она в большинстве своем. Арина, к примеру, из всех воздыхателей, только с Васей сошлась, да и то — с небольшой, но заметной, дистанцией. Не знаю, как у нее этот радар на нормальных знатных работает, по каким критериям она вычислила именно его и вежливо отвергла иных поклонников, но, вроде, радар работает не на беду.

К слову, еще несколько скрытно сделанных изображений меня совсем не порадовали. Судя по всему, до прибытия на Луну Арину кто-то сильно мордовал и мучал, пользуясь тем, что охрана оказалась выведена из строя. Но, вроде, это ее (внешне) нисколько не сломило, так что прямой необходимости вмешиваться не было.

Я сжал кулаки.

Мда.

— Тетт… — позвал я, — а у этого… великого князеньки что-как?

— Записано и аналитически выведено порядка 80% содержания внутреннего диалога субъекта. Такой высокий процент связан с тем, что мне стала известна точная доза и состав полученных Василием Ивановичем нейроингибиторов, а также полные данные восстановления нервной системы, а также его дневник. Субъект не представляет опасности. Сложно предсказать его поведение после снижения активности нейроингибиторов, когда он станет обращаться к воспоминаниям. Реакции удивления и испуга уже не будут настолько подавлены. Он может начать делать непредсказуемые выводы.

Я вздохнул.

Вот за это я не любил класс Тетта — максимально тупые юниты (в чем-то даже более тупые, чем другие железные), зато оборудованные максимально продвинутыми средствами регистрации рисков.

Ежу ясно, что случится с наследником великого князя, когда у него выключатся искусственно внедренные тормоза. Но Тетта честно не понимала. Могла почти дословно прочитать человеческие мысли по комплексному анализу поведения, внешних индикаторов и остаточному анализу мозговых волн, доносящихся из черепной коробки, но часто не умела сложить два и два.

Я понимал, что именно поэтому существовало разделение на единиц и юниты автономного железа. Наделять единиц (и, стало быть) саму Станцию доступом к сканированию уровня Тетты в реальном времени — значило бы поставить точку во всех спорах о будущем человечества. Разумеется, похожее уже случалось в истории вдалеке от Земли, где нравы были проще, а безопасность хлипче — Тетты (и черт знает что другое) попадали под прямой контроль сверхчеловеческого интеллекта, вроде станционного. Конечно, ничего особого там никогда не происходило. Сверхчеловеческий интеллект — на то и сверхчеловеческий, что не совершит против людей действий, которые люди бы сумели бы истолковать, как враждебные. Ключевое слово "сумели".

— Тетт… запишешь там, что они там думали-делали? И поспи пока, ладн? — спросил я, — кстати, знаешь, что такое nepotis?

— Непотизм?

— Что-то вроде того… — сказал я, вздохнув, — не повезло этому латинскому слову — вечно его какими-то плохими смыслами нагружают. Но я, даже когда еще контрабандистом работал, благодаря ему много чего смог продавать. Я сейчас именно про nepotis, а не непотизм. Ты ведь у нас в полностью изолированной коробке запустилась? Можешь там мне у себя местечко выделить на копию одной искусственной личности — некой Сорокушки? Детали спросишь у блока единиц. Плюс, некого дохляка из капсулы е-20. Скажешь, протокол nepotis.

— Насколько мне известно, капсулы emergency-класса заблокированы, — отозвалась Тетта.

— Именно так. Именно так. Сам попросил заблокировать.

— Что за человек там находится?

— Один мутный тип хранится. Кажется, контрабандист какой-то на Станцию пролез не так давно, — кратко рассказал я свою историю, — ну и, считай, помер все-таки. Но хоть успел-таки, закинуть в систему закладок для исполнения всяких еще более мутных протоколов, чем он сам. А мне очень уж хочется уважить мужика. На сто процентов уверен, что он именно этого хотел. Только попроси очистить и его воссозданную личность, и Сорокушку от данных, по которым можно было бы вычислить текущее местоположение Станции и как-то компрометировать ее.

— Поверхностный видео-анализ подтверждает искренность просьбы. Приступаю.

Глава 16.

На шахтерском челночке.

Отбытие с Луны прошло довольно спокойно.

Матушка, всё молча качала головой, но потом, также молча вроде бы согласилась с аргументами. Потом Арина вместе с братом затащила кое-какой нехитрый скарб и (слегка постыдным образом) закрепила в грузовом отсеке Василия Ивановича — будто простой багаж. Но достаточного числа пассажирских мест на шахтерском суденышке все равно не было, так что пристегивать человека к стене, как кладь, было почти единственным вариантом. Еще несколько минут пришлось потратить на то, чтобы найти и загнать в грузовой отсек куда-то отлучавшуюся кошку.

Но выход из корабельного шлюза и взлет с Луны прошел как-то даже буднично.

Арина помнила публичные чтения газеты с отчетом корреспондента-путешественника об английской железной дороге — в ней описывались куда более яркие вещи — ликование пассажиров, оглушительные гудки “гигантского железного титана”, “стремительный, сокрушительный напор ветра” за окнами.

Здесь не было ничего подобного. Ощущения от путешествия на Луну были какими-то смазанными. И из-за тягот недавнего быта в поместьи пешки Мэтра, и из-за внутренних переживаний о данном Проше обещании. Сейчас Арина чувствовала себя более собранно, но все-таки была даже рада, что судьбоносное отбытие прошло именно так — не было ни громкого лязга рельс, ни дыма. Местный “гигантский железный титан” шахтерского скафандра Мити сиротливо торчал в уголке грузового отсека рядом с закрытыми контейнерами прочего оборудования.

Хотя, если поглядеть, он не был ни гигантским (в сложенном виде высотой меньше двухэтажной избы), ни железным (от него пахло чем угодно, но не железом), ни титаном (скорее, гекатонхейром — с четырьмя “руками” и “ногами”).

Словом, путешествие выглядело буднично, и это было не плохо.

Василий же стоически молчал, украдкой поглядывая на нее. Видимо, он как-то успел перенять эту странную привычку у Никиты. Всем известно, что приличные мужчины, даже из уездной знати, обязательно поглядывают на юных дам. Ни в коем случае не пялятся, как сброд, но одаривают благосклонными взглядами все замеченные прелести. Даже ее ущербному телу не так давно доставалось множество подобных взглядов во время исполнения музыкальных номеров. Никита же отчего-то никогда не позволял себе такого. Сначала Арина думала, что это как-то связано лично с ней или со странностью его пристрастий, но после заметила, что прелести иных дам на Земле он вообще крайне редко одаривает хоть какими-то чувственными взглядами. Даже более юных, чем она, он одаривал разве что отеческой улыбкой, что было достаточно оскорбительно — низвести тем девушку, что уже повенчана и вписана в родовую книгу мужа и способна понести плод и родить здорового наследника, да и заняться делами имения — низвести подобную девушку до ребенка — несколько оскорбительно. Но Никита почему-то так не считал.

Возможно, что-то успело сильно перемениться в будущем, где жил Никита. Ведь, например, в сериалях, кои смотрела маменька, люди, даже к двадцати годам, и правда, выглядели сущими детьми. А ведь сериали Никита предоставил только “старые” из эпохи до контакта с пришельцами. Что-то, несомненно, переменилось и в следующие десятилетия.

Арина встряхнулась. Отчасти потому что двигатели кораблика отключились и наступила невесомость (ощущение не самое приятное). А отчасти от того, что выдумывание всякого об эпохе, которой, в сущности, больше не существовало, лучше поручить писателям или, на худой конец, единицам с соответствующе построенными искусственными личностями. А затем прочитать. Ее ограниченным измышлениям точно было не место на печатных страницах.

А вот невесомости во время перелета точно не планировалось. Сначала был намечен длительный разгон на малой тяге, а затем — торможение. Так Митенька говорил. А теперь — поди ж ты!

Вася, расположенный поблизости, тоже верно почувствовал недомогание. Он смотрел немного мутным взором на то, как она спешно расстегивает желтые крепежные ремни. Вскоре последняя пряжка открылась, и Арина чуть оттолкнулась от стены.

— …еще, подери, и летать умеет… — едва слышно прошептал Вася, глядя на нее.

— С вами всё хорошо? — она придержала свою маленькую сумочку (помимо прочего, там лежало лекарство от тошноты).

— Это — тоже не ведьмовство, скажете? — начал он с легкой ноткой сарказма, — хотя что ж это я, право слово? Помела ж нет у вас. Любому рационально мыслящему человеку сразу ясно, что оттого и не ведьма вы, сударыня, что без помела летаете.

Он поморщился (видно всё ж-таки от тошноты), сглотнул и продолжил мрачно:

— Или, дива, я с ума сошел всё-таки? Ведь есть какое-то объяснение…?

Арина почувствовала некоторую вину от его молящего взгляда. Потому попыталась объяснить:

— М… по научному это микрогравитацией зовется, вроде бы. Простите, но тут всё летает, — она отпустила сумочку и чуть ткнула ее пальцем, — желаете — и вам помогу ремни отстегнуть?

— Благодарю, не желаю… ощущение…

— Мерзопакостное, — закивала Арина и схватилась за лямку поручней, чтоб не трепыхаться всем телом от жеста согласия, — меня в первый раз, простите, даже чуточку стошнило. Прекрасно вас понимаю.

Она огляделась. Не такого разъяснения желал Вася. Нужно было срочно сконструировать стоящее объяснение:

— Мы же вам говорили, что отправляемся с Луны на Землю? А стало быть, в середине путешествия под нами ни Луны, ни Земли не будет. Притяжения потому и нет.

— Это даже убедительнее того, что у вас метлы нет, сударыня. Благодарю, что уважили, — криво улыбнулся он, но в выражении лица появилось все больше того, что перед ним нечистая сила.

Неуважительно и раздраженно хмыкнув, Арина подлетела к нему вплотную и принялась расстегивать ремни.

— Я же уверил вас, что не желаю опыта полета… — с небольшим укором произнес он, но безрезультатно.

Разобравшись с ремнями, Арина чуть оттолкнула его от стены. Вася сжался, но сумел сохранить выражение лица неизменным.

Некоторое время она подождала извинений, но дождалась не этого:

— Э… это… восхитительно… я понял… — вдруг выдавил он, — это же свободное падение! Арина Ильинична, мне в отрочестве доводилось на спор прыгать с сорокасаженного мыса.

— Вроде бы, так оно и есть… — согласилась Арина, глядя на его просветлевшее лицо. Ни маменька, ни Митя не тяготились состоянием микрогравитации. А теперь и Вася, едва начавший приходить в себя после тяжелого лечения, выглядел прямо-таки счастливым. Только она, ущербная, тяготилась невесомостью и не могла полностью перебороть пакостные ощущения…

“Тяготилась” “невесомостью” — вот настолько ущербная…

— С вами что-то не так? — цепляясь за мягкие поручни и стараясь держаться галантно, спросил Вася, — глубочайше раскаиваюсь за произнесенные ремарки ранее. Просто мне ранее крайне редко доводилось общаться со свободно парящими в воздухе юными девами. Я бы даже сказал — никогда.

Арина снова встряхнулась. Дело было в другом. Хотя и несколько неприятно было от того, что даже с гигантской антистрессовой обработкой, проведенной в медицинской капсуле, нечто в ее облике постоянно наводило разум Васи на ассоциации с ведьмами. Пусть и шуточные ассоциации. Но сейчас было не время обижаться. Ведь отключения тяги не планировалось. Митя говорил, что сначала, дескать, разгон, без выхода на лунную орбиту, а затем, всю вторую половину пути — торможение. Прямо до самой земной тверди. А то иначе неделю пришлось бы странствовать. Потому срочно следовало проведать Митю.

За ограниченное время знакомства Вася смог расположить его к себе и заслужить кое-какой авторитет. Плюс, следовало, наконец, показать Васе схему полета со всеми непонятными, но очень внушительными цифрами и графиками, чтобы он поверил в то, что просиходит. Сейчас это было безопасно. Ведь сейчас они находились уже довольно далеко от Луны, так что обратный путь к кораблю, где осталась маменька, недруги уже не смогли бы вычислить, даже поймай они Васю, и выдави весь маршрут из него. Эту премудрость Арина почерпнула от отца — он строго настрого запрещал ей даже мельком глядеть на военные карты и служебные письма, и с рыком выпроваживал любого подчиненного и сослуживца, если те начинали озвучивать депеши рядом с семьей.

— Это нечто настолько серьезное? — переспросил Вася.

— Да, как вы заметили, мы падаем. До Земли еще где-то сотни тысяч верст, наверное, остались. Но нам надо навестить Митеньку и понять в чем дело стало. Что-то у меня от этого сердце немного не на месте… соблаговолите помочь мне? Ведь Митенька иногда бывает упрям…

Не дожидаясь ответа, она оттолкнулась и поплыла в сторону выхода из грузового отделения, утягивая его за руку.

— Знаете, дива, я уже начал рассказывать про свои прыжки в морской бухте… — спустя некоторое время заговорил он, — это было нечто вроде детской дуэли — в те годы мне, по глупости, нравилось смотреть, как мне проигрывали другие мальчишки. Нравились взгляды девочек, которые не пытались умаслить меня, как будущего наследника Вяземских. Да, тогда я был наследником… Они больше не пытались умаслить меня, а смотрели с восхищением на того, кто готов на безрассудство ради их чести. Хотя мне было просто весело — блеснуть своей мальчишеской доблестью и прыгнуть с высоты…

Он помолчал, пока Арина открывала люк, а затем коснулся ее руки, придерживая:

— А теперь вы мне задумчиво заявляете, что мы падаем с высоты в сотни тысяч верст. И у вас, дива, оттого “сердце немного не на месте”.

— Открыто… фуф… простите, — обернулась она, — мы обязательно побеседуем об этом. Кажется, у вас было захватывающее детство, не то, что в моей глуши. Но сейчас, молю, помогите мне с Митенькой, — она указала на проем в стене, — это лаз в… кокпит. Сиречь, такая кабина, откуда он управляет всей этой лоханочкой. Будьте добры, лезьте первыми. Мне лучше бы закрыть люк позади.

— Как вам будет угодно. …лоханчкой… — осоловело согласился он и дернулся вперед.

— Секунду-секунду! — Арина вцепилась в его штанину, — только ни в коем случае не говорите вслух, что это — “лоханочка”. Митенька даже это малюсенькое суденышко со всей душой лелеет, как… как охотник лелеет породистого борзого щенка. Сердце у него к космическим машинам лежит отчего-то.

Вася пристально посмотрел на нее.

— Не извольте беспокоиться. Я всенепременно постараюсь не называть эту стальную небесную крепость лоханочкой, — он нервно хохотнул.

Путь по мягкой гибкой неширокой трубе был преодолен быстро. В кабине все выглядело нормально на первый взгляд (хоть и стало сразу несколько тесновато от сразу трех человек). И сам Митя внешне выглядел нормально — он со всем обычным спокойствием смотрел на экраны.

— У вас там что-то с воздухом или температурой? — спросил он, не глядя на гостей, — если нет, то чего вам сейчас надо? У меня вон — из грузового отсека камера со звуком — просто сказали бы…

Он показал на экран в углу, где транслировалось видео из грузового отсека.

Что-то все же было не так. И без его резкого ответа Арина почувствовала что-то.

Она подплыла ближе и тронула плечо братца.

В этот момент, кажется, она поняла в чем дело — виной был его страх. Чуть ли не до дрожи.

— Что случилось? Митенька, скажи честно.

В ответ он только дернул плечом. Это уже не лезло ни в какие ворота. Он был ответственен за переправу на Землю. Будущий глава фамилии должен был это понимать, а не витать где-то в облаках.

Арина поднесла ухо поближе к его лицу и попросила рассказать шепотом.

Но эффекта это не возымело.

Оставалось только два варианта — самой договариваться с автопилотом, либо как-то встряхнуть младшенького…

Она дотянулась до корабельного штурвала (выполненного в виде короткого извилистого посоха с кнопками) и чуть дернула его, прямо поверх его руки.

Весь кокпит вдруг резко сместился. Арина едва удержалась возле кресла пилота, а Василий Иванович и вовсе ударился и отскочил от стены.

— Ты что творишь?! — вскрикнул Митя, шлепнув ее по пальцам, пресекая новую попытку схватиться за драгоценный штурвал.

— Это ты что творишь? — не сдалась Арина, — отчего невесомость?!

— П-потом… скажу… — недовольно выдавил он и отвернулся, — Василий Иванович, вас не ушибло? Прошу прощения за Арину… И за себя, как капитана.

Но тот некоторое время лишь махал руками выражая отрицание и пытаясь уцепиться за мягкие поручни.

— Простите за любопытство, — начал Вася, наконец найдя слова, — что это? Неужели это вся наша планета? А это, стало быть, наш маршрут туда?

Он указывал на маленький земной шарик, как будто парящий за стеклом главного монитора. К шарику вела светящаяся загнутая линия.

— Какая работа… — восторженно продолжил он, — не оторвать глаз… А белый пух, подозреваю, облачный покров Земли? А голубое сияние… так ювелир изобразил воздушный покров? Какая потрясающая работа…

Его было не остановить. Арина взяла его с собой сугубо для того, чтобы найти подход к Мите, если что-то не так (имя сына великого князя отчего-то производило большое впечатление на брата). И чтобы Вася не начал паниковать или делать что-то необдуманное, оставшись в одиночестве.

Эффект, правда, всё же был произведен — восхищение Васи подуспокоило Митю.

— Прошу меня простить, — сам себя прервал Вася, — значит вы, Митрофан Ильич Вереничин, и правда, в столь юном возрасте являетесь капитаном сего фантастического судна… Признаюсь, от всей грандиозности происходящего, в полной мере осознал это только сейчас. … Что-то не так?

Арина тоже заметила движение на одном из мониторов внутреннего наблюдения. А Митя снова как-то сжался, но теперь уже по-другому.

— Кажется… Кажется, у нас незваные гости, — напряженно проговорил он, — можно ли попросить вас, Василий Иванович?... Вот…

Митя открыл какую-то нишу рядом с креслом и достал один из ярко красно-оранжеватых пистолетов.

— Неудобно просить, но… — он вручил Васе оружие и нацепил на его ухо переговорник. А затем набросил себе на нос и рот дыхательную маску. Арина напряглась. Могло ли это значить, что на эту шахтерскую лоханочку как-то прорвались зараженные единицы? Не смогли хозяйничать на корабле на Луне, вот и решились дорваться до наследника Станции во время перелета?

Любой из вариантов был плох.

Кокпит наполнился гулом — Митя включил звук с одной из точек наблюдения в генераторном отсеке.

* * *

Там же.

Василий Иванович кивнул малолетнему капитану. Малец утверждал, что много болел в детстве — потому на глаз возраст было сложно определить. А некоторые митины повадки изредка были уже взрослыми. Особенно в данный момент — взгляд генерала, отправляющего симпатичного ему офицера почти-что на смерть.

— Не отвечайте ничего. Я открою вам люк. Молю, подстрахуйте меня снаружи кокпита и убедите дуреху-Аришку не идти с вами, — вдруг тихо раздалось из странного украшения, которое Митя нацепил ему на ухо. Оно смутно напомнило то, что раньше видел на Арине.

А затем голос Мити прозвучал в ухе чуть громче, хоть и сквозь гул, откуда-то заполнивший кабину:

— Включите пистолет.

Удивительное ощущение — голос Мити был слышен и от паренька, и в ухе.

— Это пистоль? — переспросил Василий, не поняв просьбы, — но где же курок? Он заряжен?

— Заряжен, — кивнул Митя, — это гражданское оружие. У них не бывает курков. Скорее!

Митя ткнул куда-то под ствол и в верхней части пистолета поднялась металлическая рамка со стеклом.

Василий решил не перечить, дабы не стала видна его полная безграмотность в обращении с этими диковинками, и полез в “коридор” наружу.

Каких-либо вменяемых вопросов у него на данный момент не имелось.

“Пистолет” без курка.

Маленький, но невероятно искусно выполненный глобус за стеклом на капитанском мостике. Светящиеся линии, цифры и буквы там же. Затейливые рычаги, видимо выполняющие роль штурвала, от одного прикосновения к которому Арина только что заставила всю эту стальную цитадель ходить ходуном. И то, как Митя, с которым он недавно думал, что наладил дружеские отношения по старшинству, который совершенно искренне восхищался его рассказами про охоту и анекдотам, стальной рукой выровнял движение. Сразу видно — паренек не в первый и не в десятый раз управлялся с такой или похожей махиной.

А теперь доверил ему “гражданское оружие”, выкрашенное в красно-оранжевый цвет и попросил защитить…

Но от кого?

— Кого здесь вообще можно ждать, если мы и впрямь меж планет парим? — тихо проговорил Василий, глядя, как за ним сам собой закрывается люк.

— Сам не знаю, — раздался митин шепот в ухе, — впервые вижу… Но кто-то переходит всё ближе из отсека в отсек… Двери открываются… Вы уж простите, что вас в охрану заставил…

Конкретно этот момент Василий прекрасно понял — то, как Митя исподволь зыркнул на свою якобы “дуреху”. Пожертвовать пассажиром и всем чем угодно, только бы та выжила. Особенно после того, как Василию хватило ума на обедах и чаепитиях на Луне хвастаться своей меткостью в стрельбе.

— Как из этого стрелять? — спросил он.

— Это гражданский, — шепнул Митя, — они оружием даже не считаются — наводите и захватываете цель. Он сам решает, как и когда бить, чтобы никого лишнего не прибить, двигатели и обшивку не продырявить, даб у нас весь воздух в космос не вышел.

Осмыслить это замечание не удалось — как по команде, расползлись створки одной из дверей. Василий сжал рукоять и тут заметил, как в стекле над стволом пистолета какие-то светящиеся нити сложились в нечто похожее на плывущую в воздухе человеческую фигуру.

А затем он увидел человека собственными глазами — прямо какой-то рыцарь в громоздких угловатых серых доспехах материализовался посреди помещения.

Помимо желтых нитей, в стекле “прицела” вдруг загорелись и зеленые — они как будто обрисовывали контуры фигуры внутри доспеха. Двигался же незнакомец невероятно плавно и красиво — как будто плыл в воздухе, как в воде, чуть помогая себе ногами.

В ухе прыснул Митя:

— Ошибка вышла… Матушка это наша… Вот жешь!

— Тут какой-то… рыцарь… — шепнул Василий, совершенно не разделяя веселье.

— Да не рыцарь! С железного юнита матушка, знамо, стелс-снаряжение сняла, да на себя надела… а оно, само разумеется, только железо и может скрывать, а не живых людей.

Глава 17.

Весь оставшийся путь до Земли Василий провел в задумчивости, не смыкая глаз.

Выяснилось, что, в день отлёта, мать семейства просто свернула все разговоры с Ариной и Митей, “иначе бы уговорили вы меня, деточки, и пришлось бы пообещать остаться на Луне”, а затем тайно пробралась на судно, не в силах оставить их одних. Ну чего еще было ждать от графини, бежавшей с молодым офицером и прожившей с ним в тягостях все свои лучшие годы? Заметив невесомость, а затем и странный маневр (когда Арина дотронулась до управления), она решилась спешно проведать детей…

Это всё, что смог понять Василий. Все остальные разговоры и беды воссоединившегося семейства оказались за пределами всякого понимания. Одни только рассуждения про плутоний чего стоили — мать уверяла, что видела некий “фильм” про “атомные” бомбы, да попросила сына пересчитать массу заряда в порохе. Митя пересчитал и заявил, что возил с собой куда меньше пятиста мегатонн, ежели считать в порохе. Что он объявил мизерным количеством даже в сравнении с периферийными корабельными орудиями завалящего фрегата, так что “и говорить не о чем”.

Василию оставалось только тщательно запоминать услышанные споры, чтобы после обдумать их на свежую голову. Он ощущал себя каким-то неграмотным рыбаком из какой-нибудь Японии — из народа, внешне приличного, но совершенно неспособного к точным наукам и постройке фабрик. Рыбаком, спасенным случайным европейским купеческим кораблем…

Даже не так — Митя называл свою летучую цитадель шахтерским судном. Оставалось только дивиться, что где-то есть места, где для добычи редких руд строят такие суда. Что даже сыну графини (хоть и из глухомани), не только не зазорно заняться добычей, коей всю историю человечества занимались либо рабы, либо низшие сословия, но и явно видно, что дело это требует обладания сложными навыками, прозорливостью и интеллектом. Так что, после вдумчивого анализа, новоузнанная ипостась Мити, как капитана столько необычайного судна, привела Василия в состояние полного морального оцепенения.

Вояж и размышления закончились неожиданно. Василий смутно вспомнил, что его, кажется уже однажды сопровождали внутрь сей “лоханочки” по наклоненной, опустившейся к земле, части металлического пола. Кажется, в тот момент его еще сопровождал личный недо-адъютант Прошка.

А теперь он спускался вниз лишь в компании дивы. Она что-то стеснительно и вкрадчиво пыталась втолковать ему. Но боязнь упустить из памяти хоть что-то из пережитого мешала сосредоточиться еще и на ее словах. Василий кивал, отвечал, но запомнил только какие-то урывки. Мешало и то, что сила тяжести здесь была немногим меньше, чем на “лоханочке”, выполнявшей маневр “суборбитального торможения”, по выражению малолетнего капитана. Держаться непринужденно в сложившихся обстоятельствах было почти невозможно.

Еще, к своему стыду, у Василия раньше не было с собой никаких денег. Напомнила об этом снова Арина, всучив ему забытые на борту купюры и монеты, обернутые бумагой.

Он сам, еще на Луне, выпрашивал их в долг у рачительной матери Арины под расписку. С распиской тоже вышел отдельный конфуз. Мать семейства наотрез отказалась составить долговую запись — дескать от себя она не даст ни копейки молодому неженатому мужчине, и, к тому же, не так она воспитывала свою дочь, чтобы та завела дружбу с тем, чьему слову нельзя доверять.

Простодушности подобных сентенций можно было бы умилиться, если бы он не был свидетелем совершенно невероятных вещей в которые впуталось это уездное семейство.

Как бы то ни было, на сей момент (когда принял забытый конверт), денег на извозчиков, постой и прачку у Василия пока хватало. Оставалось только решить — что делать перво наперво.

Сойдя в весеннюю траву, освещенную предутренним солнцем, Василий обернулся.

— Вы запомнили? — робко спросила провожавшая Арина.

— Конечно, дива. Но… слишком много всего… Позвольте, обдумаю позже? — любезно ответил он, понимая, что наверняка уже забыл часть ее наставлений и просьб.

— Само собой, Василий Иванович. Тогда… до встречи?

Попрощавшись, он осоловело смотрел, как взлетает огромная темная глыба “лоханочки”, а затем превращается в точку в туманном небе.

Спустя минут пять он поежился от холода и огляделся в поисках дороги или того, что намекало бы на близость дороги.

Затем в голову вдруг пришла шальная мысль. Он снова огляделся и заприметил грача в ветвях гигантского иссохшего дуба на окраине поляны.

Достав из-за пояса новоприобретенный диковинный красно-оранжевый пистоль, он провел пальцами по нему в поисках “включения”. На удивление, инструмент отозвался, как будто был создан именно для него, и мгновенно поднял стеклянное окошко. Василий навел орудие на цель и заметил странные надписи, появившиеся у верхней и нижней границы стеклянной рамки — то ли на португальском, то ли по испанском.

— Чего не по-русски? — озабоченно произнес он под нос, но аппарат внезапно среагировал, изменив надвиси.

— “Временное пользование”... — с трудом прочел он чудесным образом переменившиеся странные (теперь русские) надписи без ятей и i, заменившие иностранные буквы, — “ведется запись”. “Нет подключения. Подтвердите использование”.

— П… подтверждаю? — спросил он.

Тут же полыхнула вспышка.

Раздался треск падающих и ломающихся ветвей.

Василий в шоке глядел на редкий осыпающийся пепел на том месте, где недавно была верхняя часть дуба. Грохота выстрела практически не было. Цифры возле надписи “заряд” чуточку изменились.

А шок был.

“Гражданское оружие” — так называл Митя сей аппарат. По мощи, наверное, сравнимый с полудюжиной двадцатифунтовых пушкек, каждая из которых одним удачным выстрелом потопила бы любой флагман… А ведь Митя взял и подал Василию само-собой разумеющимся жестом такой смертоносный предмет. Взял за первую из ровного ряда рукоятей в нише у его кресла и просто передал.

“Курков не положено” — точной формулировки Василий не запомнил, но посыл Мити был именно таким. Судя по проведенному испытанию, оружие само выбирало момент выстрела. Видимо, чтобы не повредить ничего лишнего сверх меры. Ведь оно было “гражданским”.

— Из каких же вы краев, господа Вереничины? — спросил он вслух.

Сузив глаза, Василий навел оружие на облако, находившееся примерно в двух сотнях верст. Светящиеся нити в стекле прицела оплели его и снабдили безграмотным пояснением на почти русском языке (опять же без еров и ятей) — “для нанесения удара требуется одобрение локальной метеослужбы. Запрос не может быть выполнен.”

Смертоносный аппарат чуть нагрелся, но не более того.

— А мне ведь Митя его отдал, потому что это и за оружие у них не считается… — снова проговорил вслух Василий, чтоб увериться в реальности происходящего.

Как ни странно, проведенное испытание привнесло немного ясности и спокойствия. Теперь всё стало понятнее. Юнец мог по праву считаться капитаном, если просто пожал плечом, оставляя ему такой опасный подарок. И этот щеголь-меценат Никита исчез, всяко, не из мошеннических соображений — уж если Никита доверил Мите раздавать подобное и справляться с небесным судном, которое Арина нечаянно назвала “лоханочкой”, то, если, по уверениям Арины, Никита сбежал, дабы не нанести Земле урон, всё вставало на свои места. В распоряжении Никиты (как и его неприятелей) была такая огневая мощь, что открытое противостояние грозило бы слишком большими разрушениями державе, а то и всей планете.

Если “гражданское” оружие без лишних вопросов оставили ему, это означало одно — у Никиты и его неприятелей имелось вдоволь “не гражданских” образцов.

Так что сейчас можно было лишь порадоваться тому, что Василий догадался быть вежливым с этим странным безродным меценатом, хотя обычно он был предельно холоден с разночинцами, одевающимися не по статусу и с излишним лоском. Теперь неплохо было бы как-то уберечься от недругов Никиты. Знать бы еще кто они? У Вереничиных имелись какие-то наметки плана касательно них, но Василия в них толком не посвятили. Арина извинялась за это. А сейчас он внутренне ликовал от того, что его не впутали в борьбу с угрозой подобных масштабов. И, одновременно, корил себя за малодушие — уподобившись извозчику или половому он предпочел не знать о значимых деталях в их делах, дабы сохранить свою шкуру, а не дворях, спасших его…

А еще следовало решить — куда теперь податься? К Прошке и в бега? Ушлый малолетний служка-адъютант доказал свою верность и простецкое благородство.

Или всё же объявиться перед отцом?

Первое было бы предпочтительнее — вдруг в семье уже обстроили похороны и сыграли его поминки? Но и не предпочтительнее — Прошка без всякой для себя выгоды ухаживал за ним в тайном прибежище, когда и последние надежды на выздоровление исчезли. С тех пор Прошка наверняка уже подался к ворам или прочей швали… Ушлый он парень, хоть и соблюдал самые главные клятвы и обещания.

За этими раздумиями Василия окликнули:

— Барин, нешта тут молния вдарила? — спросил какой-то мужик из прикатившей телеги.

— Похоже на то, — ответил Василий, плотнее подтягивая полу френча, за которой спрятал ярко окрашенный пистолет.

— Ох ты ж! Прям в тот сухой, что я на сруб заприметил… Хотя нет! От молнии больше б гари осталоси…

Возница соскочил со своего места и побрел по кочкам осматривать взорванный дуб.

Василий снова задумался. В бога он не верил, наследников не имел, поэтому после скандала с “жертвенным ритуалом излечения” сам согласился стать козлом отпущения для грехов собственного рода — принять на себя вину в нескольких других значительных скандалах казалось благородным жестом истинного циничного, но благородного рационалиста. Тем он хотя бы послужил бы роду Вяземских и даже очистил бы их от части слухов.

Однако так было до того, как он вернулся на Землю живым и здоровым. (Хоть к силе земного тяготения пока и не привык до конца.) Тому, что он вернулся живым, вряд ли кто из Вяземских бы обрадовался.

Вернулся живым!

Только сейчас до него полностью дошел тот факт, что младшая Вереничина не только бежала с ним и делила тяготы довольно специфического изгнания. Она на самом деле излечила и подарила ему жизнь. Вытянула его с того света. А он даже не задумался о подобающей благодарности. И, разумеется, никто из Вереничиных не стал намекать на то, чтобы он загладил эту собственную грубость — ни офицерской вдове, ни ее дочери не пристало учить его манерам.

А он даже не поблагодарил.

Стало до жути обидно.

Наверное, в тысячу раз более обидно, чем появившемуся тут мужичку, уже возвращавшемуся с осмотра раскуроченного дуба. Василий почувствовал себя такой же деревенщиной…

— Довези-ка меня, — Василий достал целый рубль из одолженного и назвал адрес своего тайного убежища.

— За такие-то щедроты! Да с превеликим удовольствием довезу ваше благородие! — увидев деньги, мужик потерял всякое желание оплакивать уничтоженное дерево.

Хотя бы Прошку отблагодарить точно следовало. И положено в церковь зайти, свечку поставить за свое чудесное избавление. При встрече подкинуть Прошке денег или снова брать его на службу было не из чего — размер займа от Верениченой старшей не располагал к подобному. Да и вряд ли недо-адъютант все еще прятался по старому адресу. Есть-то Прошке было больше не на что…

Спустя часа два-три телега подкатила к нужной улочке.

— Подожди-ка меня с четверть часа, — сказал Василий, протягивая ему еще пятак. Мужик оказался на удивление учтивым — не “развлекал” разговорами в дороге, не пытался выведать чем Василия занесло в лес без ружья и сопровождения, и куда именно благородие направляется. Только поглядывал на него изредка, да напевал тихонько какие-то песни. На такого извозчика денег было не жалко, хоть и пришлось ехать в обычной полузаваленной всяким хламом телеге.

— Как не подождать-то? Подожду, ваше благородие. За такие деньжищи хоть до завтра подожду!

Тайный домик сверкал новой побелкой. От былой неприметности не осталось и намека. Видать, хозяин уже сменился, а новый, вернее всего, уже выгнал мальца…

У отдельной подъездной двери к комнатам, где раньше прятался Василий, орудовал молотком какой-то паренек лет шестнадцати. Чинил перила.

Василий попытался было его проигнорировать и прямиком постучать в дверь.

— Барин! Барин! Ноги поломаете! Не ступайте сюда! — всполошился паренек, стоило только занести ногу над ступенью, — да и к кому вы, барин?

— Живу тут, — холодно ответил Василий.

— Расим! — вдруг истошно крикнул парень.

Стараясь не сломать ничего, Василий все-таки молча поднялся по короткой лесенке к двери. И тут она открылась. Видимо, именно этого типа и позвал паренек. На вид — здоровенный татарин, из тех, что для хозяина быстро и с легкостью преобразуют чужие карточные долги в наличность или сломанные кости.

Некоторое время они оглядывали друг друга молча. Василий не хотел представляться, пока не понял доподлинно — кто же теперь заправляет в прибежище, которое он тайно арендовал себе на целых пять лет.

— Старый! — вдруг рявкнул татарин, обернувшись через плечо, — благородный господин пожаловали. Что прикажете делать?

— Впусти. Ща… спускаюсь, — раздался смутно знакомый голос.

Как-то само собой получилось так, что дверь закрылась за спиной Василия. Не то, чтоб он пытался отстраниться от Расима, втолкнувшего его внутрь его бывшего тайного пристанища, но не хотелось сопротивляться и находиться прямо вплотную с человеком, который точно бы не постеснялся насадить его на нож невзирая ни на какое происхождение.

Через некоторое время заскрипели ступени и в прихожую спустился Прошка. Он некоторое время приглядывался, а затем вдруг ринулся вперед и уткнулся, обнимая:

— Вася! Живой! Вася! Не зря я молился!

— Какой я тебе Вася, щенок? — мрачно переспросил Василий, снова переставший что-либо понимать.

Сзади послышался звон пряжек и у Василия встали дыбом волосы на затылке — Расим был в полной готовности. В той, чтоб покарать за нарушение принятых здесь обычаев.

— С кем ты спутался? Это там кто? — никак не впустив дрожь в голос, осведомился Василий насчет жуткого головореза за своей спиной. Даже кивнул в сторону того.

— Это от Аарона Израэлича… он мне своего охранника дал. Не переживайте, Василий Иванович. Позвольте, провожу вас домой, — Прошка потянул его на лестницу. В его глазах стояли слезы. Не такого он ожидал от этого пройдохи. Сначала наглец назвал его “Васей”. Зато так расчувствовался. Упоминал какого-то Аарона — не уж-то с каким-то марокканским контрабандистом спутался и к опиуму пристрастился, что мозги отбило?

— Вот, глядите, вашество, Василий Иванович! — Прошка затащил-таки его на второй этаж в бывшую комнату Арины, — рубины и изумруды из шпаги драгоценной сударыни настоящими оказались! Так что я богатую рамку с ними справил! А само это… потом переделаю.

На столе лежал черно-белый портрет Арины в искусно выполненной раме, инкрустированной драгоценными камнями.

Но сама картина поразила его куда больше — лицо выглядело совершенно живым, хоть и нарисовано было без красок. Подобной выразительности он не видел никогда ранее.

Василий смотрел на портрет Арины, написанный всего лишь углем на обычной бумаге. Он был великолепен. Вечно чуточку смущенной, но цепкий и жесткий взгляд ее глаз был передан идеально. И губы, как будто она только что постеснялась что-то сказать… А золоченая рамка изготовленного портрета, и правда, была инкрустирована теми самыми камнями, которые он видел рассыпанными по полу, когда она разломала нелепое украшение простенькой рапиры.

— Когда она только и позировать успела? — проговорил Василий.

— Не позировала госпожа Аринка. Я по памяти. Как вам карты тогда перерисовал… Ну помните, вы в шатре тогда на них ругались…

— Так что ж… это получается, — представления о жизни и всём сущем уже столько раз переворачивались с ног на голову за последнее время, так что еще одного раза он уже боялся и не выдержать, — ты мне тогда перед учениями карты местности сам по памяти перерисовал? … И этот портрет ты сам по памяти нарисовал?

— Ну а как же иначе? — удивился Прошка, — у командира даж на учениях должна быть карта, адъютант кровь из носу должен ее предоставить. А Аринку я очень уж… как святую зауважал — вот и взял угля из печки и зарисовал, как мог… портретно…

— Какая она тебе “Аринка”? — рефлекторно переспросил Василий, оперевшись о стул.

— Ясно какая! Аринка так и наказала мне — когда речь идет о самом-самом важном — без титулов и на “ты”. Чтоб проще для понимания было.

Василий медленно покивал.

Как раньше он мог быть так слеп? Запросто. Не спрашивал — вот и не получал ответов. Бедовый, неприкаянный характер Прошки нашел свое объяснение — в непутевом адъютанте, назначенным ему в насмешку, крылся великий талант. Не может же человек, чувствующий себя, как рыба в воде в сферах великого творчества, быть нормальным служкой — просто чистить сапоги, греть воду. Сам Василий достаточно сносно разбирался в искусстве, чтобы понять, что, доселе скрытый талант у парня оказался прямо-таки фантастическим. И Арина… С настоящим дворянским достоинством позволила обращаться к себе на “ты” — как в старину говорили — “помоги мне царь-батюшка”. Разглядела талант? Вряд ли — иначе бы объяснилась на счет Прошки с ним. Но талант был великий. Углем из печки шедевр нарисовать по памяти, да и карты местности срисовать по памяти…

— К дядюшке своему обращусь… — проговорил Василий, — он лаком особым покрывает все зарисовки своих лучших коней, чтобы в веках сохранились. А тут… тут уж сам бог велел… И еще… довольствие тебе бы выдать.

— Так с довольствием, Василий Иванович, есть у меня вопрос, — живо встрепенулся Прошка и сделал голос тише, — по секрету говоря, Дмитрий Ильич, брат Арины Ильиничны мне золота дал… Я чутка отколол от одного из слитков и пошел к дядьке Аарону… Знал я о нем. Так вот… два неудобства случилось.

— Дмитрий Ильич? Нет. Он Митя, а не Дмитрий. Митрофан, — собрал мысли в кучу Василий, поняв, о ком идет речь, — рассказывай про неудобства.

— Наперво — Дмитрий, тобиш, Митя этот был большой… с дом вышиной, и черный. Он, случайно, не из нечисти какой?

— А… это догадываюсь… доспех у него имеется большой и черный, — выдавил Василий, поняв, что слом картины мира еще далек от завершения, — говорил я с ним. Многократно. И доспех его видел. А сам он, кажется, чуть младше тебя, но из графского рода, сам понимаешь.

— Вон оно как… Но второе… слишком много золота мне он дал, — совсем уж тихо продолжил Прошка, — ежели кто узнает, что у меня столько, боюсь, даже Ааронов охранник меня не спасет, а то и сам ограбит. Где мне столько золота должно хранить, Василий Иванович? Подскажите, барин?

— Я… — собрался он с мыслями, — сейчас в отцовское имение, то, что под столицей, поехать собираюсь. После того всё решу. Ты теперь здесь живешь, так?

— Так. Покамест…

— Вот и живи, и носа наружу лучше поменьше суй. Пойду я.

Василий развернулся и пошел к лестнице.

— Возьмите хоть вот. Это, говорят, наброском зовется… — Прошка протянул ему бумагу, — я теперича от скуки только и делаю, что бумагу перевожу, Василий Иванович.

На сложенном вчетверо “наброске” был портрет Василия. Тоже, выполненный углём. Попачкавшийся, слегка небрежный, но очень живой. Совсем-совсем не то, что написал маслом год назад приглашенный именитый итальянец. А ведь за тот, пусть и выполненный маслом, оплата была в сотню золотом…

* * *

Спустя чуть больше полутора часов. В пригородной усадьбе Вяземских.

Телегу, разумеется, пришлось оставить заранее, за поворотом, чтобы не приметили караульные. Василия Ивановича, вроде, признали у ворот по фамильной печатке, чудом сохранившейся во всех перипетиях. Он сказал о том, что бежал от похитителей и требует от отца срочной, крайне тайной аудиенции. А сам пошел пешком прямиком к главному зданию в сопровождении одного из караульных, коего попросил держаться подальше. Хотелось напоследок насладиться видом усадьбы.

Иллюзий у Василия не было — чудесному воскрешению наследника, на которого уже свалили множество фамильных скандалов, никто не будет сильно рад. Бороться за свое место в такой ситуации он и сам не желал — половина недоброжелателей не поверят в исцеление и начнут раздувать вопросы о реальности его личности, приплетут сказки и быль об иных незаконнорожденных детях его поколения. Половина других поверят в чудо исцеления и будут рыскать в поисках правды. Договоренности, касательно действительного наследника Вяземских — Павла — начнут осыпаться и рушиться, не добавляя роду ничего хорошего. Василий считал, что пожертвовать своим именем в таком раскладе — единственный достойный выход. Тем более, что величественное здание усадьбы впереди и еще довольно чахлый весенний парк слева и справа от дороги, теперь виделись совершенно по-иному.

Оставалось только поставить обо всем этом в известность отца, попросить совета и… возможно, если аудиенция удастся, помощи для Вереничиных.

При входе в усадьбу, старый дворецкий стал первым, кто узнал Василия, несмотря на бороду и повидавшее виды платье. Видимо, из-за того, что успел повидать Василия и ребенком, и отроком, да и в самых разных видах.

— С возвращением домой, ваше высочество. Каковы будут указания? — с удивлением и трепетом спросил он.

— Я инкогнито к отцу. Отведи меня к приемной и не говори никому, Штефан. И… отыщи потом мой охотничий плащ с клобуком, — отозвался Василий.

Тот кивнул и окольными путями провел его в соседнюю комнату рядом с отцовским кабинетом. Худшего не случилось. И, видимо, удалось застать отца дома. Правда, прождать пришлось прилично — более получаса, за которые Штефан успел лично подать чаю и принести дорожную сумку с печеньем и чем-то вяленым. А затем плащ и новые сапоги. За что Василий поблагодарил его отдельно.

А лишь затем щелкнул замок и раздался тихий звоночек. Василий поднялся и вошел через небольшую дверь в приемную. Отец ждал там, а не в кабинете.

— Ну, здравствуй… — проговорил он неопределенным тоном.

— Здравствуйте, отец, — поклонился Василий, — мне нужно переговорить с вами и спросить у вас совета.

— Сперва позволь узнать, как ты смог излечиться? — спросил он бесцветно, явно сдерживая эмоции, — и где пребывал до сего дня?

— Наследница рода Вереничиных, Арина Ильинична, та, что… не важно. Стараниями их семьи меня исцелили. У них же и гостил, — напряженно ответил Василий. Говорить в такой обстановке о всех чудесах было лишним. Отец бывал раньше строг, даже крайне строг. Но никогда даже не бил его, не считая легких оплеух. А вот сейчас, Иоганн тщательно скрывал желание убить его своими руками — это желание читалось во всём.

Почему?

— Пройди в мой кабинет, — попросил отец и позвонил уже в колокольчик прислуги.

Василий вошел в такой знакомый кабинет.

Нахлынули воспоминания.

Даже мать отец сюда никогда не допускал, как и женскую часть прислуги. А вот наследников и наследницу — да… Читал вслух им иностранные письма и поощрял леденцами из шкатулки, когда они предлагали правильные ответы или замечали в тексте нечто неочевидное.

Вот и сейчас он позволил Василию зайти в эту святая святых.

Было немного грустно, что сейчас он видит этот кабинет, возможно, в последний раз. Но лишь немного грустно — оказывается, внутренне Василий уже успел смириться с собственной смертью и тем, что никогда не увидит даже эту усадьбу. А теперь…

— …Ража я сказал! — донесся из приемной недовольный крик отца, а затем хлопок двери.

— Идем прогуляемся. Вармблюта возьмешь, — отец снова вернулся в кабинет.

— Буйный он… — Василий вспомнил, что речь идет о довольно строптивом жеребце по кличке Раж.

* * *

По дороге к имению Вереничиных.

Шли пешком втроем. Арина взялась тащить самый большой сундучок с вещами. Она была поражена навыкам Мити, сумевшего захоронить шахтерское суденышко в речной заводи (наперво пробурив дополнительно несколько десятков саженей скрытого под водой грунта). В отличие от нее, старшей, он впитал науки Станции куда быстрее ее самой — умудрился быстро научиться таким сложным нюансам управления каким-никаким, а межзвездным судном. Так что в роли носильщицы, ей было самое место. Хотя открыто демонстрировать свой восторг его достижениями и недостаточность собственных умений она не желала. К тому же, Никита недвусмысленно говорил, что лишняя нагрузка на мышцы и суставы полезна для нее. Видимо, таково было ее врожденное призвание. Про Митеньку он говорил, что, дескать, тот слегка даже перебарщивает с “перегрузками”, потому ему нужен совсем иной режим. “Перегрузок” (чем бы они ни были) Арине на себе испытать не хотелось. Достаточно было и простых нагрузок. Как теперь с полуторапудовым контейнером за плечами, к которому Митенька показал как приладить довольно-таки удобные лямки. Впрочем, она видела совсем мелких мальчишек в столице, которые таскали и не такие тяжести поутру перед открытием лавок. Так что это действо не было чем-то особо необычным.

Но как же хотелось найти такую медицинскую капсулу, чтобы полностью привела ее в порядок. Однако таковой не существовало даже на Станции.

На эту тему вспомнился разговор с Никитой — тот экивоками намекал на реальное положение дел:

“Представьте, что вы проснулись и ничего не помните о прошлом дне, но испытываете жажду и голод. Даже не зная того, когда и что в последний раз ели и пили, вы знаете сколько вам нужно еды и питья. Но представьте, что вы начали есть и пить, и отчего-то не можете утолить голод и жажду более, чем на треть — вот не лезет вода и еда в горло больше. Не приемлет ваш организм. С вашим ощущением собственной кондиции схожая ситуация — вы истинно чувствуете, что очень далеки от пика формы. Но так оно и есть. Это потому, что ваш организм защищает вас. Верьте ему.”

Арина примерно поняла, что Никита имел в виду. Но от этого было не легче. Скажем вот…

Раздумья прервались:

— Соседушка, дорогая, не признала сразу, — высунулась из остановившейся рядом двуколки какая-то дама, обращавшаяся к маменьке, — что ж вы пешком? Неужто нечто дурное приключилась?

Тон этой толстой сельской купчихи не понравился Арине. Да и то, что та была такой толстой. Раньше подобных мыслей по отношению к дородным людям Арину не посещали. Но теперь…

— Агафья? — спокойно осведомилась маменька.

— Хорошо ж же наша соседушка молодиться начала… Не признала, — продолжила дородная, — не признала. А усадебку вашу вы-с к продаже подновили?

На некоторое время наступила тишина. Только фыркнула лошадь двуколки.

— Агафья, — также спокойно, но уже холоднее, сказала маменька.

— А что я-то? Я ж по соседски. В лучших побуждениях, — вдруг отчего-то запаниковала купчиха, — Ефим! Трогай!!! С… с гостинцами к вам по случаю ремонта пришлю! — крикнула она из быстро удаляющегося экипажа.

Выходит, даже маменька, половину бодрствования на Станции проводившая за фильмами и сериалями, сумела лучше Арины изучить какие-то науки полезные в общении с неприятными людьми. Раньше манеры общения с такими купцами и купчихами у маменьки были несколько иными… Впрочем, Никита говорил, что, в семейном плане, приоритетным направлением для Арины видел то, чтобы она сдерживала Митеньку от лишних сумасбродств, а не нечто иное. Как и полагается старшей из отпрысков Вереничиных. Маменька, по его словам, должна была справиться со всем сама. И лезть в дела без маменькиной просьбы он почти что запретил.

В плане сдерживания сумасбродств Мити особых проблем не наблюдалось — Митенька не сторонился ее и прислушивался к мнению старшей, как раньше.

Глава 18

Поместье Вяземских близ столицы.

Скакун Вармблют, которого Василий Иванович про себя величал Верблюдом, не утратил норова. Кажется, даже стал более диким с последней конной охоты более года назад (когда подобные выезды еще позволяло здоровье). Жеребец нес его по окружному пути вокруг рощи. По маршруту, которым повелел следовать отец. Сам патриарх скакал позади с небольшим отставанием на своем Раже.

Причин того, отчего отец настоял заняться конной прогулкой вдвоем, Василий не вполне понимал. Но и не был против. Хотя учуять какой-то тщательно скрываемый гнев в манерах отца было легче легкого.

Сейчас Василий ощущал больше радость от того, что снова способен запрыгнуть в седло и выдержать настоящий галоп норовистого жеребца. И выдержать огромную глыбу будущей ностальгии, которая обязательно рухнет на него, когда неизбежно придется покинуть родину. Такое последнее воспоминание было куда лучше слезливых прощаний. Да и иных путей не оставалось — разглашать что-то о чудодейственных средствах Вереничиных он не собирался. Ведь Арина скрывала их даже от него самого до самого момента излечения. К тому же, пришлось бы разгласить и правду о небесных кораблях и оружии, имевшемся в их распоряжении.

И, с другой стороны, вернуться из покойников со всей той грязью рода Вяземских, обвинения в которых, по задумке, он должен был утащить с собой в могилу, было бы бесчестно. Так что путь был только один — зарубеж под чужим именем.

— Стой! — вдруг крикнул папá. Немного запыхался от скачки. Даже не немного.

Как же было неприятно видеть быстро стареющего родителя, когда сам Василий будто бы выбросил в камин годы болезни и лет пять собственного возраста и вернул здоровье.

Василий остановил коня и указал на деревце, торчавшее посреди лужайки.

— Да, привяжи. Поговорим, — папá с видимым усилием спешился и тоже подвел своего Ража к деревцу.

— Ну-к, как я показывал… — все еще пытаясь отдышаться, указал он на ветвь.

Василий кивнул, накинул и завязал поводья “швартовым” узлом. То же самое сделал после и отец, постоял немного, а затем вдруг крепко обнял Василия.

Через несколько секунд отстранился. Глаза его поблескивали слезами:

— Это всё же ты… И стремена сейчас скашивал, как до того, как тебя хворь одолела… И узел этот… Всё ж это ты… Вернулся… Скажи, что за чудо чудное случилось? Иль мне просто привиделся мне на старости лет?

— Это я.

Снова пауза.

— Хотел я лично того мерзавца пристрелить, что под моего мертвого сына загримировался и ко мне втереться удумал, — папá достал из-под полы пальто пистоль, а затем обернулся к роще, махнул кому-то рукой и выстрелил в землю прямо перед собой.

Кони заржали, а Василий заприметил какое-то движение в тех зарослях, куда махал родитель.

— Это? — переспросил Василий.

— Пару “гвардейцев” страховать вызвал, на случай, если imposteur и застрелить не смогу… Но это не imposteur, а, и впрямь, ты, сынок… Всё, сигнал им подан уходить. Так отвечай же, сынок, что за чудо случилось? Иль ошиблись все лекари и болезнь не смертельная всё ж оказалась?

— Сперва хочу заверить, что все договоренности в касательстве скандалов нашей фамилии я соблюду, — с трудом начал Василий. Впервые он видел отца в таком смятении и таким ранимым. К тому ж никогда не видел его слез, — планирую в скором времени отбыть во Францию под чужим именем.

— Вот как… Но ты же не любишь Париж?

— Вы правы, папá. Не любил и не люблю, — перешел он на французский, подпустив чуть-чуть бретонского акцента, — во Франции есть куда более милые моему сердцу места. Но на личную встречу к вам я явился не только за этим. Папá, вы, должно быть, уже знаете об одной диве, Арине Ильиничне?

— Немного наслышан. И о том, что ты лично пошел ее спасать от похитителей. Это правда?

— Пошел. Но был предан своими же наймитами. Однако она сама меня спасла. Кажется, между нами завязалась дружба. А теперь мне хочется отплатить ей, — напряженно ответил Вася.

— Какая может быть дружба между безотцовной уездной девчонкой с парой талантов, из разорившегося семейства, от которого отреклась родня, и сыном великого князя? И сколько же она хочет? Только не говори, сын, что она вскружила тебе голову? — нахмурился патриарх.

— Вскружила, — повинился Вася, — но… мы слишком разные. Я не могу стать ей равной партией… Однако дорогим другом я желаю стать. Поймите меня правильно, папа. Я был на седьмом небе от того, как она пела. А еще я был невольным свидетелем того, как один негодяй ножом уродовал ее лицо, а она даже не моргнула, хоть и была напряжена от неистовой боли.

— Отчего не вступился?! Так она теперь и обезображена? — перебил отец.

— В тот момент я был схвачен, — понурился он, — мог только стонать и проклинать их в бессилии. Но затем я был свидетелем того, как она сама сразила бандитов, что угрожали убить ее, их же кинжалом. Затем забрала их деньги… а потом, не поверите, папа, сокрушалась, что забрала у них чуть больше, чем они отобрали у нее. Она сама подставила мне плечо, когда мы бежали от разбойников, как военный соратник. … Кстати, насчет денег — дива без всякой опаски целиком отдала мне всё, “как более опытному в столичных делах”.

— Прости сын, но, может ли быть, что эти дела тебе померещились? — недоуменно спросил отец.

— Может быть. До сих пор поверить не могу всему, что увидел. Потому как своими глазами видел, как ее младший брат, если судить по росту, примерно десяти лет от роду, самолично управлял фантастическим кораблем.

— Значит, прятался ты всё это время на море? То-то мои найти тебя не могли, — задумался отец.

— Нет. Сперва, после побега от разбойников, отправился в свою тайную квартиру с Прошкой… К слову, шельмец этот сперва вздумал насмехаться над Ариной или же нарочно разозлить пожелал, как впервые ее увидел. Но она и с ним повела себя, как истинная дворянка. Не начала верещать, как обиженная купчиха, не за розгами потянулась, как сельская “знать”, а словом и видом и приструнила его, и пробудила искреннее подобострастие.

— Да, подсуропили тебе денщика, подсуропили… Извини уж, сынок, что сжить его со службы твоей не смог.

— И не надо, — Василий достал из-за пазухи собственный портрет, выполненный углем, — вот, оказывается, какой Прошка талант. Как меня на лечение Арина отправила, начал он маяться бездельем. Нарисовал разного. А так бы я и не узнал… Когда вся бумага для корреспонденции на пересчет, а он сам по поручениям бегает — рисовать-то и не рисовал. Ума не приложу, когда успел так обучиться…

Некоторое время князь изучал портрет.

— Поговорил я с шельмецом с этим, с Прошкой, сегодня, — добавил Василий, — пытался он, пока я на лечении был, в цех к иконописцу одному прибиться. Но, дескать, никак не выходят у него “правильные плоские лица, как на образах”. Так он мне заявил. Хочу с собой его во Францию взять и в художники произвести. А сам покамест статьи писать по искусству в местные газеты стану. Вы не против, папа?

Отец еще внимательнее вперился в портрет и некоторое время не отвечал. Особым ценителем живописи он не был, но сейчас было видно, что простенькая зарисовка углем его не на шутку зацепила.

— Вот оно как… Ты уж, сынок, так якобинцем каким не стань. Конечно, вспомогать талантам даже из черни — это дело богоугодное и (тем боле, за границей) прибыльное. Но уж больно Прошка бунтарский дух, чуется мне, имеет. Ладно… Об этом потом. Сейчас с чем пришел? Сколько денег тебе надо, раз решил уехать? И как мне лучше подорожную тебе сделать, чтоб тебе сподручней было?

— В обоих вопросах отдаю все на ваше усмотрение, папа, — поклонился Василий, — но и еще одну, крайне тайную, просьбу имею.

— Пошли назад, — махнул рукой князь, — по дороге тебя выслушаю. Но уже шагом. Помоги-ка взабраться.

Василий подставил отцу руку, помогая снова усесться в седло. А затем, отвязав коней, забрался и сам:

— К слову, насчет денег. Дабы добраться сюда, попросил в долг у Василисы Сергеевны под расписку. Но графиня отказалась принять расписку, мол “не так воспитывала своих детей, чтобы дочь хлопотала за жизнь того, чьему слову верить нельзя”.

— Стало быть, от того вот и разорились Вереничины эти… — одобрительно хмыкнул отец, — чуднóе семейство.

— Соглашусь с вами, — кивнул Василий, — потому хочу оказать посильное вспоможение расследованию, которое они затеяли. Вернее, сейчас они озабочены сразу двумя расследованиями. Первое — касательно врагов Никиты, мецената Арины. Второе — касательно того, кто разорил их — некого Мэтра. Хочу попросить у вас, папа, несколько верных людей им в подмогу. Но таких, которые ни за что никому слова лишнего не разболтают. И чтоб опыта имели…

— И что же за враги такие у них завелись?

— Поверьте мне, папа. Раз даже Арина и Митя побаиваются их, враги страшные.

Отец метнул на него удивленный взгляд. Но объяснять подробнее Василий не желал. Как объяснить то, что в руках деток имелись совершенно невероятные вещи? И “лоханочка”.

В момент прощания он смог оценить масштаб отчаливающего судна. Оно оказалось всё сплошь из темного металла — огромнейшая конструкция без всякого видимого труда просто взмыла в воздух.

С точки зрения военного дела оно, как минимум, равнялось паре сотен егерей или гренадеров, заброшенных прямо во внутренний двор дворца любого монарха. Не говоря уж про ужасающее “гражданское оружие” в кабине капитана. И ведь подарил Василию один экземпляр просто пожав плечами — дескать, гость с такой игрушкой целее будет.

— Прошу, папа, просто поверьте мне, что дело не в личной храбрости Вереничиных… — проговорил Василий, — хотя и в этом, без сомнения, тоже.

— Понимаю, что отплатить им хочешь, — все-таки согласился отец, — но по таким делам не частных филёров или бойцов отправлять вернее будет, а в министерства доносы и взятки. Хоть и не благородное дело, зато действенное. Слышал я слухи недавно про этого Мэтра краем уха. Не думал, что правдивые.

— Поймите, отец. Василиса Сергеевна — не глупая вдовушка, хоть себя отчего-то старухой считает. Я присутствовал на их чаепитиях, и слышал, что постановила она после обсуждений. Она знает, что Мэтр, скорее всего, начал тихое разграбление капиталов важных родов, нацелился далеко не только на ее дядюшку. Но она ни капли не желает самолично мстить ему. Графиня назвала тактику Мэтра… эээ… “сабвёрсив мэнеджмент”, но не “экономик уорфер” против нашей державы… Потому и мести не желает. Вроде бы, на английский манер сии названия, — Василий замолк, глядя на округлившиеся глаза отца, обернувшегося к нему.

— И слова-то я эти разбираю, чай с высокопоставленными британцами плавал, — произнес отец, — “экономик уорфер” вдовушка оценивает ради державы… а не свои убытки. Благословляю тебя, сын. “Дружи” с Ариной Ильиничной сколько угодно. Но! Сугубо если Вереничины осведомлены насчет того, что для нашего рода официально ты мертв и теперь являешься никому неизвестным разночинцем. Сам я от тебя отрекаться не намерен. Но и… Сам понимаешь. Негласное благословение моё с такой-то тещей ты уже почти имеешь. Понятно?

Василий подавил желания высказать возражения. Вспоминая пережитое, чем дальше, тем больше он хотел видеть эту странную Арину именно в своих друзьях — той, кто, в случае чего, договорится об использовании “лоханочки” и иных невероятных вещей, той, кто, в случае чего, проткнет его врага. А вот долгая семейная жизнь с девушкой, каковая с такой нежностью и силой ладит с белым оружием и, к тому же, способна всколыхнуть людские сердца своим вокальным талантом, могла бы быть веселой… для него раньше… Но не теперь — ждать точный удар в сердце за небольшую интрижку на стороне или стреляться с неизбежными воздыхателями ее певческих талантов (либо “не замечать” и отравлять ревностью и злобой свое сердце и разум) — всё это гиблое дело. А вот быть отзывчивым другом — и приятно, и выгодно, и нервы целее. Да и сама Арина вряд ли расценивала его иначе, чем друга.

Но отцу всего этого не объяснить. Василий вряд ли смог бы и самому себе объяснить подобное, не увидь он произошедшее лично — талантливая милая скромная дева — из сора готовит и подает чай, равному которому он никогда не пивал, без особой выгоды совершила ради него несколько практически невозможных вещей, перенесла чудовищные тяготы. Наверняка куда большие, чем неохотно рассказывала. И Василий по итогу заявляет: “Спасибо. Давай тогда просто дружить”. Любой бы поднял его на смех.

Но таковы объективные реалии…

Даже не такой уж немолодой загадочный меценат Никита, вел себя с ней дружески и отечески.

Так что Василий просто тяжело вздохнул и задал вопрос:

— Папа, что насчет вспоможения Вереничиным?

— Всё дам. Как не помочь офицерской вдове. Кстати, какова она собой?

Василий снова вздохнул.

Глава 19

Вечер. Столичные апартаменты Михаила Осиповича.

Закончив маяться с гостями, ревизор вернулся в свой кабинет, где вновь обнаружилась новая почта.

— Да что ж такое, Герасим? — раздраженно спросил он, — я же просил отправлять всю ближайшую неделю… все, твою ж, все! Прошения в канцелярию. Иль ты не слышал, что с завтрашнего дня я…

Тут ревизор заметил большой, крайне необычный конверт, венчающий стопочку писем:

— А это еще что?

— Сообразно вашим инструкциям, барин, — несколько обиженно ответствовал помощник, — сей пакет токма что горничная на балконах ваших нашла. Обтерла от снега и передала. А… по инструкции…

Выданную инструкцию ревизор помнил — при появлении подозрительного прошения группировать всю недавнюю корреспонденцию вместе с оным и подавать незамедлительно.

Ведь ежели возникало тайно подкинутое письмо, то, скорее всего, совсем недавно в почте имелись связанные с делом послания: воззвания к его честности, завуалированные угрозы или предложения взяток подавались иными сторонами разбирательства прямо-таки скопом. Исключений из этого правила до сей поры не наблюдалось.

— Купечишка этот что ль все не уймется? — проговорил себе под нос Михаил Осипович и сел за стол. Затем взялся за необычный белесый конверт, будто бы выполненный из рыбного пузыря некой морской диковины и взял нож для писем.

Вскрыть странный конверт удалось не без труда.

А внутри оказалось письмо вовсе не от купца, обивавшего его пороги последний месяц, а от той странной “разорившейся” “старухи” графини Вереничиной. С окончательным завершением отчета по ее ревизии от все еще тянул, чувствуя, что в деле имеется второе, а то и третье дно. И вот на тебе! Видимо у графини сдали нервы ждать и она сама подставила себя под продолжение разбирательств.

Таковы были первые мысли.

Но в письме оказалось вовсе не то, чего он ожидал. Василиса всячески склоняла его к личной встрече. И умоляла, чтобы встреча была совершенно тайной, ибо огласка крайне опасна для судьбы державы. Она выслала в пригород столицы своего дворового (Макара), который должен был остановиться в определенном постоялом дворе через три дня и принять сигнал от посыльного Михаила Осиповича. А затем, как только Макар получит ответ и место встречи, она готова примчаться обсуждать детали дела.

Выглядело сие письмо, как бред душевнобольной… Однако перечень деталей того, как именно ему следует снаряжать посыльного, чтобы ни одна живая душа (включая посыльного) не догадалась о сути его миссии, честно говоря, не на шутку впечатлял. Как и расписанные варианты того, как именно обставить их личную встречу с графиней.

Выходило, что столь уравновешенная немолодая дамочка за короткое время с его ревизии тронулась умом, и теперь ей чудится постоянная слежка со всех, даже самых невероятных, сторон.

Однако причин отказывать ревизор не находил — выслушать даму с настолько непомерной боязнью слежки было бы полезно для службы.

* * *

То же время. Обновленная усадебка Вереничиных.

Родное гнездышко встретило Василису Сергеевну с детьми не так, как хотелось бы. Латаный-перелатанный флигель, в котором она раньше готовилась закончить свои дни, был отремонтирован и отмыт даже лучше, чем она предполагала. Новый управляющий делал всё на совесть и сообразно ее просьбам. Но прежнего уюта больше не было.

Кажется, детишки чувствовали нечто схожее. Озирались они несколько недоверчиво.

Ужин подали бысто. Замещающий Макара, прислуживавший за столом, “дворецкий” порадовал взгляд Василисы — нанятый молодой мужик Федор старался со всем тщанием — изображал из себя нечто вроде слуги с английскими манерами. В чем-то несколько лучше, чем актеры из просмотренных в волшебном фонаре “исторических” фильмов. А в чем-то несколько хуже:

— Позвольте-с позаботиться о вашем питомце, госпожа Арина, — подкатил Теодор к доченьке, у которой на коленях лежала кошка.

И вот эту самую просьбу он высказал сразу же после того, как Василиса недвусмысленно велела ему оставить ее наедине за столом со своими детьми.

Хотя злого умысла при этом от слуги не ощущалось.

— Не беспокойся, Теодор, — Арина тоже отчего-то решила потакать его прихоти коверкать имя Федор, — моя кошка не доставит нам бед, это кошка особой породы. Можешь быть свободен.

— Как прикажете, мисс, — щегольнул Федор напоследок и откланялся, закрыв за собой двери. Правда, успел пробормотать себе под нос нечто вроде “подерет же всё зараза”.

По лицу Аринушки было видно, что и она услышала сию ремарку.

— “Мисс”, — недовольно протянул Митя, — Макара бы сразу сдуло бы, как маменька попросила бы одиночества. Не нравится он мне.

— Макар не вечен, — строго сказала Василиса, — пусть этот новенький Федя чуточку освободит его от части домашних забот. А вот у нас дела! Дела, требующие обсуждения. Митенька, соберись! Семейный совет!

— Да я вот…

Василиса почувствовала прилив сил — дети внимательно внемлили ей, и впервые она до конца осознала истину — все прошлые годы единственной ее надеждой было то, чтобы Митенька и Аринушка прожили еще хоть один месячишко, еще один годик и не слишком бы мучались. А теперь всё было наоборот. Нынешняя Аринушка будто бы пылала своей воспрявшей хищной красотой. Хоть и не раздобрела телом (как в тайне надеялась Василиса), но, тем не менее, расцвела. Да в тренировках с Никитой умудрилась обучиться очень изящным движениям, что сердце Василисы радовалось. Удивительно, как обращение с таким старинным и тяжелым орудием, как рапира, меняет манеры. Никита был прав, что обучал ее такому сложному мужскому орудию. Раньше казалось, что доченька попросту изломает себя, если даст кому-то пощечину. И сие наблюдение подтвердилось не так давно в досадном инциденте с прерванной театральной постановкой — доченька повредила обе руки всего лишь подняв и опустив собственное кресло. Но, в целом, теперь ее жесты выглядели более изящно и весомо.

— Итак, дети, — Василиса произнесла это с расстановкой, — тот Лямбда уже должен был передать письмо одному моему недавнему знакомому в столице. И проконтролировать вручение. Митенька, ты точно справно зарядил и заправил того Лямбду? Я видела сомнение в твоих глазах, когда просила тебя.

— Ну… на неделю где-то, матушка, — он отвел глаза, — я не с этим решением не согласен, а с тем, чтоб отослать его сразу… Ежели его постигнет судьба того железа, которое в пригляд Аринушке Никита Терентьевич оставил, лучше б он поблизости оставался. А так — глядь и не успеет рассказать мне о том, как и от чего заболел. И нейтрализовать его не выйдет.

— Так не для того ли ты второго Лямбду на Землю взял? Того, в ящике…

Арина встрепенулась, удивленно глядя на брата. Видать, она не заметила этой Митиной “контрабанды”. Учиться ей еще и учиться. Василиса покачала головой над тем фактом, что родная доченька не заметила у себя под носом незнакомый здоровенный ящик с покамест дезактивированным юнитом охраны.

— Из того Лямбды я мозги все ж таки извлек, Маменька, — неохотно признался Митя, — а то не по христиански выходит как-то. Боевой юнит без оперативного планирования и стратегической поддержки взять да и сбросить на непроработанное задание. Не человек ведь, а железо. Отказаться и взбунтоваться не может. С души меня воротит ломать то, что тебе и в лицо плюнуть за подобное отношение не может. Вот была бы это какая Тетта, тогда можно было б и подумать… Но почему-то на корабле никаких юнитов класса Тетта не нашлось. К слову, странновато это, маменька. Не так ли?

— Может и странновато, — согласилась Василиса, хотя практически ничего не знала о классах автономной охраны флота и того, какие именно классы приписаны к каким кораблям. Но главное сейчас было в другом — накопившиеся подспудные переживания о том, что она с детьми — всего лишь бесполезные приживалки Никиты, теперь отступали. Теперь они пытались пролить свет на то, что стало проблемой для мецената. Имелся шанс подготовиться к его возвращению и помочь. Раз оставленная на Земле железная охрана не справилась.

— Арина, — произнесла Василиса, — каковы шансы того, что твой кавалер предоставит нам…

— Не кавалер, — чуть зарделась и насупилась доченька, — Василий Иванович не кавалер мой. Но потому шансы считаю высокими, маменька. Думаю, мы с Василием Ивановичем друзья. Кстати, он прекрасно воспитан. Все-таки, наследник великокняжеского рода. К тому же, как я уже говорила, маменька, он планирует исчезнуть, сменить имя и покинуть империю, дабы не расстроить планов Вяземских сбросить все компрометирующие вещи на, так сказать, “мертвого” первого наследника. Уверена, что он в самом скором времени сдержит слово и распорядится прислать нам наемников требующихся для расследования.

— Доченька… — посуровила Василиса, — ты уверена в том…

— Да. Он ни единого разу не заставлял меня краснеть. Кроме, разве что, некоторых комплиментов. Я искренне уверена, что он искренне хочет со мной крепкой дружбы. Считаю это во сто крат лучше мимолетной плотской привязанности, — сурово заключила Арина, покраснев уже до ушей. Василиса чуть улыбнулась. Она смогла уловить невысказанный подтекст — доченька явно несколько горевала о том, что кавалер даже в личных беседах не обозначил намерений бóльших, нежели чем дружеские.

Зато это означало, что нынче доченька всерьез рассматривала некоторую вероятность подобного внимания уже не от плешивых статских советников в родной губернии, а от молодого великокняжеского наследника. Все-таки общение с Никитой пошло доченьке на пользу. Про себя же Василиса понимала, что никогда не сможет объективно оценить своих чад — единственных и неповторимых для нее. Тех, кого вместе с ней так любил и завещал любить Илюша.

Да и чего плохого в дружбе доченьки с таким человеком? В дни совместного пребывания на Луне, Василий Иванович и под нейромодуляторными препаратами вёл себя более чем пристойно. Хотя Василиса побаивалась побочных эффектов — коктейль, введенный в медицинской капсуле, был несомненно нужен, чтобы излеченный не тронулся умом, но одновременно сии средства притупляли и ощущения от нарушения социальных норм, вместе с ощущениями нарушения основ привычного быта, каковые Василий Иванович однозначно должен был ощущать на Луне.

В голове Василисы мелькнула мысль о судьбе оставленной там рассады.

А потом еще несколько.

Василиса вздохнула, вспоминая удобство от ношения спортивного костюма. За прошедшее короткое время она успела соскучится по подобной форме одежды. Несмотря на то, что одевала ее ради удобства работы на грядках. Отказываться от него не хотелось. А уж от нежного облегающего бесшовного белья, от вида которого и парижские куртизанки бы наверняка впали в краску, она вовсе не смогла отказаться и по сей день.

Удивительные обтягивающие предметы гардероба, о которых и стыдно говорить.

Но вот Марфа озаботилась не внешним видом неведомого белья в семействе ее хозяйки, а только тем, как его правильно стирать — отдельно кипятила и несколько остужала воду, дабы не попортить “заморскую пряжу”, чуть ли не для каждого элемента гардероба. Василиса не пыталась особо тормозить эти порывы, ибо всем своим гордым видом Марфа теперь давала понять, что не портки голытьбы, чудом в дворянах оставшейся, достирывает, а поддерживает облик достойной графини и детей ее даже в том, в чем никто глазом не глянет.

Мда.

Доченька, тем временем, всё с меньшей уверенностью нахваливала своего друга и его денщика.

— Кстати, а что так за Проню этого ратуешь? — переспросила Василиса, — и помнится мне, ты ему дозволила себя на “ты” величать?

— За Прохора, — поправила Арина, — за Прошу. Талантлив он. Успела порасспросить его, пока лоханоч… шахтерский кораблик митин ждали… До службы денщиком он, помимо разного, в помощники иконописцам в который раз пытался наняться. Правда, темнил что-то. Может, и к старообрядцу или вовсе в лубочники куда нанимался. Так вот, говорил — не получается у него лица рисовать плоско, как ни старался. А затем Проша набросок моего портрета мне продемонстрировал. Тогда у меня совсем о другом мысли были, поэтому и не задумалась толком.

— И что? Не верю, что покорил он тебя этим портретом? — строго спросила Василиса.

— Не покорил, маменька, — насупилась Арина, — но, как в зеркало посмотрела, маменька, как взглянула на портрет. А к одаренному и отношение особое должно иметься.

— Не нравится мне это… — проговорила Василиса и легонько стукнула по столу, обведя детей тяжелым взглядом, — и не нравится следующий акт нашего расследования. Но ничего лучшего я не придумать не смогла. Митенька, я согласна на твою авантюру.

— Спасибо, матушка! — встрепенулся он, — я точно уверен, что у начальства Фердинанда этого сканер такой же, как у нас, если не хуже. Говорю же! Наловим штук пять человек с нелегальными генетическими модификациями и подле себя держать будем — тогда их сканер и начнет выдавать ошибку по “прочи…” “проксимити”.

— Что ты мелешь?! — холодно сказала Арина, — людей воровать?!

— Не так! — повысила голос Василиса Сергеевна, — очевидно, что Никита приметил нас схожим образом. Мы должны привнести заблуждение в стан недругов. Необходимо продемонстрировать нашу максимально не логичную связь с теми, кого подобный сканер способен выявить. И, как ни горько мне это говорить, возможно, пожертвовать сими найденными человеческими образчиками, если дело дойдет до борьбы за выживание рода Вереничиных. Имею право говорить так, ибо сама готова погибнуть ради вас, дети мои.

Васлиса закончила свой монолог и потупила взгляд.

Повисла тишина.

— Матушка, я когда Аринушку искал-доставал, засек на Норвежском побережье… — начал Митенька, — имелася там подходящая сигнатура.

— Кто язык этих скандинавов разберет? — неодобрительно сказала Василиса, — там мало кто даже немецкий знает. На котором и я-то едва едва изъясняться смогу.

— Ну еще в Мавритании был еще сигнал… — пожал плечом Митя.

— Вот это другое дело. Если память мне не изменяет, многие тамошние подданные на французском изъясняются обучены, — обрадовалась Василиса, — проверить бы этот сигнал.

— Проверить-то можно… Отчего ж не проверить, матушка? Можем прокатиться. У них еще и не поздний вечер, — задумался Митя.

Глаза доченьки, только что лучившиеся праведным гневом касательно кражи и использования чужих людей, вдруг наполнились предвкушением. Видать, только сейчас осознала, что может просто взять и наведаться в экзотическую страну. И восторги от подобной перспективы временно затмили всё остальное.

Василиса улыбнулась и решилась:

— Можем мы выдвинуться сию минуту?

* * *

Шингетти. Спустя полтора часа.

Припарковав шахтерский кораблик в песках почти на окраине города, Митя (ведя за собой родных) гордо вышагивал по направлению к цели, обозначенной в его портативном терминале. Без пальтишка и шубы было на удивление зябко, хотя ему казалось, что африканский континент должен быть изнурительно жарким даже по весне. К тому же, он, в сопровождении матушки, сестры и Лямбды не замечал враждебных взглядов от местных. Самым большим удивлением стало то, что, собственно, черными маврами на улицах были далеко не все. Хотя, казалось бы! Страна под именем “Мавритания”. Но, чтобы не показаться деревенщиной, он вежливо кивал всем, кто встречался с ним взглядом или же задерживался на их пути. Удивительная страна. Достаточно держать себя, как наследник семьи, и эти иноверцы, не разумея языка и обычиев, вели себя более чем цивилизованно. А попавшаяся на глаза семейка французских обывателей с прислугой — даже очень уважительно. Возможно, дело было в камуфляже Лямбды — тот нацепил на себя личину какого-то непонятного сарацина (хоть она слегка сбоила в здешнем пыльном воздухе).

Арининой кошки и вовсе не было заметно — она зачем-то следовала тайно, видать, по крышам и подворотням.

В любом случае, ни у урожденных здесь, ни у французов вид митиной семьи не вызывал явного отторжения. Удивительные дела. А еще удивительнее были запахи — город пронизывали приятные и необычные запахи специй и цветов. Даже запах конского навоза и иных испражнений был от того не сильно резок. Митя помнил, что даже на Кавказе по весне пахло больше тем, что не успело сгнить за зиму, а тут — поди ж ты.

Посматривая на Арину, он заметил, что и сестре здесь оказалось интересно, хоть она и стеснялась пялиться по сторонам. Лишь раз, проходя мимо какого-то здания, она загляделась на группу каких-то местных военных то ли охранявших, то ли ожидавших чего-то. Те, в свою очередь, немного приосанились, тоже поглядывая на нее и на Лямбду, кой был много выше любого из них.

Митя решил, что если расследования завершатся неудачей и угроза Мэтра не исчезнет, то неплохо было бы поселиться где-то в подобных краях. Серебра и золота из околоземных астероидов особо не добыть, но за этим можно было бы сгонять к Меркурию. Меркурий же не чета Земле. Там любых тяжелых элементов всяко боле в избытке, чем где-то еще. Так что средств на жизнь он бы смог там извлечь придостаточно. Сестра вряд ли бы стала протестовать о переезде — ей очень не понравилось в столице и окрестностях. Да и в здешних широтах и океан теплый имелся. Аринушке точно должно понравиться.

Но следовало все же попытаться избежать бегства.

Митя понял четко, хоть матушка и не проговаривала этого в открытую, что она решила заполучить здесь “живой щит”, который будет на сканере отображаться почти как часть семейства. Чтоб в случае чего пожертвовать именно им. Какой именно стратегии она решила придерживаться пока было непонятно, но Мите эта идея не казалась хорошей. Вряд ли бы это спасло семью, если враги Никиты всерьез принялись бы за них. Но такая задумка была лучше, чем ничего. Поэтому он и согласился. И вот:

— Вот в этом особняке, — сказал Митя, сверившись со своим терминалом и указав на дом в легкомысленном барочно-колониальном с кованном забором и воротами. Перспектив “вызволить” претендента из такого уютного и не бедного гнездышка было мало. Хотя… сканер и показывал довольно низкие показатели здоровья цели.

Матушка сама позвонила в колокольчик. Сидевший за воротами сторож в мундире демонстративно проигнорировал подошедшего Митю. Должно быть знал, что встреч на вечер не назначено.

План мог провалиться прямо на первом этапе.

И тут Митя задумался, украдкой оглядывая матушку и Арину. Родные даже на Луне принимали минимальный требуемый комплекс нейромодулирующих препаратов. Хотя казалось бы? До Земли — рукой подать — какой там психоз развиться может? А вот в Васю, судя по данным медицинской капсулы, было влито вообще до краев, но даже этот сестрин близкий знакомец (а, значит несомненно, человек хороших волевых качеств) выглядел не полностью адекватно. Вот и выходит одно — найти кого-то еще с похожим профилем “нелегальности”, дабы рекрутировать для предстоящих задач. Раз Никита выбрал именно из — Вереничиных, значит больше шанс того, что и найденные люди схожего профиля не тронутся умом. Альтернатива — продолжить всего лишь втроем. Либо, что хуже, воспользоваться наемными слугами, постоянно и полностью нейтрализируя препаратами их страх, шок и непонимание — сделать из живых людей недо-единиц.

Матушка снова позвонила.

Правильно Никита единиц рабами называл. Чтоб не закралась мысль воспроизвести в должность единицы живого человека…

Да и чтобы из себя единицу не сделать. Митя вспомнил свою недавнюю заминку на пути с Луны. Тогда ему вдруг стало безумно страшно инициировать маневр торможения. Ощущения предыдущих двух экстремальных торможений прямо-таки сковывали по рукам и ногам. А шахтерский корабль вдруг возьми и ляпни нечто вроде такого: “у вас наблюдается яркий эпизод посттравматического расстройства после недавних предсмертных переживаний. Рекомендуемые препараты…”

Тогда Митя действительно ощущал, будто бы новый тормозной маневр снова расплющит его, а ту долю секунды, в которую он еще будет оставаться в сознании, медицинские модули будут спешно блокировать боль от ломающегося тела — но не понимание того, что он на него будто бы рухнула гранитная скала и это — всё. Конец.

Хорошо, что Аринушка, видать поняла что-то, да еще и наведалась в кабину не одна, как чувствовала. При ней одной, он бы смог насупиться, как бывало раньше, когда ему особенно немоглось, и прогнать ее. А при Васе — уже не то. Нельзя давать слабину.

И как эта дура штурвал дернула!

Впрочем, не дура. Нарочно сделала.

Иль боялась, что взаправду о Землю расшибемся и курс сбить желала? Нет…

Надо было бы извиниться перед нею за то, что шлепнул ее за то по пальцам. Могло быть больно — не зря же для шахтерского ремесла мышечную и костную ткань уплотнить у Никиты пришлось… Микрогравитация ж это опасная штука! И не заметишь, как от костей и мышц ничего не останется! После первого суточного вылета Митя очень перепугался от того, что даже ходит снова с большим трудом.

Он снова покосился на Аринушку. Шлепнутой рукой та вновь нетерпеливо поглаживала пальцы второй. Авось, и извиняться не придется.

Зато, наконец-то, появился местный дворецкий или мажордом — тоже немолодого европейского вида. Он смерил взглядом матушку, пришел к каким-то выводам, затем лично отворил воротину и начал что-то лебезить по-французски. Понять было сложновато из-за скорости речи и необычного акцента. А затем заприметил замаскированного Лямбду и осекся.

Тут же он начал что-то елейно выторговывать. Из-за понизившейся скорости речи, стало понятно: хоть пропустить на встречу он готов, но только с условием чтобы сего “бербера из эмирской гвардии” оставили за воротами, но, дескать, хозяин сейчас все равно занят, так что лучше возвращаться поутру — к полудню.

— Почему он принял тебя за некого бербера? — матушка спросила Лямбду по-русски.

— Скопировал внешний вид экипировки человека, явно похожего на охранника, в радиусе двухсот километров и адаптировал под свои габариты. Особенностями современного языка берберов не владею, — ответил он и добавил нечто, кажется, по арабски.

Дворецкий почему-то спал с лица, хотя Лямбда не проявлял враждебности и держался не так, чтоб близко и навязчиво.

— Подождешь нас неподалеку, — попросила матушка и обратилась (уже на французском) к дворецкому, — я оставлю его за воротами. Проводите нас.

Дядечка почему-то в ужасе переводил глаза с матушки на удаляющегося Лямбду и обратно. Но, тем не менее, когда гигант отошел достаточно далеко, пропустил всех внутрь и запер ворота, угрожающе шикнув на сторожа.

— Осмелюсь спросить, раз вы, досточтимая сударыня, с… Этим… вы по вопросу перевала? Интересуюсь исключительно для того, чтобы правильно доложить ваше проше… ваше требование, — пробормотал он, нервно оглядывая драгоценности, которая матушка заставила всех нацепить на себя для этого визита. Мите и это не казалось это хорошей идеей. Хоть, он отфильтровал скан кандидатов так, чтоб тот приоритизировал лиц молодого биологического возраста с отклонениями, свойственными сидячему образу жизни (чтоб не нарваться на разбойника), но столкнуться с каким-то местным подпольным воротилой, кой прикажет прежде всех разговоров обрезать им пальцы с перстнями, очень не хотелось. И ведь драгоценности-то никитины, изготовленные и посланные именно в их усадьбу, под нужды Вереничиных — просто отдавать их из-за своей же глупой аферы было бы не вежливо.

— Не знаю ни о каких перевалах, — честно ответила матушка, — раз ваш хозяин пока занят, мы хотели бы переговорить кое с кем. Конечно, в вашем присутствии.

Митя исподволь потер фаланги пальцев с несколькими перстнями.

— Обожди, как уговаривались, — попросила она Лямбду. Тот сделал еще несколько шагов, пятясь дальше и кланяясь “по-восточному”.

И это тоже не понравилось Мите. Внутри саднило какое-то нехорошее предчувствие. Папенька учил, что лучше верить предчувствиям, если они зарождаются “из нутра”. Указывал он при этом на основание шеи, а потом на затылок.

Эх, спросить бы сейчас папеньку…

Совокупность драгоценностей, отошедшего громилы Лямбды и иных сигналов все-таки заставили дядечку пропустить всех их дальше в небольшой внутренний садик. Куда уже подтягивалась еще парочка солдат.

Мажордом (или кем был этот пожилой дядечка), громким сдавленным шепотом начал им что-то выговаривать, добавив столько ругательств, что Митя почти перестал разбирать его речь. Кажется, суть просьб была в том, чтобы охранники проследили за воротами и не пропускали внутрь никого и ничто.

Оторвавшись на охране и подуспокоившись, мажордом вернулся к ним и провел прямиком к парадному входу, затем пригласил проследовать в зал посещения, покамест он не доложит хозяину.

— Нам туда, — указал Митя в противоположную сторону, проконсультировавшись с терминалом.

— Но там живут и трудятся писари и прочие клерки, — не понял он.

— Мы пока поговорим с соискателем, — вступилась за него матушка, — вдруг он откажется? Тогда не будет нужды тревожить вашего хозяина.

Лучше бы отказался, — подумалось Мите, — дурацкая затея. Все ж нельзя использовать людей. Техника завсегда лучше. Ну и пусть невелик у нас запас технических средств, но в них ни души человеческой нет, чтоб горевать по ней, если сломается. Ни непониманий не будет… Эх, матушка.

— Соискателем? — переспросил мажордом, сжимая подсвечник, которым освещал путь в “зал посещения”.

Поразмыслив немного он все же согласился. Правда, снова занервничал, когда Митя, ведомый терминалом, остановился у двери, за которой был искомый кандидат.

— Вы неправильно пользуетесь вашим фосфорным фонарем, — поучительно сказал мажордом, имея в виду терминал, — зачем светить на себя?

А вот в терминале было отображено следующее — выходило, что целевой индивид имеет регулярные проблемы с питанием, но не с качеством питания. Следов отравлений не было, но степень истощения — около тридцати процентов. Состояние организма приемлемое.

— Я постучусь? — спросил Митя.

— Лучше уж я, — властно отстранил его мажордом и несколько раз бахнул кулаком, — Абдель! Посетители.

Дверь открыл какой-то… цыган в латаной форме французского конторсокго служки. Его пальцы были в чернилах. Ну — хоть не мавр, которого пришлось бы прятать от чужих глаз во избежания лишних слухов.

Приглядевшись, Митя заметил, что незнакомец-цыган только что поднялся из-за простенького бюро, где переписывал какие-то таблицы в увесистых конторских книгах.

— Позвольте представиться, Митрофан Ильич Вереничин. Сын героического офицера. Графского роду, — коротко по-военному кивнул Митя, войдя в келью.

Глаза незнакомца сначала сузились, затем, скользнув по матушке и Арине он вдруг ответил на прекрасном французском:

— Абдельазиз ибн Салим эль Ид к вашим услугам. Чем обязан?

Мажордом почему-то брезгливо фыркнул.

Мите подумалось, что и Абдель, и дядечка приняли столь официальное приветствие простого писаря за издевку. Но, невзирая на это, Митя сперва представил ему матушку и Арину, как положено, а затем без всяких обиняков заявил о цели визита — предложение о принятии его на временную работу при их семействе.

Ну и походя извинился за свой корявый французский.

— Позвольте спросить — откуда вы прибыли и почему без отца семейства? — спросил Абдель.

Митя покосился на матушку, взмолившись взглядом о содействии. Всё таки это была именно ее задумка. Матушка кивнула и сделала шаг ровно в центр каморки, а затем спокойным голосом принялась вкратце обрисовывать предложение.

Говорила она тихо и весомо о том, что желает нанять себе талантливого работника из дальних краев, кой точно не окажется связан порукой и обещаниями с чиновничеством в Империи. При этом обрисовала родину в таких красках, что Мите самому захотелось как можно более спешно вернуться в родной дом.

— Позвольте уточнить. То есть вы вдова русского офицера… — почему-то с крайней степенью удовлетворения проговорил Абдель, — того, что разгромил Бонапарта?

Мажордом аж весь подобрался, но не стал вмешиваться.

— Не стану кривить душой, — покачала головой матушка, — муж мой дрался исключительно с магометянами на Кавказе. Французов он не бил. Сражался он с куда более выдающимися воинами.

— Ясно. Тогда знайте, я не приму крещения ради работы у вас, — вдруг холодно ответил Абдель.

— Вероотступников и предателей я нанимать и не собиралась, — не менее холодно ответила матушка. Кажется, она уже каким-то непостижимым образом сумела составить четкое мнение об Абделе, — в остальном вы согласны?

Он медленно кивнул:

— Есть только одно обстоятельство, графиня. Одна особа…

Слова об “обстоятельстве” не звучали искренне. Слишком уж натянуто…

Митя ни коим образом не был сведущ в переговорах, но даже он почувствовал двойное дно.

— Продолжайте, — повелела матушка.

— Моя сестра… по отцу… сейчас в положении.

— Я услышала вас, — с незнакомой интонацией и выражением лица, произнесла матушка (видать нахваталась из фильм из волшебного фонаря). Однако Митя догадался, что она пришла к еще какому-то решению и сейчас воплощала его в жизнь, — собирайтесь. Я переговорю с вашим хозяином… кстати… — она обернулась к мажордому, — каково ваше имя? И почему до сих пор не доложили хозяину о прибытии Вереничиных?

— Как можно? Сразу же послал слуг оповестить! — склонился тот, — не моя вина, что вы не заметили, мадемуазель. Так что попрошу вас пройти именно в ту залу, что у нас предназначена для ожидания посетителей.

— Абдельазиз ибн Салем мне пока не потребуется.

Мажордом снова фыркнул, сдерживая смешок:

— Конечно же, мадемуазель Верничи, проследуйте туда, куда я вас и просил прибыть для ожидания рассмотрения ваших треб!

При этих словах Митя подумал, что слух о том, что англичане считают всех французов беспробудными хамами, вовсе не слух, а, видать-таки, факт. Вроде ведь мажордом и не издевательски исковеркал его и папину фамилию, но исковеркал! Да еще снова фыркнул от фамилии нелегала Абдельазиза. Хотя тот вроде б честно представился аристократическим именем. Пусть арабским, но как можно так нагло выражать пренебрежение таким? Папенька вон кавказских старейшин в своих рассказах именовал, как полагалось по их традиции. Иначе же что? Иначе ты позволишь и собственное офицерство выставить на смех. И какова за это цена?

Глава 20

В зале ожидания.

Василиса пребывала в волнении, но старалась этого не показывать.

Уже как минут двадцать.

Митенька, изредка сверяясь с терминалом, несколько вяло заверял, что цель вербовки все еще не покидала свою комнату. “Цель вербовки” — слишком уж много выдалось ей посмотреть сериалей. Видимо, оттуда и набралась паранойи и страхов, непривычных в прошлой жизни — до встречи с Никитой.

Василиса понимала неприятие сына. Куда это годится — взять и ввести в курс их дел постороннего человека просто потому что профиль его оказался схож? К тому же магометанина (хотя в этом аспекте мог иметься умысел Митеньки — предложить заведомо дурную кандидатуру, когда рассказывал о результатах сканирования), но кого еще брать для предстоящих дел? Даже избранный доченькой в ее в друзья Василий Иванович едва ли не тронутся умом, увидев лишь унылые внутренности законсервированного корабля. И это ведь несмотря на то, что князь был практически в полусне после восстановления его нервной системы и тела.

А еще Василису беспокоила дочь. Под конец разговора Абдельазиз упомянул о собственной сестре в положении. По молодому человеку было видно, что он хочет посвятить свою жизнь и ее счастью, а не только себе. Но Арина от его слов едва заметно разочарованно вздохнула? Что это было?

Но пока… это ладно.

Больше всего Василису беспокоила она сама. Переговоры прошли условно успешно. Магометанин сдержанно обрадовался перспективе поработать на офицерскую семью русских, разбивших Бонапарта. Отчего-то даже слишком споро согласился — даже проигнорировал расписанные ею красоты державы, куда она звала его переехать. Потому Василиса чувствовала, что не учла всех нюансов. Ей раньше казалось, что, раз Илья так всегда нахваливал и превозносил ее, то и переговоры, которые муж вел в условиях фактически войны, в мирном варианте (да еще без необходимости изучивать язык) Василиса сумеет провести на славу.

А вот нет.

— Уважаемая графиня Верничи, месье Пьер Франсуа Дерре готов принять вас, — наконец раздался голос какого-то маститого слуги, открывшего двери зала ожидания.

Интересное дело! Он не упомянул должность своего хозяина, которая, к слову, тоже до сих пор оставалась неизвестной Василисе. Это могло символизировать неформальность предстоящей встречи.

Она мельком глянула на доченьку. Та была тоже как на иголках. Удивительное дело — когда, по пути сюда, они шли сквозь хаос рынков и базаров, Аринушка и бровью не вела от сомнительных взглядов мавров “на девочку с непокрытой головой”. Чего же теперь убоялась француза? Всё чутье Василисы не могло предоставить особых угроз от Пьера. Все улавливаемые угрозы в данный миг шли сугубо снаружи.

— Мы идем, — ответила Василиса.

— Достаточно только вашего присутствия, мадам, — поклонился седоусый слуга.

Он считал, что Вереничина оставит собственных детей?!

— Разумеется, я буду подавать прошение вместе с наследником рода, Митей Ильичем, — поднялась с диванчика Василиса.

— А я знаю французский куда хуже сестры, — не подвел Митенька, — без нее мне никто не растолкует, пока маменька совершает переговоры.

Слуга обвел их взглядом, снова зацепившись за драгоценности, и соизволил-таки вежливо согласиться.

Пьер оказался вполне себе гражданским подвыпившим типом лет сорока пяти с несколько мафиозным уклоном в повадках. Василиса снова подивилась собственным мыслям. Где мафия, а где — Мавритания.

Он сидел в неплохом, но крайне прокуренном зале в компании троих импозантных мужчин. Кажется, играли в вист.

— Русская графиня Васили Верничи? — спросил он, поднимаясь из-за стола с картами. Три других с интересом изучали ее и детей. Ничего особенного в их внешности подметить не удалось — обычные чиновники или дельцы.

— Василиса Сергеевна Вереничина, — отчеканила она, — таково мое имя. Я пришла просить выкупить вашего работника Абделя для себя.

— “Просить выкупить вашего”, — задумчиво повторил он, добавив еще больше акцента, чем было в ее речи, — а, понимаю. Желаете переманить моего служащего?

— Желаю переманить служащего, — заявила Василиса, полностью скопировав его правильное произношение. Такая уж странность наблюдалась за ней — в точности повторить иностранные фразы всегда удавалось, а, как начинала строить свои собственные — тут же лез акцент, приобретенный еще в раннем детстве.

Пьер оценил старание и благосклонно кивнул. Он пока не был настроен сугубо конфронтационно. Видимо, просто желал поставить на место незнакомку, нагрянувшую без приглашения, во время его отдыха, да еще с каким-то странным прошением.

К тому же, вряд ли он встречал здесь в Мавритании много подданных других стран, которые не находились бы в опале у себя на родине.

— Для каких же дел вам понадобился мой араб, мадам? — произнес он. — И, кстати, спешу уведомить, что у нас, в отличие от вашего медвежьего угла, между прочим, торговля людьми запрещена. Так что вам лучше бы, — он задумался, — привести довод… довод… Вот!

Он обвел их взглядом и вдруг указал на Арину:

— Дайте мне довод. И, может быть, мы найдем взаимопонимание. Не бойтесь, мадам, Верен-... ичин…а. Я правильно произнес?

— Это недопустимо, — спокойно произнесла Василиса, внутренне вскипая, но и радуясь, что доченька не накинулась на него с оскорблениями после таких слов и пьяного взгляда, оценивающего ее фигуру, а все еще стояла поодаль со скромным взором.

— Тогда, если вы не хотите моего общения с вашей родственницей, может быть, вы готовы отдать мне в качестве оплаты не время и внимание сей прелестницы… а кое-что из своих фамильных сокровищ? К примеру, эту брошь? — лукаво произнес Пьер, подходя ближе и указывая на одно из украшений, которые Василиса нацепила.

Мда.

Никита не только заранее озаботился и прикопал “клад” для восстановления усадьбы, но и передал довольно много украшений ради того, чтобы Вереничиным не составило лишнего труда посещать любые возможные будущие приемы. Именно эти драгоценности Василиса и попросила своих детей нацепить перед сей миссией. Также поступила и сама.

Вот и сработала задумка.

Эти драгоценности не были изготовлены руками человеческих мастеров и являлись суть просто удобными принадлежностями туалета, но Пьер завороженно следил за тем, как Василиса Сергеевна отцепила брошку, будто бы та являлась мировым наследием человечества.

Напоследок Василиса для виду скользнула взглядом по золоту и бриллиантам брошки и протянула руку Пьеру (чуть выше, чем было бы прилично — как сухарик собачке, но этот человек уже сам наплевал на приличия). Да, будь брошь выполнена человеческими руками, должно быть, она являлась бы безумно дорогой. Но так Василиса подумала бы раньше, до того, как Никита подарил Арине то металлическое колье, которое, вопреки ее просьбам и сейчас было на доченьке. Никакие миллионы пудов золота не сравнились по ценности с таким подарком, в отличие от этих безделушек.

— Держите, — спокойно сказала Василиса, разжимая пальцы.

— “Держите”, — повторил он, на автомате пародируя ее акцент, — а… вы имели в виду “Держите”? Не сразу понял, не сразу понял. Хорошо и то, что вы хоть сколько нибудь потрудились изучить…

Он умолк. Кажется, он так привык кривить лицо перед посетителями и просителями, скверно знающими язык, что делал это уже почти неосознанно. И сейчас передразнил ее просто от того, что потерял контроль за своими действиями.

Некоторое время в полном молчании он приглядывался к украшению и так и эдак.

— Мадам… — проговорил он совсем задумчиво, — вы точно уверены, что желаете отдать это за то, чтобы я уволил Абделя? … Друзья мои, вынужден покинуть вас на полчаса, — он вздрогнул и повинился он перед троицей картежников. Затем снова обратился к ней, — отойдемте в обеденный зал. Там есть достаточно свечей… Вы не возражаете, мадам?

Василиса не возражала. Более вежливый тон не обрадовал ее — чувствовалось, что Пьер теперь до крайности чем-то встревожен. Даже протрезвел чуток.

Да… вот теперь от него начала исходить некоторая, совсем незначительная, но все же угроза.

Впятером (мажордом увязался следом), они вошли в некое подобие столовой. Пьер жестом указал присаживаться и сам отодвинул Василисе один из стульев за длинным столом. А Василиса все больше терялась в происходящем.

Мысли и рассуждения начали роиться в голове. И откуда у нее была решимость выводить происки Мэтра на свет?! Ведь Пьер ничего не мог сделать ни ей, ни детям — ни настрочить кляуз, чтобы наконец-таки лишить Вереничиных дворянского титула или вменить что-то по церковной линии. Ни нанести увечья — Лямбда сейчас должен был держать на мушке весь вооруженный контингент усадьбы. Но даже в такой благоприятной ситуации Василиса понимала, что откровенно “плавает”. Не может просчитать всех последствий, всех возможных бед. Одного собственного спокойствия и уверенности оказалось совсем недостаточно даже тут. Что уж говорить о возможных будущих встречах и конфронтациях с Мэтром…

— Хмм… — проговорила она вслух.

Вдруг картина в ее голове сложилась воедино.

Мэтр.

А ведь Абдель только что — в неурочное время — на их глазах переписывал какие-то здоровенные торговые ведомости, сверяясь с иными бумагами. Делал он это не в общем кабинете или ином казенном месте, где имелся бы контроль со стороны начальства (желательно, из своих — из французов). И сии действия не вызвали у мажордома никаких вопросов и обеспокоенности. Другими словами, Абдель, скорее всего, помогал проворачивать Пьеру некие темные дела, причем делал это регулярно. И он был на хорошем счету, раз ему дозволялось заниматься этим без надзора.

Василиса внутренне улыбнулась — все-таки не зря она так увлеклась шпионскими сериалями. Теперь стало понятно отчего Абдель вдруг сходу принял ее сомнительное предложение — его жизнь здесь висела на волоске. В случае серьезной проверки с континента, его бы вряд ли оставили в живых. И понятно отчего он даже пожелал рискнуть попросить перевезти с собой родственницу в положении в неизвестные холодные края — Абдель боялся шантажа.

— Пока несут кофе… Поверьте, у меня отличнейший кофе, — добавил Пьер, поглядев на ее реакцию, — начну сразу и без прикрас, мадам. Зачем в действительности вам потребовался мой араб?

Заготовленную речь Василиса решила отложить в сторону и решилась рассказать (хоть и завуалированно) всю правду:

— Если быть точной, у меня есть основания предполагать, что он способен пережить то, что для других людей окажется гибельным, — спокойно заявила она, — более того, я намерена забрать в Империю и его сестру. По его просьбе. Была бы благодарна, если бы вы не стали чинить в этом препятствий.

Он устало вздохнул:

— Позвольте объясниться… Колонии вашей империи — смех, да и только. Потому вы неосведомлены о том, как именно дела вершатся здесь. Этот араб — единственный, оставшийся в живых, сын одного из “героев” местных варваров. Его покойного батюшку иные прочили в халифы. А эта… как ее? В общем, его внебрачная сестра понесла ребенка от еще одного ныне повешенного “героя”. Здешний сброд презрел даже законы своей веры и надеется, что у нее родится очередной “герой” вне брака. С ним мы конечно же разберемся, как и с двумя вышесказанными…

— Вы планируете убить дитя?! — вскинулась Василиса.

— Помилуй боже! — оскорбленно фыркнул Пьер, — разумеется из дитя родителей, знаменитых в народе, лучше бы соорудить такого, как… эм… Абдельази. Да, пусть лучше служит на благо администрации. О том я вам и толкую. Поймите, народный герой, которого воспитаем мы, который будет ходить во французских эполетах в тысячу раз ценнее убитого мученика или, не приведи господь, дитя. Абдельази, находящийся на моей службе, да в парадном мундире, стоит крайне дорого для обеспечения любых сделок с местными и для недопущения волнений. Поймите: мы цивилизованные люди, а не британцы, у нас даже неграмотные мавры здесь научились печь прекрасные багеты. К слову, мадам, вы слышали новый анекдот: нынче у британцев началась мода на “карри” — они всерьез принялись готовить и есть дрянь, которой нахватались от индусов! Впрочем, с их-то островной кухней…

— Вы интересный собеседник, месье Пьер, — искренне сказала Василиса. О подобных нюансах она раньше не думала. Зато думала о другом — он пытается отвести разговор от еще одной явной ценности, которой в его глазах явно является Абдель, — однако, что насчет ваших схем, в которых вы задействовали Абдельазиза? Я имею в виду серую бухгалтерию.

— “Серую бухгалтерию”? — напрягся он, переваривая необычное выражение.

— Клянусь, мне все равно сколько вы своруете у Франции, — заверила Василиса, — но скажите мне, месье Пьер, вы собирались оставлять жизнь Абделю, если бы нагрянула проверка?

Наступило тяжелое молчание. Удалось попасть в точку.

Кофе как не было, так не появилось в обеденном зале. Но это было не плохо — мало ли что туда могли подмешать в такой-то напряженной обстановке.

— Лучше не при ваших детях, — мрачно ответил Пьер.

— А давайте так, — предложила Василиса, — я забираю Абдельазиза, а вы обеспечиваете здесь всё для его сестры. Под условие, что он никогда не откроет рот насчет ваших махинаций. То, что я заметила в расстановке бумаг на его столе, оставило у меня впечатление, что он очень и очень многое может удержать и сохранить в голове. Готова поручиться за его молчание. А вот ежели с головы его сестры или ее ребенка упадет хоть волос по вашей вине…

— Мадам! Мадам! Вы переходите к угрозам! — возмутился Пьер.

— Никаких угроз. Вы, месье Пьер, создаете той девушке и будущему ребенку безопасность, а я гарантирую молчание главного свидетеля. Никто не возьмет на душу грех убийства. Никто не станет клятвопреступником.

Тут вдруг Арина чуть подскочила на стуле. Да и до Василисы донесся истошный мяв. Это означало одно — сюда пожаловал кто-то потенциально зараженный, к коему Лямбда остерегся приближаться. Иначе бы подал сигнал именно он, а не автономная доченькина кошка, что подняла тревогу.

— Хм… позвольте, где вы, мадам, нахватались таких манер ведения бесед? — с сомнением произнес Пьер, — “никогда не откроет рот насчет ваших махинаций” — слова будто бы старого главы испанских пиратов из прошлого столетия, а не современной русской графини. … Постойте, что вас всех так встревожило?

На данный момент было уже бесполезно как-то сигнализировать детям. Те и сами услышали кошку. Откуда здесь, в такой дали от столицы тоже появились силы, противоборствующие Никите, рассуждать было поздно. Оставалось надеяться, что Лямбда, в случае чего, расчехлит свое оружие и окажет противодействие. Да только ведь он получил от самой Василисы инструкцию как максимально избегать возможности собственного заражения, потому должен был держаться на дистанции выстрела. Умом Василиса понимала, что инструкция была верна — не хватало еще заразить последнего вооруженного охранника, будучи на далекой чужбине. Но легче от этого не было.

— Насколько вы уверены в охране вашей усадьбы? — напряженно спросила Василиса.

— К чему этот вопрос? Разумеется… — начал было Пьер, но двери столовой внезапно резко открылись и внутрь вошла четверка вооруженных людей в необычных не-военных камзолах.

— Господин Фердинанд? — захлопала глазами Арина, глядя на одного из них, — я думала, что у нас договор?! Вы обещались не находить мою маменьку.

— Арина говорила по-русски с высшей степенью удивления и сильной неприязнью. И даже начала краснеть, что с ней случалось крайне редко.

— Вы первая нарушили наш договор, покинув усадьбу, — ответил также по-русски один из них — высокий красавец с лихими бакенбардами и шрамом на брови и ухе.

— Господа! Господа… — встрял подоспевший мажордом. Но Пьер обратился в камень при виде посетителей. Видимо, именно так он представлял себе явление внезапных проверяющих.

— Где меня пытались заморить насмерть, — ледяным голосом ответствовала Аринушка, — а вы не потрудились меня навестить.

Доченька встала со стула и подошла вплотную к Фердинанду:

— Согласно данному мной слову, я смиренно терпела все тяжелейшие измывательства. Однако ровно до того мига, когда мне помешали отправить в последний путь мой юнит охраны, пожертвоваший собой ради меня, — отчеканила она. Ох, как она сейчас была похожа на Илюшу. Василиса моргнула дважды, сбивая непрошенные теплые слезы. Пусть таким манером и в напряженной ситуации, но удалось снова увидеть хоть чуточку его.

— Мы всецело возместим вам весь ущерб, — несколько виновато кивнул Фердинанд, — но вы должны понимать, что дело крайне серьезное. Будь мы сейчас, как обычно, в Южной Америке, а не в Африке, мы бы пропустили ваше судно и вашу высадку. Для каких целей оказались рядом со нелегалом?

Он указал в сторону крыла, где пребывал Абдель. Усилием воли Василиса стряхнула с себя всю сентиментальность. Ведь план увеличить численность людей, вовлеченных в никитины дела, до того, как придется убегать от его врагов, рухнул прямо в данный момент.

— Я попросту не хочу вам отвечать, — еще более нахмурилась доченька, — я имею право общаться с любыми людьми, какими пожелаю, господин Фердинанд.

— Не будете ли вы так любезны представить нас графине Вереничиной? — вмешался второй, — можете звать меня просто виконт Эмиль Йовеншир.

Василиса заметила, что расслышав его имя и фамилию в потоке слов на незнакомом языке, Пьер совсем спал с лица.

— Маменька, — обернулась к ней Арина, — это единицы с враждебного Никите корабля. Прошу лю… к вниманию: виконт Эмиль Йовеншир и господин Фердинанд… Все где-то в районе сотых серий.

— Офицерская вдова, графиня Василиса Вереничина, — представилась она, сделав намек на реверанс, а затем, распрямив спину, постаралась приковать максимум их внимания к себе. Митенька помалкивал — вот и ладно. Эти единицы могли устроить здесь все, что угодно. Вреда Митеньке допустить было нельзя ни в коем случае. Даже не как будущему главе рода, а как капитану… Сейчас не существовало никого иного, кто бы мог осуществить побег хоть бы и на Луну и там залатать все ранения, что могли сейчас произойти.

— Мадам Верничи… — сдавленным шепотом и с умоляющим взором окликнул ее Пьер, но Василиса дала понять жестом, что “не сейчас”.

— Позвольте задать вашей дочери несколько вопросов, — поклонился ей Фердинанд, — кажется, я очень виноват перед Ариной Ильиничной.

— Хорошо.

Снова поклонившись, Фердинанд тут же, с крайним почтением, отозвал доченьку в угол за портьеру и принялся выспрашивать. Однако, похоже, пришедшие единицы не располагали достаточно мощными анализаторами человеческих организмов — ведь Василиса (хоть и не прекрасно четко) могла слышать их диалог.

— Уважаемая Арина Ильинична, наша прослушка выявила в усадьбе, где вы квартировались, зарождение нового верования о “Небесном Звере”, — начал Фердинанд, — бывший дьякон Феофан размыслил это следующим образом: раз у бар есть борзые, то у божьих ангелов и подавно есть такие, что им, черни, и не снились. Так он подтвердил эту ересь, которая в данный момент набирает обороты. Вам что-то известно об этом, Арина Ильинична?

— Мм… кажется, я что-то подобное слышала. Скажите детальней, — неуверенно ответила доченька.

— Дворня между собой обсуждает, что “под видом простой дворовой девки, ангелы ниспослали одну суку из своих ручных зверей, дабы восстановить справедливость”. А, когда она раздала всем страждущим вдоволь еды и покарала самых грешных дворовых, то обратилась вновь в свой нечеловеческий облик, пробила аршинную стену и умахнула в небеса или же в другую усадьбу, — серьезно объяснил Фердинанд. Митя при этих словах чуть вздрогнул, видимо, тоже прислушивался.

— А кто разносит эту ересь, уж ни Софья ли? Бывшая конюховская, — ледяным тоном осведомилась доченька.

— Рад, что вы все-таки осведомлены, Арина Ильинична. Не только она. Но известно, что Софья говорила, что была не в силах устоять перед “Небесной защитницей”, дескать, никакой муж не защитил бы ее так, как это сделал Небесный Зверь. И потому потеряла голову и своим поведением могла оскорбить и зверя, и ангелов, его пославших… Оттого попросила от местного дьякона себе остриг…

— Писец, — выдала Арина никитино словечко, сделала несколько вдохов и продолжила, — Софья просто бесприданница, работавшая на низших позициях. Вот и несколько тронулась умом от того, что хоть кто-то за нее хоть чуточку вдруг хоть раз вступился.

— Но, Арина Ильинична, кто это сделал? Что это был за “зверь”? — серьезно спросил Фердинанд, — известно, что иные говорили, что это был вовсе мальчик в женском платьи, так как смердел, как паломник со Святой Земли, как никакая баба пахнуть не может, и самые тяжелые работы исполнял.

— Это была я, разумеется, — ощутимо скрипнув зубами, ответила Арина.

— Черт… черт… — спустя несколько секунд пробормотал Фердинанд, — я постараюсь искупить это досадное…

— Не искупите, — холодно перебила доченька, — раз вас отправляют по всему свету, супротив вашей воли, то кажется мне, что у вас, Фердинанд, не имеется должного влияния на ваших хозяев и сил на исправление подобных ошибок.

От услышанного Василиса почти возликовала, но и сердце кольнуло — выходило, что доченька одновременно и не отказалась от тяжелейший судьбы, дабы не нарушать своего слова — слова Вереничиной, и, будучи в таких стесненных обстоятельствах, смогла-таки заставить воспылать любовью сердца окружающих. Пусть описания этих деяний и перешли в какую-то ересь, но всё же доченька смогла дать повод незнакомым людям искренне любить себя, а не просто заботиться, как об ущербной, как было прежде. Искренняя любовь мужиков — хорошее дело. Жаль только, что в основе любви присутствовала и ложь. Митенька успел рассказать Василисе, что это именно он разобрал стену, за которой томилась доченька. Значит, вовсе не сама Аринушка вырвалась из заточения.

Но и то было не так уж плохо…

Не хватало еще, чтобы доченька прилюдно обратилась в хищного зверя, как уже было, когда она почти вещественно преобразилась, охотясь за книгой, которую сыночек выкрал ради театральной постановки на ее именины. Запись с коридорных камер, кою и Василисе демонстрировал Никита, повергла ее в шокированное состояние. Доченьку на той записи было не узнать — вроде ни клыков, ни когтей у нее не отросло, как бывало в сериалях, но смотреть на собственное дитя было страшновато.

Никита тогда отчитался, что, как полагается, несколько пристыдил Арину за совершенное, но сама Василиса не смогла найти нужных слов — увиденное на записи действительно напугало ее. Никогда ранее она не видела своих детей такими — Митенька каким-то немыслимым образом умудрился целиком и полностью улизнуть с вездесущих камер корабля, будто став бестелесным привидением, а Аринушка, аки матерый преступник иль хищник, медленно кралась и кралась, обшаривая и обнюхивая всё в поисках пропавшего романа.

Но главное, что после завершения инцидента деточки не затаили друг на друга обиды.

От этих мыслей отвлекло то, что не представившийся мужчина из враждебных (?) единиц вдруг начал разговор с Пьером. И разговор этот был довольно требовательным.

Пьер мямлил, отпирался, пытался сослаться на что-то и пытался всячески увильнуть.

— Так, погодите-ка! — прервала их разговор Василиса.

Пьер мог быть кем угодно, пусть даже и расхитителем французской колониальной собственности, но уж точно в данный момент не злоумышлял против ее родной империи. Он был тем, кто согласился на сделку с нею. А сейчас в глазах Пьера происходящее выглядело, как если б бестактно вторгшиеся единицы были отчасти с ней заодно...

— Погодите! — повторила она на кривоватом французском, чтобы понимал и Пьер, — вы без приглашения вторглись на территорию его экселанси Пьера, и желаете в чем-то его убедить?

— При всем уважении, вы, мадам, не должны вмешиваться в наши сношения, — неприязненно ответила непредставившаяся единица, — более того, я вынужден высказать свое недовольство фактом дарения подобного. Этого, — он взял и повертел никитину брошку в пальцах, а его глаза мигнули на мгновение зеленым, — не менее сотни тысяч франков. Не так ли?

Василиса лишь подняла бровь. Илюши здесь не было. При нем никто не осмеливался говорить с ней в таком тоне. Да вот только сейчас никто не мог прийти на помощь. Вернее, могли вспылить деточки, но от их противодействия стало бы только хуже.

— Месье Пьер, как видите, эти наглые пришельцы ни во что не ставят даже слова русской графини, — демонстративно игнорируя всех, обратилась она к затравленно зыркающему чиновнику, — надеюсь, наша договоренность касательно Абеля останется в силе. Если… этот… эти будут вам будут угрожать, разрешаю расторгнуть нашу словесную договоренность в одностороннем порядке. Но только и исключительно ради спасения вашей жизни.

Развернувшись и пойдя прочь, поманив деток, Василиса попыталась выдохнуть, но кашлянула — весь воздух оказался израсходован на эту прощальную тираду. Вот что бывает, когда от нервного напряжения забываются заученные на Станции техники дыхания. Но вроде бы удалось сказать, как надо — одновременно показать единицам, что ее желание заполучить слугу нужного профиля якобы не является ее важным следующим шагом преградой (дабы те попросту не устранили ее саму), и чтобы они поняли, что она не считает их в праве указывать ей, как ей распоряжаться подарками Никиты.

— Г-графиня Верничиа! Вам с детьми приготовить гостевые комнаты? — с надеждой выдавил Пьер.

Она сделала еще несколько шагов на выход из столовой и остановилась. Потянувшиеся вслед за ней Митенька и Аринушка воззрились на нее.

Деточки были не против предложения, но, кажется, по отличным причинам.

— Принимаю ваше щедрое предложение, месье, — кивнула Василиса вполоборота.

Они вышли в коридор, наткнувшись на явно подслушивавшего бледнющего мажордома. Тот тут же закивал при словах о ночлеге и сбежал. Следом их догнал Эмиль.

— Сударыня, Василиса Сергеевна, вы зря сердитесь, — начал он мягким чуть покровительственным тоном, — позвольте мне объяснить? Вашим чудесным чадам тоже будет полезно это услышать. Позвольте проводить вас к внутреннему саду?

Тут в голове Василисы сложились еще две детали — похоже, Пьер был уже наслышан об этом “виконте”, раз так отреагировал. Не мог столь наглый мужчина в годах, да на не самой плохой должности, настолько испугаться просто из-за незваных гостей, которые, к слову, не с факелами и пистолями ворвались.

Подумав еще, она согласилась.

— Понимаете ли, уважаемая Василиса Сергеевна, — продолжил он, аккуратно беря ее под локоть, — расскажу на примере вашей родины, чтобы не отвлекаться на местную и международную специфику. И сердечно попрошу не обижаться, пока не дослушаете. Ваша родная империя прозябает в перманентном чудовищном экономическом кризисе, как и подавляющее число стран сейчас. Крестьяне, составляющие основную массу народа, выживают практически предоставленные сами себе, полностью лишенные автоматизированных средств производства и доступа к международному рынку товаров и средств производства. Для них не существует ни рыночной, ни огосударствленной экономической системы. Надеюсь, эти термины вам понятны, Василиса Сергеевна?

Она задумалась. Кажется, вопрос был с подвохом — Эмиль запросто мог сейчас выяснять степень того, насколько Никита успел познакомить ее с экономическими концепциями своего мира. Это чуточку радовало — значит, функциями почти чтения мыслей уровня автономных юнитов Тетта, он, скорее всего, не обладал.

— Продолжайте, виконт, я отвечу позже, — нашлась она.

— Как вам будет угодно. К счастью, сейчас еще нигде не существует ни тотального огосударствления всех процессов экономики, ни прозрачного глобального рынка. Однако из-за этого финансовый сектор всех ваших стран представляет собой до нельзя печальное зрелище. Он опирается на ценность золота и драгоценностей. Словом, на то, в чем зажиточные люди могут сохранить свой капитал, а не на ценность того, что позволит принести реальные плоды. С другой стороны, настоящее золото и драгоценности являются чем-то настоящим. И вот тут мы подходим к вопросу вашего недовольства.

— Эмм… — Василиса постаралась собраться, но нужных слов не находилось, — я крайне недовольна тем, что вы, пусть и не прямо, отчитываете меня за то, как я распоряжаюсь подаренной мне безделицей. Не вами, к слову, подаренной.

— Нет, любезная Василиса Сергеевна, — извиняющимся тоном произнес Эмиль, — любая крупная рыночная интервенция золота или ювелирных изделий дестабилизирует здешнее подобия рынка. Прошу вас по возможности избегать раздачи столь дорогих подарков.

Что он имеет в виду, Василиса никак не могла уяснить. Но хотя бы тон у Эмиля был не резок.

Тем временем в коридоре вновь возник мажордом (уже с горничной, родом из местных) и попросил пройти в приготовленные покои. Эмиль не стал продолжать свою лекцию и вежливо распрощался.

Все вместе они поднялись на второй этаж и вошли в гостевое крыло, где мажордом продемонстрировал сразу три довольно уютные и богато обставленные комнатки. Василиса поблагодарила его и попросила принести воды и закусок, оставшись с детьми в самой большой комнате (выделенной ей).

Когда он исчез вместе с горничной, тихонько и скромно помалкивавшая Аринушка вдруг спросила сквозь зубы:

— Теперь-то мне дозволено говорить?

Неожиданный вопрос предназначался Митеньке, видимо тот как-то просигнализировал ей о том, чтобы помалкивала.

— Не кипятись, — фыркнул он, — я был на связи с нашей Лямбдой. Отвечал азбукой Морзе.

Он указал на капельку переговорника и извлек второй из кармана, где до этого держал левую руку.

— Подумать только, Митенька! Ты успел изучить эту азбуку? — удивилась Василиса, — а Лямбда не заразится от этих? Ежели открытый канал…

— Нет, нет, маменька, — чуть стушевался он, — у него тоже два простых переговорника, к нему не подключенных. И азбуку выучить покамест не было времени. Просто тап — “да”, два тапа — “нет”, три — “не знаю”, четыре — “разъясни подробнее”. И вот что я скажу вам по разговору с Лямбдой. Странные они.

— Лжецы они бесчестные, — раздраженно проговорила доченька.

— А вот мне показалось, что единицам этим выданы были противоречивые наказы, коих они ослушаться не могут. Ты ж видела, как долго они думают перед каждым ответом? Иногда с две секунды!

— Это от того, что в обычном кластере корабельном мозги у них работают, — раздраженно ответила доченька, — да еще и зараженном.

— Тут да, — покивал Митенька, — бес его знает этот вирус.

— Не поминай бесов! — шикнула Василиса.

— А как не поминать? — смутился он, — вирус аж угробил всё железо, оставленное Никитой на защиту Арины. Так что вирус этот стратегического класса. Почитай, оружие, что даже линкор Фердинанда поразил, а то и материнский корабль их. Хотел бы я, кстати, линкор тот осмотреть… Можно, маменька, мне попросить у них экскурсию, чтоб разобраться?

— Не вздумай! Заложником возьмут, — ёкнуло сердце у Василисы. Хотя, если б те хотели, уже бы взяли.

С другой стороны, сам факт того, что подобных агрессивных действий они пока еще не предпринимали, мог значить то, что они желают вызнать что-то о Станции. Или, например, выловить Никиту “на живца”. Но…

Митенька, кажется, был прав — Эмиль и прочие единицы вели себя странно. Если бы им была поставлена задача выведать что-то, то они бы втерлись к семье в доверие полностью и самоотверженно отыгрывая роль лучших друзей и помощников. Но Фердинанд позволил себе поставить Аринушку в крайне тяжелые условия. И “не имел возможности” проконтролировать ее пребывание в усадьбе одного из приспешников Мэтра. При этом имел возможность перехватить ее аж в Мавритании…

— Лучше подумай, как себя и сестру обезопасить, — проговорила она автоматически.

Тут вдруг сынок хлопнул себя по лбу:

— Вот я остолоп, маменька!

— Что это?

— Арин! Совсем позабыл! Завтра же тебе презентую!

— О чем речь? — немного подобралась доченька, видимо, памятуя о театральной постановке, презентованной на ее именины.

— Здесь же воздух повсюду! — заулыбался Митя, — я тебе второй шахтерсий скафандр дам. В нем от микрометеорита серьезная пробоина имеется и от того рекуператор воздуха в нем немощным совсем стал. С починкой я затянул… Но на Земле-то это не важно! Через фильтры здесь дышать где угодно можно! Сядешь в него и, хоть из пушек пали, целехонька останешься! Ну… пороховых пушек…

— Не хочется мне руду добывать, — неуверенно ответила она.

— А и не надо. Мне, как будущему главе семьи, главное, чтоб ты цела была! Завтра поутру давай тебя научу с ним управляться?

— Не думаю, что у меня получится… я и с рапирой за месяцы не выучилась до конца… — проговорила она и неуверенно добавила, — к тому же, мы этого араба к нам завтра переправлять будем…

— Абдельазиз тебе не понравился, доченька? — чутко спросила Василиса. Ей он показался крайне дельным человеком, хоть и обнаружили его сканером на далекой чужбине, а не по рекомендациям и советам. Но такая старуха, как она, могла и не углядеть с ним беды, которую заприметила бы еще юная и зоркая Арина.

— Нет. Он, кажется, неплох, маменька, — она склонила голову, — думаю, он сможет помочь нам.

Тут вошла горничная с подносом, кажется, до этого без всякой пользы подслушивавшая их русскую речь.

Глава 21

Утром. После короткого завтрака.

Ночь прошла на удивление спокойно. Фердинанд и прочие единицы не предприняли ничего, что бы омрачило пребывание в гостях у Пьера.

Абдель встретил семейство с несколькими тюками собственных вещей у ворот.

— Я купил немного вяленого в дорогу, но, боюсь, этого не хватит на весь путь до ваших краев, — произнес он на прекрасном французском, — а… это…

За коваными воротами огромной глыбой нависал Лямбда.

— Это наш телохранитель, — ответила Василиса, — он понесет ваш багаж. Мы стеснены в слугах на чужбине.

Пьер, тоже провожавший их, тяжело вздохнул.

— Месье Пьер, — обратилась к нему Василиса Сергеевна, — я назвала вам свой адрес. Пусть и не быстро, но любая ваша корреспонденция придет ко мне. Обещаю, что отнесусь к ней со всей серьезностью.

— Вы точно не согласитесь погостить подольше, мадемуазель Вер… еничи… на? — выговорил он. Теперь показалось, что прежнее “Верничи” было вовсе не издевкой и коверканьем имени мужненой фамилии, — через месяц я мог бы представить вас одному вдовствующему генералу, который желал облагодетельствовать нас визитом… Не изволите ли задержаться хоть чуточку?

— Благодарю за предложение, но нет, я до сих пор слишком сильно люблю своего покойного мужа, — строго сказала Василиса.

Скорее всего, дело было в том, что враждебные единицы начали наседать на него. Но в этой борьбе Василиса не знала, что делать, чтоб не наломать дров, потому и спешила прочь.

— Он бы восхитился вашим ответом, — с сожалением проговорил Пьер, — как жаль.

— Надеюсь, еще свидимся, — кивнула Василиса и вышла за ворота чиновничьей усадьбы.

Некоторое время все шли молча, провожаемые взглядами прохожих. Особенно публику впечатлял навьюченный Лямбда.

— Мадемуазель графиня, позвольте уточнить… — начал Абдель минут через десять, — не было бы лучше нанять извозчика, а не…

— Всё в порядке. Идти осталось менее двадцати минут, — прервала его Василиса и перешла на русский, — Лямбда, когда будет безлюдно, можешь усыпить его и в таком виде доставить в кораблик?

— Как пожелаете. Однако я засек слежку. У меня полностью деактивированы все коммуникационные модули, включая идентификационные, но я чувствую возбуждение в электромагнитном поле.

Василиса задумалась.

— Простите, графиня, — сказал Абдель, воспользовавшись паузой, — не могли бы вы и со мной изредка использовать слова на своем языке? Чтобы мне было легче начать изучать его? Так, возможно, за время предстоящего долгого путешествия, я бы немного поднаторел в вашем наречии.

Он явно намекал на то, что предпочел бы общение преимущественно на французском.

— Перестань его чувствовать, Лямбда, — постановила Василиса на французском, — возможно я пересмотрела шпионских фильмов, но нельзя исключать даже самых фантастических уязвимостей.

— Но тогда я не смогу упредить подавляющее большинство возможных действий неприятеля, — Лямбда тоже перешел на французский.

— У тебя и так нет оружия. Потому нас могут уничтожить прямо здесь и сейчас. Я это прекрасно осознаю, — спокойно ответила Василиса, а Абдель удивленно покосился на инкрустированный кинжал за поясом Лямбды, но не дрогнул при словах об “уничтожении” — это был хороший знак. Особенно для довольно щуплого молодого человека, специализировавшегося на бумагах.

— Простите за назойливость, мадемуа… — начал он.

— Зови меня “Василиса Сергеевна”, — перебила она.

— Василиса Сергеевна, если вы желаете приобрести оружие своему Лямбде? — он сделал небольшую паузу, видимо надеясь на трактовку или объяснение этого странного имени и произнесенных ею распоряжений, — мы можем сделать небольшой крюк, пока не отошли далеко. Я знаю один магазин. Там вам непременно продадут прекраснейший штуцер. Поверьте, в детстве я был очень неплох в стрельбе и разбираюсь в таких материях.

— Благодарю за предложение, но это не поможет, — ответила Василиса и снова решила протестировать будущего соучастника, — не поможет и дюжина тысяч штуцеров. Если я не ошибаюсь, пока гарантия нашего выживания — то, что… те, кто послали сюда Фердинанда и Эмиля пока еще желают извлечь из нас данные о нынешнем местонахождении мецената моей семьи Никиты Терентьевича и, главное, его активов. К слову, Никита, можно сказать… купец. Большего, пока ты, Абдель, не заступил на службу, рассказать не могу.

— Простите за непросвещенность, Василиса Сергеевна, а что означает “активов”?

— Совокупность капитала, плюс движимого и недвижимого имущества, — любезно пояснила она.

— Какое интересное понятие… Не найдется ли у вас на родине книг, из которых я мог бы почерпнуть подобные понятия, чтобы меньше донимать вас, Василиса Сергеевна? — задумчиво спросил он.

Абдель прошел проверку. Одно дело — сходность профиля, а совсем другое — убедиться в личном общении. Юноша не испугался ремарки о тысячах штуцеров и не выразил скепсиса, только раззадорился. И искренне заинтересовался незнакомыми экономическими терминами — видимо, посчитал, что его снова наймут в простые счетоводы. И, ко всему прочему, без внутреннего напряжения покамест уважал беспрекословное старшинство Василисы.

Впрочем, любой бы, наверное, обрадовался переводом из сообщников в колониальном казнокрадстве (где длина твоей жизни определяется потенциальной датой приезда инспекций с континента) в далекую-далекую страну, до коей нет дела ни колониальной администрации, ни врагам поверженного рода Абдельазиза ибн Салим эль Ид.

— Людей нет. Исполнять усыпление? — вдруг спросил Лямбда по-русски.

— Без членовредительства! — ответила Василиса.

* * *

Несколько часов спустя. Задворки усадьбы Вереничиных.

Абдельазиз открыл глаза. Как и где он успел уснуть, он не помнил. Но сейчас он покоился, аки принцесса, в ручищах какого-то бородатого белокожего гигантского мужика, ростом с Лямбду. Его куда-то несли.

Сам Абдель был закутан в несколько шерстяных шалей, но холод все равно был адский. Еще обнаружился какой-то необычный браслет на его руке…

Стоило бы закричать, позвать кого-то, но Абдель уставился на чистейшее белое покрытие деревьев вокруг — белый, нестерпимо холодный и красивый пух падал прямиком с неба, обновляя пухлый пушистый декор разлапистых ветвей и тая в грязи под ногами гиганта, несшего его куда-то.

— С пробуждением, Абдельазиз. Через минут пять мы дойдем до моей усадьбы. Не сильно продрог? — осведомилась та странная графиня. Она каким-то чудесным образом следовала рядом, не увязая в грязи по колено. И ее дети не отставали. Вновь молчаливые. И полные тайн. Вчера (или когда это было) он едва-едва слышал голос ее дочери, дававшей гневную отповедь вторгшимся к Пьеру незнакомцам. А ведь сам Пьер, практически сделавший всю Мавританию собственной дойной коровой в обход континентальных властей, крайне испугался их.

— С-спасибо за вашу заботу, Василиса Сергеевна. Мне несколько холодно. Позвольте узнать, где мы? Сколько я проспал? В-василиса Сергеевна, позвольте мне идти самому…

— Мы уже почти пришли. Нет нужды портить твою обувь. Как придем, я прикажу Макару натопить тебе баню, чтобы ты сразу же не захворал в нашем климате.

Абдель слышал, что местные пьют очень много. Могло статься так, что в дороге и он, не желая оскорблять графиню, напился так, что память отшибло. Ведь память ему действительно отшибло — нескольких недель путешествия до этих мест (а то и месяца) он решительно не помнил. Но все же хотелось понять хоть что-то:

— Извините, если досаждаю, Василиса Сергеевна, но что есть “баня”? — все-таки спросил он.

Спустя час Абдель получил ответ на свой вопрос сполна. Макар оказался седоватым крепким совершенно непримиримым голым стариком без всякого знания арабского или французского. Еще полчаса — и Абдель, шатаясь, не веря собственным глазам, вышел из адского пекла босиком в снег. Его адский холод стал хоть каким-то избавлением от сей “бани”. Но, спустя несколько секунд, кряхтящий и обтершийся снегом Макар, потащил его назад в пекло и снова принялся избивать вениками. Радовало лишь то, что Макар не был обрезанным, так что графиня вряд ли была конспиратором сиона, кои, как говорил муфтий, плетут козни даже сквозь католиков-французов.

Спустя еще полчаса (и пару выходов наружу), Абдель сидел в бане, осоловело пялясь на странный браслет, так и остававшийся единственным предметом одежды.

“Барыня требовала не снимать” — вспомнил он иноязычный комментарий Макара. “Барыня” — нечто вроде “мадемуазель”, когда обращение к старшей в иерархии. “Снимать”, “не снимать” тоже уже стало понятно.

Удивительно, но после ада бани Абдель чувствовал себя хоть и усталым, но до крайности расслабленным. В такой мере расслабленным и чистым он, наверное, не ощущал себя уже года три…

— Глотни, — посоветовал Макар, поднося ему маленькую крынку, кажется с коровьим молоком.

Молоко, принесенное из здешней стужи, заструилось внутрь тела. Глаза Абделя невольно закатились. Зря он боялся, что все православные иноверцы, как гласили слухи — сплошь бражники, даже более, чем драные католики и презренные протестанты. Но нет, старый слуга графини, кой вряд ли бы пошел против исконных традиций, с довольным видом предложил ему холодное молоко для отдохновение.

Блаженство.

Стоило ли так поддаваться на чары Василисы и ее слуг?

Но какая теперь разница? Он не питал иллюзий — в последние месяцы Пьер ни разу не демонстрировал его на переговорах с остатками местной знати, для которых его род был далеко не пустым звуком. (То был отдельный сорт унижения, но зато подкрепрялась уверенность в том, что при внезапной проверке с континента его исчезновение не будет выставлено в качестве неопровержимого свидетельства того, что, скажем, “лживый абориген подделал расчетные ведомости и передал средства недобитым родственникам на новое восстание”.) Нынче ему нужно будет прислуживать вдове воина из армии, коя разбила французов — не то, чтоб позор.

Только вот…

Он снова осмотрел браслет, который его попросили не снимать. От его вида веяло чем-то нереальным. Семейство Вереничиных было явно не простым. Ремарка графини о тысячах штуцеров, которые не способны сыграть роли, показалась в моменте мелодраматическим преувеличением. Ведь такого не бывает. С другой стороны, каким-то волшебным образом (кстати, каким?) он оказался на территории ее родной империи… Уж не прислуживает ли ей джин?

Он сам усмехнулся подобным мыслям. С другой стороны, на северном континенте сожгли множество ведьм… Хотя, вроде, не у византийцев. У русских, стало быть тоже этого поветрия не было…

Тем временем Макар вернулся с несколькими копнами одежды и начал по слогам вещать что-то, видимо, призывая Абделя уже начать одеваться. Среди принесенного имелся и огромный меховой плащ, что не могло не радовать. “Шуба” — запомнил он слово.

* * *

Тем временем в усадьбе.

Графиня согласилась принять неожиданных гостей, прибывших с секретным письмом от Василия Ивановича.

Доченька не ошиблась в выборе дружбы — великий князь разъяснил своему отцу сложность и щепетильность всего дела и сумел прислать подмогу, а сам, как и было уговорено, отправился инкогнито за границу. О чем отдельно сокрушался в письме. Василисе было даже как-то неловко читать его слова — он явно считал, что письмо будет вручено именно Аринушке. С такой теплотой отзывался о ней и так сетовал, что долго еще не удастся увидеться, что стало несколько стыдно. Впрочем, госпожа Вереничина прочла письмо? Прочла.

Правда, троица прибывших выглядела крайне необычно. Настолько, что Василиса сперва сильно насторожилась — поручик (несколько помятого вида), горбоносый, седовласый, какой-то весь засаленный, приказчик, и, в довершение, отставной все еще молодцеватый гусар, тут же раскуривший трубку. Но, когда Василиса осталась наедине с ними, поручик быстрым шепотом (отказавшись представиться настоящим именем) пересказал ей суть возможностей отряда, а также то, что в нем имеется еще двое сведущих умельцев “на случай необходимости душегубства”, а затем попросил ввести в курс дел.

— Благодарю за ваш спорый визит, господа, — оповестила их Василиса, — и к великому князю Шуйскому мои отдельные сердечные благодарности… коего больше мы не упоминаем даже шепотом. Однако должна отметить, что ваш визит прямо к заказщице — это кошмар.

Гусар поднял бровь, а горбоносый насторожился.

Следующие минут сорок Василиса посвятила себя лекции о конспирации, агентурной работе и прочем, беззастенчиво цитируя всю прорву шпионских сериалей и фильмов, кои она успела посмотреть.

За время лекции троица то с круглыми глазами внимала, то чесала затылки, то приходила в ступор, но, кажется, соглашалась…

— Вас послушать, графиня Василиса Сергеевна, — крякнул гусар, — выглядит так, что ваш покойный муж с десяток тайных любовниц имел… не могу взять в толк, с чего у вас столько женской мнительнос…

Поручик зарядил ему локтем под дых, так, что аж Василисе больно смотреть стало.

— Прекрасная мысль, — прервала она поручика, начавшего было подбирать приличиствующие извинения, — замечательная мысль. Мой покойный муж спас далеко не одну девушку. Можете выставить мое расследование в качестве поисков несуществующей любовницы, коя, скажем, из ревности подсыпала мне яд, что навредил моим деткам. Вы же знаете, что людская молва твердит о том, что мои собственные дети — немощные и колечные от рождения.

Троица переглянулась.

А гусар откашлялся, потирая солнечное сплетение и продолжил:

— Но все же, сударыня, вы говорите так, будто бы нам не проходимцев-бумагомарак каких предстоит на чистую воду вывести, а… Эдаких невозможных бесов всезнающих?

— Так и есть. И я не поручусь, что они уже не прослушивают наш разговор. От того и требую от вас сих необычных мер конспирации. Они не бесы, но и не люди. Скажу дословно, чтобы вы поняли — они не рождались у людских матерей, или не людских матерей. Однако мне не кажется, что они враги рода человеческого. … От того, как доченька моя поверила одному из них. Я видела, что Аринушка несколько терзается на сей счет, но пока продолжает верить.

Наступило молчание.

— Можно ли нам переговорить с вашей дочерью, сударыня? — спросил приказчик.

— Нет. Это и так форменное безобразие. Я же только что объясняла, что означает “замазанный ассет”? — ответила Василиса, — пока у вас не было прямого контакта с моими детьми, остается призрачный шанс на то, что в случае, если вы провалите работу, погибнете только вы и я.

Да и то, что могла доченька нащебетать этим наймитам — было непонятно (вернее, непонятно, как они истрактуют ее описание враждебных единиц после того, что услышат от нее). Потому, знакомить их было бы совершенно лишним.

Василиса вздохнула.

Как же тяжело приходилось Илюшеньке, когда тот раз за разом делал вылазки в стан врага, дабы предотвратить кровавое разрешение конфликтов? И ведь не было у него даже одного-одинешенького юнита поддержки, вроде Лямбды…

Илюшенька многажды искренне превозносил ее сметливый ум, так, что Василисе казалось, что и она сама способна справиться с подобным, но даже с теми, кто говорил по-русски, а не на незнакомых наречьях, у нее не выходило…

— Понимаю вас, сударыня, — обдумав сказанное, поклонился приказчик, — признаться, не ожидал, что вы повернете это в таком ракурсе… Еще хотелось бы уточнить насчет оплаты. Вел… тот, кого мы больше не упоминаем, — поправился он с полуулыбкой, — выдал нам жалование на полгода. В свете услышанного, обращение за продлением оплаты к оной персоне, поставит ее в уязвимое положение, не так ли?

— Какие “полгода”? — спокойно переспросила Василиса, — считаю, что у вас в лучшем случае два месяца. Пока отчего-то у группировки Мэтра и его приспешников, по всей видимости, наблюдается некий разброд (неясной мне природы), отчего члены сего преступного сообщества даже не навещают и не контролируют имения важных заговорщиков. Учитывая то, что я знаю о “всезнающих бесах”, это сугубо временное явление. Так что в худшем случае у вас на всё сутки.

— Но… если так, Василиса Сергеевна… — начал гусар, — мы физическим образом…

— Всё так, — кивнула она и указала на маленький медный тубус неизвестного назначения, с выгравированными пальмами (купленный во вчерашней поездке), в котором теперь лежало ее послание, — я написала вам краткий перечень того, что требуется разузнать. И как вести себя, если одного из вас схватят.

— Это… — гусар переглянулся с подельниками, — несколько перебор…

— Отчего же? — спросила она, — там написана правда — я искренне желаю докопаться до истины, пролить свет на то, как именно разоряют моего родного дядю. И наняла вас для вскрытия преступлений против моего родственника, которому многим обязана. Прошу вас со всем тщанием запомнить признательные формулировки. Не знаю, удалось ли мне… но если повторите слово в слово, думаю, вас отпустят и притом официальное разбирательство не начнется.

— Простите, графиня Василиса Сергеевна, — спросил пожилой, — но не лучше ли заручиться помощью какого-нибудь молодого дознавателя, коий желает построить карьеру? И распутать преступления так, чтобы меч государственного правосудия покарал виновных. Ведь наших скромных сил для кары ваших обидчиков никак не хватит.

Пока Василиса обдумывала ответ, раздался стук в дверь. Хотя она, вроде бы, приказала не пускать на “совет” ни деток, ни соваться никому из дворовых.

Спустя несколько секунд тишины (если это было облавой за сомнительной троицей князя, со стороны Василисы было бы глупо говорить “войдите”), несколько боязливо отворив дверь, на пороге появился слегка небритый Абдель. В домашнем облачении слуги (коих Никита оставил придостаточно).

Василису посетило чувство уныния. Теперь и этот участник будущих дел оказался “замазан” с троицей фактом посещения сего брифинга.

— Страдалица-барыня наша, послал ей и деткам боженька испытаний нелегких, Василиса Сергеевна, — сказал Абдель на чистом русском и перешел на французский, — прошу прощения, я… вижу, я совсем некстати?

— Что это… значит? — спросила она. Вроде бы удалось не потерять лицо. Но удалось с трудом.

— Так за глаза именовал вас, Василиса Сергеева, ваш слуга, Макар. Говорил он с теплом и восхищением. При том крестился. От того я решил, что это здесь традиционное уважительное обращение. Потому я и запомнил слово в слово. Простите, сам вижу, что произнес нечто неуместное.

Троица наемников великого князя без всякого стеснения вперилась в него изучающими взглядами.

— Благодарю, что пытаешься учить мой язык, — все-таки позволила себе улыбку Василиса. Глупо было бы смеяться над его искренней попыткой следовать чужеродным обычаям, а еще глупее было бы ругаться, — пожалуйста, подожди меня подальше от дверей.

— Это… нет, эт не итальянец, но ведь не француз — слишком смуглый, — задумчиво проговорил под нос гусар, пока Абдель смущенно откланивался.

Гости воззрились на нее, явно в ожидании объяснений.

Плохо. Василисе казалось, что человек со сходственным с ней профилем будет невзрачнее — как она сама до визита на Станцию, где понабралась экстравагантностей единиц.

Как объяснить троице и стоило ли объяснять?

Ведь дурное дело она совершила. Скопировав и неосознанно скомбинировав тактики из шпионские сериалей, Василиса поступила подло — Абдель теперь был привязан к ней, оказавшись здесь на птичьих правах, без знания языка, уклада и опасностей.

— Этот молодой человек как-то связан с нашим делом, сударыня? — осторожно спросил гусар, — потому как если замешаны иностранцы, то придется брать в наем того, кто вхож в заграничные консульства. А это…

— Нет, — покраснев, ответила Василиса, — если быть с собой откровенной, то я привезла его, на случай, чтоб было кем пожертвовать до того, как придется погибнуть мне и уж тем более… д-детям. … И у меня имеется надежда, что он не тронется умом, когда ознакомится с…

Продолжить не получилось. Василиса уже чувствовала, что троица смотрит на нее, как на параноидального приверженца теорий заговора, хоть и не знают сих слов. Да и за распускание слухов о враждебных единицах, Эмиль бы по голове вряд ли ее погладил.

— Так-с, сударыня, — вздохнул гусар, явно не удовлетворившись объяснением, — давайте и я начистоту: для нас собрали о Вереничиных сполна данных. По первости мне казалось, что ваша болезненная скрытность является следствием вашего проживания в военных поселениях в неспокойных землях. Не гневайтесь, сударыня. Но после вашей лекции, я вижу, что вы нахватались этих запредельно безумных мер предосторожности не понаслышке, а будто бы самолично видели всё, о чем говорили. Половина названий для нас была в диковинку. Так что, думаю, выражу общее мнение, — он обвел взглядом коллег, — раз с вашей бедой не справились те, кто столь детально посвятил вас в столь специфическое мастерство, от не ждите и от нас успеха.

— Не жду, но надеюсь. К другим мастерам подобных дел обратиться пока не имею возможности, — вздохнула она и снова легонько хлопнула по столу рядом с набором инструкций, — с Богом, господа, помогите, чем сможете. Буду молиться, чтобы вы вернулись живыми и с интересующими меня сведеньями. … Прошу простить, сейчас я позову дворового, чтобы вас проводили на выход без встреч с моими детьми…

Василиса поднялась и вышла из комнаты, но прежде, чем распорядиться проводить гостей, направилась в соседнюю комнату к своему терминалу.

* * *

Глеб Михайлович Орлов поправил гусарский мундир и снова оглядел соратников.

— Признаться, думал, что такая всего на свете опасающаяся графиня в крайний испуг придет, когда я обмолвился, что для нас собрали о ее семействе сполна сведений, — едва слышно произнес он, — одно то, что она вдруг из церковной мыши вдруг почти богачкой стала без видимых причин — всяко дело нечистое… Лучше б ее саму на чистоту вывести, и перед великим князем отчитаться. Он страх как не любит, когда дамы его доброту и благоволение втемную ради себя использовать пытаются. Что думаете, коллеги? Аарон?

— Думаю, что мимо головы своей ты ее слушал, — ответил тот, покряхтев, — всякому балбесу должно быть ясно — некто поднатаскал ее так, что ее хоть сейчас в императорский дворец отправляй, да всех соглядатаев вокруг пальца обводи, как детей неразумных. А затем, видать, исчез наставник, раз помочь с делом не может. А кто это был?

— Никита Терентьевич? — предположил Иван Скрынников.

— И ты не слушал. Молодцы, что сказать… — снова покряхтел Аарон.

— А кто, как не он? — не понял Глеб.

— Думаю, что он. Да вот только “бесы всеведующие” не только против нее имеются, а ей служить могут. А ты взял да и в лоб сказал! Газеты иностранные читать надо. Буквально давеча, вон, у австрияков в загородной резиденции кронпринца в переговорной комнате блюдо декоративное настенное разоблачили — от него в соседнюю комнату струна шла к канделябру, так что приложишь ухо и слышно все. Скажи нам графиня, “даже блюдами гравированными вас слушать могут”, ты б смеяться стал. А в жизни и не такое бывает. Потому и говорила она экивоками, — он прокашлялся и повысил голос, — передайте госпоже Василисе Вереничине, что поднатаскаю я молодых. Работать на совесть будем, но коль к Императрице дела выведут, вы не обессутьте. Туда уж мы ни за что.

Оглядев стены в поисках замаскированных слуховых оконцев и декоративных блюд, Глеб покачал головой и начал раскуривать трубку. Из необычного (как и впервые зайдя сюда), он заметил только малюсенькую черную шкатулку или табакерку, прикрытую салфеткой. Но она не была ни к чему подсоединена.

Минуты через три задумчивого молчания, раздались шаги, дверь открылась и их поприветствовал страшно стесняющийся старенький бородатый дедок, облаченный в ту же ливрею, что и недавний иностранец.

— Попрошу, господа… к выходу. Или желаете чаю на дорогу? — спросил он.

— Мы пойдем, — решительно сказал Глеб, сгребая со стола инструкции.

Глава 22

Полдень на следующий день. В пятнадцати верстах от усадьбы Вереничиных.

Арина побаивалась перспективы того, чтобы пробовать самой управиться с внешним скафандром. К тому же побитым — Митя сам говорил, что из-за особо неудачного микрометеорита в нем имелась крайне досадная пробоина (из-за которой впоследствии почти вышла из строя система рекуперации воздуха). Перспективы задохнуться в бездушной машине, которой она и не сможет управлять, пугали. К тому же Никита, пока она еще жила на Станции, был категорически против того, чтобы она пыталась пилотировать что-то большее, чем искусственно построенную лошадь, и, в особенности, с прямым управлением. Он бурчал, что тогда тренировки будут “псу под хвост”. Поэтому она смирилась с тем, что не сможет поучаствовать в чем-то экзотическом (да и несколько побаивалась остаться одной в космосе). Конечно, заняться не шахтерским трудом, а чем-то более подходящим девушке. Ведь Митя почти из своих вылазок всегда возвращался с горящими восторгом глазами.

Но маменька и Митя переубедили ее. Резоны матушки были понятны — она желала, чтобы, в случае чего, у Арины была возможность засесть внутри чего-то бронированного и отползти куда-то. Митя же, с улыбкой превосходства, расхваливал свой шахтерский скафандр, в котором, дескать, самые-самые матерые ветераны добычи только работают, а с тем поврежденным, который он приготовил для нее, и младенцу будет под силу справиться.

Переубедили…

До тех пор, пока Арина не увидела вживую агрегат, который Митя притащил со своей лоханочки и на который так уповала маменька.

Видок у него не был впору чему-то с чем справится младенец. Зато у него было всего две коленопреклоненных ноги, а не четыре, как у митиного, красовавшегося в сторонке. Хотя коленей было по две пары.

Митя суетился, зачем-то расстилая старую простынь поверх открытого лаза в кабину этой блестящей тонкой машины почти белого цвета.

Арина представила, как эта по-своему изящная и хрупкая машина под ее управлением отползает от нападающих. Представила, как бы гоготали все от такого позорного вида. Все равно как если бы она вырвала холст подаренной Никитой картины и, замотавшись в него, бегала от недругов. А ведь именно для побега от недругов матушка просила ее попытаться совладать с этой машиной.

— А… что ты делаешь? — спросила она Митю.

— Ну… это, прости, тебе там придется снять перчатки, обувь и чулки… и… это, юбки сильно задрать, так что я заслоняю… — не оборачиваясь, скороговоркой сказал он.

— Тут кто-то еще? — немного запаниковала Арина.

— Нет конечно! Людей, окромя нас, за пять верст нету! Матушка позже пожалует. Но кем я буду, чтоб родную сестру ноги оголить и юбку прям на поляне бы задрать попросил бы?! Пусть и ради полезного дела?!

От такой заботы на душе стало легче. Но потом опять заскребли кошки (кстати, где кошка опять ошивается?) — хоть Митя и предпринимал всё, чтоб Арина сохранила лицо и не нервничала, но тем более неприятным мог стать факт того, что она вовсе не оправдает его ожиданий в управлении этой машиной. Он-то отчего-то почти сходу находил язык с любыми никитиными аппаратами. Видимо потому что раньше вся его жизнь сводилась к ожиданию смерти, либо к избавлению от страданий, вот и схватился всеми силами за бездушные машины, когда они появились в его жизни взамен постоянной хвори… Арина же смогла наладить близкий контакт только с Сорокушкой…

— Всё! — заключил Митя, расстилая у входа в кабину свой платок, — скидывай сапожки и чулки и вставай сюда, потом забирайся. Я уже включил всё. А, что не надо — выключил. Забирайся и в кресло садись!

— А как…? — начала Арина.

— Да ты сядь сначала! Всё, я отвернулся, — он скрестил руки на груди и действительно отвернулся.

Спустя некоторое время она забралась в машину и кое-как обустроилась в кресле. Процесс был и правда крайне неловким, если бы профессионал, каким, наверняка, уже был Митя, наблюдал со стороны. Оказывается Митя сильно вырос за последнее время. Без чулок и туфель, а просто в ночной рубашке, ее видел не то, что Митя, но и Макар, и лекари, и ничего страшного в том не было. А вот демонстративно не смотреть на неловкость телодвижений в незнакомой машине — это дорогого стоило.

— Ай! — вдруг запаниковала Арина, почувствовав неладное сначала в руках, а потом и во всем теле ниже шеи, — я… я! Ноги! Где мои ноги?!

— Фуф… знать, подключилась! Молодец! Не дергайся только, а то меня пришибешь! — ответил он.

— Где ноги?! Ноги где мои?! Не чую!

Вместо ответа Митя припустил бегом прочь:

— Не дергай! Ща почуешь! — крикнул он в полоборота, придерживая свой картуз.

И тут Арина почувствовала. Ее тело было наконец-то при ней.

Нет. Не ее тело. Просто внезапно исчез какой-то зазор. Арина ощутила себя младенцем, который только-только учится ползать в чужом искусственном теле. Но зато впервые почувствовала себя здоровой.

Вход внутрь кабины закрылся, заменившись трехмерным видео изображением снаружи.

Арина опасливо поднялась во весь рост и огляделась — сюрреалистический пейзаж, где деревья стали высокой разлапистой травой, Митя, отбежавший еще дальше и что-то кричавший — муравьишкой.

— Молодчина, не завалилась! — донесся его радостный крик, когда она сфокусировалась на нем, — я верил!

Ну да, при том, как неприятно ей всегда было в невесомости, он мог ожидать, что вестибулярный аппарат у нее дурной, как и всё прочее, но верил…

— Спасибо… — проговорила она.

— Слышишь? Слышишь меня? Главное помни, что я говорил! Ни в коем разе не смотри на руки и вообще на себя! — продолжил радостно горланить он, — продолжим потихонечку.

* * *

За несколько верст от импровизированного испытательного полигона.

Абдель, плотно закутанный в медвежью шубу и шарфы ехал следом за графиней на выданном ему пегом жеребце неизвестной породы к одной ей ведомой цели. От ее обтекаемых слов и рассказов ум за разум заходил, как и от видов здешней природы. “Дорога” представляла собой явление более всего походящее на зыбучие пески, только чудовищно холодные и с каждым шагом клеящиеся десятифунтовыми гирями грязи к копытам несчастных коней. Сколько же в этих краях стоил мешок пшеницы, если каждая транспортная операция сопряжена с подобными муками? Не говоря уж о протяженности империи, да о том, что сейчас всё она уже не полностью завалена снегом. К своему стыду Абдель раньше мало что знал об этих краях. Помнил, что поляки как-то захватили эту страну, но два века назад поляков выбили и, кажется, даже захватили в ответ. От того и казалось, что его взяли на работу в какое-то соразмерное государство. Эти прорехи в образовании Абдель хотел как можно быстрее исправить — ведь графиня явно наняла его счетоводом — никаких иных талантов он не имел. Потому он и пытался всячески вежливо сменить тему, чтобы графиня начала вводить его в курс здешних торговых реалий. Но та не поддавалась — всё возвращала его к туманным вопросам о его собственных мыслях о пределе механики и иных технологий, машин и производств.

За каким джином, графине вообще могли быть интересны его мысли на темы, которые обсуждают разве что сумасшедшие прожектеры, рассчитывающие на то, как в будущем к поездам будут привязываться воздушные шары, заполненные газом, дабы те путешествовали между странами по воздуху?

Ну будет нечто такое — все равно расход-приход придется считать. Какая ему в его-то положении разница?

Он заметил, что графиня снова сверилась с каким-то плоским фосфоресцирующим камушком. И, кажется, теперь стала еще чуть более удовлетворена, чем раньше. Расспрашивать о ее (наверняка, еще и религиозных) амулетах, он, разумеется, не стал.

Вместо этого Абдель чуть вздохнул и погладил бороду, уже начавшую отрастать. Вчера он успел осведомиться у Макара (используя жесты и пока еще совсем скудный словарный запас), уместно ли ему будет отпустить бороду, согласно местным обычаям? Старик ответил полным согласием. Раньше Абдель не носил бороды, как и повешенный французишками отец. Правда вот пышных усов, подстать отчим, у него как-то не росло. Но в этих краях было уже не до нюансов — снизить шанс отморозить себе хотя бы половину лица он посчитал главным делом на оставшиеся недели здешней “весны”.

— Барыня, — произнес он макарово обращение по-русски и продолжил на французском, напрямую задав терзавший его вопрос, — все же мне крайне необходимо подробнее ознакомиться с финансовой реальностью вашей родины.

— Я это уже прекрасно поняла, Абдельазиз, — ответила она, — однако скажу честно. Я — последний человек, который может этому научить. Вереничиных довели до полного разорения, а я не смогла ничего этому противопоставить. Все мои попытки только ухудшили положение моей семьи. Недавно моя дорогая доченька смогла, благодаря своим связям, нанять тайную группу… расследователей, которые, возможно, помогут поднять завесу тайны над методами расхищения нас и моих родственников. Это те трое господ, с которыми я вчера беседовала.

— Мне очень жаль, барыня…

— Полноте. Это было даже забавно, — чуть улыбнулась графиня так, что у Абделя на сердце заскребли кошки. Его собственная няня сбежала после подавления восстания отца. Своей, скончавшейся при родах, матери он и не видел. Как и подобной истинно материнской успокаивающей улыбки “не переживай, всё хорошо”.

— Так вот, — продолжила она, — если получится, они могут достать мне немного бухгалтерии расхитителей.

— Позволите ли в таком случае заняться ею, барыня? — обрадовался он.

Наконец-то первый намек на реальную работу. А то ему уже начало становиться страшновато — будто бы его в чужом краю готовят вовсе не для работы с документами. Кто их разберет? Здесь ведь даже не католики…

Абдель поправил едва теплый браслет, чуть задравшийся под варежкой.

— Конечно же, — ответила она, вновь сверившись со своим камнем, — буду благодарна за помощь. Но это не главная работа, Абдельазиз. Главная будет очень скоро.

Графиня махнула куда-то вперед.

Вновь подступил страх. Хотя чего смогла бы противопоставить ему графиня? Это пожилой даме следовало бы переживать, что отправляется в чащу с только что встреченным иностранцем (к тому же из рода, славящегося победами). Пусть и сейчас Абдель был не в лучшей форме, он, даже если б за поворотом “дороги” был лагерь инквизиторов (или кто здесь занимается убивийством иноверцев?), смог бы взять ее в заложницы.

Оружия у него не было, но… Не хотелось бы, крайне не хотелось бы.

А если бандиты? Абдель начал перечислять в уме варианты.

— Не будет никаких бандитов, — строго сказала графиня, будто прочитав его опасения на своем камне, — там мой Митенька обучает доченьку тому, как правильно носить шахтерский костюм. Неужели не слышно?

Абдель прислушался. И действительно различил где-то вдали за деревьями яростную отповедь “Митеньки”, а затем какой-то скрежет и еще более гневные возгласы этого странного паренька.

— А… неужели стоит дозволять вашим детям, барыня, становиться всего лишь шахтерами? — решил подыграть он. Ранее Абделю казалось, что “шахтерство” и “добыча минералов”, а также прочие неуместные понятия — эвфемизмы в речи графини, которыми она описывает постыдные или тайные вещи. Но теперь уже не был так в этом уверен.

— Митенька иногда по трое суток пропадал на добыче, и почти всегда возвращался крайне довольным. Говорят, в дальних далях, — она снова указала на небо, — добытое человеческими руками ценилось стократ выше, чем любые обычные драгоценности. Способность самолично разрабатывать и чутье находить редкости ценилась не хуже талантов известных скульпторов или живописцев.

Графиня не шутила. Просто повторила иными словами то, что уже успела высказать ему ранее.

Спустя пару минут, продравшись сквозь подлесок, кони вывели их на поляну. Первой его внимание привлекла огромная гротескная белая лакированная скульптура, отдаленно напоминающая человека. У ее подножья прыгал Митя и что-то втолковывал кому-то. Из его тирады Абдель понял лишь слова “перегреешь” и “верхний”.

Затем скульптура вдруг взмахнула одной из рук жестом “успокойся” и начала переступать ногами прямо в доле метра от наследника. Ощущение реальности не сказать, чтоб разрушилось, но Абдель перестал понимать, что происходит. Священного ужаса в нем не было — гигант под лакированным (а то и металлическим) доспехом был вне понимания. Отчего-то вдруг в памяти неожиданно возникли смутные приятные воспоминания — Абделю показалось, что подобный жест он где-то уже видел совсем недавно…

Затем скульптура наклонилась и легким движением выдрала одну из небольших сосен. Вторым движением обломила корни и, взявшись за основание дерева, стала в стойку и выставила вперед, как саблю.

— Митенька! Это же не наш лес! По что деревья позволил корчевать?! — громко возмутилась графиня.

Только сейчас Абдель заметил, что она подвела своего коня совсем близко и бережно взяла его за левую варежку, а он сам, неосознанно, сжал ее руку, пока она пристально его изучала.

Чтобы не показаться графине дикарем, Абдель попытался сказать что-то светско-нейтральное, но вышло только:

— Неужели это и есть шахтерский костюм?

— О! Матушка! И Абдельазиз ибн Салим! — обрадовался Митя, наконец, отвлекшись и заметив их.

— Здравствуйте, детки мои, — ответила графиня и обернулась к нему, — именно. Это он и есть.

Тон ее утверждения предполагал его ответную реплику, но Абделю сложно было сказать что-либо. За каким джинном графиня привела его сюда?! За каким?!

— Боюсь, что совершенно не готов судить о том, не только, как сверстать расходы на содержание, но и как именно ремонтировать и кормить сей… костюм, барыня, — спустя несколько секунд нашелся он, просто обратив все в плоскость того ремесла, которым занимался раньше.

Этот бредовый ответ графиня восприняла на удивление благостно и нежно улыбнулась, отпустив его варежку:

— Когда подпишем договор службы, Абдель, сразу же рекомендую обратиться с этими вопросами к Митеньке. Я, к большому моему сожалению, в этом несведуща. Хорошо?

Он вежливо согласился и начал спешиваться, чтобы принять приветствия Мити.

Тем временем, скульптура несколько осела к земле и часть ее начала распахиваться, а затем она протянула огромную клешню прямо к нему.

Дух захватило, но ничего болезненного не случилось: металлическая клешневидная штуковина подхватила Абделя под попу и подняла высоко над поляной с вместе с распрямляющимся силуэтом скульптуры.

— Как я поняла, вы тоже знатного рода, наш новый знакомец? — проговорил (на еще более дурном французском) голос Арины. А затем броня белого гиганта окончательно раскрылась.

Сам Абдель покоился в пригоршне клешни этой статуи уже высоко-высоко над землей. Прямо напротив раскрывшегося лаза внутрь скульптуры, он теперь заметил графью дочку — Арину. Та сидела в подобии кресла, оплетенная странными штуковинами и с задранными до пояса юбками. От последнего обстоятельства Абдель успел мгновенно отвернуться. Но успел заметить совершенно обнаженные ноги девы.

Его рот наполнился слюной. Сии ноги не были похожи даже на ноги безумно дорогих европейских куртизанок Мавритании. В отличие от тех пухлых форм, это были будто бы тонкие ноги пантеры, однако невероятной светлости, без единого изъяна и даже без единого волоска. Этот вид поразил его куда больше статуи, которой управляла наследница графини, вместе с фактом того, что она…

— Но даже в таком случае, — продолжила Арина, продолжая аккуратно сжимать его в металлической клешне, — чтобы поговорить с вами, слугой Вереничиных, конечно же, я не собираюсь гнуть спину. Но и о вашей чести я позаботилась. Оттого и подняла вас, Абдельазиз ибн Салим.

Улыбка против его воли, сдвинула губы.

Никогда раньше он не мог помыслить о том, что может оказаться в клешне механизма, которым повелевает такая северная красавица. И красавица не желала кланяться ему до земли, чтоб поговорить.

— Чему вы улыбаетесь, Абдельазиз ибн Салим? — строго просила Арина.

— Лишь благоговею пред вашей красотой, о невероятнейшая дева среди поскудных неверных, — проговорил он на арабском в почти всеми забытом омейядском диалекте.

— Ваши слова прозвучали очень мелодично и красиво. Но я не поняла ни слога. Не могли бы вы, Абдельазиз, обращаться со мной на французском, который я худо-бедно знаю? — стеснительно-вежливо потребовала она.

— Лишь дайте мне время обучиться, — Абдель перешел на французский, — я непременно и полностью скажу вам.

Неведомо, что было говорить дочке иностранной графини далекого севера, повелевавшей гигантскоской движущейся человекоподобной скульптурой, но лучших слов (будучи почти зажатым в стальной клешне) подобрать не удалось.

— Ясно… Конечно… — виновато отозвалась Арина и аккуратненько попыталась усадить его обратно в седло жеребца, скучавшего на поляне.

Памятуя о только что виденной части сосны с корнями, будто бы отрезанной ножницами, Абдель всячески старался не противиться этому движению стальной лапищи, дабы случайно не повторить участь разрезанного соснового ствола. Но все же он сумел соскользнуть на землю, вместо того, чтобы быть усаженным.

И тут же скомканно обратился к графине:

— Простите, барыня, по нужде отлучусь.

Препятствовать его побегу в лес, к счастью, никто не стал.

Когда он оказался вне видимости семейства, колени вдруг окончательно ослабли, и он опустился в бурелом.

Перед глазами все еще стояло мгновение, когда он заметил нежную кожу ножек графской дочки, вопреки всему остальному увиденному безумию.

В этом вымороженном лесу, едва-едва пытавшемуся начать зеленеть, ему даже стало чуточку жарко.

По всему выходило, что графиня и ее дети заключили союз если не с дьяволом, то с кем-то схожим. Французы или иные европейцы не обладали никакими даже отдаленно похожими устройствами, насколько Абделю было известно.

* * *

Примерно в то же время.

Арина пыталась сладить с этим дурацким скафандром.

Первые впечатления улеглись и она стала подмечать разное.

Защитный слой из какого-то посредственного композитного сплава был на вид много хуже, чем доспехи автономных юнитов — на нем виднелось целое множество царапин и вмятинок. Зачем вообще было нарушать наказ Никиты, поднимать ее в такую рань, дабы знакомиться с, как оказалось, настолько дохлой, в плане защиты, машиной. Но Митя был непреклонен — заставил-таки ее продолжать пилотирование.

Теперь Арина прекрасно ощущала, что даже миленькая Ракушенька, в своей допотопной сороковой серии, без оружия и модификаций, могла бы в миг вывести из строя подобный скафандр. Но раз маменька решила…

— Эй! Эй! — крикнул братец.

— Чего тебе? — спросила она.

— Это ж тебе не настоящие твои руки! Ты сейчас перегреешь себе верхний гидравлический привод! Если ты хоть малость не расслабишься!

— Да я…

Она и вправду почувствовала то, с каким трудом манипуляторы скафандра поспевают за ее движениями, больше не скованными ее болезным телом.

— Ой, Арин! Арин! — снова позвал мелкий, — маменька того загорелого уже сюда привела… который из Мавритании. Ох ты ж. Смотри не зашиби его, а то маменька заругает нас, — встрепенулся Митя, весь навострившись, — лучше давай, займись никитиными упражнениями, а не экспериментами странными.

Эти новости припугнули Арину.

Одно дело — тренироваться с простеньким шахтерским скафандром (кой даже не чета митиному), а другое дело демонстрировать свое неумение обращаться со своими машинами только что приглашенному человеку.

— Для упражнений мне рапира или хоть какая палочка требуется. Можно эту возьму? — Арина указала на одну из не самых прямых сосенок, которые вряд ли растили для мачтового дерева или чего-то подобного.

Подчинившись ее движениям, одна из рук с легкостью вырвала из земли неказистую сосенку. А вторая срезала корневище.

— О! Матушка! И Абдельазиз ибн Салим! — вскрикнул Митя, обернувшись.

— Здравствуйте, детки мои, — ответила мама и обернулась к спутнику, начав объяснять что-то.

Митя же снова принялся не вполне понятными словами корить ее за ошибки обращения со скафандром.

— Я представлюсь этому? — прервала Арина.

— Ну, описать манипулятор навродь не должен, — прищурился он, разглядывая мавританца.

— Фу, что за слова! И зачем мне его в руки брать?

— Как зачем? Или ты на колени перед магометанином собираешься встать, даб поближе наклониться? — возмутился Митя.

— А, и правда… — задумчиво согласилась Арина и подхватила начавшего спешеваться Абделя. Кажется, вышло аккуратно — тот не вскрикнул, не застыл от страха, не бухнулся в обморок.

— Как я поняла, вы тоже знатного рода, наш новый знакомый? — подобрала Арина французские слова вместо приветствия. Но тут же поняла что стоило бы открыть кабину, чтобы говорить лицом к лицу. Что тут же и сделала.

Глаза Абделя скользнули по механическим устройствам, кои удерживали Арину в кресле и сообщались с механикой движений скафандра, и тут же он отвел взгляд. Его лицо стало выражать куда больше эмоций, как будто только увидел некий по-настоящему запретный плод.

Арина вскользь взглянула на металл, оплетавший ее в кресле и мысленно вздохнула. Да, антураж для неподготовленного зрителя выглядел впечатляюще.

Видать, как и Митя, Абдель оказался полностью порабощен красотой шахтерской машинерии. Отчего братец и этот тип с первого взгляда настолько влюбляются в невиданные механизмы было понятно. На то механизмы и невиданные.

— Но даже в таком случае, — с небольшой грустью продолжила Арина, — чтобы поговорить с вами, слугой Вереничиных, конечно же, я не собираюсь гнуть спину. Но и о вашей чести я позаботилась. Оттого и подняла вас, Абдельазиз ибн Салим.

От этих слов ибн Салим натянул на лицо странноватую улыбку. Но это было всяко лучше того, если б он начал кричать и падать в обморок.

— Чему вы улыбаетесь, Абдельазиз ибн Салим? — строго просила Арина.

От этого вопроса улыбка стала куда уверенней, и он высказал какую-то фразу на родном языке. Или не родном — подобной красоты и звучности Арина что-то не слышала в Мавритании.

— Ваши слова прозвучали очень мелодично и красиво. Но я не поняла ни слога, — немного стесняясь, произнесла она, — не могли бы вы, Абдельазиз, обращаться со мной на французском, который я худо-бедно знаю?

— Лишь дайте мне время обучиться, — Абдель, к счастью, перешел на свой идеальный французский, прижав руку к сердцу, — я непременно и полностью скажу вам.

Обучиться чему? Русскому? Арина не стала уточнять. Хоть и будучи зажат в манипуляторе ее скафандра, Абдель начал выглядеть так, будто бы находился на аудиенции с визирем (или кем-то вроде) и только что обмолвился о том, что готовит ценный подарок.

К такому она не была готова.

— Ясно… Конечно… — Арина постаралась свернуть разговор до того, как смогла бы нечаянно оскорбить инородца, и аккуратненько попыталась усадить его обратно в седло искусственной лошадки, на которой он с маменькой и прибыл на место тренировки.

— Фуф, навродь и впрямь годный парень, — выдохнул Митя, когда Абдель спешно отпросился у маменьки и отбежал куда-то прочь, — ладно, давай дальше…

Однако матушка быстро прервала продолжение ее попыток провести оценку двигательных механизмов скафандра.

— Митенька! Сам же прекрасно понимаешь, что это же не наш лес! Второй раз спрашиваю! Почему деревья позволил корчевать?! — громко возмутилась маменька, когда Арина снова подняла на манер рапиры вырванную сосенку.

Она даже не назвала имени Арины. Значит, была до крайности недовольна им…

— Кто мне обещал, что пилотировать по-началу, вместе будете? Что бы вышло, свались Аринушка с такой высоты?! — мотнула маменька головой в сторону Арины.

— Да уж очень мне немоглось лезть в эту типовую модель, маменька, — понурился он, виновато оглядывая светлый металл, — в них всё по-простому: и тела своего не чуешь… а в моем-то скафандре она б не справилась — там только с одними контрол-серфисами сладить бы в два дня вышло. Не меньше. А в земной-то гравитации — верное дело — раза три бы на бок точно сверзились.

— Не узнаю я тебя, — тяжело вздохнула маменька, — зачем врал собственной матери, если знал, что все равно объясняться придется?

— Мне… — начал он.

— Маменька! — перебила Арина, — мы и сами не спросясь нарушили запрет Никиты не допускать меня к машинам с прямым управлением. Значит, мы уже что-то плохое совершаем. Не нужно корить Митю, пожалуйста. Он ведь сделал, что прошено? Научил меня хоть чуточку пилотировать, — в подтверждение своих слов, она помахала руками и лязгнула клешнями и подобиями пальцев, — теперь смогу хоть чуточку себя защитить.

— Не научил еще! Сломаешь так, — пробурчал Митя, недовольно глядя на пассы рук, поднявшие ветер на поляне, — и сосну на место воткни, а то действительно…

— Ладно, детки, — матушка примирительно прижала Митю к себе, — умом-то я понимаю, что не хватит даже этого мéха, чтоб защитить Аринушку в случае планетарной беды, от того и сержусь на мелочи, от бессилия. От того и ругаюсь. Простите уж старуху-маму за сварливый нрав.

— Да, думаю, не будет никаких таких конфликтов, маменька, — пробурчал Митя, приобняв ее в ответ, — единицы Фердинанда все дохлые какие-то свиду. А железа их автономной охраны наш Лямбда и вовсе не засек.

— Я и сама заметила, что они далеки по качеству от серий, производимых Станцией. Но, поверьте моему опыту, детки. Воины, которые выглядят совсем уж оборванцами, могут быть куда опаснее тех, кто марширует в вычищенных мундирах. Илюшенька наш, царствие ему небесное, тому свидетель. Он часто так говорил. Так что, если представится такая оказия, нам непременно следует наладить с ними дипломатический контакт. Боюсь, это единственная возможность для нас. … Каюсь, в Мавритании я сплоховала и не успела сблизиться правильным манером… Да никаким манером не смогла.

Глава 23

В усадьбе Вереничиных. Утром следующего дня.

Абделя ждали за столом к завтраку. О чем ему кое-как сумел объяснить Макар. Подобные прогрессивные замашки графини порадовали бы его, если б не предчувствие того, что на самом-то деле она собирается использовать его в неком заговоре. Это был самый непротиворечивый вывод, к которому он пришел сегодняшней бессонной ночью.

Его персона, не связанная ни с кем и ни с чем на ее родине — лучшая кандидатура для того, чтобы поделиться чем-то конфиденциальным, и чтобы избавиться от него так, что никто не хватится. Никаких бумаг по пересечении границы Абдель ведь не подписывал и вообще не существовал с точки зрения чиновников и жителей государства. А конфиденциальными сведениями его уже одарили вчера — механическая скульптура, которой управляла дочь графини, однозначно не была известна широкой публике. Стало быть, раз даже юная дева рода Вереничиных в тайне управляет подобным, то у этого рода должны быть силы и амбиции, чтобы побороться за что-то с престолом. Быть даже маленькой пешкой в этой игре Абделю откровенно не хотелось — французская администрация Мавритании на дух не переносила нынешнюю русскую императрицу, давая ей скидку лишь за ее ремарки в отношение англичан. Стать пешкой в борьбе против той, кого ненавидят узурпаторы его родины, Абдель совершенно точно не желал. Но не знал, как лучше высказать это.

А ведь расставить всё по местам нужно было как можно скорее — хоть бы прямо и за завтраком.

В дверях обеденной залы он чуть не столкнулся с дочерью графини.

— Доброго вам утра, барыня, — составил он предложение на русском.

— И вам. Но, пожалуйста, не называйте меня так. Мне это претит, — немного вздернувшись, проговорила она на французском со своим обычным сильным акцентом, — госпожа Арина. Если нечто срочное, то величайте просто по имени, Абдель. Я, между прочим, поклонница Руссо.

Затем девушка проскользнула в коридор.

— О, Абдельазиз ибн Салем, — радостно поприветствовал сын графини, — матушка говорила, что у тебя ночью ментальные статы были горше горького. Рад видеть тебя в порядке!

— Благодарю вас, — не совсем поняв, ответил Абдель.

— Да можно на “ты”, — продолжил сынок с таким же жутким акцентом, — я ж видел, как ты на кабину арининого скафандра поглядывал, перед тем, как в лес отлучиться! Как на самое большое сокровище смотрел! Я тебя еще, можь к шахтерскому делу приобщу, раз ты даже на простенькую машину так слюной исходил.

Абдель покраснел, вспомнив, как вчера обжег его вид обнаженных рук и ног дочери графини. И как он украдкой поглядывал наверх в сторону кабины, где осталось это зрелище. Малец заметил, но истрактовал по-своему.

— Барыня, простите. Доброго вам утра, — снова кое-как перешел он на русский, обратившись к графине.

— Присаживайся к столу. Стынет, — попросила она с непроницаемой полуулыбкой. От ее вида появилось ощущение, что уж графиня-то всё поняла. Но не желала нарушать гармонию завтрака. К тому же, при ребенке, хоть и наследнике рода.

Некоторое время он поедал блюда довольно пресной здешней кухни, радуясь, что не последовало вопросов. Минут через пять возвратилась Арина и, помолившись шепотом своему христианскому богу, тоже принялась за еду.

— Не знаю, как правильно сказать, барыня, — начал Абдель, когда подали чай, — но, раз вы еще не заключили со мной договора об устройстве на службу вашему роду, то я хотел бы выдвинуть условие… Я бы крайне не желал работать во вред семьи вашей императрицы.

Повисло напряженное молчание.

Сын графини с удивлением глядел на него.

— Вам что-то известно? — начала дочерь.

— Какой ты прозорливый молодой человек, — слегка улыбнулась графиня, — признаюсь тебе, я только сегодня получила ответное письмо от одного ревизора, который показался мне крайне толковым. Он, кажется, кое-что понял и обещал прислать своего служащего в помощь мне, дабы мы, по незнанию, не нарубили бы дров.

Не такого ответа ожидал Абдель. Какого угодно, но не этого.

— Пойми меня правильно, — продолжила графиня, — Аринушка у нас втайне ждет революции и смены уклада. Но лезть в такие материи, пока жива, я ей не позволю. Но я отчасти согласна с доченькой. Я считаю крепостничество и владение людьми, коих знаю и коим обязана всю свою жизнь, варварством. Крепостные Софья и Макар для меня почти как родные. А остальные мои слуги и управляющий — наемные работники. Вот в той же, ненавистной тебе, но просвященной, Франции нет крепостного права. И, может быть, было бы лучше, если бы кто-то избавил и нашу империю от него. Но я — всего лишь старая вдова офицера, потому должна заниматься только тем, в чем именно у меня худо-бедно имеется экспертиза на нашей бренной планете.

— В чем же, барыня? Ваша экс… пертиза? — переспросил Абдель.

— К моему глубокому сожалению, лишь самая поверхностная экспертиза. Касательно враждебного космического флота. Потому я бы предпочла не добавлять к нашему, не терпящему отлагательств, занятию сложности в виде сношений с видной знатью и, тем более, императорским двором, войн, дворцовых переворотов и прочих неурядиц. Ну вот скажи — где мои детки, а где сама императрица?

Абдель выдавил вежливую улыбку полного понимания этих, высказанных искренне слов. Весь его опыт говорил о том, что даже Пьер, сподобившийся соорудить для себя небольшой финансовый механизм по присвоению казенных денег, вообще отказался от поездок в Париж, чтобы не привлекать лишнего внимания по-настоящему влиятельных людей. А уж вдова военного чина, в тайне пожаловавшая собственной дочери никем невиданную управляемую стальную статую в несколько человеческих ростов, по факту своего существования однозначно являлась угрозой для местных правителей.

Озвученный однозначный отказ графини от притязаний на политические действа, его успокоил. Но не снова повторенные слова про “космический флот”. Метафора? Флот космических масштабов?

— Барыня, простите, мою необразованность, но под чьим флагом выступает упомянутый вами космический флот?

Вместо ответа графиня посмотрела на дочерь.

— Я заметила литеры GTQ8 на маркировке переговорника, который Фердинанд подарил Проше. Митя объяснил мне, что всё, что с TQ 1 и до 15 — это локальное производство на внутренних мощностях кораблей, каковое обычно не используется вне крайней необходимости.

— Так оно и есть, — подтвердил Митя, — а те, каковые выше 16 — это уже когда корабль переоснащают, как временную фабрику или стыкуют к фабричному комплексу. А GTQ8 — ну… это, считайте, будто пули из пулелейки для кустарного штуцера. Как бы объяснить?... Ну чтоб, если прижмет, рекуператоры кислородные сваять быстренько или там расщепители, простите, для человеческих испражнений, чтоб из них обратно еду синтезировать, даб с голоду никто не помер. Но кто ж в здравом уме логотип корпорации на такое устройство, на коленке напечатанное, налепит? За такое, ежели правильно помню, штрафы жуткие следуют.

Абдель заметил внимательный взгляд графини, которая наблюдала за его реакцией на эти разговоры на кривом французском.

Взгляд требовал его ответа.

Он мог бы сослаться на то, что смысл ускользнул от него, как и на то, что не понял множество слов: “переговорник”, “рекуператоры”, “логотип”. Но суть Абдель все же уловил, да и не хотел показаться идиотом перед этой странной графиней. Выходило, что представители враждебного флота попались на том, что производили и пользовались некачественными самодельными вещами. Вероятно, ради того, чтобы скрыть своих истинных поставщиков прилюдно демонстрируя только вещи кустарного производства.

— То есть этот флот скрывает своих поставщиков? — аккуратно осведомился Абель.

— Вроде их и нету у него, скажи, Арин? — ответил Митя.

— Возможно, что так… Ни Фердинанд, ни Эмиль не выглядели столь идеально, сколь я привыкла при общении с единицами Станции, — задумчиво и загадочно подтвердила Арина.

— А не мог этот Фердинанд, случаем, наврать всё про то, что, дескать, аж Материнский Корабль у них имеется? — спросил Митя.

— Мог, но сам посуди… — начала Арина, но встряхнула головой и повернулась к Абделю, — как бы рассудили вы, Абдельазиз: в нашу первую встречу месье Фердинанд представился единицей, служащей на сильно поврежденном линкоре. Также заявил, что считает, что на линкоре свирепствует чума. И заявил, что они потеряли Материнский Корабль, — при этих словах на ее губах промелькнула улыбка, — причем совершил эти признания без свидетелей, да так старался, чтоб точно без свидетелей, что сильно поранил себя и, кажется, был помереть котов, только бы никто и ничто не услышало его. Чего он хотел, как считаете, Абдельазиз?

Вопрос был еще более безумным. Но, тем не менее, сцена все меньше походила на розыгрыш.

— Сперва позвольте узнать, Арина, что есть “линкор”?

— Вооруженный корабль, километра два-три в длину, — встрял Митя, и с мечтательным видом добавил, — эх, порулить бы таким…

Но тут же умолк, заметив неодобрение графини тем, что он перебил.

— Ой, еще важная деталь, — вспомнила что-то Арина, — чума эта людям не страшна, только машинам.

— Машинам, вроде той статуи, коей вы управляли, сударыня? — уточнил Абдель.

— И таким, и совсем маленьким, и человекоподобным, — кивнула она.

Вчерашний рассказ графини на конной прогулке всплыл в памяти.

Никита Терентьевич спешно отбыл со своими “машинами” куда-то далеко, чтобы не повредить Земле, если наступит конфликт с чужим флотом. Тогда Абдель решил, что Никита — изобретатель каких-то ядовитых пушечных ядер, которые могут навредить земле и будущим урожаям. Но нет. Выходило, что конфликт мог навредить всей планете. Просто графиня слабовата во французском, вот и неправильно подобрала слова.

— А каких свидетелей, по-вашему, страшился месье Фердинанд? — спросил Абдель, — как я понял из слов уважаемой графини, Никита отбыл куда-то далеко. А защитников, коих он оставил присматривать за вами, поразил недуг? Надо понимать, схожая чума?

Митя встрепенулся и графиня жестом позволила ему снова вклиниться:

— Тот же! Тот же! — закивал он, — самозародиться такое моровое поветрие не может. Кто-то нарочно заразил. Да и закалено всё железо, что Никита Терентьевич нам оставил, от подобных зараз. Кстати, кстати, тот сарацин, помните? — он тоже простое железо. Лямбдой звать. Так что, если что странное начнет делать, сразу мне говорите, я что-нибудь с ним сделаю.

У Абделя захватило дух. Гигант-воин, от одного вида которого тряслись коленки у охраны наместника Пьера, для мальчишки был “простым железом”, при том Митя вовсе не бахвалился.

Правда, поверить в то, что рядом есть механизмы, столь похожие на людей, Абдель пока не мог. Ведь это опровергало все возможные догмы. Но, хоть поверить не мог, он был еще способен отложить этот вопрос и дать честный ответ:

— Думаю, есть третий “флот”, — проговорил он, — откровения месье Фердинанда можно было бы огласить на центральной площади Шингетти, и никто из публики не смог бы нажиться на этом. Кстати, отчего вы, мадам и месье, называете недругов “флотом”? Пока я слышал только о двух кораблях — линкоре и неком “материнском”.

— Материнский Корабль — сам себе флот, — авторитетно заявил Митя, — у него не менее шести щитоносных армад по всем сторонам. Вон, даже Аринушка впечатлилась, когда я фото… тобишь, изображение показывал. Хотя-а-а…

Сын графини над чем-то задумался.

— Могло ли тогда начальство “материнского корабля” проклясть и отлучить линкор месье Фердинанда? — предложил новую догадку Абдель.

— Сомневаюсь, — спокойно сказала графиня, — команда линкора слишком свободно разгуливает по разным сторонам Земли. К тому же, месье Эмиль отчитал меня за дарение броши в угоду за ваше отпущение, Абдель. Думаю, у них имеются некоторые финансовые сложности. И дела они ведут в тени. Вы поможете мне, Абдель, пролить свет на эти дела?

От этих слов Абдель вдруг почувствовал огонь в груди. Последние годы он лишь обслуживал французского казнокрада, обогащая его, в сущности, по простенькой методе. А теперь странная северная графиня вдруг дала ему шанс оказаться на другой стороне баррикад — разгадать финансовые обстоятельства таинственного “космического флота” ее недругов. Стать карающим мечом вдовы русского офицера против таинственных недругов было всяко лучше рытья себе могилы в Мавритании, все больше помогая Пьеру. И еще одно — ни графиня, ни ее дети не смотрели на него, ни как на француза, ни как на иноверца, приняв за одним столом и посвятив в свои тайны.

— Сделаю всё возможное! — выпалил он.

— Благодарю. Но все же жду ваш ответ, как человека не вовлеченного. Со свежестью взгляда.

— Конечно, барыня, — кивнул он, — если не существует второго еще одного “флота”, то могу предположить, что имеется некий разброд в руководстве, которому подчиняется месье Фердинанд.

— Я же склоняюсь к тому, что нам неведом еще один враг, коий заразил кластер линкора. И, возможно, железо, оставленное Никитой для нашей защиты, — сосредоточенно проговорила Арина.

— Арин! Ну ты же их видела дома у Пьера! — возмутился Митя, — слёзы одни! Они даже Лямбду не сразу засекли, а кошку так и не засекли вовсе. Слепому ж видно, что кластер их хваленого линкора едва-едва справляется. Но они ж не мрут, как никитино железо. А, стало быть, что?

— Что? — спросила Арина.

— Как что? — привстал со своего стула Митя, — тебе ж самой смешно, что они Материнский Корабль, дескать, потеряли, будто горошину в стоге сена! Стало быть, коммуникации с Материнским Кораблем у них, как есть, нарушены. И с никитиной Станцией коммуникаций не было никаких, иначе б он не сбежал, а сперва переговорил. А значит что? Кластер линкора ясно от Материнского Корабля заразился. Иначе и быть не может! От кого еще? А у такого класса судов защиты-то во сто крат боле будет, чем у простого автономного железа, потому, в отличие от них, он пока держится. Да вот… Бог его знает, какие директивы единицы линкора нынече получают из зараженного кластера, вот и мечутся несчастные машинки по миру.

— Стало быть, ты, Митенька, полагаешь, что нам следует помочь Фердинанду? — спросила графиня.

— Да я бы, — после паузы немного глухо ответил он, — за то, что из-за него Арина вся измученная в заточении оказалась, на атомарные элементы разработал бы его лучше… Христос же только людей прощать велел?… Так ведь?... Но для дела и для истины, лучше бы его поганые руки-ноги, да искусственную личность оставить бы, нетронутыми, да допрос учинить.

Абдель внутренне поежился — угроза в голосе мальчишки не звучала детской бравадой. Он возблагодарил судьбу, что графиня, хоть и из неверных, но воспитала детей славно. Когда дитя столь сильно рвется совершить месть за сестру и явно способен месть совершить, но сдерживает себя ради поиска истины — великое дело. Работать на такой род было совсем не стыдно.

— Митрофан Ильич, — обратился Абдель к мальчику, подбирая льстивые слова, — ваше рвение покарать недостойных людей, что…

— Можешь просто “Митя”, ты же старше и знатный, — перебил его Митя, — да и не люди они. Людей карает у нас… — он было с гордостью начал поворачиваться к Арине, но мгновенно замолк под пронзительным оскорбленным взглядом сестры и от легкого хлопка по столу от графини.

Абдель некоторое время оглядывал немую сцену, но потом подавился воздухом. Выходило, что к северным обычаям привыкать еще долго, даже с его талантом (он с детства замечал, что очень легко дается повторять за окружающими их манеры поведения и речи).

— К слову, благодарю вас за прекрасный омлет, — нашелся он, поддев вилкой очередной кусочек пресного блюда, лишенного всяких специй, — и за возможность сидеть с вами за одним столом. Я не забуду вашей щедрости, барыня.

Завтрак продолжился.

Семейство Вереничиных уплетало еду с некоторым удовольствием, так что комплимент не был полностью ложью — от вкуснейших кушаний, политых медом, которые он ел, когда его отец и старшие братья были еще живы, он успел отвыкнуть. Успеет и привыкнуть к этому, раз нынешняя нанимательница ела то же самое.

После завтрака Абдель остался с графиней, чтобы та ввела его в курс дел в ее скромно обставленном кабинете.

Графиня даже самолично налила ему какого-то крепленого вина, а не только выдала тетрадь для записей. И, глянув на первые его заметки, потребовала вести их на арабском. Такое доверие было ему безусловно приятно, но кто знает? Может быть, графиня намеревалась, в случае провала собственных планов, сдать его местным церковникам, кои, по слухам имели куда больший политический вес, чем у католическая церковь во франции. Тайные записи на арабском могли бы стать весомой уликой. Особенно такие записи:

Графиня вновь описала разницу между “железом” — автономными “юнитами”, кои использовались подобно цепным псам, ради внешней разведки и охраны, и “единицами” — чей разум имел иную природу — они являлись выдуманными (или, как она выражалась, “виртуальными”) личностями внутри кораблей и неких “станций”. Эти личности дистанционно управляли телами. Более всего Абделя поразило то, с каким спокойствием графиня говорила о том, на что единицы способны. Дескать, они могут разыграть любое притворство и втереться в полное доверие к любому человеку, будто видят его насквозь — в пример она поставила некую Сорокушку, которая смогла навязать глубокую дружбу ее дочери.

Спокойствие графини было необъяснимо. Бездушное искусственное создание, способное притвориться кем угодно (как их описывала сама Василиса) втерлось в доверие к любимой дочери!

Только Абдель собрался подобрать слова, чтобы аккуратно поинтересоваться причинами подобного отношения, как раздался стук в дверь.

Посетитель оказался из местных — каким-то неприметным лавочником или мелким чиновником.

Версия Абделя о том, что графиня нанимала иностранцев из далеких стран, дабы обезопасить себя, стала чуть менее убедительной.

Правда, из разговора он сумел выудить лишь несколько уже понятных русских слов, да общее настроение — графиня оказалась расстроена чем-то. Но не спешила ни отчитывать пришедшего, ни благодарить, ни стращать, ни утешать.

— Итак, — когда дверь закрылась, оповестила его Василиса, ставя сумку с принесенными связками бумаг на стол, — прошу, посмотрите.

Абдель начал доставать бумаги, но все же осведомился:

— Вас что-то огорчило, барыня?

— Одного из тайных посыльных, тайных расследователей, милостиво предоставленных нам… как это по-французски?... крон-принцем Вяземским, приспешники Мэтра отравили в процессе получения сих документов. Это крайне дурной знак. И крайне дурное дело.

— Наверное, понимаю, барыня, — предположил Абдель, — мужчине отравлять мужчину, вместо того, чтобы вступить в честный поединок…

— Истинно так, — благостно согласилась графиня, — но, как бы то ни было, финансовые документы. Как можно скорее разберитесь с ними, разберите все преступные замыслы, какие сможете, найдите все ошибки, на кои возможно натравить ревизии. И не стесняйтесь немедля просите меня о любой помощи с переводом, как если бы я была простым толмачом.

* * *

На следующий день. В комнате Арины.

Автономная кошка, совершенно не характерно для своего обычного индифферентного поведения, почему-то не отлипала всю ночь, потому пробуждение прошло тяжелее обычного, к тому же, в сей ранний час. Но просыпаться было нужно — кто-то настойчиво, но тихо-тихо скребся в дверь. Арина даже догадывалась кто.

— Входи, — тихо произнесла она, спустив ноги с кровати и нащупывая пальцами тапки.

— Только тсс! — бесшумно вскользнул сквозь открывшуюся дверь невеликий предмет ее успешной догадки.

— Митя… Ну чего тебе так спозаранку? — недовольно прошептала она, не став поднимать голос. Митя был слишком ажитирован, так что вряд ли повод визита был неважным.

— Сигнал бедствия! — сдавленно объяснил он, потряся в воздухе какой-то штуковиной.

— Мм?

— Я с собой со Станции взял, даб ни на что не напороться, — продолжил он сдавленным восторженным шепотом, тыча устройством ей в лицо, — такие вообще всем судам положены, чтоб получить сигнал о близком катаклизме, даже коль все обычные коммуникации лягут из-за пространственных разрывов! Но ты представляешь?! Я сигнал получил! Катаклизм! Прям рядышком — где-то в северной Америке! Вродь, в Канаде. И уровень 5-B!

— Ты мне сейчас соврал в чем-то. В чем? — переспросила Арина. Его радость была искренней, но знакомую манеру чуть комкать некоторые слова и излишне жестикулировать, когда не хотел привлекать внимания к чему-то, Арина заприметила и в этой пламенной речи.

— Ну… я эту штуковину, честно говоря, из своего шахтерского кораблика выдрал. Ну а как же иначе? Вдруг бы вы с маменькой в зоне катаклизма оказались, а управление заартачится, да запретит мне приближаться и вас спасти?

Арина мысленно прикинула, каково было бы ему, проделав столь тяжелый путь до Земли, остановиться в шаге от цели, потому как его лоханочка откажется сближаться с опасной зоной.

— Допустим, — согласилась она, — но с чего радуешься тому, что на нашей планете катаклизм?

— Так ведь уровень 5-B! Оно само поясняет для тугодумных, — вновь помахал он устройством, — значит, не то, что радиационной опасности, а даже изломов земной коры и пожаров там нет! … Да. С чем я к тебе пришел? Давай, сгоняем?!

— Ма… — начала Арина.

— Да что ж ты! Матушка ни тебя, ни меня не отпустит, ежели спрашивать будем. А я видел, как ты вчера со скафандром управлялась. Хоть и по-дикарски, как будто тебе и не жалко его совсем, но смогла ж? Я тебе и палку сварганю из остатков титана в своем загашнике. Просто подстрахуй меня на вылазке, Арин. Надо ж посмотреть!

— Все равно не понимаю, почему “надо”? — прохладно спросила она.

— Как почему? — удивился он, — в зоне катаклизма, как минимум, фрегат аварийную посадку совершил. Но ведь не никитин. Дядь Никита нас бы точно оповестил, если б начал воевать. Значит, что-то у Материнского Корабля фердинандского пошло не так. Проверим — узнаем!

Некоторое время Арина думала, но затем кивнула:

— Кыш. Мне надо умыться и одеться. Уложусь в семь минут.

Маменька бы точно не одобрила вояж Мити в опасную зону. Прав он был, что шептал, а не поднял гвалт. Но, во-первых, тот бы смылся туда сам в одиночку. А во-вторых хотелось в следующий раз встретить Фердинанда, не как провинциальная офицерская дочка с Земли, а как некто, кто знает о происходящем куда больше, чем он пожелал ей поведать при прошлых встречах.

Опасность?

В неведеньи опасность была куда большей.

— Чего ты до сих пор тут толчишься? — тихо прошипела она, перестав развязывать тесемки ночной рубашки.

— Ты б только надела нормальный костюм и шлем… А то мало ли что? — виновато протянул он ей сверток.

Вот ведь! Хотя он был прав… Сбежать из дома, да при этом пораниться — маменьке от такого бы стало совсем худо. А в нательном скафандре для внутреннего пользования по крайней мере уж земные-то орудия не поранили бы ее.

Спустя некоторое время, наскоро умывшись и одевшись, Арина приоткрыла дверь как можно медленнее (чтоб не скрипела) и вышла из комнаты на цыпочках.

— Чего возилась? Петухи уж скоро! — раздраженно прошептал Митя.

* * *

Абдель проснулся под чем-то тяжелым и теплым. Но проснулся он не из-за этого — кто-то крался по коридору рядом. От громких шагов нагрянувших проверяющих он бы вряд ли даже проснулся — в такой, многократно проигранной в голове, ситуации должно было просто поднять руки. Но от воров, проникших в резиденцию Пьера, можно и нужно было отбиться. Вдруг те задумали стащить бухгалтерские книги, по заказу конкурирующего чинуши?

Он тихонько заворочался, пытаясь сбросить с себя вес, оказавшийся тяжеленным пуховым одеялом.

Тут он вспомнил свое нынешнее положение.

Теперь он жил в ледяной северной глуши. И даже спал в одежде, благо графиня, от щедрот своих, выдала сразу три комплекта прекрасно пошитой служебной формы.

Не став надевать туфли, он аккуратно опустил ноги на пол и скользнул к, освещенному луной письменному столу, где в одной из ниш хранился его фамильный кинжал, захваченный в числе прочих личных пожиток из Мавритании.

Поднять панику в усадебке еще успелось бы, но если он смог бы сперва ранить вторженцев, графиня точно в долгу не осталась бы.

Абдель бесшумно пробрался в коридор и вгляделся в темноту. Две фигуры. Довольно небольшие. Детей-воришек ему точно резать не хотелось бы… В этот момент оба вторженца обернулись к нему. Зажглась яркая-яркая точечка лампы. Затем они быстро переглянулись и Митя (именно он оказался слева), и Арина, приложили палец к губам. Только потом Абдель заметил, что под дождевой накидкой Арины поблескивает некое подобие доспеха.

Митя нервно продемонстрировал жест вроде “поговорим снаружи”. Абдель кивнул и жестами попросил подождать.

Дети графини не проявляли при нем непочтения к ней, так что и сейчас, наверное, стоило согласиться подыграть им — вряд ли замыслили что-то, что плохо отразилось бы на ней. А тут и шанс подтвердить доверие детей к его персоне. Потому Абдель быстро напялил форменную обувь, схватил с вешалки шубу и меховую шапку и, стараясь ступать бесшумно, вернулся к ним.

Спустя некоторое время все вместе молча вышли на “весенний” предутренний мороз.

Абдель слегка поморщился от холода, глядя, что Митя не надел ничего поверх своего френча. Потом перевел взгляд на Арину, запахнувшуюся плащ. В лунном свете стал виднее ее головной убор, вернее, причудливый шлем невиданного фасона. Выражение ее лица было темнее темного.

— Ну мы это… сгоняем по делу одному. Просто посмотрим, что там к чему, Абдельазиз. Матушку и никого не буди уж пожалуйста, — после неловкой паузы сказал Митя, — я записку оставил, как есть…

Арина хлопнула ладонью по открытому блестящему забралу:

— Я тоже… И готова спорить, ты в своей наврал, чтоб маменька слишком бы не пугалась.

— Ну… — Митя проникновенно посмотрел на Абделя, — а можешь ее записку того…?

За что получил небольшой подзатыльник.

— А я тебе за это такое лакомство синтезирую, что короли-императоры не кушивали! — продолжил Митя, прикрывая голову.

— Не смейте, Абдель, — жестко проговорила Арина, — если уничтожите мою записку, я полностью перестану с вами разговаривать!

— Во! Соглашайся! И лакомство, и Аринка тебя донимать никогда не будет! — увернулся Митя от ее нового пинка.

Глава 24

По пути к шахтерскому кораблику.

Арина сначала следовала молча попятам за братом, мысленно негодуя. Но саму себя тоже винила — не помогла маменьке в воспитании младшего…

Услышав шорох позади, она обернулась и заметила свою кошку.

— Шш! Возвращайся домой! — потребовала она. Кошка остановилась на пару секунд, но, показав свою автономную сущность, проигнорировала требования.

Правда после еще нескольких попыток уговорить питомца, удалось-таки отправить ее восвояси.

И снова Арина вернулась к своим грустным мыслям.

А что если, неприведи Господь, в этой поездке с ним случится нечто непоправимое? А Митя взял, да и оставил родной маменьке в качестве последних слов ложь! Да маменька же всю оставшуюся жизнь станет мучаться тем, что не бросилась сразу сына спасать…

И еще:

— Митя, я хочу сказать, что твое поведение только что было совершенно непозволительным, — строго сказала она, — может, ты меня на самом деле и не любишь?

— Да ты лицо свое тогда б видела, — фыркнул он, полуобернувшись, — как на плаху шла. Если б я не зубоскалил, араб этот тотчас же матушку будить бы помчался. Представь, каково бы ему было, если б он нам позволил на опасность идти. … И это, когда ты нудишь… Не! Вот, например, когда ты за мной из-за книги своей дурацкой по кораблю охотилась, ни капли я тебя не любил. Прости, как есть говорю.

Арина задумалась.

Ей действительно до крайности, до горечи в горле не понравился искренний и чуть мечтательный тон Митеньки, когда он говорил о плюсах того, чтобы она навсегда заткнулась. В том, что брат до сих пор ею дорожит, она не сомневалась. Но вдруг…

— Слушай! — недовольно буркнул он, не сбавляя быстрого шага, — не знаю, как ты это делаешь, но мне вся эта твоя мрачность ажно на затылок и спину давит. Представь, что на рыбалку идем. Так ведь и есть, по сути. Обещаю, живой и сохранной тебя верну, что бы ни произошло.

Арина покачала головой. Всеми мыслями он был исключительно в предстоящей вылазке. А про остальное не думал.

— Хорошо тебе… — со вздохом сказала она, останавливаясь рядом — на берегу заводи, в которой был припаркован кораблик.

Пискнул терминал в его руке.

— Это я не понимаю — чего тебе не хорошо-то?! В неизвестные края отправляемся загадку разгадывать. И всего на день-два — соскучиться не успеешь!

Гул воды, стекающей с кораблика в бурлящую воронку посреди заводи, достиг своего пика и стал стихать. Часть обшивки снизу сдвинулась в сторону, включились прожектора и оттуда начала спускаться разлапистая конструкция, видимо, предназначенная для погрузки и разгрузки.

— Капюшон-то надень! — посоветовал Митя и юркнул под полу ее плаща, о который начали биться струи и капли воды. Кораблик медленно перемещался в их сторону.

— Хватайся! — радостно потребовал Митя и сам, подпрыгнув, ухватился двумя руками за какую-то штангу, подтянулся, закинул ногу и оседлал ее.

С недовольным бурчанием Арина повторила его действия и села напротив. Он действительно не понимал, что сейчас заставляет ее делать в общем-то неприличные вещи. Хотя недавно она так порадовалась его взрослости и обходительности, когда простыней прикрывал ее неумелые копошения в кабине.

Конструкция двинулась наверх — в недра кораблика.

— Я все-таки обязана высказать, Митя, — строго начала она, — если действие, которое ты от меня требуешь совершить, можно показывать в цирке, то требование это неприлично! Мне никак нел…

— А я вот Никите Терентьевичу предлагал с тобой акробатические номера вместо музыкальных, — без всякого смущения перебил он, — не очень мне, если честно, нравится, когда ты так поешь — на себя не походишь, чужие голоса же повторяешь просто. Хоть и красиво иногда… до мурашек. Но видела б ты со стороны, какую ты акробатику с Никитой на дружеских поединках устраиваешь! Вот это огого!

Он спрыгнул на закрывшийся под ними пол и задумчиво огляделся. Потом пожал плечами и протянул Арине руку, чтобы помочь ей слезть.

Она демонстративно спрыгнула в противоположную сторону:

— Вот видишь, Митенька, каково это, когда ожидаешь от родного человека приличиствующего жеста, а его нет.

— Ну, прости уж… Раньше вот ты так над этими условностями не тряслась, — он побрел в сторону кокпита.

— Мы представляем на Земле Никиту Терентьевича и Станцию. К тому же теперь наш род вряд ли совсем обнищает. Поэтому нужно блюсти приличия, чтобы у меня был шанс найти супруга не из низов…

При этих словах Митя прыснул, а потом расхохотался:

— Да целый великий князь Василий на тебя, как на богиню смотрел! Да помани ты его пальцем, он бы в ту секунду предложение бы тебе сделал. И именно после того как ты с ним и Прошей именно что акробатические номера выделывала.

Арина зарделась, но решила, что второго смысла в его словах не было.

— Не на меня, а на маменьку! Именно она же его от неминуемой смерти спасла.

— Так, всё! За мной, — открыв люк, Митя полез к кокпиту.

— И ты еще совсем не разбираешься во взрослых делах, — продолжила она, следуя за ним, — когда я предложила Василию дружбу, он, как будто расцвел, явно очень боялся, что я на помолвку намекать стану.

— Держись покрепче, — сказал он, плюхнувшись в кресло и тут же взявшись за рычаги.

Некоторое время Арина молчала, крепко вцепившись в лямки поручней и глядя на экраны.

— И видал я эти взрослые вещи в разных видах. В очках тех, например, где я тебе фортепьяно нашел, — задумчиво сказал он, когда кораблик вошел в стратосферу, — счастье, что меня еще не сильно к девицам тянет. Это ж что ж начнется потом? Сейчас передо мной весь мир — могу посвятить себя почти чему угодно, открыть никому неизвестное, сделать невозможное. Но нет — еще года три, не больше. И, прости за прямоту, половина этих желаний заменится тем, что мне придется в койку к девице ложиться. И ведь не убедишь себя, что наслаждения не буду испытывать.

Арина улыбнулась.

— Не, маленький ты еще совсем, Митенька, романов не читал.

Тот насупился и переключил главный экран с трехмерной модели полета, на внешний обзор.

— Да посмотри ты, глупая! — раздраженно почти прокричал он, — моря облаков, бездонное небо, всополохи плазменные от ударной волны там-сям! … кстать, надо бы тягу снизить… так. И это только крохотная частица Солнечной Системы! Видишь?!

— Ну, мне признаться, до сих пор страшновато такое воочию созерцать, — сказала Арина, — но не потому что я якобы глупая. Бери слово назад. Немощная, но не глупая!

— А у меня дух замирает, когда воочию. А я вместо этого буду дома с женой сидеть, в карты с соседями играть, на службу ходить, коль примут. И радоваться ее объятьям. Я же видел, как папенька радовался. Жить без матушки не мог. Но ему хорошо… у него военное дело любимое всегда рядом было… Царствие ему небесное…

Она перекрестилась вместе с ним. Но последнее время у Арины появлялось все больше причин сомневаться в том, так ли любил отец воинское дело. Особенно после того, как постигла азы фехтования с Никитой. Очень уж небрежно, как она теперь понимала, он ухаживал за своим белым оружием. И дело не могло быть в том, что Арина использовала его практически всегда только для дружеских поединков — для отца состояние клинка было вопросом жизни и смерти.

Вот если бы Никита сумел прибыть раньше, научить ее раньше… Она бы сделала всё, что угодно, но привела бы папино белое оружие в надлежащий вид. А вдруг и Никита смог бы обучить отца чему-то?

Только стал бы он? У Никиты был ко всем троим разный подход — ее вот к штукам, вроде внешних шахтерских скафандров, он категорически не подпускал, в отличие от Мити. Может, поэтому Митя теперь выглядел совершенно здоровым, и даже в росте сильно прибавил (хоть и оставался чуточку ниже обычного для его возраста), а Арина до сих пор чувствовала себя излеченной не более, чем на треть.

— Иди, поспи, пожалуй, вот сюда, — вдруг сказал Митя, указав на какой-то отсек корабля.

— Нам так долго лететь еще? А почему туда?

— Там блаженство. … Вокруг кокпита, — он обвел рукой кабину, — все гелем кинетическим залито, чтоб ни кабину, ни пилота, не зашибло от некоторых маневров. Поэтому-то по кишке сюда только и можно забраться. А гель этот и космическое излучение постоянно сдерживает, но сам ионизируется. Потому он постоянно перекачивается и фильтруется, дабы те молекулы, которые сами радиоактивными стали, дезактивировать и вернуть назад.

Арина ничего не поняла, но сделала умный вид.

— Короче, в том отсеке нечто вроде здоровенного мягкого мешка с гелем, теплым после дезактивации. Иди, досыпай. А то все ж вид у тебя… — он не стал продолжать.

— Это ты хочешь что-то опасное сделать по прилете, пока я сплю? — догадалась Арина.

— Нет, — фыркнул он, — зависну неподалеку. Рассвета дождусь. И Фердинандов подожду всяких, на случай, если они категорически не желают нас видеть на месте катастрофы. И сам тут подремлю.

* * *

Спустя два часа. Усадьба Вереничиных.

Василиса Сергеевна держала в руках две записки, оставленные своими родными детками. Абделя, стоявшего с виноватым лицом — в своем кабинете.

— Так ты говоришь, что Митенька весело шутил, а на Аринушке под плащом был надет латный доспех и потому решил, что нет повода их задерживать? Или же будить меня? — переспросила она.

— Истинно так, барыня, — тихо ответил он.

— Давай я кратко изложу содержимое записок, ведь ты не знаешь языка, — спокойно продолжила она, — ”Матушка, я заметил необычный сигнал из Северной Америки. Сгоняю туда на пару-тройку дней и посмотрю, что к чему. А для верности и Арину с собой возьму, ведь две головы лучше одной. Клянусь, что вернемся целыми и невредимыми.” Вторая записка: “Дорогая моя маменька, меня крайне тревожит затея брата. Я согласилась сопроводить его, потому как вряд ли смогла бы остановить. Митенька утверждает, что в Северной Америке разбился фрегат недружественного флота. Что этот инцидент, вероятно, означает наличие великих проблем у руководства Эмиля и Фердинанда. И нам следует засвидетельствовать причины и последствия сих проблем лично. С чем я согласна. Я не желаю плутать впотьмах, пока Фердинанд нарочно не желает делиться сведениями. С другой стороны я понимаю, что лоханочка Мити никак не переживет того, что привело к крушению целого фрегата. Поэтому, возможно, это последние мои слова вам, маменька. Я люблю вас больше всего на свете. Но все же считаю, что лучше мы погибнем, узнав хоть чуточку правды, чем примем смерть в потемках. Клянусь, что уберегу Митеньку от необдуманных действий.”

— А… — ошарашенно проговорил Абдель, — может ли это быть шуткой? На другой конец земли и обратно за пару дней…

— Корабль моего сына, хоть и неказист, но ведь довез тебя из Мавритании всего за пару часов. Говори по сути!

— Ваш достойный сын, барыня, сперва просил меня избавиться от письма Арины Ильиничны, когда та сказала, что в его собственном письме наверняка лишь неправда, написанная, только бы избавить вас волнений, барыня.

Василиса устало опустилась в старое кресло.

Некоторое время она молчала.

— Как не прискорбно признавать, но они поступили правильно. Узнать об опасностях, принимая огромный риск, вместо того, чтобы погибнуть впотьмах — достойное решение. Илюшенька бы гордился… Как жаль, что я без него столь бессильна…

— А как же тот гигант, по кличке Лямбда, барыня? — нашелся Абдель, — если я правильно понял, он имеет ту же природу, что и упомянутый Фердинанд?

— Очень отдаленно схожую. Он из внешних юнитов нашей охраны. А вот Фердинанд — из единиц, служащих на недружественном флоте. Впрочем… как ты думаешь? Увидев записки моих драгоценных деток, я уже смирилась с тем, что они могут не вернуться… Но как ты думаешь, что стоит сделать, дабы спасти их?

* * *

Там же.

Абдельазиз пребывал в полном ступоре. Но понимал главное — графиня призвала его к служению вовсе не только из-за бухгалтерских талантов, но и в качестве советника или умного помощника. Только чем он мог помочь в таких запредельных делах, о которых она вещала?

То, что его пригласили за общий стол не было шуткой. Графиня сейчас обращалась к нему, как к советнику, а не простому слуге.

— Позвольте подумать, барыня, — выдавил он.

Ведь дело касалось наследника и ее единственной дочери, которых он с легкой руки взял и отпустил в такое опасное путешествие, не подняв тревогу в усадьбе.

Однако, как он ранее и предполагал, отпрыски графини вовсе не затеяли чего-то непотребного. Правда, когда графиня огласила примерное содержание их записок ему стало совсем не по себе. Оба понимали, на что шли. Но младший, как и подобает мужчине, всё сгладил в письме матери. А Арина выдала такое…

Если б он не видел ее лицо, подумал бы, что это пустые страхи и заверения. Но лицо Арины в этом странном шлеме выглядело так, будто она со всей решимостью идет на вполне возможную смерть.

Теперь это было ясно.

Но не ясно, как теперь уберечь их, если они и вправду отправились на другой конец мира.

— Позвольте спросить, барыня: Лямбда может как-то отвлечь Фердинанда и их флот? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Я могу спросить у него. Но как это убережет моих деток от того, что, как было сказано, поразило целый фрегат? — ответила графиня.

— Не ведаю, — честно признался Абдель, — но верю. Верю в то, что Ал… вернее, их бог и их усердие помогут и не подведут ваших всецело достойнейших чад.

Хотя бы успокоить графиню он мог попытаться.

— Хорошо, кликну сейчас Лямбду. Надеюсь на тебя, Абдельазиз ибн Салем.

Мысль о том, что что-то может навредить Арины из-за того, что он отпустил ее, а не поднял тревогу, резанула по сердцу. Недавнее скомканное прощание могло оказаться последней их встречей. Отчего-то такая мысль была невыносима. Вовсе не из-за гнева графини и последствий…

И новая мысль — он даже не задумался насчет того, чтобы последовать за отпрысками графини и лично проследить за их сохранностью. Хотя взялся служить Василисе Сергеевне. Вряд ли бы они согласились, но он должен был попытаться!

При этом и сама Арина не предложила ему проследовать за ней слугой в такое дальнее путешествие — аж в Северную Америку.

Значило ли это, что она даже не считает его достойным слугой?

Впрочем:

— Барыня, не подскажете ли, не отправились ли с вашими достойными детьми какие служанки из усадьбы? Нет ли кого-то, кого утром не досчитались? — осведомился он.

В дальнем путешествии при Арине должна была иметься хотя бы одна служанка. Не мужчине же она поручила бы стирать свое исподнее? Сама она стиркой и прочими грязными вещами явно не занималась — ее пальцы выглядели столь нетронутыми работой, будто появились на свет не боле месяца назад.

— Какие еще служанки? Из служанок у меня только Марфа есть, но она сейчас с внуком у своей приемной доченьки мается. Но то дело богоугодное. Потому отпустила старую, самое меньшее, на три месяца, даб помогла внучке, как положено, ребеночка выходить. Но вот в остальные слуги мой новый управляющий нанял только тех, кто любых грабителей и лиходеев голыми руками скрутить сможет. Потому там простых баб и не имеется.

Последнее утверждение Абдель воспринял со скепсисом — ведь никто из прислуги, кроме него, ныне простого писаря, не заметил того, как ускользнули младшие Вереничины.

Глава 25

На борту кораблика.

Проснувшись, Арина не сразу поняла, где находится. Но, потянувшись и оглядевшись, сползла с теплого мягкого покачивающегося эластичного бака, куда раз за разом впрыскивались новые обеззараженные порции кинетического геля.

Перво наперво следовало даже не умыться, а проверить — не соврал ли Митя, и не отправился ли в какую-то опасную вылазку, пока она спала.

Потому она (чуть ли не бегом) отправилась проведать его.

К счастью, Арина нашла его все в том же кресле в кокпите.

— Ну как? Который час? — напряженно спросила она, когда пролезла в капитанскую кабину.

— Привет, Арин. По местному часовому поясу лень считать, — устало отозвался Митя, — а по-нашему уже полдень давно минул. … От Фердинанда или кого еще сигналов все еще не зарегистрировал. Но вот и катастрофы никой до сих пор не вижу. Хоть и не совался совсем уж близко к тревожному маяку…

— Вот оно как… А может оно и хорошо? Что катаклизма и нет вовсе? — осторожно спросила она.

— Плохо. Сигнал опасности в никитиной эпохе для всех был общим. К нему любые корабли, оснащенные защитными системами, слетаться были обязаны, невзирая на принадлежность. А вот малютки, вроде этой, — он окинул взглядом кокпит, — сразу драпать прочь должны были. Но никто так и не пожаловал. За все часы я вообще никаких движений не засек. Хотя, было бы чем… Постдетонационных пылевых масс в атмосфере нету вовсе. Наведенной радиации — тоже. Тишь, да гладь. Разве что сигнатуры людей что-то быстро двигаются по поверхности для раннего-то утра. Но, можь, у них так в Америке принято? А спускаться к опасной зоне на нашем последнем кораблике мне что-то не хочется. Вот таковы пока мои наблюдения. Что скажешь, Арин?

— Ну я-то как могу помочь? — немного удивилась она, — кстати, что это за столб железный в грузовом отсеке валяется не пристегнутый? Я спросонья сначала туда зашла и споткнулась…

— Сама ты столб! Это, между прочим, подарок мой тебе! Композитный, да с вольфрамом! И весь иридий, кой добывал раньше, туда вбухал. А ты — “столб”. Тьфу, — явно обиделся Митя.

— Э… — Арина не хотела устраивать ссору из этой обиды, — а что это тогда?

— Никита мне рассказал по-простому, когда я спрашивал. Выходит, что шпага — это как очень гибкая заточка, а вот рапира — суть кусок тонкой арматуры с заточенным концом. Ну и детали кой-какие… Вот я и сделал под арматурину острую, размерами пол скафандр твой.

Что означали слова заточка и арматура Арина не знала, но почувствовала, что что-то обидное.

— Давай вернемся к делу, — взяла она себя в руки, — что сейчас на земле под нами? И что мы можем узнать?

— Да ничего, видать, и не узнаем. Хмм… стой…

— Что там? — она вслед за Митей пригляделась к мониторам.

— Их же больше было… — проговорил он, всматриваясь в точки, — вон! Еще одна исчезла! Это что же такое получается?! Люди гибнут? Там одна человечья сигнатура исчезла! Они ж тут, хоть и протестанты какие, небось, но христиане же?! — выпалил он, поднявшись с кресла пилота.

— У них в Америке индейцы еще… — вспомнила Арина.

— Да пусть и индейцы, но без вины страдают, — Митя сорвался с места и ринулся прочь из кокпита.

Арина спешно последовала за ним. Ведь, кажется, дела начали принимать опасный оборот. И, кажется, это был именно тот момент, когда нужно было притормозить его неуемную натуру.

— Стой! — крикнула она вслед Мите. Но тот, не слушая, ринулся в сторону грузового сектора.

— Внимание главному пилоту, — раздалось тут со всех сторон. Заговорил сам кораблик, — оставленных инструкций недостаточно.

— Аййй, отстань! Там люди, прям на глазах, гибнут! — крикнул Митя, а Арина вдруг встала, как вкопанная, поняв кое-что — шахтерский кораблик слушал и слышал все их недавние разговоры… То, как она распекала Митю, то, как он говорил, что вовсе не любил ее, когда она за роман разозлилась…

Стало безумно стыдно. Как если б она на базаре, наплевав на взгляды зевак, громко бы обсуждала семейные дела.

Придя в себя через несколько секунд, Арина все же побежала следом. Ворвалась в грузовой отсек, встретивший ее жутким холодом, ветром и таким низким давлением, что заболели уши. А вот митенькиного шахтерского доспеха уже и след простыл — видать, он просто запрыгнул в него и сиганул вниз.

— Баррран, — выругалась она, — …чик.

Арина оглядела помещение и, сдавленно костеря мелкого, забралась в кабину своего светленького скафандра. А затем взяла в руку давешний столб дурацкий столб-”монтировку”, в твердой решимости отхлестать малого по попе, если откажется возвращаться.

— Вот что ж ты с годами еще несноснее становишься?! — проговорила она, — сам виноват! Я тебя обязательно назад загоню!

Напялив на ухо громоздкую гарнитуру наушников и добавила в микрофон:

— Эй, кораблик, ты меня слышишь? Пожалуйста, подскажи координаты этого оболтуса! Сможешь направить меня?

— Подключение выполнено, — раздалось в наушнике, — задача выполнима.

Схватившись свободной рукой за какую-то развевающуюся на ветру веревку, Арина спрыгнула в ветренную полумглу небес.

— Зачем вы выкинули вместе с собой за борт запасной трос? — осведомился кораблик в наушнике переговорника, — уведомляю вас в том, что он не был закреплен.

Арина в ужасе подняла взгляд вверх, к стремительно удалявшемуся шахтерскому судну и развивающейся веревке.

Глава 26

Британская империя. Северная Америка. Глушь близ Лаваля.

Доминик Ольсен изо всех сил стегал кобыл, впряженных в его телегу.

Во что бы то ни стало нужно было спешно оказаться как можно дальше от деревни, где началось нашествие чудовищ. Самих чудовищ он не видел, но слышал крики предостережения от бегущих людей, истошно звонящий колокол вдали.

Всю свою жизнь он считал, что родители совершили ошибку, переселившись на другой конец света, где еще и пришлось учить французский, да и мало кому нужный английский. Но дела у семьи, в целом, шли неплохо. Но все шло неимоверно вяло и скучно. В государстве, где всё настолько тихо и спокойно, и построить быструю карьеру нельзя. А он, Доминик, считал себя крайне смелым человеком.

Такие и подобные рассуждения он имел ранее.

До того, как пришлось спешно бежать из своего дома близ Уинклера, прихватив, разумеется, жену и детей, собрав всех (и самые ценные пожитки) в жалкую кибитку. Но зато пока все оставались целы и здоровы.

Возможный приход бедствий на здешние земли он представлял совершенно иначе.

Но вот один из гигантских монстров, которые начали орудовать близ города, о которых кричали бегущие, рухнул прямо с небес перед ним (хоть и не прямо на дороге, но лошадей пришлось спешно тормозить). Он будто бы выкован из чугуна, либо облечен в черные чугунные доспехи. Похож на человека, но с лишними ногами и руками. И всеми этими конечностями он двигал вовсе не как живое существо, облаченное в броню, а будто они и не весили ничего.

— Штоппе? Штаппе? — вдруг проговорил этот гигант, затем добавил по-французски с сильным то ли польским, то ли русским акцентом, — стойте, пожалуйста? Я пришел узнать кто здесь отнимает жизни? Вы понимаете меня?

Попытки использовать человеческую речь от чудовища несколько умерила жуткий страх. К тому же в голос этот был почти детским и подрагивал то ли от растерянности, то ли от испуга.

— В кибитке только моя семья! Не трогайте их, ради всего святого! — закричал Доминик.

— Вы понимаете по-французски? Как славно! — часть туловища сверзившегося с небес монстра сдвинулась и внезапно открыла человека…. какого-то мальчишку, к слову, одетого весьма богато, — повторю свой вопрос. Здесь кто-то отнимает жизни. Кто это?

— Прошу простить! Не знаю! — выдавил Доминик, — говорили, что вдруг появилась гора… и говорили, что из горы какое-то страшное и непомерное полезло. Говорили, что оно хватает людей. Скотину не трогает. … Селяне снялись с мест и бежали, потому я с детьми и…

— Хватают? Не убивают? Тогда зачем хватают? — растерянно спросил он.

— Эмм… — Доминик поднял руки, чтобы показать, что он не знает. Но мальчонка истрактовал его заминку иначе:

— Что-то дурное всё же делают? Я своими глазами видел исчезновение людских сигнатур, — все еще растерянно осведомился отрок.

— Уважаемый незнакомец, — чуть дрожащим голосом начал Доминик.

— Простите, забыл поименовать себя. Сын графини Вереничиной, российского подданства, офицерской вдовы, Митрофан Ильич. Можно просто Митя Вереничин, — учтиво представился малец.

— Уважаемый Мития Веренитщин, — привстав на кучерской лавочке кибитки, поклонился Доминик, постаравшись в точности повторить иностранную фамилию. Белая от страха супруга, опасливо показавшая лицо из телеги, тоже неуверенно кивнула мальчику, обозначив знакомство, — Доминик Серез Ольсен к вашим услугам. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь в спасении моих родных?

От такой наглой просьбы можно было получить неприятности, но ответ пролил бы наконец свет на то — насколько опасен сей непонятный тип. И является ли он частью начавшегося светопредставления.

Помолчав, встряхнув головой и отвесив себе легкую пощечину, мальчишка поднял взгляд на кибитку:

— Именно для этого я и прибыл сюда, — хоть и на плохом французском, но крайне уверенно и гордо ответил малец.

И в этот момент совсем близко раздался взрыв.

— Вот жешь дурёха… — вздрогнув и оглядев внутренности своего монстра, озабоченно проговорил молодой граф Вереничин, — хоть бы только не расшиблась…

И добавил что-то на совсем уж непонятном языке, затем вздохнул и повернул свою чугунную махину боком, все еще наблюдая за чем-то во внутренностях.

— Месье Доминик, постарайтесь вспомнить еще что-нибудь, что вы слышали от очевидцев? Там… откуда сбежали? — настойчиво попросил малец.

Доминик Ольсен начал было путанно отвечать.

Но, спустя полминуты, повалив пару деревьев, из леса вышел еще один монстр, чуть тоньше и меньший в размерах, но с жутким длинным орудием в одной из рук и канатом, зажатым в другой. Этот монстр тоже открыл свои светящиеся внутренности, в которых тоже обнаружился человек. На сей раз — совсем молодая девушка заметно постарше мальца. Но очень похожа на него лицом, правда одета она была в глухую накидку, так что платья было не видно. Вместо приветствия она тут же начала отчитывать парня, используя неизвестный язык.

— Пап, пап, — прошептала доченька Луиза, которую Доминик прижимал спиной к обвисшему пологу кибитки, чтоб монстры хотя бы ее точно не заметили, — они ж ругаются прям как деда Трофуим? Эти большие, получается, родом из его родных краев?

И правда, язык был очень похож на тот, на котором иногда сам с собой говорил старый сосед, прибывший двадцать третьего году из Российской Империи.

— Не показывайся, доченька, и не верь им, монстры это, — едва слышно прошептала в ответ супруга.

Но вместо того, чтоб замолчать, Луиза вдруг выкрикнула несколько слов, которые он, кажется, раньше слышал от пожилого месье Трофима.

А ведь тот бежал из Российской Империи по каким-то религиозным причинам. Произносить слова, которые, могли быть ересью в тех дремучих краях, было крайне опасно.

Как на зло, оба монстра вмиг обернулись к ним. Как и отроки внути них. Супруга было попыталась схватить и утащить Луизу внутрь кибитки, но, видимо, руки ее не слушались от страха.

— Вот видишь? — произнес, наконец-то на своем скверном французском странный парень, — и ты хочешь, чтоб я просто смотрел на эдакое и не помог им спастись? Ответь мне перед ними, на их языке.

— Я знала! Знала! — пискнула Луиза, — их нам боженька деды Трофуима во спасенье прислал!

— В-в… Вереничин, граф, молю, простите мою доченьку, — выпалил Доминик, — прикажите этому монстру не трогать…

Но тут раздался пронзительный звук, подобный раскатистому крику. И подмерзшую, местами все еще заснеженную, землю расцветили потусторонние красные символы. Юный граф с яростью процедил незнакомое слово, вроде “джелезо” и вдруг его монстр резким движением ударил второго, отбросив в деревья неподалеку, а сам в следующий миг отпрыгнул в сторону. Почти одновременно с этим, в местах, где только что они стояли, с грохотом возникли две пылающие воронки.

Доминик перекрестился.

И еще раз, когда красные символы и метки потухли, а на место них с небес рухнуло несколько огромных людей.

* * *

Там же. Кабина шахтерской машины Проспектор е7.

Арина всё ещё была на взводе после недавнего падения, поэтому только что несколько грубо говорила с Митей на глазах у местных. И ей было за это довольно-таки стыдно. И стыдно за то, что не смогла справиться с выданной ей шахтерской машиной — большущий скафандр старался произвести любое ее движение в точности. И справлялся с этим почти без запинок. А еще спас ее: когда она сиганула вниз, выдумав себе, что веревка, лежавшая в грузовом отсеке — и есть средство для безопасного спуска на поверхность. В тот момент началось свободное падение. Внутренности скафандра вокруг пищали всяческими индикаторами о том, что столкновение с обширным объектом такого-то и такого-то химического состава представляется неизбежным. Но, вместо того, чтоб сделать что-то, Арина лишь подавила визг, просто икнув и замерев в свободном падении. Спасли ситуацию некие “коллизионные трастеры”, автоматически включившиеся перед самым столкновением.

Вопреки всей ее беспечности и неумелости, машина сама смогла предотвратить удар о землю.

Когда Арина осознала, что не разбилась и вовсе даже не сломала чужое добро, внутри которого, собственно, и обосновалась, она ринулась прямиком к Мите. И, как только добежала до него, тут же принялась отчитывать его о том, что, дескать, ни о каком спуске на поверхность они не договаривались. (Что было правдой.)

Что происходило вокруг она проигнорировала почти полностью.

Но тут вдруг маленькая девочка высунулась из-за плеча возницы стоявшей неподалеку кибитки и, отчаянно коверкая русские слова, “ох, спаси и сохрани меня, старого, господи”.

Арина обернулась и пригляделась к встреченным аборигенам — они смотрели со страхом, но и с некоторой смутной надеждой.

Митенька взял и добил по-французски:

— Вот видишь? И ты хочешь, чтоб я просто смотрел на эдакое и не спомог им спастись? Ответь мне перед ними, на их языке.

Возразить было нечего.

А затем началась дурацкая свистопляска. Сначала на землю спроецировались знаки десанта автономных юнитов, и Арина вновь начала впадать в ступор. Но Митя вдруг пнул ее, отбросив аж на пару дюжин саженей, повредив ею несколько очень добротных елей.

Арина даже слегка ушиблась от удара, несмотря на удобное кресло, удерживающее ее. Но понимала, что сама виновата — промедление на единый миг было смерти подобно.

Подтвердив эту мысль, в тот же момент жахнул удар, расплавиший и испаривший прилично мерзлой земли ровно в тех местах, где они с Митей мгновение назад держали разговор.

А затем, ожидаемо, посреди клубов пара и гари, высадился десант автономных юнитов охраны. Но Арина не смогла разглядеть среди них знакомых моделей. Да и выглядели они странновато — какими-то никакими. В сравнении с никитиным железом они были какими-то… жалкими.

Таких бы, вернее бы, на ремонт отправить, чем на работу.

А раз они прибыли в таком виде, то, возможно, и работать особенно не желали, так что, возможно, удалось бы с ними договориться…

Но Митя явно придерживался иной точки зрения. Он, не закрыв кабину, зачем-то принялся палить по ним из одного из своих смешных красных пистолей (а вовсе не из оружия, позаимствованного у законсервированных юнитов с лунного корабля). Как будто просто пытался их отвлечь на себя.

Удивительно, но отвлекающий маневр ему удался. Двигаясь с поразительно медленной скоростью, все железные обернулись прямиком к нему.

Арина быстро поднялась на ноги среди поваленных деревьев, и попыталась более трезво оценить творящиеся дела.

В данный момент Митя, так и не закрыв забрало своего внешнего скафандра, палил, что было сил. Разумеется, без толку. Камни, дерево и земля вокруг юнитов с треском и грохотом превращалась в горящую пыль и пар, но само железо оставалось невредимо. Чего и следовало ожидать. Это разве что Вася мог испытывать иллюзии, касательно того, что подобный пистоль — значимая вещица в защите или нападении.

Впрочем сейчас…

Митя ведь действительно самоотверженно отвлекал их на себя.

И было еще что-то странное в сложившейся ситуации.

Точно!

Арина закрыла кабину, готовясь внести и свой вклад.

Она помнила, что от вида сравнительно дружелюбного Лямбды у нее все-таки иногда шевелились волосы на затылке. Но точно не из-за его размеров. Она насмотрелась в детстве здоровенных воинских товарищей отца, способных пальцами просто раздавить ей череп. И, разумеется, не боялась их — союзников (даже подвыпивших). А вот у Лямбды, как и у прочих представителей никитиного железа, вечно во всем сквозило ощущение того, что эти обычные бездушные машины, постоянно оценивающие и оценивающие тактическую картину происходящего, неусыпны. От них почему-то прямо-таки веяло тем, что они могли внезапно (перевзвесив всё) просто обернуться и уничтожить прежнего их бенефициара.

Но вот появившиеся здесь юниты были несколько иными.

Арина подняла одной из левых рук трос (кой так и не выпустила), и со всех сил махнула им, будто кнутом, прямо под ноги всех пятерых железных гостей, один из которых уже поднял ружье, явно нацеливая в Митеньку.

Веревка, как она и предполагала, оказалось достаточно тяжелой и прочной — скафандр аж потянуло вслед за взмахом. Веревка поднялась волной вверх и со свистом наискось ударила землю.

Как Арина и догадывалась, с этими юнитами было что-то кардинально не так — они, будто деревянные брусочки из игры в городки, полетели в разные стороны от разорвавшейся под их ногами мерзлой земли.

Воодушевившись этой маленькой и временной победой, Арина салютовала (хоть бой уже был начат) и стремглав ринулась вперед. Теперь уже орудуя подаренным металлическим столбиком.

* * *

Там же. Кибитка.

Доминик взирал на битву не в силах сдвинуться.

Сначала юный граф обрушил на пришедших совершенно неимоверную огневую мощь. Доминик видел, как земля, трава, деревья, и даже каменные валуны вокруг пришедших обращались горящей пылью. Кожа на его лице ощущала жар. Храпящие лошади были готовы понести, но он изо всех своих сил выкрутил поводья, развернув их головы так, чтоб они бы шеи себе переломали, задумай броситься вскачь.

Чем бы ни было увиденное сражение, юный граф со своей достойной родственницей пришли не за головами сельчан и сражались не против губернатора. Подобных латных воинов в губернском ополчении совершенно точно не водилось.

А это означало, что оставалось только верить словам юного графа — раз он заверил, что пришел защитить их, то пусть защитит. Сбеги Доминик сейчас, кто бы дал гарантию, что дальше по дороге вновь не появятся потусторонние символы на земле и не прибудет еще один отряд гигантских воинов?

Как ни смешно, безопаснее всего сейчас было бы остаться подле юного Вереничина, устроивший натуральный ад на земле, но кой, пусть только и на словах, обещал защиту. Но как же сберечь родных, когда неподалеку сходятся такие сверхъестественные силы?

— Смотри, смотри, папа! Старшая поднялась! — радостно указала пальцем Луиза.

— Тише! — шикнул он, плотнее припирая дочь плечом в тень полога. Только бы кибитка не занялась огнем! Хоть целился юный граф с нечеловеческой точностью — каждая сверкающая вспышка попадания волнами стекала по броне здоровенных воинов, выжигая землю вокруг, но мало вдруг промажет?

Второй монстр и правда спокойно поднялся посреди поваленных вековых елей.

Все же пока не было заметно выигрывающей стороны — юный граф палил и палил из своего зачарованного орудия, однако необычные доспехи пятерых рослых воинов оставались практически нетронутыми, хоть местами и раскалились до красна. Что же могла его соратница?

Ответ пришел тут же. Раздался свист, и землю под ногами атакующих вспорол удар хлыста ее монстра. Мощь была чудовищна. Содрогнулось всё. Остатки снега ссыпались с нескольких уцелевших деревьев. Удар тонкого блестящего каната в один миг вспорол землю и разбросал воинов. Никто из врагов не удержался на ногах. Доминик с новой силой натянул поводья, сдерживая храпящих лошадей.

Но затем произошло странное: вместо того, чтобы продолжить крушить неприятеля хлыстом, второй монстр вдруг салютовал своим страшенным железным столбом, как шпагой — ни дать, ни взять древний старик гвардеец родом из прошлого века.

И тут началось совсем уж запредельное — сорвавшись с места, монстр принялся выписывать сложные грациозные пируэты, играюче отражая выпады и выстрелы странных штуцеров пятерки, затем четверки, затем тройки. Из спины порхающего, как пушинка, монстра выросло нечто подобное небольшим, раскаленным до бела, зачаткам крыльев. Зрелище было запредельным. Но вдруг на его теле с хлопком появилась вмятина, а затем один из выстрелов пронзил его насквозь. Правда, тот и не думал останавливаться. И, наконец, пришел черед последнего воина, которого он сжал в свободной клешне и просто оторвал нижнюю часть тела.

Крови почти не пролилось…

В глазах Доминика все еще темнели пятна от вспышек орудий графа и штуцеров ныне поверженных. Результат был налицо. Парочка монстров, скрывавших в себе иностранных титулованных отроков, вышла победителями.

Доминик приотпустил вожжи и перекрестился.

Вид верхней части поверженного воина и то, что монстр просто оторвал ему, в придачу, и руку, которой тот продолжал сжимать оружие — это было чересчур.

Из приоткрытой (поврежденной) пасти второго монстра нечто темное тоже сочилось.

На полторы сотни метров сбоку от кибитки почти не осталось ничего, кроме изрытой, местами горящей, голой земли.

Некоторое время монстр держал половину воина на расстоянии в клешне, будто бы раздумывая или мысленно разговаривая. Но потом просто разжал клешню и выпустил останки.

Затем внутренности монстра снова отворились, показав утреннему свету девицу внутри:

— М… Мне крайне дурно, Доминик. Вас же зовут Доминик?… — каким-то странным голосом проговорила юная графиня. Голос как будто отдавался у него в затылке, от чего все остальные звуки и краски начали мутнеть, — м-меня, кажется, меня ранили месье Доминик. Из меня истекает кровь, месье Доминик. Помогите…

Она сильно изменилась. Накидка разметалась и стало видно, что под ней она облачена в некое странное подобие доспеха. Он был окровавлен, как и ее подбородок. Похоже, что ранение пришлось в живот, и несчастная испытывала внутреннее кровотечение, выплеснувшееся через рот… Но вот лицо изменилось еще сильнее. Правда, непонятно в чем именно.

Сперва стало страшно, но затем Доминик спокойно осознал, что обращалась к нему эта чужеземка не за деньгами, а за чем-то совсем иным. Чем, кроме жизни, он сейчас мог с ней поделиться? Это стало ясно как день. Пришло спокойствие и умиротворение.

— Иностранная графиня, — начал он, но запнулся и осоловело кивнув, начал слезать с облучка.

* * *

Там же. Кабина шахтерской машины Проспектор е7.

По результатам стычки Арина пока почти не чувствовала боли от выстрела, прошившего почти насквозь ее внешний скафандр. Кажется, худшего не случилось — ее задело лишь осколком. Отбиться удалось. Но тут ее внезапно вырвало чем-то горько-соленым и вслед за этим накатило какое-то тяжкое ощущение, которого никогда прежде не случалось. Медицинские коробочки, незаметно успевшие присосаться к бедрам и животу, по всей видимости бездействовали — ощущения становились все хуже. От этого Арину накрыл неимоверный первобытный ужас. Такой, который заставляет бежать хоть босиком по углям.

В голове все поплыло. Пришлось отдаться всколыхнутым ужасом позывам, твердившим, что они принесут спасение.

Последующие события она не помнила вплоть до:

— Ты вконец вздурела так перегревать, да изнашивать?! — яростно проскрежетал Митя в интеркоме скафандра. — еще и сама пораниться умудрилась! Ты совсем бестолочь?! Как могла свое собственное тело под огонь подставить?! Что за придурошную сестру мне Бог послал?!

Он говорил что-то еще, пока Арина окончательно не опомнилась:

— Пошел к черту! — рыкнула она, подавившись слюной, но сдержав новый рвотный позыв. Затем попыталась активировать общий канал связи, но тот оказался отключен.

— Тебя забыла спросить, микрофауна! — нервно сказала она, заметив, наконец, Митю, забиравшегося в ее уже открытую кабину.

— Да хоть бы и микрофауна! — возопил он, нервными движениями обшаривая ее тело, — ты что, как цапля крыльями, руками трепыхала, пока юнитов нанизывала?! У тебя ж их, рук, четыре есть! Специально чтоб лишних движений не надобно было и так машину не калечить! Что за ж ты у меня за дурёха?! У тебя ж, непутевая, за первые пятнадцать секунд сражения, радиаторы аж наружу выпятились. А под конец, до кучи, новехенький правой привод надорвала! Ну как так-то?!

— Сильный противник… А я всего лишь… — с трудом начала подбирать слова Арина. Митя тараторил так явно неспроста. Обшаривал он ведь ее, а не свою любимую шахтерскую игрушку. Неужто боялся сообщить ей о смертельном ранении?

— Мне стыдно! Очень стыдно за тебя! — оборвал Митя. В его глазах стояли слезы, — можешь обзывать меня как хочешь. … и это… я проверил. Почти не раненая ты… А где была раненая уже залатаная. Бог миловал.

— …но… Мне очень плохо… — попыталась возразить Арина.

— Замри ненадолго! — попросил он, подключая свой терминал, — и… отругай меня сильно, но только пока не бей. Я занят.

Покамест мысли не пришли в порядок, оставалось только послушаться.

С половину минуты что-то шипело, щелкало и поскрипывало во внутренностях машины, пока митя возился со своим терминалом.

А вдруг пресловутый “вирус”, гулявший по планете, вдруг оказался опасен и для людей? Перебитый отряд железа тоже явно был заражен — то, что они двигались крайне медленно и неуклюже было видно невооруженным взглядом. И вдруг Арина заразилась через собственный скафандр?

От подобных мыслей снова накатил страх.

— Ой… — пробормотала она, почувствовав, что внезапно ей значительно полегчало, но зато и собственное тело, подключенное к внешнему скафандру, отнялось “еще сильнее” (если такое вообще было возможно), и удивленно добавила, — ты излечил меня, Митенька?

Она кашлянула, но не смогла совладать со вновь подкатившим комом, и содержимое горла снова вылилось наружу.

— С этого момента ни одного резкого движения. Слышишь меня?! Ни одного, — хлюпнув носом, повелел ей Митя, отер лицо и обернулся.

По его щекам катились слезы.

— А ты что стоишь?! — внезапно ощерился он на Доминика, перейдя на французский, — моя драгоценная сестра пострадала, защищая вас! Ск… тобишь, доспех свой изломала в край! Благодари ее! И не смей смотреть на нее! Не видишь, чтоль в каком она оказалась виде!

Тот сгорбился и забормотал что-то, однако из кибитки в этот момент (невзирая на сдавленные протестующие крики женщины) бухнулась на землю и та совсем маленькая девочка.

— Возьмите! Возьмите! — прокричала она, — за то что папу и нас спасли, графиня!

Арина, памятуя наставления двигаться как можно медленнее, неспешно присела и опустила одну из рук к земле.

— Ой… — опешила девочка, увидив вблизи подтеки сочащихся из внешнего скафандра жидкостей, — этот… ваш волшебный доспех тоже ранен? Ему тоже больно? Тогда вот.

— Да какая-то безголовая просто пережала давление гидравлического привода, вот и натекло чуток… — едва слышно проговорил Митя по-русски.

Девочка же сдвинула платок на голове и вытащила из волос заколку:

— И доспеху дайте… Мне ее сам месье Фитц подарил! А вам, графиня, вот это! Это самое дорогое…

Девочка поднесла дрожащую руку к протянутой клешне.

Арина аккуратно взяла подарок и поднесла дары к кабине.

“Самым дорогим” оказалась какая-то неприметная деревянная шкатулочка с несколькими простенькими яшмовыми бусинами внутри. Забирать что-то настолько бесполезное для нее самой и столь ценное для ребенка Арина не решилась.

— Извини, я не могу принять столь ценный подарок, — Арина погрузила коробочку назад в клешню и вернула назад. Оставалась проблема с тем, что она забыла, как по-французски будет “заколка”, — второй твой дар я с радостью и гордостью принимаю и благодарю за него.

— Всё, формальности закончены, пора вернуть тебя… сворачиваемся, — тихо сказал Митя.

Арина глянула на его виноватое лицо.

Некоторое время она размышляла.

— Нет, — вздохнула она, — ты же использовал только гражданское оружие, так?

— Всё, давай, собираемся назад, — опустив взгляд, сказал он.

— На нас напали в зоне близкой к центру этого твоего катаклизма. Напали зараженные. Если рядом не будет людей, а только такое же зараженное медлительное железо, ты сможешь с ним разобраться?

Митя смотрел вниз.

— Я пошла за тобой, чтоб не дать тебе слишком рисковать, — продолжила Арина, — а сама дала маху, так? Это ведь просто потому что я ущербная, так?

— Н… нет. Это от того, что сей внешний скафандр — суть стал заменой твоего тела на время, — невнятно объяснил Митя, — он-то еще худо-бедно справился с твоими управляющими сигналами, что ты ему посылала. А вот твое собственное тело — нет. Даж их подавленной малости хватило на то, чтоб почти что убить тебя… И я всему виной… Не по дурости же Никита тебе их запрещал… Если больше меня никогда в жизни не простишь, я пойму.

— Ты на мой вопрос ответь. Сможешь один хоть немного что-то здесь узнать? Иль не сможешь, и зря я себя и твою игрушку почти угробила? — Арина медленно поводила руками.

— А… ты меня отпустишь? — тихо спросил он.

— Только если поклянешься, что справишься и вернешься целым.

Митя протянул руку и поднял верхнюю часть ее шлема, затем неумело прицепил подаренную заколку в ее волосы.

— Клянусь в одном, — проговорил он, — я сделаю всё, что могу, даб вернуться к матушке и к тебе невредимым. Нельзя пропасть твоей жертве за зря.

…

Глава 27

Доминик осоловело смотрел вокруг не в силах произнести ни слова. Ноги сами несли его куда-то медленными-медленными шагами.

Он всегда считал, что темные века остались в прошлом. Но всё произошедшее за последние сутки как будто родилось на страницах завиральных летописцев или, вернее, сказителей мифов именно что из темных веков. Сперва явление горы гротескных пропорций и нападение никому неведомых чудищ. Затем явление двоих юных чужеземных аристократов. Затем их сражение с какими-то здоровенными рыцарями явно потусторонней природы… И то, как месье Митя отчитал его, сдерживая слезы от вида смертельно раненой родственницы. И, собственно, эта раненая дева — после его назиданий на неизвестном языке, она держалась спокойно и уверенно, будто ей не пробило живот так, что кровь уже ртом шла. Да затем ее циклопический “волшебный доспех” с такой аккуратностью принял подношения глупенькой доченьки Луизы. Хотя только что выделывал чудовищные смертоносные пируэты и носился средь взрывов с легкостью пушинки, сметая всё на своем пути.

В коробочке доченьки лежали три бусины якобы из четок Франциска Ассизского — с таким наставлением прабабка подарила их Луизе на пятилетие, сразу, как маленькая оправилась от оспы. И это, разумеется, был вымысел давно выжившей из ума старухи. Но и Доминик, и его супруга, не стали объяснять этого дочери, посчитав, что опыт в сохранении сакрального семейного наследия (пусть и понарошку), будет не лишним в ее воспитании, как будущей рачительной хозяйки. Особенно с учетом того, что бусины не имели ценности, так что утрата была не страшна.

Но юная графиня вернула жалкое подобие шкатулки с таким пиететом, что казалось, что в лапище ее доспеха лежит, ни много ни мало, ключ к святому Граалю, который она постеснялась принять.

Как и положено в мифах темных веков.

А затем Вереничины снова начали говорить на своем языке между собой. Смысл слов Доминик разобрать не мог (слова напоминали то, как говорил дед Трофим, беглец из Российской Империи). Выглядел разговор так, будто праведная сестра провожает брата в крестовый поход. И это когда юная графиня была, практически на смертном одре.

Доминик вдруг окончательно пришел в себя и откинул эти мысли, постаравшись оттащить Луизу подальше и снова пристроить себе за спину.

О чем он думал? И как он оказался так близко к “волшебному доспеху”, что сейчас мог различать интонации в разговоре чужеземцев?

Кажется, юная графиня недавно поманила его, когда расправилась со всеми потусторонними рыцарями. Но как он, Доминик, поддался на просьбу и подошел к ней, оставив родных? Для чего?

— Я пока останусь ждать с вами, — вдруг провозгласила графиня, ее голос чуть сорвался от слабости, — а мой брат, Митя Вереничин, как и подобает будущему главе фамилии, отправится осмотреться в самое логово пришедших к вам нелюдей и предпримет нужные меры.

— Ура! Ты не уйдешь! … то есть, вы не уйдете, графиня! — запрыгала на месте Луиза, — а можно я тебе… то есть вам, графиня, пока ждем, волосы заплету, как у мадам Жаклин?! Ну, то есть, попробую!

Шикающая на нее и извиняющаяся за их чадо, жена, смогла-таки затащить Луизу обратно в кибитку, невзирая на протесты.

— Если желаете ехать дальше, я некоторое время проследую с вместе вами, — графиня снова салютовала блестящей стальной балкой, бывшей у нее вместо меча.

Как следовало отвечать этой иностранке?

Доминик отер пот со лба.

Нынешнее положение выбивалось за все рамки того, с чем он сталкивался или о чем он когда либо слыхивал. Впервые в жизни он видел дворянку, ведущую себя так. Про славян говорили разное, но они однозначно были цивилизованнее средневековых кочевников, кои даже девочек учили стрелять из лука. В Российской Империи давно закончились времена, когда детей, вроде Мити, отправляли воевать. Не двенадцатый век же?!

— Да-да! Тетя заморская графиня! Пожалуйста, защищай нас дальше, пока мы к дедуле в Онтарио не приедем… — вдруг выпалила дочка.

У Доминика кровь застыла в жилах от этих слов Луизы, снова вырвавшейся из объятий матери и выдавшей такое. Добираться до Онтарио было черти сколько. И такое неуважение…

— Конечно я останусь с вами до поры… пока моих сил хватит, — серьезно, но с трудом, ответствовала она, — идти я еще могу. Ведите.

Она простерла жуткую клешневидную “длань” доспеха.

Искренне поблагодарив и снова поклонившись, он взабрался на место, подстегнул придушенных лошадей и двинул кибитку вперед.

Следующие полчаса Доминик Ольсен пребывал в молчаливых раздумьях, пообещав Луизе, что привяжет ее, если она хоть раз снова дернется, и крепко всыплет по приезду.

Итак: что произошло?

С Митей всё более менее было объяснимо — нередко встречаются отцы среди военных и охотников, которые начинают тренировать своих сыновей в стрельбе, ротном деле или охоте чуть ли ни с пяти лет. А у юного графа, значится, обнаружился талант.

Не так уж редко встречаются мальчишки, которые могут стащить у отца оружие, чтоб погеройствовать. Как выяснилось, встречаются и те, которые могут стащить и прирученного железного монстра или волшебный доспех… или чем являлись их чудища.

Но вот насчет графини у Доминика ум за разум заходил.

— Ну чем может помочь в страшной битве почти еще девочка? — пробормотал он себе под нос и хмыкнул. Он только что видел все своими глазами, но уже отказывался верить. Слишком уж сумасшедшие пируэты она выполняла, рубя и протыкая свалившихся с неба рыцарей.

Сейчас доминик своими глазами мог наблюдать идущего рядом гиганта (который теперь подволакивал ногу) и даже в это было сложно поверить.

Кто же она?

Дворянка, которая взяла и предложила охранять его с семьей. (Кстати, бесплатно ли?) И ладно бы только это — девица совершенно точно была практически смертельно ранена, защищая его семью, но притом продолжала говорить в почти спокойным тоне, не рыдала, не стонала, хотя у брата катились слезы из глаз, когда тот ее осматривал.

А в благодарность взяла лишь дешевую заколку. Да и что могло предложить ей его семейство?

Вспомнились, что монахи в старину писали о норвежской страже при Византийском престоле — дескать предводитель стражи был роста (в современном исчислении) под девять метров. Прямо, почти как встреченный монстр или волшебный доспех чужеземного графа. У графини был где-то метров шесть-семь, когда поднимался в полный рост. Правда, монахи никак не упоминали то, что это был именно рост доспеха, а не воина внутри. Да и того, что рук у того было, на самом деле, четыре.

В том, что это, скорее, был именно некий волшебный доспех, а не монстр, Доминик почти уверился, обдумав то, как он салютовал своей огромной балкой — движения были совершенно церемониальными, выполненными с большим достоинством и умением (хоть передняя правая рука и была покрыта разводами странно пахнувшей вытекшей темной крови и двигалась не так отточено). Дикие звери не способны к изысканному церемониалу ни от какой дрессировки. С другой стороны, говорят, русские даже медведей дрессировать умеют.

С третьей стороны, сама юная графиня, до полусмерти ранившись и загнав себя в битве, продолжала держаться со скромностью и достоинством, как бы ни был при этом смешно ее простецкое произношение французского. Столь упорным и смелым людям могут поручить вещи и удивительнее, и сложнее, нежели невиданные латы.

Вернее, поручали. Давным давно, в легендах, в темные века.

Будучи еще совсем ребенком (еще на старом континенте), он видел однажды неимоверно расточительное торжество, которое закатил проезжий князь с предположительной родины графини. Тот веселившийся пожилой толстяк с челядью произвел на него даже худшее впечатление, чем привычные гнусные мелкие знатные клиенты семейной фактории, никогда не забывавшие дополнительно унизить отца по любому поводу. И, в итоге, почти разорившие его и заставившие бежать в Новый Свет.

Повзрослев, он понял, что дело было, скорее всего, в том, что мелкие аристократы, вынужденные маяться с собственными долгами перед частными дельцами в век индустриальной мощи, ощущали свою всё уменьшающуюся значимость. Доминик, повзрослев, и став полноправным главой семьи, понял, что ему даром не нужно признание, по сути, жалких и просто кичащихся обмельчавших старых родов, перед которыми, ради престижа предприятия, заискивал отец. Семья Доминика должна была прийти к достатку и изобилию и без контрактов с ними.

Ему хотелось когда-нибудь дорасти до таких капиталов, чтобы он мог нагло отказать в сотрудничестве какому-нибудь аристократу, да так, чтобы его приказчики умоляли.

Но теперь он бежал от неведомой катастрофы, собрав все деньги и скопленные крохи серебра и золота. А за его защиту безвозмездно взялась графиня, прямо как из пыльных замшелых мифов. Именно из мифов — в темные века знать вообще состояла, суть, из главарей самых успешных банд, но мифы и легенды о них слагались, как о защитниках простого люда, действующих исключительно согласно христианским догмам и исходя из благородных соображений. Примерно так говорили отцы основатели Штатов, на югозападе.

Не соглашаться с ними у Доминика не было резонов — именно клиенты-аристократы почти разорили отца и подвели под суд, прямо как ушлые бесчестные вымогатели из трущоб. Только более ухоженные, образованные и имевшие массу связей с властями.

Но вот явились эти двое Вереничиных.

Изъяснялись на французском с акцентом хуже, чем у иных бродяг. Но вышколенные так, что ни один из сотен выстрелов Мити не промахнулся мимо цели. Графиня порхала лучше любого гимнаста в цирке, разя ружейников своим “мечом”. Стоически отнеслась к тяжелейшим ранам. К тому же, они самоотверженно приняли бой так, чтобы врагам не пришлось целиться в направлении кибитки Доминика. Несколько выстрелов в их сторону графиня сама отбила.

Еще Луиза… Доченька пока еще была глупой и легковерной. Потому большинство юношей и девушек лишь огрызались или потешались над ее смешными и неуместными поступками — огрызаться и смеяться над настоящими взрослыми их время пока не пришло.

А эти Вереничины — нет. Жест графини, когда она, склонившись, приняла только заколку Луизы в качестве дара, было нельзя трактовать как-то иначе, чем искреннюю благодарность. И Митя закрепил это, лично пристроив заколку под диковинный шлем графини, хотя, будучи одет с иголочки (в костюм и туфли не хуже заправского денди) ему бы пристало фыркнуть что-то о вшах деревенщины и бросить заколку на землю. Доминик бы даже не обиделся. Сам бы поступил так, если б его родную сестру смертельно ранили и пожелали откупиться заколкой неразумной дитятки…

Да… После всего случившегося уже было неудобно спрашивать имени юной графини. А следовало бы.

С какой стороны ни посмотреть, всё происходящее будто обращалось новым мифом из темных веков.

— Нам надо как-то отплатить чужеземке, — тихо проговорил Доминик, — чем нам отплатить?

— Не верю я ей, — едва слышно тут же отозвалась супруга, как будто и не было получаса молчания, — главное, чтоб оставила нас в покое.

Жене перечить не хотелось, потому Доминик пока просто снова замолчал. Объяснять и доказывать, что такое чудище им не враг, он не хотел, потому что сам в это не полностью верил.

Поэтому в молчании прошла еще минута и другая и третья, пока лошади тянули кибитку дальше. Прочь от страхов и ужаса.

— Впереди кто-то. Слышу отсюда, но не понимаю их наречия, переведи, — вдруг негромко заговорил гигант голосом девицы, — переведи:

Она, чужим голосом, воспроизвела несколько слов чем-то походивших на парижское арго.

— Кажется, это значит, что говорят о том, что “деревенщина со своим золотишком с утреца зачастила по этой дорожке без всякой охраны”, — перевел Доминик.

— Стало быть, караулят беженцев? — уточнила графиня, — непотребно это...

— Спасибо вам за ваш тонкий слух, графиня Верьеничи… на, — дрогнувшим голосом вежливо поблагодарил Доминик, — значит, нам следует возвратиться к недавней развилке и выбрать, заместо этой, восточную дорогу?

Как именно она (или ее волшебные доспехи) воспроизвели слова, лучше было не думать. Услышанный голос был настолько бандитским, что хотелось срочно бежать. Уж лучше сгореть от выстрелов новых потусторонних воинов, чем попасть в лапы к таким.

— К чему это? — осведомилась она, — думаю, лучше обезопасить всех иных беженцев, следующих по этому пути. Так что смело поезжайте дальше, месье Доминик. Я… пока сносно могу двигаться.

Он сглотнул, краем глаза видя супругу под пологом, которая яростно отрицательно мотала головой.

Глава 28

Горная гряда близ места катастрофы.

Вид происходящего вдалеке в долине вызывал у Мити только больше вопросов — какая-то немногочисленная неказистая инженерная техника расползалась от довольно крупного корабля по безлюдному пейзажу. В тени (за каким-то лешим открытого) левого переднего стыковочного узла виднелась парочка опустевших домиков. Это, как и отсутствие изменений рельефа местности (за вычетом продавленной земли под фюзеляжем корабля), означало, что приземление не было жестким, но и штатным его назвать было никак нельзя — судно чуть завалилось на бок.

Присутствия новых юнитов автономной охраны до сих пор не наблюдалось. Не маловероятным был вариант, что все они нацелились на оставшуюся в одиночестве Арину. И сейчас сражались с ней. Однако проверить это было нельзя — связь была выключена во избежание заражения.

Но старшая сама ведь отправила его закончить замысленное. Потому Митя изо всех сил убеждал себя, что хотя бы в этом его совесть чиста.

Но в остальном…

— Идиот… — проговорил он вслух, вновь вспомнив случившееся.

Идиоту должно было быть ясно, что Никита не блажил с запретом на то, чтоб Аринушка касалась машин с прямым управлением, да и Митю усаживал именно в аппараты с кондовым ручным управлением. Конечно, сладить с ручным управлением непросто, но зато если всего один палец целым останется, можно заставить машину двигаться. А прямое управление — оно что? Читает и само интерпретирует всё телесное нервное электричество и гасит его на подходе к мышцам. Вот и результат — у Аринушки за всю прошлую жизнь имелась уйма опыта в том, чтоб превозмогать нервными усилиями свою боль, увечность и немощь.

А Митя взял и посадил родного человека на прямое управление — идиоту дóлжно было быть понимать, что, уж Арина-то, в минуту опасности бросит весь свой опыт на то, чтоб выжать всё из Проспектора, который, суть, заменил ей тело. Ее силы больше не уходили в трясину с трудом слушающихся мышц, как было раньше в обыденной жизни. Потому, разумеется, Аринушка разогналась во всю.

Но свое тело-то у нее никуда не делось — сердце, легкие и всё прочее, за учиненным буйством перестали поспевать.

— И ведь сразу заметил же, идиот… — снова проговорил он.

При первой тренировке он заприметил, что Аринушка и в самой спокойной обстановке неосознанно перегружает машину. Но не сложил два и два.

— Соберись! — потребовал он от себя, размял плечи. Сделанного было не воротить. Сейчас следовало разобраться с этим фрегатом.

Митя попытался вспомнить адъютанта, бывало прибегавшего к папеньке:

— Докладываю обстановку, ваше благородие! Неизвестный корабль, по всей видимости, совершил незапланированную посадку. Выслал машины инженерного толка. На плацдарме замечено несколько десятков единиц в чужеродной одежде. Двигаются странно. Автономных юнитов охраны больше не наблюдается.

Примерно так можно было бы доложить об обстановке. Хотя в воспоминаниях Мити за первыми словами подобных докладов обычно следовала смачная оплеуха подчиненному в купе со словами вроде “не сметь при моих родных обсуждать то, из-за чего их выкрасть и допросить сподобятся!”

Его собственное шахтерское суденышко безмолвствовало.

— Хмм… — Митя перестал вглядываться в изображение с камеры и обернулся к сканеру, — кажись, есть там люди, а не только скот.

Он посмотрел на схему, сопоставляя его с данными сканирования — в какой-то курган вяло вгрызалась одна из инженерных машин. Но внутри кургана имелись не только животные. Что было в общем-то логично — деревенский скот обычно не держат под землей — наверняка его заперли местные, чтоб сейчас самим спастись, а потом, по возвращении, не помереть с голода, лишившись всего хозяйства если животинушка разбредется или волками-лисами погрызена будет. Потому и оставили в пригляд нескольких людей?

— “Решено! Сделаю глупость.” Как папенька говорил… — Митя хлопнул кулаком в ладонь, бросив размышлять.

В несколько прыжков он преодолел расстояние до места раскопок, затем на секунду замешкался, но решил не рисковать скафандром лишний раз, (да и не-гражданское оружие оставить в кабине).

Отдав приказ шахтерскому скафандру, он спрыгнул из кабины на землю и поморщился от внезапной боли в лодыжке. Он до сих пор не мог привыкнуть к сильно изменившемуся собственному весу. Особенно на Земле. Но на сей счет ничего не попишешь — плотность мышечной и костной ткани пришлось искусственно нарастить из-за особенностей продолжительных работ на добыче в условиях микрогравитации. Таковы уж были требования к выбранной им временной профессии. Иначе ж жуть — дистрофия костей и всякое прочее!

Пользуясь тем, что никто его, вроде бы, так и не заметил, Митя побежал к кургану-землянке, кой, видимо, выполнял в хозяйстве роль холодного погреба или даже склада. В данный момент это сооружение продолжала медленно-медленно раскапывать какая-то инженерная машина. Подходящими буровыми установками или ковшами она оснащена не была. И двигалась как-то уж очень неуклюже-осторожно. Но лучше уж так, чем навалилась и завалила бы спрятавшихся. Рядом бездействовала вторая машина с каким-то длинным грузовым контейнером.

Пока он бежал к месту, в боку холмика все же образовалась прореха, из которой тут же послышался визг людей и свиней.

Почти в этот же момент из прорехи выпрыгнул какой-то всклокоченный грозный мужик, вооруженный увесистой тяпкой (видать ею он и обрушил стены прежнего входа в погреб). Вид он имел невменяемый. Он взревел на неизвестном языке, явно намереваясь в одиночку поквитаться с пришлыми механизмами, чего бы это ему не стоило.

— Стой! — крикнул по-русски Митя на бегу, обращаясь ко всем, — стой!

Подбежав ближе и встав между инженерными машинами и мужиком, он выхватил из-за пазухи бейдж, позаимствованный с корабля на Луне и ткнул им в сторону приближающегося манипулятора второй машины, доселе бездействовавшей.

— Я официально временно исполняющий обязанности старпома ГРАЖДАНСКОГО корабля! Видишь? Видишь?! Тут специально помечено, что всё вооружение было правильно демонтировано! — потыкал он в удостоверение.

Невзирая на заверения, манипулятор схватил Митю и оторвал от земли. Он весь сжался и даже пискнул от страха, но раздавить его, как оказалось, не пожелали.

Даже после проклятий на неизвестном языке и после удара тяпкой по корпусу от полубезумного местного.

Манипулятор занес его над контейнером второй машины, откуда, к удивлению Мити, тоже едва-едва слышались людские голоса.

Лихорадочно взвесив всё, Митя выхватил гражданский пистолет:

— Вы чем слушаете?! — воскликнул он, — я тебе ща всю рабочую часть аннигилирую, даже если ты меня раздавишь! Я на полный заряд выставил! Не видишь чтоль?

Клешня замерла.

— Демонстрирую! — крикнул Митя, временно понизил мощность выстрела и жахнул по валуну рядом.

После нескольких секунд, проведенных посреди оседающей пыли и горящих ашметков близлежащего кустарника, манипулятор поставил его обратно на землю и отпустил.

Но так ничего и не ответил. Даже терминал Мити не подавал уведомлений.

— Вот всех этих людей, — Митя указал на мужика и холм, внутри которого притихли местные, — официально считаю потенциальными пассажирами моего корабля. Уяснили?

Новых движений не последовало. Как, впрочем, и ответа.

— Так что у нас тут? — спросил Митя и обернулся в сторону разоряемого полуподземного убежища.

Мужик успел без сил бухнуться на колени, хотя запал в нем еще далеко не пропал — видимо слишком тяжко ему дались недавние приключения и впечатления. Единственное, на что его пока хватало — мрачно смотреть на инженерные аппараты и не выпускать из рук свою мотыгу.

Аккуратно (чтоб не огрел своей тяпкой) и успокаивающе похлопав его по плечу, Митя обогнул его и вошел внутрь раскопанной землянки.

Тут, скорее всего, были все остальные члены семейства того мужика — трое детей, чахлая женщина и несколько синюшных свиней. Одну из которых обнимала с видом “не отдам” крайне-крайне худая девушка. Она единственная заговорила с Митей (правда, на непонятном языке). Возрастом она была даже побольше, чем Аринушка — лет 18-19, но с ввалившимися глазами как у старухи присмерти, ранними морщинами и желтушной кожей.

Что она лепетала Мите было ясно и без слов. Вряд ли незнакомка хоть изредка баловала себя свининой. Скорее, надеялась переждать беды и продать подсобное животное на мясо к концу весны, чтобы хоть как-то свести концы с концами, дабы не отощать сильнее и не слечь со смертельной болезнью.

Митя вздохнул.

Сестрица вон тоже, когда однажды пробралась в курятник и кровушку у птиц попила, сильно положение семейства подорвала, когда совсем плоха стала. Тут всё было понятно — выдвигать логические резоны девицам в таком положении бесполезно.

С другой стороны, после массового бегства всех и вся с этих окраин, любым планам по продаже свиней вряд ли суждено было сбыться. Здешние власти, скорее всего, решат стянуть войска в эту местность, а это значило, что даже таких чахлых свиней, скорее всего, реквизируют на прокорм и постой казенного воинства. Папенька вечно сокрушался, что только такие дурные решения вечно и принимаются командованием. А от того местные ночами начинают резать солдат, а затем наоборот… А затем наоборот. А затем наоборот.

Хоть Кавказ был далек от здешних широт, но суть оставалась та же.

Митя сильно помрачнел, представив ближайшее будущее этих селян.

Заметив перемену в его настроении, девушка вдруг бухнулась лицом в землю, устланную подгнившими опилками и жмыхом, и принявшись лепетать еще жалостнее.

Такого Митя перенести уже совсем не мог. Это всякие предатели и воры пусть до костей себе колени стирают, ползая по пятам и вымаливая прощение, но уж точно не случайные жертвы чужих злоключений.

— Барышня, я не могу обещать, что смогу вам помочь, — выдавил Митя на кривоватом французском, снял свою перчатку, взял ее заскорузлую руку, а затем, стараясь изничтожить возникшее недопонимание, чмокнул, — не знаю, что вы выдумали, но я здесь только для разведки тех необычных аппаратов. Я не желаю смерти и унижения вашему семейству. И приложу все свои скромные силы, избежать бед для вас.

Старуха что-то тихо сказала на неизвестном языке из своего угла. Скорее всего, растолковывая что-то оторопевшей дочери. А та только оглядывала свою руку, а потом потом приложила ее к губам поцелованным местом, но тут же резко отстранила и зарделась.

Не теряя времени, Митя вылез прочь и снова столкнулся нос к носу с медленно копошащейся инженерной техникой.

— Ответьте хоть что-то! — потребовал он, снова демонстрируя бейдж временного заместителя. Но техника молчала, неуверенно подбираясь ближе. Пришлось сделать несколько быстрых шагов в сторону. Митя заметил, что довольно крупный грейдер, который что-то творил с грунтом под самым боком корабля где-то в трехста саженях отдаления, начал медленно разворачиваться к нему.

Тут уж делать было нечего.

— Та, которая сто пятнадцать-что-то там! — в приказном тоне выкрикнул Митя, подняв руку примерно в ту сторону, где должен был оставаться внешний скафандр. (Как называлось нужное ружье он и правда запамятовал от происходящих переживаний.)

Секунды четыре ничего не происходило — аборигены чуть слышно говорили о чем-то между собой. Мужик снова набрался сил и привстал с земли, выставив вперед тяпку. Славно, что не в сторону Мити.

Затем, наконец, прилетело брошенное оружие, сбив Митю с ног, чуть не сломав руку и заставив перекувырнуться несколько раз по земле.

Но поднялся Митя уже включив устройство и отмечая цели.

Скрываться было бессмысленно, потому он не стал отключать проекционный прицел, расцветивший всю видимую технику в долине светящимися перекрестиями и символами, грозящими, хоть и не карами небесными, но уж точно превращением в пар и горящую металлическую пыль.

— Это… как его… — прокричал он, стараясь подражать интонациям отца, когда он гонял солдат, — отсутствие внятной коммуникации и любые поползновения расцениваю, как возможную агрессию в направлении заместителя старшего помощника капитана гражданского судна и его потенциальных пассажиров! Вот так! Все назад!

Митя удовлетворенно выдохнул, когда заметил, что машины закопошились, отползая.

Продолжая держать оружие, он нашарил свободной рукой кошель, который ему сшила Марфа и подарила на пятилетние именины. В те времена его жизнь была совсем иной. Первые деньги (пять копеек пятью монетами на эти именины), которые ему дала матушка в этом кошеле, дабы он потратил их на ярмарке позже, тогда нисколько не впечатлили его. Ему было неприятно осознавать, что теперь пришла и его пора отдавать последние деньги за любую нужную вещь, как обычно отдавала матушка, расплачивающаяся с купцами. Но теперь всё было иначе.

* * *

Там же.

Джек Смит начал потихоньку приходить в себя, хотя всего его всё ещё покрывал ледяной пот, а сердце от ужаса билось до боли часто.

— Эби, что именно он сказал ей? — тихо спросил он жену, — ты ж разбираешь францев? Нешто купить нашу пришлую решил?

Мэри была приемной дочерью, так что перспектива вырисовывалась не самая ужасная — отплатить-то за спасение от чудищ всяко пришлось бы. Всяко лучше, отдать ее, чем родного ребенка.

Да и то, как малец заорал на чудищ на непонятном языке, но с интонацией ротного командира, который не единожды собирал в стальной кулак уже почти бегущих с поля боя солдат — мальчишка был не из простого рода. И ведь те исчадия тут же покрылись красными символами, и отползли, только он на них свой штуцер направил.

А за такое придется платить тем или иным. Но того или иного в хозяйстве сейчас не доставало. Джек обещал отдать ей в приданое приемной Мэри по весне всю выручку с продажи порося, которого она снова обнимала.

— Эби! Так чего этот мальчик сказал ей? — повторил он вопрос, заметив, что тот возвращается.

— Вродь, что вряд ли сможет помочь ей и нашей семье, но постарается…

Не хочет выкупать — стало ясно Джеку. Но почему тогда говорил (и так вкрадчиво) только с приемной?

И тут подошел сам паренек.

Снова сказал что-то на неизвестном языке. Правда, теперь приказ был очевиден — “подержи”. Паренек нехотя отдал ему свой здоровенный, совершенно сумасшедшего вида, до нельзя громоздкий (и, как оказалось, тяжеленный) штуцер, но Джек все же смог удержать его одной рукой.

Затем он бережно раскрыл свой не менее странный кошель (будто домотканый) и начал в нем рыться.

Новая нелепость — в отличие от кошеля, платье заявившегося паренька было пошито в каком-то первоклассном ателье. Даже после того, как он кувыркался по земле, схватив штуцер, брошенный слугами, одежда нигде не разошлась и не порвалась. Наверное, и годовых прибылей всего хозяйства Джека вряд ли бы хватило даже чтобы купить такие все еще сияющие новизной туфли или отрез столь прочной и ладной ткани.

Между тем, малец произнес что-то явно важное по французски и протянул ему несколько золотых монет.

— Эби! Эби! Что он говорит? — сдавленно спросил Джек.

— Что сюда могут наведаться войска и эск… экспроприировать у нас всё съестное. Не знаю, что значит, но и так ясно, что если придут, просто заберут все. И, дескать, он может заплатить нам только этим. И… ему жаль.

Паренек никак не отреагировал и продолжил вещать что-то.

— А теперь говорит, что попробует убрать всю эту громадину с наших уделов и… я не поняла, но, кажись, он хочет убрать из наших земель чудищ… А нас просит пока отойти подальше.

Заявления были запредельными — даже поболе, чем если б иностранец поведал, что желает угасить извергнувшихся рядом вулкан. Вулканы ведь в известной истории хотя б встречались.

Но парнишка строго, по военному, кивнул, забрал из рук Джека свой штуцер и, перекрестившись на греческий манер, отправился прочь пешком — прямиком к паукообразным чудищам, наводнившим долину. Было прямо-таки заметно, как те сторонятся его и начинают отползать.

— А… отплатить, — вспомнил Джек, стискивая в руке полученные золотые монеты неизвестной чеканки.

Чуть позже, кое-как придя в себя и тоже перекрестившись, но уже по лютерански, он подошел к приемной Мэри:

— Вот тебе один… нет, два золотых в приданое. Тот юный иностранный господин ведь поперечь всего к тебе обратился с заверениями и даж руку поцеловал, так что точно два надобно тебе вверить, — сказал он, отдавая монеты, — так что теперь ты у нас самая выгодная невеста в округе, после дочери главы деревни… ежели, конечно, глава с семьей вернуться из бегов… Да и ежели мы выживем… Но и, сама понимаешь, с таким приданным, я с Эби теперь тебе женихов новых вдвойне строже оценивать стану.

— Поцеловал, — осоловело согласилась она.

— Вот что скажу тебе, Мэри… опять же, коль выживем, — опустился он рядом с ней и сжимаемым ей поросем, — ты не трать эти монеты и будущему мужу тратить не позволь. Да и я в том помогу, чтоб не тратил, а берег. Непростой это дар, чую. Особый человек нас посетил. Коль не наладятся дела в хозяйстве, я свою долю дарованного продам. Но и ты нас уж уважь, ежели он снова тебя приметит.

— А… п-почему поцеловал, отчим Джек? — тихо спросила она.

— Он из каких-то важных заграничных аристократов. Мне непонятны их пути. … Скажу одно. Заметил я, когда в себя приходить начал. Стало быть, начал оглядывать его. И заметил. Плакал он недавно. Навзрыд плакал. Заметила?

Мэри отрицательно покачала головой.

— И мне показалось… — удивленно подтвердила Эби.

— А у них так всегда… это… — стал вспоминать Джек, — во! Сентиментальность у аристократов это зовется. В сентиментальном духе они страх, как много платят.

* * *

Верхняя внешняя палуба недружественного фрегата.

Митя не стал делать глупостей, вроде того, чтобы прорываться внутрь корабля через ремонтные доки или сквозь грузовые узлы. В том времени, где был произведен сей фрегат, уже давно не было знати в нормальном понимании, но имелись правила того, как важным гостям и делегациям всходить на борт межпланетных судов. Потому Митя выбрал верхнюю палубу (куда пришлось добираться с большим трудом). Но зато никто бы в здравом уме теперь не объявил его пиратом или иным нарушителем, пробившимся внутрь машинных отсеков, будто какой анархистский рейдер.

— Так, здравствуй, передний мачтовый нод, — объявил он, подойдя к первой из вышек на верхней палубе, — я, стало быть, являюсь старшим помощником капитана гражданского корабля… Э… что бишь ты просишь? — воззрился он на запрос в своем терминале.

— Класс моего судна? Да обычная дезигнация, — пожал плечами Митя, — тоже, считай, фрегат шестого-С или седьмого-С класса. Кто их разберет, как переоснащенные суда величать у вас положено? Я ж только шахтерским и скаутским дезигнациям обучен, вот там всё четко. И врать не стану — только их мне раньше и доводилось подолгу пилотировать. … Что ты мне своими предупреждениями сыплешь? А… Понял-понял.

Он потыкал в свой терминал, помечая ответы на полученные вопросы, и недовольно дернул плечом. Интерфейс шлюза как будто нарочно чинил всякие лишние препоны или старался подловить на чем-то. Зачем ему вообще знать чего-то подобное, если было ясно сказано и показано, что Митя осуществлял свой визит в ранге заместителя старпома обычного гражданского судна, которое находилось в трехста шестидесяти тысячах верст?!

— Вот, вбил данные удостоверения вручную. Доволен? — буркнул Митя.

И тут он заметил, что шлюз был уже чуточку приоткрыт.

И, если приглядеться, створки были едва заметно скошены.

— Таак… — озабоченно проговорил он вслух, глядя, как они начали расходиться в стороны и опускаться, — вот это уже совсем никуда не годится…

Никита пару раз заострял внимание на том, что неисправные шлюзы запросто могут стать коварной ловушкой. Ведь основное их предназначение — не нарушить герметичность корабля, что бы ни случилось. И если шлюз частично поврежден — конструкция всегда устроена так, чтоб не допустить нарушение целостности корабля, а не отдельно взятого застрявшего визитера.

На душе и так было тяжко, а тут свалилось новое переживание.

Вздохнув, Митя оглядел открывающийся с верхней палубы вид на долину, горы и горизонт, покрытый нежной голубой дымкой.

А ведь раньше он никогда не ценил того, что вокруг него, с самого его младенчества, сама собой, без всякого его вмешательства, всегда царила атмосфера приемлемого давления, температуры (всегда выше абсолютного нуля и всегда ниже тысячи градусов), и до смешного низкий радиационный фон. Так что помереть даже в неисправном шлюзе сейчас вряд ли грозило.

— Боженька, спасибо тебе… Особенно за магнитный пояс Земли нашей — он же в сотню мильонов раз сильнее чем у Станции. Им же почти вся солнечная радиация отклоняется, а свет и тепло в пользу идут. А сын твой Иисус и не думал зазнаваться, рассказывать о таких твоих великих дарах. Говорил лишь о том, чтоб людям души спасти. И я не стану зазнаваться, — с трудом проговорил Митя, — но спаси меня. Не знаю я такой молитвы, чтоб сейчас прочитать. Может, глупость я говорю. Но знаю Символ Веры. А по нему значится, что совсем неправильно в будущем конец мира наступил, если верить Никите. А я ему верю. Потому прошу, помоги мне… Боженька, помоги мне. Такого конца миру быть не должно. Никита верит только в нашу семью. А я, конечно, в Тебя. Помоги.

Мите стало несколько стыдно за такие слова. Это малым детям можно в таком ключе жаловаться Господу о вещах, в которых они не разбираются, а Митя-то был единственным мужчиной наследником в семье. Обладал дарованными Никитой знаниями. Скажем, в сравнении с той испуганной девкой, цепляющейся за своего синюшного порося, он был и сильнее, и обеспеченнее, и более готовым к невзгодам, а позволил себе сейчас блеять, как совсем малое дитя.

Сжав кулаки и пройдя сквозь вторые створки шлюза, он оказался внутри фрегата. Убранство не сильно отличалось от иных судов, которые он посещал. Правда, никто из единиц или иной техники отчего-то не встретил его. Да и несколько давило молчание — пока шел по коридорам и залам, он громко и отчетливо заявлял о своем визите, но ни одна система (как, к слову, и инженерные машины внизу в долине), не соблаговоли ответить человеческим голосом или высветить какие-либо объявления. Всё “общение” происходило через запасной терминал Мити, который тот сознательно решил угробить ради проникновения в зараженный корабль.

Хотя общением это было сложно назвать.

Снова появлялись нелепые “анкетные” вопросы, которые часто повторяли уже заданные. Некоторые приходящие сообщения содержали мешанину из бессвязных символов.

Было ясно, что за чистыми и ровными стенами жилых отсеков — в недрах кластера и прочих вычислительных систем фрегата — бушевало заражение. Митя передернул плечами, и у него на глаза невольно навернулись слезы, но уже не из-за Арины: теперь это его путешествие все больше и больше походило на визит в какое-то казенное учреждение в разгар чумы и голода.

Воображение представило следующую картину — высушенные болезнью и покрытые струпьями, старые клерки изо всех оставшихся сил продолжали пытаться вежливо принимать прошения, задавать нужные вопросы, кликать давно мертвых курьеров связаться с соседними отделами и ведомствами, искать нужные документы среди изъеденных мышами картотек. Старые, до нельзя ослабевшие, они всё ещё надрывались, только бы правильно обработать прошения гостя.

Корабль было жалко. Но еще больнее было понимать, что все личные данные команды гибнут вместе с ним — во времена Никиты почти все личные сведения и дневники хранились внутри всяческих машин. И вот команда этого корабля удрала с апокалипсиса, но все их самые дорогие воспоминания, все письма и фото родных гибнут на глазах, пожираемые чем-то вроде чумных крыс. И некому вступиться и защитить.

До самого этого момента Митя несколько снисходительно относился к недавнему решению Никиты спешно сворачивать личное присутствие на Земле до выяснения причин — списывал это на то, что Никите, в силу происхождения, просто недоставало смелости и благородства. Но увидев этот (наверняка, не самый худший) исход, постигший фрегат, Митя переменил мнение.

А спустя еще минут пятнадцать пути, он добрался-таки до входа на капитанский мостик.

У дверей снова началась молчаливая морока с глупыми вопросами в терминале. Но тут корабль можно было понять вдвойне — абы кого в святая святых пускать он был не должен.

Но как же местный человеческий персонал или единицы? Где все?

Спустя еще минуту двери и этого сакрального помещения всё же раскрылись. Пахнуло крайне сухим, зябким и сильно стерилизованным воздухом, в котором едва-едва всё же ощущались нотки чего-то чужеродного.

— Тааак… — мрачно проговорил Митя, оглядев помещение. Затем, сдавленно ругнувшись, ударил по кнопке ручной экстренной герметизации прямо возле входа (благо та нашлась в привычном месте).

Два нижних кресла из семи были заняты. Покойниками. То, что они мертвы, Митя понял, даже не видя их лиц — пока семья еще жила с папенькой он успел навидаться.

А это значило что?

Картина мигом сложилась в голове: всё сразу — неизлечимость Никиты и то, что Никита ни за что не хотел показать свое настоящее тело и даже приближаться к нему. Вывод был один.

Поэтому и пришлось сразу же задраить капитанский мостик — это было всяко лучше, чем выпускать наружу заразу, что оказалась непобедимой даже в далеком будущем. Митя уже приноровился к пониманию того, на что способны даже обычные средства первой помощи — пока череп не совсем раздроблен, а остальные кожу-кости не разнесло в разные стороны, восстановление проходило успешно. Даже боль от ран будет только морального характера. Так что двое в креслах могли погибнуть только в результате действий непобедимых ядов, вирусов или чего-то вообще запредельного.

Хорошо бы это был яд. Стерилизация воздуха здесь пока еще работала по всю.

Проклиная всё на свете, Митя подошел к покойникам. Обойдя кресла, он перестал вообще что-либо понимать — оба человека успели превратиться в мумии. (Ну это-то как раз было понятно — после того, как сигнатур живых людей внутри не осталось, климатическая система, ничтоже сумняшеся, начала активно подавлять любые процессы гниения.) Но вот только на обоих несчастных имелись необработанные засохшие раны и (sic!) коробочки ботов первой помощи. На одном из ботов до сих пор даже светились индикаторы с приличным количеством ресурсов. Увиденные факты противоречили друг другу. Ведь сам Митя совсем недавно пережил тысячекратно большие травмы, но куда более простенькие медицинские боты заштопали его чуть ли не в одночасье. А у этих жертв, судя по огромным бурым пятнам на форме, при жизни даже не остановили кровотечение!

Переборов страх от прикосновения к зараженному, Митя попытался привести голову капитана в вертикальное положение (иначе ведь казалось, что тот принял смерть в просительном поклоне, а судя по тому, что он, будучи смертельно ранен, до последнего не покинул положенный пост и его руки сжимали панель управления, это было не так). Однако мышцы мумии слишком высохли и одеревенели. Голова не поднималась.

— Так… — сказал Митя в третий раз, — поздравляю себя! Сбылась мечта… я — настоящий герой… осталось только убрать это судно с Земли и сжечь где-нибудь, чтоб зараза не погубила человечество…

Примерно получилось повторить интонацию папеньки, как он говорил про (вернувшийся с выторгованного им отдыха) приквартированный рядом полк, на две трети заразившийся некой “срамной болезнью” (что бы это ни значило).

— Ладно, сперва…

Митя, слегка путаясь в словах, зачитал над обоими усопшими молитву за упокой. Хотя капитан на вид был из каких-то монголов. Но уж точно его бессмертной душе не повредило бы, что за него православный честно попросил перед Последним Судом.

— А теперь корабельный журнал бы посмотреть. Хотя кто меня теперь пустит?… никогошеньки теперь тут нет… — проговорил он, бережно взял терминал капитана и удивленно уставился в него, — да ладно…

— А теперь корабельный журнал бы посмотреть. Хотя кто меня теперь пустит?… никогошеньки теперь тут нет… — проговорил он, бережно взял терминал капитана и удивленно уставился в него, — да ладно…

Глава 29

Беженцы.

Доминик не осмелился перечить Вереничиной и, на свой страх и риск, ударил поводьями. Кибитка направилась вперед, хотя супруга была готова упасть в обморок. Волшебный доспех отчего-то не продолжил шагать, а остался позади, поводя корпусом влево и вправо, как будто оглядывался и прислушивался. Доминик совсем недавно видел то, с какой легкостью это гигантское чудище порхало в битве, совершая почти незаметные глазу смертоносные выпады и невероятные увороты. Чем бы оно ни было — зачарованными ли доспехами античных титанов, аль демоном из ада — возмущаться решениями графини Доминик не хотел.

Как не хотел и думать о том, что своенравная графиня скончается от ран до того, как исполнит обещание защитить их.

— Па, а давай мы остановимся и ты белок набьешь? — тихо спросила Луиза.

— Тише, — шикнул он.

— Мамочку тошнит опять. Вдруг у нее без еды животик больше совсем не вырастет? И… Надо же нам накормить графиню? А то она совсем бледная… — тихонько заканючила дочка.

— Молчи и под лавку! Чтоб не высовывалась! Как выберемся подальше, свернем к югу. Там охотничья сторожка знакомого моего одного. Только б на месте был.

— Оп, еще сельчатина! Что за утро сегодня, на диво, рыбное, Голова? — “поприветствовал” Доминика какой-то страшенный одноглазый мужик, когда кибитка минула очередной поворот и выкатила на лужайку.

Как Доминик и предполагал, место отдыха путников, где обычно на привале оставляли пастись лошадей, не было сейчас занято торговцами и фермерами. Вместо них сюда заявились совсем иные люди.

Тут уже стояло несколько больших и маленьких не запряженных телег. Разномастная тяговая скотина была привязана поодаль. С борта одной из телег безвольно свешивалась откинувшаяся голова какой-то немолодой женщины, цвет ее расхристанных волос был точь в точь, как у супруги Доминика — чисто-чисто каштановый.

Секунду спустя он понял, что та была мертва. Он заметил и другие кровавые следы вокруг. Это была засада. Возможно, нарочитая, для устрашения, раз довольно хороших коней и телеги бандиты до сих пор не отогнали подальше от чужих глаз.

Доминик изо всех сил постарался высказаться как можно серьезнее и спокойнее:

— Вы кто?

— Как кто? Налог собираем. Слишком много вас сегодняче по нашим тропам ехать взялось. Так что, будь добр, мил человек, оставить телегу свою и давай сам ногами дальше, а то повадились, — посмеиваясь, ответил одноглазый.

— С нами великая защитница, — стараясь изо всех сил не подпустить в голос слабины, оповестил Доминик. К этому моменту он насчитал еще, самое малое, два трупа, помимо той с красивыми волосами. А также еще несколько бандитов. Так что усилие над собой пришлось сделать знатное.

— Да! Великая-великая! — заголосила Луиза из-за его спины. Доминик постарался заткнуть ее локтем, но промахнулся.

— Ты, что ль? — переспросил одноглазый, — не, мы на продажу хотя б годка на три-четыре постарше берем, не подойдешь, “великая”.

— Вел… — жена наконец-то утащила Луизу вглубь кибитки. И тут грянул выстрел. Одна из запряженных в кибитку лошадей, всхрапнув, рухнула на землю, перекосив оглобли, и некоторое время била задними копытами.

— И лошади у тебя позорные, — одноглазый подошел ближе, убирая дымящийся пистоль, — если даж в телеге ничего путного не найдем, то стоит ли тебя отпускать, а?

У Доминика вдруг спала пелена с глаз — всё, произошедшее недавно, видимо просто привиделось. Бред из детских сказок о темных веках. Волшебная юная графиня в сияющей броне, с чего-то прислушивающаяся к чаяниям чужих подданных. Откуда ей было взяться, к тому же, в стране Нового Света в эпоху победивших пушек и просвещения?

Скучная спокойная жизнь?

Разумеется, жизнь на новом континенте была скучной и довольно бедной, пока он с женой и детьми не совал носа из своей деревни в глуши. А стоило произойти катастрофе, как тут как тут объявились желающие проредить потоки никем не защищенных беженцев…

Оставалось только благодарить судьбу, что бандит разрядил свой пистоль не в кибитку с родными, не в него, а всего лишь в кобылу…

Упасть перед ним на колени?

Ведь с мертвой лошадью в упряжке кибитка не шибко-то сдвинется с места, если попытаться бежать и прорываться…

— Вы… — начал Доминик, но тут раздался, потрясший землю, удар. Еще удар, еще (совсем уж оглушительный и близкий) удар, и одноглазый куда-то исчез.

На его месте теперь покоилась в воздухе гигантская рука монстра Вереничиной, появившегося как будто из ниоткуда. И облачко красноватого тумана, незамедлительно начавшего окраплять все вокруг. Некоторые остатки экипировки одноглазого упали на землю.

— Я нашла двоих беглецов, что еще живы, немедля отправляйтесь к ним и перевяжите раны! — с трудом приказала юная графиня, открыв нутро своего монстра, — туда! Быстрее!

Доспех указал направление. А Доминик заметил, что на месте всех ранее увиденных бандитов больше никого не осталось.

— Ма! Ма! Бежим помочь! — тут же закричала Луиза.

— Там бандиты! — Доминик заградил рукой выход из кибитки, — моя супруга в положении.

— Поспешите! Я…

Монстр почти рухнул на бок на землю. Бледная юная графиня из наваждения, кажется, лишилась чувств. Но затем снова открыла глаза и снова привстала в почти вертикальное положение:

— Сейчас… Сейчас…

* * *

Капитанский мостик

Митя отстегнул винтажный терминал капитана от крепления на его коленке. Он был довольно-таки массивным, аскетично декорированным металлом, и имел большущий экран выполненный из чего-то похожего на стекло. Несусветная глупость — использовать такой примитивный раритет в столь важной роли. Или же нет?

Но тут Митя заметил две совершенно невероятные вещи разом. Первое — терминал был полностью лишен всякой защиты доступа — на включившемся плоском винтажном выцветшем экране отобразились всевозможные явно служебные данные. А второе — в отражении в этом самом стекле был виден потолок, где, посреди сложенной аппаратуры, имелась человеческая фигура, примеривавшаяся, ползущая, цепляющаяся за балки и сложенные мониторы.

— Да ладно, — тихо проговорил Митя.

Тем временем свет на капитанском мостике переменился с приглушенно-светло-голубоватого на более яркий и теплый, и зазвучал бездушный голос на неизвестном языке.

— Будь любезно, по-русски, — попросил Митя, тайком оглядываясь. Заговорившая система в чем-то отличалась от остальных (и от инженерной техники в долине). Хотя бы тем, что, собственно, говорила.

— Перезапуск завершен с критическими ошибками. Отсутствует подключение к главному кластеру, — раздался совершенно механический голос с сильным “ново-русским” акцентом. А вот на Станции даже система климат-контроля в комнатах Мити, быстро подстроилась под его говор, убрав из речи почти все особенности произношения из своего времени. Впрочем, об этом можно было подумать позже:

— Немедля произведи меня в ранг временного заместителя капитана, — пристегнув планшет обратно к колену почившего, Митя во всеувидение поднял свое фальшивое гражданское удостоверение, выданное Никитой для соблюдения “законности” управления шахтерским корабликом и уже пригодившееся на Луне. (Были бы здесь блюстители той законности…)

— Фиксирую наличие в вашем айди маркеров ежегодных подтверждений высоких карьерных успехов и социальной пользы. Ваш запрос удовлетворен. Предупреждаю, что любой физический, финансовый и репутационный ущерб от ваших действий в качестве временного заместителя капитана будет взыскан с корпорации InterLogistics, выдавшей вам айди. Контакт с представителем InterLogistics сейчас невозможен. Вы согласны на эти условия? Выражая согласие, вы…

За время этой речи Митя таки заметил еще двоих единиц, скрытно и тихо ползавших среди аппаратуры. Видимо, раньше они просто плавали в невесомости и попадали кто куда от приземления, никакой слаженной засады в их расположении заметно не было.

Вид они имели крайне печальный.

— Согласен! — крикнул Митя.

Услышав неприятный скрип прямо над собой, он в миг отпрыгнул в сторону. Рядом с тем местом, где он только что стоял, рухнула с потолка единица. Правда, кажется, она не пыталась раздавить его собой или прибить каким-то иным способом. Двигалось тело бывшего искусственного члена команды так, будто его почти разбил паралич. Оно продолжало скрипеть остатками вышедших из строя голосовых связок, как будто на повторе воспроизводило какое-то сообщение.

По спине Мити побежали мурашки.

Кожа на лице единицы растрескалась и давно начала отслаиваться. Из приоткрытого рта (нижняя челюсть была сильно скошена) слышалось только скрипучее шипение. Зрелище было пугающим. Поднимись сейчас перед Митей покойник из могилы, было бы менее страшно. Ничто из неисправных машин не могло вести себя так и не могло выглядело так. Не могло выглядеть так.

Мысль пронзила Митю — выползшая в долину техника вела себя странно, но не была столь убитой. Правда, то, какие выводы делать из этого факта, было совершенно неясно. В любом случае, было ясно одно — вирус или вирусы, которые разгулялись здесь, были далеко не из тех, что используют всякие бандиты, рейдеры и террористы. Те вирусы просто выводят что-то из строя, парализуют, блокируют или затирают нечто важное, пока лиходеи совершают свои грязные дела. Такие вирусы быстро лечатся.

А тут было нечто другое.

Хуже того — как по команде, прямо к Мите направились и другие полудохлые единицы.

Чего им нужно?!

Выглядели они совершенно вразнобой, а не единым отрядом. У большинства имелись повреждения двигательного аппарата и сложности в координации движений.

Было страшно.

Но пока ничего непоправимого не случилось, следовало успеть понять хоть что-то. Ведь именно за этим он явился на чужой корабль!

Во!

Митя, наконец, заметил что-то общее среди хромых, косых и полуразвалившихся — у каждого в одной из рук было сжато некое устройство.

— Эй! У тебя заместителя капитана загубить хотят! Сделай что-нибудь, — крикнул Митя, помчавшись зигзагами и выхватывая пистолет.

— Вашему гражданскому оружию передано обновление локальных настроек. Повреждение систем управления недопустимо.

Бахнув пару раз по единицам, Митя понял, что чертова система, которая заведовала капитанским мостиком, не шутила насчет обновления — мощность пистолета снизилась до смехотворной — что из рогатки палить.

Шанса остановить (пусть и сильно неисправных) единиц больше не оставалось.

— Что делать?! Что делать?! Что делать?! — проговорил он, бегая взад-вперед от полудохлых единиц.

Было ясно, как день, что он выбьется из сил раньше, чем любые, даже медленные и полуразложившиеся единицы. Открыть капитанский мостик и попытаться сбежать с корабля? Или, может, схватить резак из эвакуационного набора (каким вырезают заклинившие или обесточенные двери) и начать махать им?

И тут Митя осознал еще одну пугающую истину — раны на телах обоих погибших членов экипажа располагались до нельзя странными манером.

Это если говорить о людях.

За свою недолгую жизнь он повидал, грубо говоря, два типа ран на покойниках — суматошно нанесенные в пылу сражения или страстей, либо тщательно выверено перерезанное горло или точечка удара в сердце, когда вражьи пластуны нападали на караульных.

Но, опять же, это если говорить о людях.

А вот ежели они были бы единицами… Никита объяснил ему, как “открывать капот” единицам разных серий (что бы это странное выражение ни значило). Короче, Никита объяснил, как экстренно вскрывать единиц и получать доступ к различным модулям. И вот, похоже, бывшему экипажу фрегата кто-то в порыве безумия безуспешно попытался “открыть капот”. То же, возможно, сейчас пытались провернуть и с Митей.

Уже сильно вспотев и начав задыхаться от своей беготни, Митя пометил пистолету главной целью место в руке под локтем одной из единиц старой серии — отстрелить руку так бы не получилось, но попортить — запросто.

Теперь оставалось только ждать, пока слабенькие выстрелы повредят хотя бы одну эту руку (кажись, сто двадцатой серии) из строя.

Таков был план.

Угроза быть вскрытым сильно нервировала, но еще больше — шипение и скрип единиц. Они что-то говорили, но не могли донести до него. Сердце разрывалось от того, что он внезапно оказался абсолютно не в состоянии сладить с машинерией времен Никиты — с техникой, которая так преобразила всю его жизнь. Всегда во всем удобная и интуитивно понятная техника теперь пыталась ему навредить, а он, как мышь от веника, носился от полудохлых единиц, не в силах найти понимание.

И еще этот их скрип.

— Твою ж! Музыку включи, да погромче! — крикнул Митя.

— Какую музыку предпочитает временный заместитель капитана?

— Простенькое и старое! Бочарини какого-нибудь! Квинтеты там! — вспомнил он то, что обычно играли за ужином на Станции.

Очередной выстрел, почти заглушенный грянувшей музыкой, наконец-то хоть немного вывел из строя руку единицы. Митя метнулся вперед и смог-таки выхватить инструмент из ослабевших рассохшихся пальцев цели. Кувырнувшись, он поднялся, но тут же сзади его крепко обхватили холодные неживые руки. Он пальнул вниз, расценив примерное место, где должна была стоять нога схватившей его единицы. Выстрел вышел на славу (видать, обновленные настройки все же дозволяли местами стрелять в пол почти в полную силу). Остатки ноги разлетелись во все стороны. Но смертельные объятия вовсе не разжались, и они рухнули на пол вместе.

Вырываться было почти бесполезно.

Спустя секунды три разжалась только одна рука единицы, имевшей вид довольно высокой женщины, но вторая все еще сжимала митину грудь и плечо так, что еще чуточку — и кости бы треснули. Двинуться было почти невозможно — она придавливала Митю своим немалым весом.

Митя испустил болезненный стон, хоть и тут же икнул от нервного смеха — ведь следующее действие они совершили абсолютно синхронно — он всадил полученный инструмент прямиком у модуля общей диагностики, как и она, зеркально проткнула ему грудь на несколько сантиметров вглубь.

В следующие мгновения Митя смотрел на высохшее и осыпавшееся белое покрытие склеры ее глаз, на единственное сохранившееся залипшее веко, высохшие натянувшиеся губы, больше не скрывавшие ряды ровных зубов.

“Flush” — высветилась опция на отобранном инструменте.

— Ну флюш, так флюш, — просипел он, почувствовав, что единица начала сдвигать свой аппарат в поисках точки подключения (коей, разумеется, у него не имелось). Боль от медленно раздираемых мышц и кожи почему-то отошла на второй план, хотя Митя боялся того, что не выдержит боли и ослабит хватку. Но его рука не сдвинулась с места.

Он раньше слышал о том, что у раненых иногда случается “боевая горячка”, которая позволяет даже смертельно раненым бойцам завершить начатое. Но ничего подобного он сейчас не испытывал. Было страшно (даже страшнее, чем раньше), было адски больно, но перевесило другое — было… интересно. Больше всего ему сейчас хотелось досмотреть, получилось ли ему ввести эту неизвестную прошивку в эту единицу. Надолго ли остановит ее последующий перезапуск. И что за прошивка такая была припасена у них? Митя ухмыльнулся про себя. Похожие ощущения он испытывал, когда Никита впервые положил его руки на штурвал мелкого такси, на котором их семейство впервые прибыло на корабль — все его естество тогда твердило ему, что он вряд ли проснется следующим утром, но это отошло на второй план. Сейчас в его руке была похожая неизвестная, но податливая и отзывчивая рукоять, которая сулила что-то необычное, интересное, несмотря на почти неотвратимую и очень близкую смерть.

Отобразилось сообщение о частичном завершении перепрошивки. Правда, со сбоями. Единица замерла.

В этот момент Митя почувствовал облегчение, несмотря на, сводящую холодной судорогой, страшную резь в своей почти пробитой груди. Во-первых, сейчас не было пугающего отключения чувств в пораженной области, как когда его плющило от экстренного торможения. Резь была сильная, но понятная. Гадать — смерть или не смерть — сейчас не было надобности. Пока — точно не смерть. Хоть и дюже больно.

А второе — барьер внезапно возникшего непонимания этой зараженной техники отчасти пал. Митя интуитивно почувствовал — эти напавшие больше не являлись единицами под управлением кластера. И не проходили ремонт и диагностику в зараженной части корабля, как инженерная техника внизу.

С чем их можно было сравнить? Скорее уж они являлись заржавевшими кузнечными инструментами, свалившимися на него с верхней полки в заброшенной мастерской или же разбросанными по полу ржавыми щипцами и гвоздями. Напоровшись на такое можно погибнуть от столбняка, и следовало быть начеку. Но их здесь разложили люди, а не взбесившийся кластер корабля. Ведь, задумай корабль навредить и обезвредить вторгшегося человека, свел бы концентрацию кислорода к минимуму или просто откачал бы воздух из помещения.

Несмотря на боль, Митя воспрял — против людских планов, пусть и безумных, можно было еще побороться и разобраться.

* * *

Следующие полчаса оказались форменным адом. Но каким-то чудом удалось вырубить все оставшиеся четыре единицы, нацелившиеся на него. Поразмыслив, он не стал ждать того, как они поведут себя после перепрошивки, и просто вывел из строя всех. Благо, время не пощадило их.

То, что капитанский мостик, оказывается, практически не ограничивал пальбу в пол, сильно помогло — достаточно было просто целиться по ногам, а не по критически важным узлам.

Когда последняя единица замерла, Митя просто рухнул на пол:

— Пить…

Правда, вспомнив о том, что медицинские аппараты на этом корабле настолько дефективны, что не спасли даже капитана, он с трудом встал и направился в туалет. Мало ли — вдруг и еда и питье здесь оказались бы здесь негодны к употреблению. Но вот обычная вода (для душа и умываний) должна была быть пригодна для питья. Раз воздух был стерилизован, включая растворенные в нем пары воды.

В туалете и душевой при капитанском мостике, по счастью, обнаружились и обычная гравитационная кабинка — где вода стекала из обычных кранов и шланга под действием силы тяжести…

— Не шахтерский все ж таки… — одобрительно кивнул Митя.

Напившись воды из-под крана, ополоснувшись, и наскоро перебинтовав полотенцами все, что мог, Митя вернулся и бухнулся в кресло рядом с капитанским. Следовало выяснить, что за чертовщина произошла на этом фрегате.

Он отпихнул ногой приползший медицинский бот и углубился в содержимое капитанского планшета.

Кладезь сведений там, и вправду, оказалась немалая. В первую очередь, собственные заметки капитана и копии бортового журнала. Все было легко читаемо, благо (хоть устройство и имело совершенно допотопный вид), но перевод и суммаризацию проводить умело.

Выходило следующее:

Около двух лет назад кластер фрегата оказался внезапно заражен вирусом стратегического класса. Из тех, что умеют самоизменяться и преодолевать практически любую защиту. Капитан был уверен, что это дело рук некого вражеского диверсанта. Он приказал всем, кроме самого доверенного лица, погрузиться в искусственный сон вплоть до прибытия следственной делегации с Материнского Корабля.

Дела на фрегате ожидаемо пошли крайне плохо — кластер все хуже и хуже справлялся с управлением системами корабля и единицами. Ведь каждое действие приходилось многократно перепроверять на соответствие стандартам безопасности и на отсутствие искажения от потенциально зараженных подсистем, и снова многократно переповторять, чтобы подтвердить, что вирус не внес опасные коррективы. Виртуальные личности единиц также пришлось постоянно сбрасывать из опасений некорректного поведения вследствие заражения.

Тогда капитан самовольно принял решение сильно нарушавшее правила — выбора не было. В противном случае весь фрегат превратился бы в кирпич, занятый исключительно перепроверкой действий внутренних систем, пока количество внутренних ошибок не перевесило бы роковой порог, и нормальное функционирование стало бы расцениваться, как ошибочное. Словом, он распорядился отключить всех единиц от кластера и внедрить в них самую базовую программу работы (ведь собственных мозгов у единиц почти и нету). И, чтобы зараженный кластер не смог снова взять их под свой контроль, прибегнул к тактике выжженной земли — вывел в кластере из строя почти всё, касающееся коммуникаций (и, до кучи, всё, что могло бы повлиять на управление фрегатом). Видимо, из-за этого даже инженерная техника с того момента плохо понимала человеческую речь. Да и говорить разучилась напрочь.

Капитан описывал собственные решения крайне скупо, как будто что-то утаивал. Особенно странным было то, что о поисках возможного диверсанта в записях не было ни слова.

Как бы то ни было, капитан не учел одного момента. Набор коммуникативных сервисов кластера не только пытался поддержать и постоянно перепроверять собственную работу в условиях заражения, но и помогал иным связанным сервисам — в частности, сервису идентификации.

Из-за неизбежной деградации единиц, они, видящие, что все хуже и хуже способны отличать людей от себе подобных, принялись стучаться в кластер, но сервис идентификации целей издох. Потому они вынуждены были пользоваться только собственными птичьими мозгами и строго исполнять вложенную в них задачу — перепрошить выданной безопасной программой всё похоже на единиц, над которыми мозг корабля смог себе вернуть контроль.

Прочитав это Митя вздрогнул, вспомнив о том, что с поверхности-то похищали людей. И, скорее всего, им грозила та же участь, что только что едва не постигла его. Если эти люди вообще еще живы…

— Выключи уже музыку! — шикнул Митя, — и проложи путь вниз к отсеку с вашей инженерной машинерией. А ежели и за пределами капитанского мостика поблочишь мне пистолет, я вернусь и своими руками тебя к бесам деактивирую!

Он снял пистолет с зарядки и угрожающе потряс им в воздухе.

* * *

В грузовом отсеке фрегата.

Контейнер с отловленными был уже доставлен на борт и вокруг него, пошатываясь, три единицы ожидали свою очередь исполнения благородного дела перепрошивки возможно-зараженных двуногих. По счастью, здесь ограничители пистолета были сняты, так что единиц не стало практически мгновенно.

Подойдя ближе, Митя отстрелил гидравлику бокового люка контейнера, и с трудом отодвинул крышку. Послышались вздохи ужаса и пахнуло нечистотами.

Митя порадовался, что не случилось того, чего он дополнительно побаивался — отловленные не бросились врассыпную по всему фрегату (этот отсек ведь, ко всему прочему, был довольно плохо освещен красным аварийным светом). Отворив крышку, он встал, подбоченившись.

— Я ж говорил, у демонов этих люди заправляют, — раздался чей-то хриплый голос, и на порог уверенно ступил какой-то рослый мужик явно бандитского виду, — малец, позови-ка главного.

Эти слова были обращены уже к Мите.

— Покамест я здесь главный, — Митя ткнул в свой бейдж. Невозмутимая наглость незнакомца и крайне необычный выговор французского могли означать, что и он знаком с машинами.

— Главный? — он смерил взглядом Митю, задержав взгляд на бинтах, кровоподтеках и украшениях, — то-то и видно. Вы ж заявились людей похватать на продажу, а больше шуму навели, чем пользы себе. Давайк берите меня с моими ближниками к себе на службу за долю. Я — Пегий Ник. И да, прощеньица просим, попортил мой дурак одну пойманную, пока вас ждали.

— Ясно… — кивнул Митя, и попросил, не сжав челюсти, — ну выходи тогда с ближниками. Обсудим.

Похоже, дела грозили затянуться еще сильнее. А ведь мало было разобраться с этими… Аринушке нужна была помощь — чем скорее, тем лучше.

Двое приспешников Ника вышли на трясущихся ногах, оглядывая огромными глазами погрузочные краны и застывшие машины, едва освещенные красным аварийным светом.

— Глава, глава! Это ж ясно храм сатаны — скульптуры проклятых повсюду торчат, крюки свисают и свет из преисподней, — яростным шепотом обратился на ухо один из сообщников, — Вельзивулу людей и нас ловили! Вельзивулу, тебе говорю.

— А ты что, Хмарый, думал после всего твоего веселья в рай после смерти через окошко пролезть? — хмыкнул главарь, — лучше уж с демонами при жизни скорешиться, раз сила такая за ними.

— Закройте пока люк, — попросил Митя изо всех сил сдерживая рвотные позывы и дрожь в руках. Второй бандит с большой опаской прикоснулся к створке, но видя кивок главаря, начал едва-едва давить на нее. Изнутри были слышны сдавленный плачь, молитвы и всхлипы.

— Кстати, а ты, малец, хоть и вижу, что не прост, но достаточно ли силен, чтобы здесь всем заправлять? — осведомился главарь.

— Не закроет он так… но ладно. Очень уж опасный тип попался, — проговорил Митя по-русски, пометил цели и взмахнул пистолетом справа налево. Раздалось три выстрела.

В иных условиях подобного он бы не совершил, но сейчас очень уж неудачно сложились обстоятельства.

Отпихнув оставшийся от главаря сапог, он сам встал на порог и включил фонарик в своем терминале:

— Позвольте представиться, Митрофан Ильич Вереничин графского рода, русского подданства, сын героического офицера. Папенька, вечная ему память, учил меня, что мужеский долг священно обязывает отправлять на тот свет тех, что в неспокойные времена начинает мародерствовать для своей выгоды и услады. Прошу прощения, если испачкал вас их погаными останками. Остались ли здесь еще приспешники того… как его… Ника?

— Вот он, он тут остался на подхват! — заголосила какая-то женщина, опасливо тыча пальцем в крепкого парня с подпалинами на лице. Тот затравленно огляделся — множество взглядов, направленных на него, показывали, что, скорее всего, обвинение было правдивым.

Парень поднялся с пола, сделал несколько шагов к Мите и вдруг упал на колени, начав читать что-то на латыни и истово крестясь, хоть и неправильным образом.

— Все свидетели? — спустя секунд десять осведомился Митя, обведя взглядом контейнер, — если после своего покаяния опять буянить начнет, мгновенной смерти, как этот… как его, уж точно не сможет заслужить. Ладно, всё. Проведу вас к выходу. Затем всем бежать как можно дальше отсюда. Я закончу с остальным.

До выхода из грузового отсека он добрался без особых приключений. Хотя прямо-таки физически ощущал настороженность местных. Но отловленные всё же покинули фрегат гуськом, держась за ручки, как воспитанники сиротского приюта. Вопросов они не задавали.

Теперь оставалось разобраться с остатками расползшейся инженерной техники и, в конце концов, уже помочь несчастной Аринушке.

Задраив вход в отсек, он направился назад к капитанскому мостику. Но тут снова услышал всхлипы.

— Да чтоб вас… — проговорил Митя. Он уже и так слишком выбился из сил.

Подойдя к контейнеру, он заглянул внутрь. Точно — чертовы местные проигнорировали его требование всем взяться за руки при эвакуации. Оставили двоих.

— Это как понимать? — спросил Митя.

По путанным ответам и слегка порванным подолам, Митя догадался, что даже в этом Пегий обманул его — “ближники” успели обесчестить двоих девушек. Это были близняшки. Судя по их приличной одежде и упитанности, а также тому, что оставались в девках даже в таком солидном возрасте — за двадцать, ценность в деревне они имели немалую и, возможно, перспективы солидных замужеств для них уже были выстроены в семействе. Но после случившегося жертвы отчего-то боялись возвращаться под гнев сразу двоих уважаемых глав деревенских семейств.

Митя вздохнул. Одно было в радость — девицы были слишком невысоки и полны телесами, чтобы как-то затуманить его рассудок, чтобы сорваться на немедленную месть и прочие, хоть и благородные, но крайне неуместные сейчас вещи.

Вот, скажем, от “Катьки-дылды” появлявшейся изредка на подработках близ усадьбы, он раньше суеверно отворачивался — вот то была девица. Пусть и выше его больше, чем на голову. И сухопарая, да, к тому же, из крепостных, но от одного ее грязного босоногого вида он старался отвернуться, чтоб не нахлынули срамные или шальные мысли. А Катькин взгляд… совсем не как у крепостной девахи. Не то, что эти — “кошмар с нами сотворился, значит, пора нам на заклание”. Тьфу.

Словом, пришлось брать этих близняшек с собой, чтоб позже куда-то пристроить.

Когда добрались до капитанского мостика, то одной из них сделалось дурно от вида изломанных единиц и мумий в креслах. Выглядело помещение, и вправду, не очень. Митя совершил большую ошибку, что не предупредил бывших пленниц.

— Мне очень жаль, что вам пришлось это увидеть. Но всех, кто мог навредить, теперь не стало. … Так, помоги усадить ее в кресло. У меня уже колени подкашиваются, — потребовал Митя от той из близняшек, которая просто осела на пол, — и сама потом садись. Я вас пристегну.

Затем пришлось еще повозиться с бывшим капитаном, но в конце концов удалось наконец-то-таки, усесться за “штурвал”.

Местность вокруг, где продолжали копошиться единицы и инженерная техника, была выведена на экраны. Как собирать машины назад? Как не породить лишних домыслов, когда местные столкнутся с ними?

И тут у Мити зародилась мысль:

— Публичное объявление наружу. Выдай громко на французском, немецком и англицком, — потребовал Митя, оглядывая систему управления, — всем немедля бежать прочь. Убеждай, стращай. Когда все человеческие сигнатуры отдалятся, сообщи. Особенно эти…

Он посмотрел на разрытый полуподземный погреб. Он был уже пуст. Видимо, уже сами эвакуировались, потеряв герметичность укрытия.

— Для чего временный заместитель желает объявить об этом?

— Да речку тут к северу заметил, — отмахнулся Митя, глянув на изображение с кормовой камеры, где и вправду имелась река, — всё! Приступаю! Снизить мощность генераторов до… ээ… десяти процентов. Подготовить двигатели к запуску. А то и бес не разберет, как у вашей силовой установки сопряжение выстроено…

— Все устроено согласно распоряжениям капитана, чтобы максимально изолировать зараженный кластер от силовых систем.

— Эвоно как, — согласно покивал Митя, но тут же насупился, заметив новые цифры, — эй, а почему компенсаторы на противоток аж на шестьдесят процентов выставлены?! Если у вас, даж на старте с малым ходом, тяговая установка так взбрыкивает, то… сам понимаешь.

— Согласно распоряжениям капитана, данные с сенсоров нельзя считать полностью достоверными. Компенсаторы этой модели… пиииип… поэтому дополнительная нагрузка на генераторы и двигатели составляет… пииип… и, соответственно, пиииип процентов.

— Мудро… мудро… — согласился Митя, нисколько не обидевшись, на то, что некоторые данные были автоматически цензурированы, для новоявленного члена команды. Он посмотрел на не слишком-то уважительно уложенную на пол мумию капитана и пожевал губами, — а давай-ка ты, пока всё включается, проиграй наружу гимн страны, из которой капитан был родом. И во всеуслышанье его имя и регалии провозгласли. А то как-то нехорошо получается, будто я просто без всякого уважения отобрал у него корабль. Пусть все услышат, что он до последнего не покидал пост. Понятно?

— Гимном не располагаю. Желаете, чтобы я включил его любимую музыкальную композицию?

— Ну… наверное.

Заметив, что подача энергии почти стабилизировалась, Митя, полный предвкушения, сжал в руках старомодные рычаги. Никита тоже их любил:

— Публичное объявление. Я сейчас тут озеро сделаю. Кто раньше не слышал — еще раз! Всем разойтись. А ты считывай человечьи сигнатуры по курсу и немедля докладывай, если заметишь, что кто назад побежит! — потребовал Митя.

— Вы направляете фрегат вниз. Вы не сможете так произвести взлет, — отозвался голос.

— Ну и что ж мне еще прикажешь делать? — осведомился он, пожав наименее пострадавшим плечом, — просто раздавлю все разбредшиеся инженерные машины и единицы, да продавлю землю, чтоб речушка та всё залила и никто их останков не нашел. А то мало ли?

От глухого удара сотрясся весь корабль. Двигатели включились сильно взбрыкнув, но не смертельно. Имелась небольшая утечка радиации и какая-то чертовщина в показаниях одного из реакторов — гелий он жрал то, как не в себя, то по чайной ложке. Но выходная мощность нарастала стабильно.

Митя перекрестился и вновь посетовал про себя, что Никита был безбожником и не знал имен святых, покровительствующих термоядерным системам. А ведь не бывает так, чтоб за всю историю не нашлось человека, что совершил благое чудо на этой стезе. С именем этого святого на устах, Мите было бы куда легче в этих начинаниях. Даже если бы этого человека не канонизировали бы.

Как бы то ни было, людей в непосредственной близости не осталось, двигатели достаточно прогрелись, поэтому Митя включил тягу.

Фрегат накренился сильнее и начал двигаться вбок. На высвечивающихся видео-фидах было видно, как земля трескалась и дыбилась под бортом, начавшим сминать пейзаж. Ощущение было каким-то совершенно нереальным. Многотонная инженерная техника исчезала под поднятым валом камней, как едва различимые мушки.

— Ваша мотивировка записана и сохранена для будущих судебных разбирательств, — донес голос.

Двигатели наконец-то стабилизировались, и фрегат вдавило еще глубже в землю. К сминаемому ландшафту добавились грязные потоки воды, хлынувшие из продавленного русла речки близ кормы. Мите было несколько неприятно, что он безвозвратно теряет технику, которую, теоретически, можно еще было починить. А также то, что таким маневром он может поцарапать обшивку снизу, а то и ненароком поломать что-то в самом фрегате.

Но как иначе? Позволить зараженной технике и единицам ползать по округе? На их нейтрализацию отправили бы местное ополчение… Которое бы совершенно точно полегло. Как он ни благоволил этим несчастным машинам, жизни людей даже из таких далеких краев — жизни людей. Оставалось только хорошенько раздавить всю зараженную технику и, попутно, создать тут водоем, чтоб было не слишком легко останки извлечь.

Кажется, это решение было лучшим. Митя оглядел намечающееся озеро, все еще кипящее бурными потоками воды.

— Теперь вверх, — сказал Митя, потянув штурвал. Фрегат оторвался от поверхности и начал медленно подниматься из продавленной земли, — и сигнал… Зюйд-вест — там в километре над землей мой шахтерский челнок. Видишь сингал?

— Нет. На указанном судне нет распознанных систем коммуникаций, как, видимо, и нет системы оповещения о катаклизмах. Судя по тому, что оно подошло так близко к зоне заражения. Вероятнее всего это, контрабандистское судно.

— Да ну тебя! — фыркнул Митя, — у него сигнал — флаг сбоку… Вон желтый висит. А то завезли вы на Землю-матушку, понимаешь, вирусов таких, что аудиоканал лишний раз открыть страшно.

Он коротко обрисовал простенькую систему сигналов, которую составил на этот случай и потребовал “спустить концы” при достижении нужной высоты, дабы получилось пересесть в свой внешний скафандр, не заразив тот, и пригрозил соответствующими карами за непослушание.

— Ваша терминология, включая слово “скафандр”, для обозначения вашего мéха, также заставляет считать, что вы принадлежите к числу контрабандистов. Только они, как правило, называют мéхов внешними скафандрами. Этот факт будет записан для возможных дальнейших судебных разбирательств.

— А что? Нормальное название. Я, когда всяческие пифагоровы уравнения учил, чуток греческого набрался: скафандр ведь — суть “человеко-лодка” иль “лодко-человек” с греческого. Для того, чтоб в воздухе или воде или космосе хаживать… да… У меня раньше мечта была, артиллеристом стать и орудия точнехонько математически наводить, потому как здоровья для иной военной службы или кабинетной, где воздуха свежего нет, не имел. Поэтому прилежно всё учил.

— Какие связи вы имеете с контрабандистскими сетями? Ответ на этот вопрос будет также записан.

— Да ну тебя!

Удостоверившись в том, что двигательные системы и вправду не сильно чудят, и фрегат следует по заданному курсу, Митя отстегнул ремни капитанского кресла, поправил один из импровизированных бинтов, и демонстративно помахал изъятым планшетом:

— Всё, что нужно, в нем потом посмотрю. А пока мою несчастную сестренку отправляюсь эвакуировать. Прости, что грубо с кораблем и с тобой обхожусь… Я чуть родную свою сегодня… не… сгубил своими же руками. Потому плохо мне. И эти еще меня чуть не… перепрошили, — он кивнул в сторону останков единиц.

* * *

Элеонора тайком посмотрела на сестру. Но та так и не очнулась из обморока. Сегодняшний кошмар не думал заканчиваться. Пережитое болезненное обесчесчивание в темной железной утробе какого-то демона оказалось вовсе не самым жутким из произошедшего. Не слишком-то приметный (хоть и разодетый, но пораненный и замотанный бинтами) мальчик, в миг тремя выстрелами изничтожил страшнейших лиходеев, будто пришел из легендарных ковбоев из южных прерий. Затем почему-то помиловал последнего, воззвавшего к нему с молитвой. После он повел всех наруху, но и Элеонора, и Камилла не тронулись с места. После прилюдно произошедшего с ними о достойном будущем уже было невозможно было и думать.

Но, отведя всех пленников, паренек вернулся за ними, кое-как выслушал и, уверенно повел куда-то вглубь этого непоняного храма, приказав смотреть только вниз под ноги. Тогда-то в душе Элеаноры возникла некоторая надежда, что уж этот израненный мальчик приведет их куда-то, где еще может быть спасенье для них с сестрой.

Проведя их по бесчисленным чистым и светлым (но отчего-то чуть наклоненным) коридорам, он завел их в обширный зал с абсолютно невозможным убранством, где в диковинных креслах сидели два мертвеца. От этой картины Камилла сразу лишилась чувств.

Толком не объяснив ничего, он усадил обеих в подобие кресел. Довольно удобных. Но после этого надежды быстро притупились — он легкими движениями накинул на них невиданные оковы, мешавшие встать. А затем, едва пришедшая в себя, Камилла заметила еще несколько изломанных подгнивших трупов на полу и едва заметно вскрикнула, привлекая внимание. Тут же и сама Элеонора заметила их.

Паренек же начал пререкаться на незнакомом языке с каким-то бестелесным голосом, почти не обращая внимания на то, что вокруг началось невероятное — зала преобразилась — в гигантских спустившихся с потолка окнах повсюду открылись проходы наружу, сквозь которые было видно и реку на севере, и горы, и какие-то непонятные схемы и цифры.

А затем вся зала пришла в движение — началось форменное землетрясение. А в окнах наружу было видно, как рушится пейзаж. Именно в эти секунды Элеанора не удержала малую нужду… Было нестерпимо страшно остаться закованной, когда и этот зал мог рухнуть из-за столь гибельного природного явления.

Окликнуть незнакомца она боялась — как бы он в отместку не приумножил ее бренным телом число останков на полу. Да и, с перепугу, она запамятовала имя, коим он представился.

Она зажмурилась и принялась молиться про себя.

Через некоторое время землетрясение закончилось. Хотя залу еще как-то странно покачивало.

Элеонора вздрогнула от внезапного прикосновения к плечу, но не открыла глаз.

— Мне надобно отойти, — проговорил незнакомец на все таком же плохом французском. Видимо, и вправду, какой-то ковбой. Да только платье у него, хоть и поврежденное, было крайне изысканного пошива. Зато лицо — самое обычное…

Спустя еще несколько минут она заставила себя приоткрыть глаза.

Зала была пуста, если не считать невероятной мебели, вещей и непонятных движущихся светящихся экспозиций за витринами.

Они с Камиллой остались одни. Окна наружу почернели.

Сказать что-то вслух Элеонора боялась — так и не объявившийся обладатель бестелесного голоса тоже мог наказать их. Ведь его только что отчитывал тот парень и потому он мог запросто сорвать злость на них.

Так прошло долгое долгое время. В этой зале не было окон и солнца — только скрытые лампы неясной природы, освещавшие все ровным теплым светом. Так что и времени суток определить было невозможно.

Раньше Элеонора иногда думала о том, чтоб, вместо договоренной женитьбы, вдвоем с сестрой поступить на службу к какому-нибудь американскому магнату — те, по слухам, любили всякий шик далеко сверх протестантской меры. Две горничные-близняшки одновременно, симметрично подносящие сервиз к столу с обеих сторон, вызвали бы много внимания. И газетчики бы раструбили и приукрасили. Возможно, они с сестрой стали бы в меру известны и оказались бы на хоть сколько-нибудь особом счету даже среди богатой публики.

А теперь она впервые увидела перед собой настоящего богатея, а то и аристократа со Старого Света. И поняла, в насколько разных мирах находится она с Камиллой и он. Он почти не глядя уничтожил главаря банды и двух его подпевал, которые не давали спуска дюжине деревень за последние шесть лет. (И надо ж ведь было такому случиться, что демоны наловили этих бандитов вместе с обычным людом!) Затем он даже не поежился от землетрясения… Да и в остальном…

Отец всегда говорил, что нынче в Старом Свете знать, кроме некоторой французской, сплошь зажравшиеся неженки, которые на их континенте появляются только чтобы поприсмыкаться перед нуворишами из Штатов, в надежде на подачки. Мать ему вторила.

Сомневаться в словах родителей не хотелось. Наверняка, этот незнакомец был исключением.

Элеонора поняла, что беззвучно плачет. Особенный или нет — он приковал их к креслам, да так изощренно, что о том, чтобы высвободиться не было и речи — спереди, снизу и с боков чуть придавливали твердые оковы, обитые чем-то бархатным. Они не сдавливали, но из под них было не выскользнуть.

Но тут вдруг послышался шелест сдвигающейся двери и знакомые шажки.

— Я предварительно договорился о работе, — сказал паренек подходя, — сможете быстро идти?

— Р… работе?... — выдавила Элеонора, украдкой обтирая слезы.

— У вас обеих руки… Ну не как у Марфы, но… мне почему-то подумалось, что к работе по дому вы привычны. Всё! Будьте добры, идемте. Я очень спешу.

— Но как же? — неуверенно спросила она, неловко тыкаясь подобие бархатного перевернутого хомута, удерживавшего ее на месте.

— А… Сию секунду.

Паренек сделал несколько неуловимых жестов и оковы вдруг чудесным образом раскрылись.

Спустя несколько минут плутаний по непонятным катакомбам и лестницам он вывел их обеих на гигантский плац, продуваемый сильными ветрами. На этом необъятном плацу поодаль было установлено несколько ни на что не похожих сооружений.

Затем он твердым шагом направился прямиком к четверке высоких мужчин в изящных костюмах, мундирах и развевающихся на ветру плащах. От их вида у Элеоноры сжалось сердце — все, как один подтянутые, высокие, без следов пороков и пьянства. А вот сестра опасливо озиралась по сторонам. Глянув вдаль, она тоже заметила, что пыхтение по лестницам вверх, и правда, привело их чуть ли ни под самые облака. Вид горизонта открывался захватывающий.

Их молоденький сопровождающий начал довольно сухо и строго что-то говорить на своем языке. А его внимательно слушали.

Затем он продемонстрировал им какую-то блестящую доску.

Элеонора перестала оглядывать высоких господ и переместила взгляд себе под ноги, плотнее сжав локоть сестры, готовой снова упасть в обморок. Жесткие интонации и молодого господина и пространные сдержанно-вежливые ответы свидетельствовали о том, что переговоры шли о каких-то серьезных материях.

От холода и пережитого страха начала бить дрожь.

— О чем же они там говорят? — проговорила себе под нос Элеонора.

— Месье Митрофан Ильич изволил описать нам ваше с сестрой положение, — сказал внезапно оказавшийся подле них красавец, — конечно, не буду вдаваться в детали. Но он утверждает, что вы не сможете сейчас найти себе достойного места в родной деревне и ее окрестностях. Это так, мадемуазель…?

У Элеоноры сердце было готово выпрыгнуть из груди — никогда еще к ней не обращался так учтиво столь импозантный, одетый с иголочки, молодой мужчина с такими манерами. Бывало, что на них с сестрой вываливали приятные комплименты. Но больше от старых, сильно порченных жизнью, женатых ловеласов. А тут…

Она несмело кивнула.

— Позвольте узнать ваши имена.

— Месье, зовите нас просто… она Элеонора, я Каролина, — нашлась сестра, — приятно познакомиться, месье… Посмотрите на наши лица, мы совершеннейшие близяшки.

— Ты что творишь, у нас от слез все тени потекли, — едва слышно попыталась сдержать ее Элеонора.

— Леон, — сдержанно, но уважительно, улыбнулся он, — позвольте уточнить, пока мы чуть отдалились от Митрофана. Это правда, что, когда вы шли по комнатам и залам, вы видели останки, похожие на человеческие?

Сестры переглянулись:

— То есть, это были не люди? Лин, я только в том большом зале видела покойницкие части. До этого были еще? — тихонько спросила Элеонора.

— Только в зале… — Каролина зажмурилась, как будто вновь переживая увиденное.

— Забудьте, барышни, — помедлив, ответил красавец, — больше не думайте про них.

— А… все-таки… что с нами теперь будет?

— Митрофан Ильич потребовал от нас позаботиться вас. И, должен вас расстроить, барышни. Пока ничего большего, чем работу горничными, мы вам предложить не сможем… Конечно, не на ферме, а в приличном доме. Правда, за границей. Мы почти не работаем на этом континенте. Но вот потом…

— П-простите, что перебиваю, месье, — все-таки смогла выдавить Каролина, — но… п-почему?

— Митрофан Ильич согласился оказать нам настолько неоценимую помощь, что с нашей стороны было бы крайне невежливо даже не предоставить место службы для спасенных им людей. У любовницы маркиза Бонабе Луи Виктурнье семь лет назад родилась двойня. Как смотрите на это предложение. Правда, ее шато расположено на юге Франции. Там несколько жарко. Как вы смотрите на такое предлож… Эй?

С трудом отлипнув от спонтанных объятий, приправленных писком, сестры как можно более почтительно, не сговариваясь, поклонились Леону.

Глава 30

Вечером. Тихий пригород Баден-Бадена.

Бывший великий князь Василий Иванович сидел на застекленной террасе санатория и лениво читал позавчерашнюю газету, с трудом разбирая немецкий.

Тренировка в чтении была полезна. Все ж-таки он задумал возвысить прошкин талант и в германо-говорящей богеме. А для этого нужно было выучить побольше современных оборотов, от которых старине Юнгу бы подурнело…

Этим Василий и занимался, едва отдавая себе отчет в том, что происходило вокруг. Атмосфера гостиницы-санатория способствовала подобному забытью. Днем он успел дважды перекинуться в шахматы с каким-то седоусым австрийцем. В таком же сонном темпе. Обе партии он предсказуемо проиграл. Немногословный собеседник оказался приятен в общении, но близкое знакомство с ним Василий Иванович заводить не собирался. Этот этап поездки уже и так полностью окупил себя встречей с господином Петером Блаумайзе и его прекрасной дочерью Люсией. Петер посвятил его в свои планы по открытию художественной галереи в Мюнхене и Василий, разумеется, обещал поддерживать знакомство и в будущем посодействовать выставкам. А Люсия? Отчего-то он не мог оторвать от нее глаз, хотя та была совершенно неприметной средней внешности, хоть и восхитительно умело управлялась с косметикой. Да и в живописи девушка разбиралась довольно хорошо, и еще успела продемонстрировать собственноручно написанный натюрморт и пленэрный этюд. От их вида Василия пробрало на смех (коий он, разумеется сдержал за каменным лицом). Работы были откровенно плохи, но одновременно по-своему талантливы. Как если бы она старательно пыталась наложить макияж на белый лист, чтобы он стал “красивее”. При этом про соответствие реальности она почти полностью забывала. Результат выглядел до нельзя смешным, но тогда же у Василия зародилась смелая идея:

Как говорили некоторые историки, мрамор греческих и римских статуй в древности был расписан под цвет человеческой кожи. Сблизиться с Люсией и подбить ее к росписи древних экспонатов — выставка чего-то подобного могла бы оказаться фурором. Правда, закупка античных статуй пока была за рамками имеющегося денежного довольствия. Но идея могла сработать.

После своего чудесного излечения Василий чувствовал, что его собственное мироощущение несколько изменилось. Незримая граница “это попросту невозможно” сдвинулась далеко-далеко. Особенно после того, как он самолично видел, как чопорно, почти по-монашески одетая графиня Василиса Сергеевна пила через трубочку свой “смузи” из высокого запотевшего стакана с крышкой, сидя в невообразимом кресле в кают-компании на корабле на Луне.

— Как же невообразимо капитану Мите повезло с мамой, — едва слышно проговорил он и снова уткнулся в газету, дабы подтянуть немецкий.

Хотя, если подумать, то, что Василиса Сергеевна согласилась на визит на корабль стоящий на приколе на Луне и на незнакомые вкусные напитки — было совсем уж малостью в сравнении с тем, что она сопроводила мужа и заботилась о совсем еще маленьких детях в военных поселениях, где, в отличие от Луны, ночами могли пробраться головорезы.

Василий снова уперся взглядом в газету.

Но чтение прервали смутно знакомые звуки голоса в отдалении. А именно, Мити.

Он прислушался.

— Die Aufregung, — подобрал Василий подходящее слово к разворачивающейся неподалеку “свистопляске” или “кипешу”. Кивнул себе, согласившись с выбором эпитета. Затем неспешно сложил газету и поднялся.

Быстрым шагом он дошел до места разворачивающегося скандала.

— Митя Ильич? — удивленно спросил он. Каким-то волшебным образом Митрофан умудрился добраться именно до той отдаленной застекленной террасы, где коротал вечер Василий. Там мальчишку и настигли местные служители гостиничного порядка.

Малолетний капитан представлял собой зрелище довольно жалкое — весь растрепанный, наспех перевязанный, в местами порванном выходном костюмчике английского кроя. Но что было еще более необычно — Митя был на грани совершенно детской истерики.

Его дальнейшие телодвижения пытались сдержать немолодой стюарт и охранник, старательно допытываясь, где находится его опекун и к кому именно из гостей он направляется.

— К этому господину! К нему мне нужно срочнейшим образом! — воскликнул Митя, заприметив бывшего великого князя.

— Как я погляжу, ты даже запамятовал фамилию гостя, который якобы тебя ждет. Мы решаем все встречи только через опекунов, покой наших гостей… — начал стюарт. Охранник явно не понимал французский, но важно кивал вслед за словами коллеги и заслонял проход.

Митя молитвенно посмотрел на Василия. Безмерно радовало то, что даже в нынешней ситуации паренек-капитан сохранил достаточно трезвости рассудка, чтобы не начать при всех называть его прежней фамилией или титулом:

— Господа, господа, — вмешался Василий, — это действительно мой хороший знакомый из достойнейшего рода. Позвольте я все улажу!

Подскочив ближе, он крепко, по взрослому, пожал Мите руку и только больше удостоверился в том, что дела у капитана — дрянь. Вблизи стало заметно больше синяков и царапин, и то, что “бинты” были сварганены из непойми чего. А сам малец вцепился в его ладонь с какой-то нечеловеческой хваткой, как утопающий.

— В чем дело, господин юный капитан? Готов помочь. Но сперва хочу спросить, как вы нашли меня? — спросил Василий по-русски.

— Нашел и нашел. Из-за меня… я почти убил ее… Арину, — вытянувшись в струнку, внезапно бесцветным голосом ответил он, — м-можно ли попросить вас поухаживать за ней дня три-четыре? Она… она должна прийти в себя. У меня есть несколько пачек денег и пара пудов золота, если желаете в оплату.

Глядя на то, что разговор не идет на повышенных тонах (хоть и на неизвестном языке), персонал подуспокоился. А вот Василий только разволновался. Врочем:

— Где сейчас дива?

— В точке приземления… В тихом месте неподалеку. Если б вы наняли неприметную двуколку с не болтливым извозчиком, да забрали бы Аринушку в тепло и под кров, я вам по гроб жизни обязан буду. И сиделку бы ей…

— Но всё же? Как получилось меня найти? Что стряслось? И вам-то самому не нужен лекарь? — спросил Василий.

Как-то уж больно “удачно” все совпало. Василий, пока отдыхал здесь, уже начал подыскивать различных не слишком разговорчивых возниц, чтобы преодолеть последнюю тысячу верст до места назначения. Да и с не болтливыми сиделками в этом подобии санатория всё было более чем хорошо.

Но об этом можно было подумать позже — растягивать мучения брата дивы Василий совершенно не желал.

Спустя полчаса он уже забрался в экипаж вместе с Митей. Направление движения малой указал жестом. Извозчику этого пока хватило.

— Кто, в конце концов, ранил Арину? Ответьте хоть на один мой вопрос, — потребовал Василий, как можно более степенно усаживаясь на лавке напротив.

— Давайте опять на “ты”... — проговорил Митя, — с таким-то остолопом…

Василий чуть дернулся, но, судя по всему, капитан называл остолопом себя.

— Хорошо. Но всё же? Расскажи в подробностях. Что произошло?

— Отправились мы к сигналу крушения… — нехотя начал Митя, — там нам в конфронтацию вышли автономные юниты… это нечто вроде рыцарей здоровенных. Ну я им огневым барражем броню-то размягчил, а Аринушка времени не теряла — взяла, да и нанизала их на дрын, кой я ей подарил. Он метра три длинной. Дрын хорошего составу… Кристаллическую решетку ему композитную я на славу справил — алмаз и иные карбоновые субстраты, как слюду при ударе раскрошит.

В любом другом случае Василий бы подумал, что его дурят несуществующими терминами и событиями. Но он уже повидал достаточно чудес, чтобы принять всё за чистую монету — стало быть, Митя поливал “рыцарей здоровенных” огнем, пока дива не проткнула их трехметровым мечом.

Что ж…

— С дивой? С дивой что? — нервно напомнил Василий.

— А ждал… ждал я у сигнала бедствия куда больше, чем следовало бы… — не слушая, ответил он, — потом, как Аринушка всех тех юнитов изломала, пробрался я на неприятельский фрегат. А там — жуть жуткая. Поверите ли? Медицинские боты даже капитана со старшим помощником от простейших ран спасти не смогли — заражен фрегат оказался так, что даже медицинские системы из строя вышли. Зараза страшная на том корабле бушует. И не со вчера бушует. Потому успела команда фрегата перед смертью меры принять. Зараженный корабельный кластер там от капитанского мостика и тяговой установки успели отрубить. Ну и…

То, что мелкий столкнулся с какой-то реальной бедой, было понятно. Но Василий не мог помочь даже советом, потому попытался вернуть разговор к более насущному:

— Что с дивой-то? С дивой? Не знаю, что за кластер и корабль такой, но с дивой что? Почему ты ко мне обратился, а не к своим чудесным аппаратам?

— Я неясно сказал? — беззлобно спросил Митя, — целый фрегат пал жертвой заразы. У тамошнего капитана виски седые были, и лицо… даже в мумифицированном виде серьезная, бывалая. Совсем не простаковская, а вполне такая… генеральская, хоть и монгольская. И то он не сдюжил. А я, дубина, по их фрегату со своим личным открытым терминалом шатался, как юнга, или, вообще, пассажир. Забыл основной выключить, когда запасной брал. Кто мне теперь даст гарантию, что Аринушку мой мелкий кораблик в чувства приведет, а не заразится и не угробит? Нет такой гарантии. Вот и выбрал я обратиться к вам, князь. Вы ж человек чести? И про уход за больными по своему опыту что-то знаете.

— Не то, чтоб знаю, — немного смутился Василий, — сам не ухаживал. Но здесь на водах есть специалисты. Сюда, знаешь ли, бывает, видных особ в летах привозят. Я чисто случайно успел навести справки, хоть и не планировал задерживаться на долго. Но всё же? Кто так сильно ранил диву?

— Кто?... — Митя глядел в сторону, — если б ее кто-то ранил, я б его на атомарные элементы разработал. Надорвалась Аринушка. Сама. Сильно. Потому и выходит, что это я ее ранил, заставив надорваться в Проспекторе этом дурацком.

Примерная картина случившегося сложилась в голове Василия — дива вступила в неравный бой, победила, но надорвалась. И вот малец решил, вместо того, чтобы отправить сестрицу домой к любящей матушке, спрятать надорвавшуюся сестрицу на курорте, дабы не объясняться с матушкой. Или…

— А не лучше ли… хотя, нет. Как ты нашел меня?

— Как-как? Я ж вам гражданское оружие оставил, окромя прочего. Оно на то и гражданское, что для темных делишек не предназначено — в эфир всегда ясно и четко свое положение и обстановку докладывает.

— Насколько мне известно из физических штудий, теория эфира еще в прошлом веке была признана ошибочной, — аккуратно высказался Василий.

— Ну и пусть признана, — пожал плечом Митя, — любые гражданские трансиверы на раз пеленгуются с точностью до трех метров. Даж вот.

Он ткнул пальцем в большую светящуюся стеклянную доску:

— У капитана сей раритет позаимствовал. Неудобный — жуть. Даже терминалом эту штуковину язык назвать не поворачивается. Но и такая допотопная ерундовина гражданские трансиверы регистрировать и отслеживать может.

Василий недоуменно хмыкнул.

Митя жил в каком-то своем мире, где стеклянный, ярко светящийся поднос искуснейшей работы, являлся неким атавизмом давно ушедшей эпохи. Сути написанных на нем чисел и графиков понять было невозможно. Как и того, как именно малому удалось найти расположение подаренного “гражданского” пистолета.

— Кстати, вы не могли бы как-нибудь отвадить этого возницу, когда мы до Аринушки доберемся? — попросил Митя, — негоже ему смотреть на ее внешний доспех. Я сам ее подвезу.

— Хорошо. Я попрошу его спешиться с повозки и подождать, — кивнул Василий, — но в чем причина?

— Только между нами, великий князь, — шепнул он, придвигаясь ближе. Малой запнулся, — впрочем, неважно. Она вас за друга считает, потому вам угрозы нету. Да… Просто не хочу лишний раз ее внешний скафандр, Проспектора этого, перед простым людом светить. Вы-то уже во всяких видах Аринушку видели, не испугаетесь.

От таких заверений юного капитана легче не стало. Напротив. До сей поры Василий считал диву просто неким молодым дарованием. Но, раз ее, кажется, опасался даже родной брат:

— Что мне лучше сказать вознице? — спокойно спросил Васлий, сдерживая все эмоци.

— Не знаю. Скажите правду. Главное, чтоб не подглядывал.

— Ясно. Мить, всё будет хорошо, — как можно более веско сказал Василий.

Некоторое время Василий сидел молча, пристально оглядывая капитана, а тот разглядывал его. Все-таки его визит был крайне внезапным, как и отъезд. Спешка всегда на руку всяким мошенникам. Вдруг некто задумал похищение и воспользовался Митей, чтобы без сопротивления вывезти его в глушь? Не Вереничины же произвели всю эту машинерию — за этим стояли и какие-то иные люди. Тот же бесследно пропавший Никита Терентьевич. Поначалу он производил очень хорошее впечатление. Манеры имел странные, но в невоспитанности и заносчивости его обвинить было нельзя. К тому же это он открыл певческий талант дивы и искренно по-отечески радовался овациям в ее адрес.

И что же все-таки приключилось с Митей? Кто напал на него? И не задумал ли он чего-то отличного от того, о чем заявлял?

Чтобы немного развеять ситуацию, Василий сказал:

— Со мной что-то не так? Ты все смотришь и смотришь.

— Да так… Кстати, мы уже очень близко к месту. А смотрю — всё хотел вас спросить: это не щекотно шее, когда борода длинно растет? Я хочу себе как у корсара отпустить, как вырасту, — совершенно серьезно задал вопрос Митя.

Василий на несколько секунд прикрыл глаза.

Да, борода и усы у него отросли знатно. Но не кустистлись, были гладкими.

Он снова забыл, что общается с простым мальчонкой. Вернее, не простым, а братом самой дивы…

— Эй! — крикнул он извозчику и кратко обрисовал ближайшие требования, выдал залог. Тот без промедления спешился с облучка экипажа и, для верности, не только отвернулся, но и прикрыл руками глаза.

Даже странно было видеть такое — взрослый вольный мужик взял, да и сел поваленное дерево у дороги, зажмурившись по первому требованию иностранного постояльца местной гостиницы. Любой ямщик с Родины бы запросил что-то еще в залог или хотя бы повздыхал бы.

Митя споро перелез на оставленное ямщиком место и шлепнул поводьями.

Конь проковылял еще примерно полверсты и остановился, похрапывая и оглядываясь.

— Лучше… Тоже закройте глаза, — попросил Митя.

Василий послушался. Капитан не приказывал, а просто просил. Вероятнее всего, чтобы поберечь ему рассудок, либо чтобы не поставить его в неловкое положение. Василию самому не хотелось видеть пугающих следов на диве. Или таращиться на нее, когда она пребывала в неприглядном виде.

Раздался хруст веток. Что-то огромное заслонило закатное солнце, а затем экипаж чуть наклонился. Потом гигантская тень исчезла.

Василий открыл глаза.

— Всё. Вот она. Забирайте, пожалуйста, и сберегите, пожалуйста, — сказал Митя, указывая на закутанную в плащ-накидку фигуру на скамье, — а мне пора.

Василий приблизился и аккуратно приоткрыл полу плаща дивы, покоящейся на лавке напротив.

— А… что это за коробки на ней нанизаны? — спросил он, оглядываясь в поисках Мити.

— Считайте, что это медицинские… считайте, что это нечто вроде медицинских пиявок, токма полезных. Не смейте переодевать ее в гражданское платье, пока эти “пиявки” живы и движутся. Хорошо? — донесся его голос откуда-то сверху из-за деревьев.

Василий выразил согласие и скомканно попрощался.

Он не мог оторваться от созерцания того, как нынче выглядела дива. Всегда ли она была такой? Лицо ее было мертвенно бледным и лишенным чувств — барышня выглядела до нельзя слабой и ранимой. Но в ней переменилось и что-то еще.

Копошащиеся под плащом короба “пиявок” пугали.

На груди железного костюма виднелись частично счищенные следы крови.

Ему захотелось как можно скорее содрать с нее эти жесткие облегающие латы, в которые она была запечатана, и обернуть ее во что-нибудь мягкое и пуховое.

Но нужно было держать себя в руках. Раз это нечто медицинское, то пусть остается. Василий сдвинул ее бессознательное тело в более удобную позу и взабрался на место возницы. Затем развернул экипаж и подогнал назад, где все еще ждал извозчик, и крикнул его возвращаться в гостиницу.

— Господин, а где же тот… раненый парень?

— Ушел. Он поручил мне заботиться… — кивнул Василий в сторону Арины.

— Но ведь ночь скоро… А он же еще сосунок совсем… в лесу-то… дождь того и гляди, — топтался на месте извозчик, изредка косясь на небо.

Василий тоже посмотрел наверх и обмер. Высоко за тяжелыми облаками был чуть-чуть заметен фрагмент борта гигантского небесного корабля. Остальной силуэт темнел за низкой облачной пеленой.

— И тучи какие-то дюже темные, каких никогда не видал… точно ливень начнется… — продолжил извозчик.

Ну да… наверное, так же глядели на горизонт всякие ацтеки, когда впервые увидели там европейские каравеллы. Как и этот извозчик, они даже не понимали на что смотрят.

Не удивительно, что небесная цитадель, которой управлял Митя, Арине казалась “лоханочкой”. В сравнении с этой громадиной даже египетские пирамиды показались бы обычными буйками.

Кажется, Митя уверял, что этот невероятный корабль был “заражен”. И, наверняка, его срочные дела касались в том числе “излечения” того судна.

А ведь Василий имел наглость подумать, что юный капитан почти что закатил детскую истерику и что просто боится показываться дома. Да кто бы не верещал, если б пытался спасти родную душу, когда сам ранен и такая неописуемая сумма обязанностей парит над ним в небесах.

Но ничего. Василий успел познакомиться с постояльцами и навести справки. Он был уверен, что через них удастся найти хорошую сиделку и обеспечить достойный уход за дивой.

— Едем назад, — скомандовал Василий, — ему помочь я не смогу иначе, кроме как позаботившись о его сестре.

— О… а она с ним и вправду похожа, — кивнул извозчик, приглядевшись к лицу Арины, — ой, прощения прошу. Мне ж только радостно, мил господин, что о своей кровинушке тот малец переживал, а вы помочь решили. Никому не расскажу!

Экипаж тронулся.

— Скажи, как… — начал Василий, — впрочем, нет…

О том, как именно начать выхаживать надорвавшуюся диву, у него уже появились различные соображения. В особенности если оставленные короба “пиявок” помогут. Несколько дней полного покоя для совсем юной девушки были бы, наверняка, в тягость. Судя по чудовищному французскому произношению и кривому вокабуляру обоих детей графини, языки они знали плохо, потому предложить ей коротать время с книгой не вышло бы — здесь не Берлин и не Париж — купить роман на русском крайне сложно. Оставалось только занять диву рукоделием или музицированием. Судя по тому, как довольно посредственно Арина играла на фортепьяно — весь ее грандиозный музыкальный талант ушел в голос, предлагать ноты не стоило. Но тут уж и сам Василий не мог похвастаться многим. Хоть в его номере и имелся рояль, но талантливого аккомпаниатора из него бы не вышло. Разве что денек побаловаться. Оставалось только рукоделие.

Но какое рукоделие более всего по нраву диве?

Точно!

— Будь добр, сделай крюк до Зюйдштрассе, а потом к центральной плаце, — попросил Василий, опуская шторки на окнах.

— Так вы ж разве не в санаторий вернуться желали, мил господин?

— Вернемся. Но сперва прикупить кое-что надо, чтоб потом не отлучаться.

Спустя полчаса он вошел в лавку старьевщика-антиквара.

Он оглядел витрину и указал на две почти ржавые вещицы:

— Вот эти кинжалы, будьте добры.

— Это не кинжалы, сударь, — недовольно отозвался старик-продавец, — это средневековый итальянский стилет Милано. А это Мизерикордия. Это оружие для больших ценителей истории. Зачем они вам? Только еще больше заржавеют, да запаршивлят. Лучше возьмите вот это… куадрелло в прекрасном состоянии, хоть и чуточку дороже.

— Это для моего дорогого друга. Занять руки, пока восстанавливает здоровье после крепкой битвы. После вашей лавки я планировал зайти при каретном дворе за центральной площадью за инструментом для ухода.

— Вот оно как… — задумчиво покивал старик, — и чем обычно ваш друг предпочитает чинить оружие?

Василий вкратце описал то, как Арина правила, точила и полировала рапиру.

— Вот оно как, — с некоторой даже гордостью снова покивал старьевщик, — тогда и думать забудьте наведываться в кузню. Если не желаете, чтобы ваш друг вас возненавидел. Я продам вам нужный инструмент для ухода. У меня самого руки уже не те, а подмастерьям работу такую поручать негоже. Только загубят раритет.

Поблагодарив старика, он взял покупки, вышел из лавки и взабрался назад в экипаж:

— Прямиком назад в гостиницу, — потребовал Василий.

Разговор со старьевщиком вселил больше уверенности. Одно дело — его личное предвзятое отношение к Арине, а другое дело — независимое мнение антиквара, который так уважительно кивал на рассказ об уходе за старинным оружием. Стало быть, дива не чудила.

Спустя минут двадцать они въехали на территорию санатория (не с парадного входа).

Тут же подскочил давешний распорядитель, которого Василий просил обустроить еще два номера для своих новых гостей и прочее.

— Герр Игор, герр Игор! — помахав платком, подбежал он, — как и было вами велено, я нашел и доставил в номер сиделку, согласно вашим требованиям. Крайне почтенная особа. До февраля сего года прислуживала ныне покойной остзейской графине. Теперь имеет при себе ученицу, потому может обеспечить уход круглый день и ночь. Договор подготовлен. Извольте ознакомиться, герр Игор. … позвольте, я вижу с вами даму. А где второй постоялец?

— Временно отбыл по делам, — сказал Василий, — отнесите документ ко мне. Нет, постойте. Сперва помогите мне сопроводить сударыню.

Василий было думал подхватить Арину на руки, но та смерила его слегка затуманенным взглядом и медленно поднялась на ноги:

— Спасибо. Я сама дойду… наверное… — ответила она.

С трудом передвигая ноги, крепко опираясь на его плечо, Арина медленно двинулась вперед. От тяжести ее худого, но закованного в “скафандр” и обвешенного здоровенного “пиявками”, тела Василий почему-то ощущал немного неуместное ликование — дива, несколько неприлично навалившись на него, выказывала тем самым большое доверие. Доверие, которое стоило очень дорого. Ведь она даже не поздоровалась, не спросила где она, но, увидев его лицо, просто согласилась идти.

А ведь он, к слову, так и не сподобился напрямую поблагодарить ее спасение собственной жизни. Чем дальше, тем глупее было бы с его стороны сказануть нечто вроде “кстати, спасибо, что от смертельного недуга спасли, что-то раньше забывал поблагодарить”. Поэтому то, как она опиралась на него, было несказанно приятно — в таком жесте слова были излишни.

— Вот, пожалуйте, комнаты, — указал распорядитель, — а это….

— Фуксия Ламберг, — представилась скромно одетая пожилая женщина, всем своим видом походившая на какую-нибудь плакальщицу из прошлого века, — буду заботиться о вашей гостье. А это моя учиница, Амалия. Амалия, быстро.

В тени Фуксии имелась маленькая круглолицая в меру пухленькая девица возрастом чуть старше Арины. Она просеменила вперед и живо подставилась под второе плечо дивы.

— Оставляю вас… — кивнул Василий, — и вот…

Он протянул Арине ярко окрашенный пистолет:

— Вы узнаёте эту вещь? Пусть пока побудет у вас… и… — он передал Фуксии сверток с вещами от старьевщика, — а это передайте диве, если ее замучает скука. Это нечто вроде рукоделия.

Затем он приблизился к ее уху и сказал совсем тихо:

— Помогите госпоже Арине во всем, в чем потребуется. Но не смейте пока снимать с нее… доспех. Таково было распоряжение ее родного брата. Это распоряжение никак нельзя нарушать.

* * *

Комнаты Арины.

Фрау Ламберг тихонько подозвала к себе подопечную.

— Как видишь, молоденькие дамочки могут быть куда проблемнее старух. Как видишь, по запаху не похоже, чтобы она была пьяна. А это значит что?

— й…. Я не думаю, что это опий. От нее пахнет кровью. Мне тот ее знакомый господин напоследок шепнул, что она участвовала битве и надорвалась?

— Ты больше слушай этих мужчин. “Надорвалась в битве”. У молодых мальчиков иногда от любовной горячки и не такие приступы бреда случаются, — весомо, но тихо-тихо сказала фрау Ламберг, — от того-то среди них поэтов и самоубийц много больше, чем среди самых начитанных дам самой тонкой натуры. Наш первый долг — привести подопечную в чувства и продлить жизнь, а не потакать бредням.

— Слушаюсь… промывание желудка осуществить, стало быть? — заискивающе спросила Амалия.

— С этим погоди. Сперва узнаем, чего наша пьяная подопечная сама желает и вправду ли больна чем. Игор смотрел на нее, будто бы готов поверить любому ее слову. И вся эта скрытность… Нельзя исключать, что эта дама обвела его вокруг пальца. Смотри внимательно, Амалия, — закончила краткие наставления фрау Ламберг и решительно вошла в гостинную, где на топчане возлежала пациентка:

— Еще раз представлюсь. Фрау Фуксия. Считайте меня своим личным врачом и сестрой милосердия на время вашего пребывания здесь. Чего бы вы желали? — спросила она на французском.

Необычная иностранка вяло качнула головой и приподняла капюшон. Взгляд и голос были усталыми, но совершенно трезвыми:

— Вычистите мой ск… вернее, доспех. Но… прошу… не снимайте его пока.

Она сдвинула вбок полу плаща, открыв блестящий запачканный костюм, плотно облегавший ее худое дело. На нем шевелилось несколько то ли сумок, то ли шкатулок. Будто живые.

Фрау Ламберг тихо отправила ученицу за теплой водой, тряпками и щеткой, а сама принялась закрывать окно.

— Вы не могли бы оставить его хоть чуточку открытым? — спросила пациентка, — прежний постоялец, по всей видимости, курил здесь что-то крайне неприятное.

— Как скажете.

Фрау оставила небольшую щелочку, не закрыв окно до конца. Пока впечатление о себе пациентка производила, в целом, положительное — не кичливая, не стонала и не заламывала руки, не требовала несуществующих целительных микстур. Но, с другой стороны, природа ее недуга становилась все менее ясна.

Взяв лампу, она подошла ближе, чтобы поправить подушку, и оторопела от внезапно замеченной детали — волосы внизу затылка Арины, свалялись в кровавый колтун.

Фрау поднесла лампу ближе.

— Не трогайте, завтра в ванной сама отпарю, — отстранилась пациентка, заметив поползновение, — мне в детстве один поручик говорил, что свою плешь в полголовы заработал именно потому что не обождал достаточно времени. Не смотрите туда, пожалуйста. Я сугубо по своей глупости осколок получила. … Это вовсе не беда. Уже залечено.

Свет лампы высветил больше деталей.

Кровь.

И темная грязь спереди на доспехе тоже, кажется, пахла кровью.

— М… мне все же надо проверить, госпожа, — вежливо попросила фрау Ламберг.

— Только чуть-чуть и не дергайте волосы, — подумав, с недовольством согласилась пациентка, — и никому-никому не рассказывайте. Мне очень стыдно за такую глупость. Взяла и шлем стряхнула посреди схватки…

Фрау аккуратно нащупала место, где было больше всего запекшейся крови. Если кто-то, к примеру, ударил пациентку молотком, то это объяснило бы сразу многое. Но и потребовало бы немедленно отправить в город за полицейскими чинами.

Надавив на предполагаемое место раны, фрау тщательно всмотрелась в лицо девицы. Но не заметила ни намека на боль, как и не почувствовала ни неровностей в черепе, ни припухлостей, ни разрывов кожи.

Заметно было лишь то, что девица до крайности напряжена, но очень необычным образом — как будто едва дергающаяся механическая кукла со сточенными шестернями, пружина завода внутри которой все еще взведена до предела.

Обычно в практике фрау Ламберг было наоборот — пожилые подопечные, которые еще повторяли или силились повторять привычные действия, день за днем теряли всякий внутренний “завод”. Молодые же либо ржавели от неизлечимых болезней, либо становились просто человеческими тенями, сломавшись от пагубных пристрастий. Здесь же дело было иное.

— Может, пока вам подать горячего пунша с безе? Здесь готовят прекрасный пунш, — спросила фрау Ламберг.

Выпивка никогда не шла на пользу пациентам, но сейчас фрау решилась поступиться принципами — если разморить подопечную, та бы могла выболтать правду о приключившемся с ней. Вранье о чудесным образом исцелившейся ране, залившей кровью столько волос, нежелание снимать странный облегающий доспех, под которым вполне могли иметься какие-то срамные гнойники — все эти моменты свидетельствовали о том, что девица не станет отвечать на прямые вопросы, ежели ее не расслабить.

— Не откажусь от слабого чаю. Благодарю, — спокойно ответила та.

Тут, постучавшись, на пороге появилась Амалия с тазиком, чайником и прочей утварью.

— Тут это… — беспомощно сказала она, кивнув в сторону какого-то мальчишки. Фрау Ламберг узнала его — служка Игоря с совершенно деревенской рожей и вечно грязными руками.

Выглядел он зажато и безобидно, потому протестовать против его посещения она не стала. Мало ли — хозяин попросил что-то передать.

Но вновь случилось то, чего фрау никак не ожидала. Ламберг сносно разбирала на слух польский и ливонский, потому прекрасно расслышала, что малой кинулся к Арине с совершенно непочтительными словами — без всяких полагающихся политессов, уважительных выражений и обращений. Но при этом, не щадя себя, с размаху бухнулся на колени перед ее кушеткой и склонился, как будто для благословения.

Пациентка вежливо поприветствовала его и миролюбиво потрепала голову, что-то отвечая. С полминуты они общались на своем языке, а затем служка опрометью бросился из комнаты.

— Приступай. Почисть… доспех нашей подопечной, но смотри, не промочи ей исподнее, — тихонько распорядилась фрау, — ночь, думаю, будет холодной и дождливой.

Спрашивать пациентку о том, о чем именно она беседовала только что, было нельзя, хоть и очень хотелось. Ценник на услуги фрау Фуксии оставался таким высоким именно из-за того, что выбалтываемые больными и маразматиками тайны оставались тайными. Потому ведь беглый русский дворянин, назвавшийся Игорем, выплатил сумму с задатком на неделю… Правда, передавали, что вместе с барышней прибудет и ее брат, какового не оказалось по их прибытию.

Любопытство все же подстегнуло фрау Ламберг к еще одному действию:

— Херр Игор передал для вас сверток, фройляйн Арина, — передала она посылку, — не желаете ли взглянуть?

Та поблагодарила и охотно развернула ткань. Затем слегка удивилась, а потом ее губы скривила болезненная улыбка.

Фрау Ламберг тоже удивилась. В посылке оказались какие-то очень старые боевые ножи и какая-то ремесленная ерунда. Подарить такое юной девушке? О чем этот Игорь только думал?!

— Наверняка он… не думал оскорбить вас… — начала фрау.

Пациентка только хмыкнула, сильнее скривив лицо, как от болезненного укола:

— Я прочла достаточно романов, чтобы знать, что перед важными событиями достойные мужчины дарят дамам вещи с намеком, — важно заявила Арина.

— С намеком?

— Это, кажется, мизерикордия. Этот образчик — настолько мужской, что я даже не знаю, как за него правильнее взяться. А второй… Не знаю названия. И так сильно отличается от даги, — Арина на долю секунды провела взглядом по фрау Ламберг, от чего внезапно болезненно зачесалась шея, живот и некоторые другие уязвимые участки тела, — не уверена, как лучше всего им бить, но до чего же превосходно сидит в руке… Передайте господину мою искреннюю благодарность.

— Передам, фройляйн. Но в чем… вы считаете… был намек? — с трудом спросила фрау.

— Это — как я, — перехватив старинный, чуть ржавый, страшноватый клинок двумя пальцами, заявила пациентка, — малюсенький и тоненький, по сравнению с хорошей рапирой и крепкой дагой. Потрепанный и не заточенный. Пользоваться им я не умею. Полезу в серьезную драку — сломаю сразу.

Пока фрау переваривала сказанное, в дверь без стука ввалился давешний служка с яркой масляной лампой с отражателем, большим плоским ящиком (вроде бы этюдником для пленеров) и прочим художественным скарбом.

Они вновь чуточку поприпирались с Ариной на своем языке, пока служка раскладывал свои принадлежности. Но парень, кажется, победил в полемике.

* * *

Ранним утром.

Арина проснулась в довольно приподнятом настроении. Удалось даже с первого раза встать с кушетки без чьей-либо помощи.

Не очень приятно было подозрительное отношение к ней выделенных вчера горничных, но сейчас их не было.

Зато был портативный мольберт и уснувший за ним Проша. Вчера он выцыганил у нее разрешение написать ее портрет в красках. Он божился, что никому не покажет его, если выйдет худо. Дескать, линии лиц и изгибы фигур у него рисовать само собой выходит, а краски по памяти смешать в нужные оттенки без натуры никак не получается.

Арина обогнула этюдник и взглянула на холст.

Насупилась.

Там не была изображена ее изможденная сонная храпящая рожа. Но и своего лица она не признала. Себя в зеркало она видела бесчисленное множество раз, поэтому знала — такой она точно не была — на холсте была изображена какая-то бледная раненая воительница в сверкающих латах, отдаленно напоминавшая ее, металл начищала невзрачная подобострастная девица, отдаленно напоминавшая Амалию. В жизни та младшая горничная имела вид нарочито опрятный и довольно респектабельный, хоть и выглядела вечно чуточку сконфуженной. А тут — прямо-таки святая монахиня.

Но, помимо этого, старый потертый стилет, в руках с которым уснула Арина, на холсте преобразился в какой-то сказочный волшебный меч.

Арина поглядела на все еще сжимаемую ею рукоять. Нет, оружие, и впрямь, было крайне изысканным, удобным и надежным, невзирая на старость и износ. Но раскрыть весь его потенциал она не могла при всем желании. С бóльшим успехом она могла оперировать обычным кухонным ножом.

— За кого он меня вообще держит? — спросила она, глядя на Прошу.

Она огляделась.

— Ладно…

Достав нужные принадлежности из кулечка, который передал вчера бывший великий князь, она начала облагораживать подаренный клинок.

Как и положено столь знатному и внимательному человеку, Василий передал с подаренными клинками средства для восстановления и ухода, а не какие-то грубые кузнечные приспособы.

Это радовало. Окажись в числе подарков простой точильный камень и какие-нибудь напильники, это могло бы означать, что он относится к ней, как к глупой чернорабочей. Но он приложил к раритетным старинным клинкам ювелирные средства ухода.

— Фройляйн Арина… а я вас только что будить собиралась, — сказала сиделка, выйдя из ванной, — пожалуйте помыться?

— Благодарю.

Молоденькая горничная, едва ли года на два старше самой Арины подошла ближе.

— Скажите, я разве так выгляжу? — тихо спросила Арина, указывая на картину.

Амалия почему-то густо зарделась, взглянув на этюдник.

— Я так плохо говорю по-французски? — переспросила Арина, не дождавшись ответа.

— Э… это мой первый портрет, госпожа. Я в нем тоже странновато написана, не согласитесь ли? Будто бы святая дуэнья или ваш ангел хранитель?

Арина снова смерила взглядом холст. Да, молодая сиделка и вправду была запечетлена не такой, каковой была в реальности. Губы и щеки менее пухлые. Глаза не такие любопытные. Хотя, возможно, напиши Проша ее такой, какой она выглядела в те моменты, когда оттирала от “доспех”, то Амалия выглядела бы какой-то прохиндейкой, поглощенной секретами необычной подопечной и жаждущей разжиться слухами.

— Проша молодец. И красками почти мастерски научился рисовать… — вместо ответа сказала Арина, — я рада. Пойду приму утреннюю ванну. Спасибо, за заботу.

Постояв еще немного возле этюдника, обдумывая странную картину и усталую, но довольную рожу спящего Проши, Арина пошла в ванную комнату.

Изображенный маслом портрет был все же странным — с одной стороны, вроде бы и запечатлел ее лицо. Но самые обычные зеркала и фиды с камер наблюдения транслировали мягко говоря более приземленный образ. Почему Проша пошел в своем ремесле живописца против правды?

Арина подняла правую ногу, постаравшись взять вертикальный шпагат, и откинула корпус назад, но получилось едва-едва.

Она принялась снимать скафандр (потом изрешеченное медицинскими ботами исподнее). А затем просто плюхнулась в купель, набранную заботливой сиделкой.

Вода в этой гостинице попахивала, но не гнилью или испражнениями, а какими-то горными минералами, потому была довольно приятна. Да и саму глазурованную чугунную купель выскоблили так, что ни одного развода или пятнышка заметно не было.

— В… вы такая ровная… — вдруг раздался голос младшей сиделки, от которого Арина вздрогнула.

— Что это значит?

— Н-ничего не значит, госпожа. Я думала, что раз вы такая худая, то под этим странным одеянием вся в мозолях, а то и струпьях, будете… По глупости думала… — опустив глаза в пол, продолжила сиделка, — простите.

— Ерунда. Можешь уходить. Я сама помоюсь. Или чего-то еще хочешь спросить?

— А… правда ли, что вы сражались?

— Сражалась, — неохотно ответила Арина.

— И людей ранили? — кротко спросила Амалия.

— Людей? — подумав, ответила Арина, — давеча я взялась помочь отцу одного семейства. Как его? Доминику… Ольсу… Ольсену вывезти своих домочадцев из мест катастрофы. Но на тракте, на пути беженцев, бежавших в чем одеты, со всем, что собрали, оказались негодяи, которые резали глотки всем несчастным беглецам, кто отказывался отдать свои сбережения. Вот их я… убрала. Но люди ли это?

На некоторое время возникла тишина.

— Вам, наверное, было страшно, госпожа? — спросила Амалия, начав аккуратно распутовать запекшийся колтун на затылке подопечной, забравшейся в купель.

— Мне было мерзко. Я даже крыс никогда в жизни не убивала, только веником гоняла… И попрошайкам с самыми воровскими мордами на паперти копеечку никогда не жалела. И сейчас не пожалею. Но всех тех мерзавцев на тракте… я… не буду лгать, перебила под чистую. И от чего-то стократ легче душе моей стало. Плоха душа моя, стало быть. Хоть и… не вкусно их кровь пахла. Не спрашивай меня больше, хорошо?

— Как прикажете, фройляйн Арина.

Минут пятнадцать-двадцать мытье происходило молча.

Затем, обтершись полотенцем, Арина вновь надела исподнее и скафандр. А на голову повязала парочку платков, чтоб с мокрых волос не натекло повсюду.

— А… фройляйн Арина, я могу вам и кудри взвить не хуже, чем у придворных дам, — внезапно заявила Амалия, надевшая новый передник взамен забрызганного. В правой руке у нее появились (пока еще не нагретые) жутковатые щипцы для завивки.

— Да куда мне…

— Что вы! Что вы! Я на той неделе прическу моей кузине делала, так не поверите! Сын начальника гарнизона с самим Огюстом подрались за ее руку на будущем майском балу! Я и из ваших волос смогу что-то красивое соорудить! Ой… — сиделка почему-то вдруг потупилась.

Арина спокойно оглядела ее, поправила “доспех”, платки, и снова набросила поверх всего этого плащ-накидку. Возможно, стоило бы заняться сооружением красивой прически. Но не сейчас. Пока следовало отдать всю себя отдыху. Для посещения балов пока было слишком мало сил.

Даже простое принятие ванны, которую наполнили для нее, несколько вымотало.

Выйдя в гостинную комнату, Арина начала дыхательные упражнения, чтобы не заполучить простуду. Подобной напасти раньше с ней не случалось, но Никита показал ей то, как в случае слабости тела или ранений помогать восстановиться внутреннему балансу. Ощущения от выверенного дыхания были неплохи. Но…

Куда успел деться Проша и его переносной мольберт?

Арина несколько удивилась. Впрочем, великий князь был не из самодуров — вряд ли он внезапно изгнал своего Прошу. Наверняка у прошиного бегства была причина, которую можно было бы узнать позже.

И тут внезапно раздался громкий стук в дверь.

Арина удивилась столь требовательному и даже несколько грозному стуку. Она успела заметить, что в этой гостинице имелись вполне себе благозвучные звонки-колокольчики. К тому же, в дверь бил точно не какой-то крепкий мужчина.

Ответ на большинство вопросов пришел быстро. Никого не спросясь, дверь в номер, а потом в гостиную открыла молоденькая импозантная дама и тут же захлопнула ее за собой.

Смерив Арину взглядом и не удостоив Амалию вниманием, она разразилась тирадой на немецком.

Хоть ответы на большинство вопросов пришли — в дверь стучалась дама явно не простого происхождения, которой не пристало дергать за нежно звенящий звонок, как какой-нибудь посыльной, раз ее не встретили по очень важному делу, как полагается. (То, что ее дело до крайности важное, сквозило из всей ее позы и манер. Как и то что она недовольна положением вещей.)

Встреча слегка поразила Арину:

Во-первых, незнакомка была до странности внешне похожа на саму Арину — разве что была более пухла, с куда более женственными формами. Ее красиво подкрашенные губы были полнее и чувственнее, хоть и вмеру. Брови и, тронутые тушью, ресницы были пышнее, но не вульгарны. И незнакомка хлопала глазками крайне невинно и оскорбленно. К слову, подобный жест Арина едва ли смогла бы провернуть.

— Не знаю, кто эта госпожа, но она справшивает кто вы? — тихонько подсобила Амалия по-французски и удачно взяла Арину под локоть, видимо, заметив, что долго стоять после ванной было тяжеловато.

Кажется, младшая сиделка слегка отредактировала тираду вторженки — в немецком варианте явно имелись крепкие слова. Но даже так — будто перст судьбы тыкал Арину в очевидное. Арина только что отказалась от завития волос, а незнакомка заявилась в достаточно ранний час уже будучи завитой — прекрасно уложенные золотые кудри обрамляли ее аккуратно напудренное лицо. Не излишне напудренное. И кудри — такого лоска и блеска собственные волосы Арины вряд ли бы когда-то достигли бы.

Перед Ариной появилась живая издевка — девушка, с удивительно похожим простоватым лицом, но красивая во всем остальном. К тому же, следящая за собой так, что, наверняка встала затемно, чтобы соорудить такую красивую прическу из своих чудных волос и все прочее.

— Она повторила вопрос “кто вы?” — подсказала Амалия.

— Арина Ильинична Вереничина.

Незнакомка разразилась новой отповедью. И вновь поразила Арину — эта, так внешне похожая на нее, девушка пришла браниться, все свои эмоциональные тирады произносила громко, но без визга и перехода на крик. Даже без перевода от ее интонаций было неприятно и стыдно за то, что якобы совершила Арина.

— Игор Расес… Ратисла…. — начала Амалия.

— Игорь Ростиславович Сумской, — холодно поправила незнакомка, внятно проговорив псевдоним бывшего великого князя.

Вновь — незнакомка прекрасно выучила и произнесла новое имя Василия Ивановича Вяземского, пусть и с немецким акцентом. Внутри Арины боролись два чувства: первое — неприятие внезапно объявившейся девицы, второе — восхищение перед своей почти точной копией, но не только более красивой, но и способной к языкам.

— Он… — продолжила Амалия, — по словам этой барышни, он утверждал, что не имеет возлюбленной и хотел бы… В Мюнике… Пинакотек…. Я не разобрала, мне сложно перевести вам на французский…

Незнакомка продолжила свою тираду.

Судя по всему, она явно понимала французский перевод Амалии, но продолжала на немецком. Возможно даже, могла сказать и пару слов на русском, судя по тому, как четко произнесла новые имя-фамилию великого князя.

— Она говорит, что вы… простите… русская продажная девка, увязавшаяся…

Арина вовремя остновила свою руку. Разбалансированный и надорванный организм мог запросто разломать себе пальцы от пощечины по наглому лицу. Поэтому, после остановки руки, она аккуратно впилась пальцами в горло незнакомки.

— “Игорь” — мой друг, — четко проговорила Арина, — не смей даже думать, что мой драгоценный друг купил бы номер рядом со своим для продажной девки. Ты, дрянь, еще жива только потому, что я верю, что мой драгоценный друг не заведет знакомств с недостойными барышнями. Переведи, Амалия, — зыркнула она вбок.

— Ме-ме… Я разбираю ваш французский, — выдавила из себя незнакомка, которая мгновенно изменилась в лице, — ме… меня Люсией можете звать… П-простите, я просто думала, что у меня есть шанс сблизиться с таким достойным… Но раз он ваш…

Она едва едва выговаривала слова, но ненавидящий взгляд оставался таким, будто Люсия все еще готова кинуться и лично расцарапать лицо. Правда, страх полностью парализовал ей тело.

— Почему он мой? — несколько удивилась Арина, — да, признаю, я смею надеяться на дружбу с ним. “Игорь” был столь великодушен, что предоставил мне комнаты здесь, чтобы я отдохнула и излечилась. Но на большее я не претендую. Как и на меньшее. Ведь считаю его своим достойным другом.

Что думала эта дама было решительно непонятно. Почти по всем фронтам Арина ей проигрывала. Начать с того, какую красивую и сложную прическу успели соорудить гостье в такую рань. Как изящно и с каким тонким вкусом были подобраны серьги, кольца и шпильки, насколько более пухлыми и нежными выглядели ее подрагивающие от страха плечи. Хорошо еще собственные плечи Арины были спрятаны под внутренним скафандром и накидкой, а вообще был бы стыд. Возможно, Люсия просто возмутилась, что подобная замухрышка решилась претендовать на внимание бывшего великого князя? Такое было понятно. Потому Арина и добавила прямым текстом, что “не претендует”.

Арина отпустила руку.

Но одних этих слов, кажется, оказалось мало. Люсия будто поперхнулась и отвела взгляд, чтобы поправить рукав.

Значит она не считала, что на инкогнито-князя Арина вообще смела польститься и, к тому же, озвучивать это? Или?

— Я требую знать. Так вы на него не претендуете? — вдруг зардевшись до кончиков ушей спросила Люсия.

— Я надеюсь на него, как на верного друга. Поверьте, это не мало, — жестко ответила Арина, чтобы не осталось недомолвок, — это может стоить мне или ему жизни. Но красть… Даже если я бы не была дворянкой, он не из тех, кого можно украсть. И я не из тех кто крадет.

Когда вчера Арина прибыла в этот город, то она ожидала разного. От нового нападения автономных юнитов охраны недружественного фрегата, до того, что здоровье расшатается еще сильнее. Или что Вася откажется с ней знаться, дабы не раскрыть собственное инкогнито. Словом, она ожидала чего угодно, только не новую ревнивую васину знакомую.

Но, кажется, удалось четко и ясно ответить ей, расставить все точки над i.

Вспомнились слова маменьки и судьбоносное решение, сделанное на Луне. Выбор — при восстановлении приоритизировать личность Василия или память Василия. Помнится, в столице Вася игриво общался далеко не только с ней, но каким-то чудесным образом никогда не провоцировал сцен ревности, а, тем более такого. Но те навыки личности, видать, исчезли… А он сам, должно быть, этого и не осознал. Да и с чего бы ему осознать, когда после восстановления тела он стал сильно крепче, ловчее и здоровее прежнего?

— А можно ли?.... — робко прервала затянувшееся молчание Люсия.

— Что? — переспросила Арина.

— Составить с вами знакомство…? — тон Люсии был таков, что стало непосебе. Хотя стоило отдать ей должное — явившаяся дама практически не закатила скандал, а теперь решилась познакомиться и самолично разобраться.

Только вот влезать в любовные дела Васи абсолютно не хотелось. К тому же, это что же получится? Познакомиться и затем на людях оставаться в обществе этой иностранки, чтобы все косились и неизбежно сравнивали их? Любому ясно, что у неженатого великого князя имеется идеал женщины. И он стремиться найти ее. Сначала приглядывался к ней — Арине. Был с ней галантен и вежлив, но, разумеется, не предложил отношений. Потом нашел девушку чуть ближе к идеалу и тоже завел знакомство. Судя по тому, как Люсия нервничала и терялась, явных признаний или чего-то подобного от князя она также еще не получала.

Взвесив всё, Арина заключила:

— Не желаю. Не подумайте превратно. Просто не кажется ли вам, что мы несколько похожи внешне, хоть вы, конечно же, красивее? А ведь вел…. “Игорь” может в вас влюбиться, если уже не влюбился. Представьте каково ему будет объясняться? Эти дрязги мне ни к чему.

Некоторое время дама смотрела на нее, приоткрыв рот, и не находясь, что ответить.

— Простите, если оскорбила вас, я откланяюсь! — выпучив глаза, красавица спешно выбежала наружу из комнат.

Кажется, прощание выдалось несколько более эмоциональным, чем следовало.

И снова было непонятно — что так нервировало Люсию в эту встречу. Бывший великий князь не производил впечатление человека, что будет поступать бездумно. Из того, что удалось узнать о нем, он оказался благородным нигилистом — человеком, бросившим свою жизнь на кон ради очищения своей фамилии, а затем (оказавшись излеченным от смертельного недуга), бросившим свой титул и статус. Мужчина с такой широкой и жертвенной душой не мог опуститься до бытового предательства ради какой-то интрижки… наверное?

Пусть Люсии он и представился чужим именем, но она должна была понимать с кем водит знакомство?

Некоторое время Арина складывала и раскладывала в голове узнанные полуфакты, но ни к какому заключению не пришла.

— А… Амалия, подготовь мне кровать… — неловко попросила она.

— Конечно же. С радостью… Но сперва завтрак ведь? Но можно ли вопрос? — как будто прорвало сиделочку.

— Какой?

— Я не слишком быстро соображаю, госпожа… Потому только сейчас додумалась из ваших слов. Неужели вы, госпожа, бились насмерть с кем-то?

— Я билась насмерть? — Арина задумчиво оглядела свои руки, — наверное, можно и так сказать. Я никогда об этом не думала в таком ключе… Эммм…

— Я ни за что, ни под какими пытками не сознаюсь, госпожа. Скажите правду, молю!

— Не стану.

Некоторое время Амалия переступала на месте, явно выдумывая себе всякую дичь. Арина же переживала о другом — какого лешего Василий (или, нынче, Игорь) именно сейчас нашел эту барышню Люсию — столь похожую на нее саму, только куда более пухлую и ухоженную? Ведь великий князь намеревался обосноваться где-то на севере Франции, а вовсе не здесь. Арина снова мысленно оглядела ту незнакомку. Конечно понять то, как ее бы увидел мужчина, к тому же столь необычный, как князь, она бы не смогла. Но что именно нашлось в Люсии такого, что у них завязалось знакомство? Не только же внешность?

Единственный эпитет, который поднялся насчет Люсии из глубин подсознания — “вкусная”. Во всяком случае, уж точно не такая, как те бандиты, что поджидали беженцев. Хотя почти любые молодые мужики больше и мясистее, чем молодые девицы…

Правда, тех бандитов теперь не было.

— А как к вам правильнее обращаться? Я постараюсь заучить и обращение на вашем родном языке, если пожелаете, госпожа, — вежливо обратилась Амалия, — я же вижу, что вы — особа… особенная…

— Ерунда. Я — безотцовная. Отец мой погиб. Я из разорившихся русских дворян. Арина Ильинична Вереничина, наследного графского рода. Почти без монеты за душой. Ни денежного наследства, ни каких либо казначейских бумаг, ни значимых земельных наделов в приданном не имею. Даже скота почти нет.

Амалия исподволь оглядела ее тщательно отчищенный от крови и чуть ли ни отполированный, внутренний скафандр, заметный под накидкой.

— Как скажете, так оно и есть, госпожа, — заключила Амалия, — негоже мне судить иначе.

Некоторое время снова царила тишина.

— В скорости для вас завтрачная каша поспеет. Для вас специальный заказ на кухне оставлен — из китайского риса со сливками и медом, — с осторожной гордостью сказала Амалия, — вам из-за недугов сейчас лучше не питаться обычными завтраками, где имеются дичь и яйца. Так очень уважаемые эскулапы говорят. Но уверяю вас, эта каша очень вкусна. Позвольте сейчас за завтраком сбегать?

Не дождавшись согласия, Амалия выскользнула из нумеров.

Спустя еще минуты три внутрь соседней комнаты завалился вышколенный тихенький половой с подносом, в сопровождении бдящей Амалии. Поставил поднос на стол, рассыпался какими-то фразами на немецком и сбежал.

Арина вошла в столовую и села за стол, на котором уже оказался и чайник, а также блюдце с сушеными ягодами.

Зачерпнув одну ложку, Арина отведала хваленую кашу, но осталась не впечатлена. Мед был диво как хорош, как и сливки — выше всяческих похвал, но вот сам рис был откровенно прогорклый — такой бы даже обнищавшие кочевники из татар не стали бы кушать.

Обижать приютившего ее Васю не хотелось, поэтому она принялась за еду. К тому же, после блюд на Станции отношение к еде несколько поменялось — мёд для этой мерзкой каши появился здесь не благодаря выбору конкретного пункта настроек печати белково-углеводной пищевой массы. Он был плодом целых поколений тех, кто учился правильно собирать и хранить его всю зиму, а затем долго и усердно работал над этим. Да и повар каким-то чудом умудрился практически скрыть отвратительное состояние риса.

Но вот запах…

Рядом присутствовал какой-то иной приятный аромат еды.

Пахло чем-то очень вкусным, да еще и с перчинкой…

Арина перевела взгляд на сиделку:

— А… я подумала, что пока вы подчиваетесь, я тоже покушаю, госпожа? — аккуратно спросила она.

— Что ты ешь?

Виновато озираясь, Амалия раскрыла свой кулечек, который держала на коленях.

Ощущение запаха не подвело — в свертке обнаружилось подобие бутербродов, отдаленно напоминавших перекусы между тренировками на Станции. Кажется, эти были приготовлены с вареным яйцом и жирной только-только завяленой кабанятиной. Не каким-то деревенским салом, а настоящей крепкой вяленой кабанятиной на свежем ржаном хлебе и, кажется, с вымоченной в клюкве квашенной капусте и огурцами.

— Можно тебя… попросить поменяться? — осторожно спросила Арина, глядя на кулечек, глотая слюнки.

— Что? Едой? Я не посмею. Это китайский императорский рис и лучший мёд за двести марок! Госпожа, пожалуйста, не шутите так, — почему-то чуть ли не плача, попросила Амалия.

— Я прошу. Никому не скажу.

— Х… хорошо…

Спустя секунды Арина вгрызлась в подобие бутербродов или сэндвичей, и почти на минуту забыла обо всем вокруг. Дурень-братец не озаботился едой, сказав, что медицинские коробочки впрыснут в кровь достаточно питательных веществ и микроэлементов. Но от них совершенно не прошел тот болезненный голод, который она ощутила после схватки. Настоящее мясо хоть чуть-чуть должно было заглушить его.

Когда очнулась, она заметила Амалию, все еще аккуратно и завороженно ковырявшую ложечкой отвратную кашу.

— Я… — чуть откашлявшись, попросила Арина, — я хотела бы встретиться с твоей матушкой, которая приготовила тебе такие прекрасные сэндвичи и отблагодарить. В них чувствуется многолетняя сноровка и умение, так что не смей мне врать, что сама их готовила.

Голод был утолен, но далеко не совсем. Хотелось еще.

— Сенд-фичи? — она с трудом оторвалась от завораженного поедания отвратительной рисовой каши.

— Я, хоть и плохо, но несколько разбираюсь в людях. Если б этот прекрасный сендвич сделала ты сама, так бы на него не косилась. Пожалуйста, познакомь меня с его создательницей — с твоей матушкой или бабушкой, или кто это.

— Прошу прощения, госпожа, но еду мне приготовил отец. Он заядлый охотник. Но он очень груб в общении с чужими. Потому я не смогу вас познакомить. Ведь вы же иностранная дворянка, а наше семейство — простые бюргеры. Он ведь даже хуже вас говорит по-французски. Ой…

— Снова открою правду. Я — из совершенно обнищавшего и бедствующего графского рода.

Амалия опять недоверчиво оглядела ее поблескивающий доспех под плащом, затем ее взгляд переместился на подарок бывшего великого князя.

— Мне лучше и не знать, — скромно заключила она, снова принявшись за кашу, — наставница учит никогда и ни в чём не выведывать тайны клиентов… О вас я тоже никому и никогда ничего не разболтаю, госпожа.

— Скажу еще кое-что, между нами. Пожалуйста, сделай так, чтобы больше никогда мне не готовили такую кашу. Гаже риса я в жизни не ела, хоть и попортившуюся перловку и ячмень, бывало, приходилось кушать, а то и вовсе... В наших краях самые нищие инородцы такое бы вряд ли бы себе в плов класть стали.

— Что вы! Херр Игор распорядился купить продуктов для вас по высшему разряду, но только таких, чтобы блюд наготовить больному с самым слабым здоровьем можно было много и вкусно, госпожа.

— Значит, вас обманули. Когда “Игорь” вернется, предложите ему ложку этой каши. Он подтвердит, — решила Арина, — что? Не нужно стесняться — ве… Игорь не самодур и не спесив. Вон, даже меня пригрел, не побрезговал, хотя выгоды не имел — только мороку. На вас за ошибку не отыграется. Кстати, где он?

— А… это секрет, госпожа. Но точно ли можно…?

— Секрет от кого? — перебила, напрягшись, Арина. Насколько она понимала жизнь, бегущему инкогнито бывшему великому князю должны были быть открыты все пути, если он получил благословение (и соответствующий капитал) от главы рода. Ведь он смог остановиться в приличной гостинице и мигом выкупить комнаты гостье — ей. С чего было скрытничать, если его все и так величают чужим именем? Неужто какая беда?

— Ото всех секрет. Вы же видели фройляйн Люсию? От нее тоже секрет. Потому она и явилась вся разодетая, когда херр Игор уже по делам отправился.

Арина покачала головой.

Она снова мысленно прикинула, каково было этой барышне увидеть неизвестную ей Арину в комнатах, оплаченных ее новым знакомым, о которой тот ни словом не обмолвился. Не удивительно, что Люсия повела себя по началу так колко, а затем так сбивчиво и расстроенно — любой не понравится то, что знакомый скрыл дела с близкой подругой, будто и не доверял Люсии.

Глава 31

На борту шаттла.

Сказать, что я был в ярости, было бы неправильно. И в бешенстве я, в общем-то, не был. И в шоке. Воображение рисовало мне варианты и пострашнее.

Скаутский шаттл наконец вырулил на безопасную высокую земную орбиту, прочесал все коммуникационные диапазоны и подключился к хранилищам. Поэтому я наконец-то получил шанс просмотреть сводную инфоленту своих земных подопечных.

Ведь, как всем известно, гражданское оружие регистрирует не только непосредственное окружение, но и психическое состояние пользователя и ближайших разумных целей. Иначе как? Любой псих или наркоман мог бы устроить грандиозное побоище из-за персональных галлюцинаций. Толку тогда от ношения гражданского оружия?

Как бы то ни было, большая часть телеметрии и данных регистраторов митиного оружия была сведена в общий поток, который я, разумеется, изучил.

И нашел в нем несколько неприятных сюрпризов.

Оценивать правильность или неправильность действий Вереничиных я пока зарекся — остались живы, значит, действовали условно-правильно. Чего-то худшего, чем гибель Вселенной, они совершить не могли, так что ладно. В любом случае, будущее принадлежало их потомкам, а не мне.

Но первый и главный сюрприз — Митя совсем недавно прикончил троих людей, когда вскрыл чужую инженерную машину. Главный среди них, судя по первичному анализу, был крайне честолюбив и, вроде бы, видел себя в будущем среди преступной элиты. К слову, промискуитетом, в принципе, сам не занимался и даже был готов сдать и покарать своих шестерок, которые творили черте что. Однако Митя прикончил его вместе подельниками за долю секунды, когда переговоры только начались. Телеметрия засекла его крайнюю тревожность на счет того, что он забрызгал кровью остальных похищенных, из-за чего мог начаться еще больший страх и хаос. Но ни малейшего переживания на счет расщепленных личностей он почему-то не испытывал.

Черт-черт-черт. Такого от него я совсем не ожидал, хоть и понимал разницу этического кода эпох. Даже по скудным данным телеметрии эта испаренная троица была более чем сладким контактом среди криминального мира будущей Канады — особенно после того, как публично признали за собой вину в преступлениях, за которые в эту эпоху натурально вешали, плюс публично продемонстрировали склонность с дьяволопоклонничеству, каковое здесь считалось существенным фактором. Да за встречу с подобными деятелями, которые сами на крючок нанизаться желали, я бы благодарил собственную удачу. И я понял бы, если Митя испугался подобного контакта, запутался бы в переговорах, либо впустую слил контакт местным правоохранителям. Но не внезапное, нафиг, убийство.

Митя, блин, многократно больше переживал за износ двигателей своего шахтерского кораблика, чем за этих.

А этот факт мог означать, что Митя — не подходящий делу… психопат… какого-то особенного, крайне редкого вида, что я не засек.

Раньше я думал, что раз он так предан матери, сестре и памяти отца, да еще так дорожит дворовыми, то его психические особенности не станут проблемой. Но теперь уже не был так уверен.

Во время работы с контрабандой сам я никогда людей не убивал (по крайней мере, напрямую). Вовсе не из добросердечности. Убивать слишком сильных врагов — себе дороже. Убивать обычных врагов, вместо того, чтобы договориться — глупо — на их место придут новые, но еще не прощупанные и осведомленные о том, как именно окончили свои дни их предшественники. Устранять нейтральных посредников и свидетелей ради сокрытия схем и тому подобного, значило бы навредить будущим связям и репутации. Убивать союзников — вообще бред.

Я даже не мог себе представить, кем надо быть, чтобы убить тех бандитов. Главарь, Пегий, ведь сам начал переговоры! А Митя не слишком испугался его, судя по телеметрии, даже сперва чуточку раздумывал решить дело миром и с пользой. И почему отказался?! Силовой внеправовой ресурс, добившийся страха местных, не просто сидел у него на крючке, а пытался набиться в роль вертухаев и подлизывался.

Я глянул на индикатор сбоку и нахмурился. Индикатор вычисленной брезгливости держателя пистолета в моменте зашкаливал за 300% — у нормального человека на 80% обычно начиналась непроизвольная рвота.

Я нервно хмыкнул. А потом рассмеялся, примерно поняв произошедшее:

— Значит, когда ручку той немытой девчушки, насквозь провонявшую свиным дерьмом, целовал, чтоб успокоить, брезгливость была около 40%... Снимаю шляпу, Митенька. Мне, простолюдину, тебя не понять. Но рад, рад, что ты только на 300 сорвался…

От сердца отлегло. Видать, всему виной были некоторые особенности воспитания Мити. Любой современный мне суд оправдал бы его действия, как совершенные в состоянии аффекта и назначил бы ему принудительное психическое кондиционирование. Но хрен им, а не превратить его во вторую Муню… Главное, что он себя не вершителем справедливости ощущал. И на том спасибо.

А дальше в записи последовала новая неприглядная сцена. Снова все мое естество воспротивилось решениям Мити, но делать было нечего — какой-то утырок, которого главарь поберегся взять в свиту на переговоры, отвешивал поклоны и молился за спасение собственной души посреди контейнера с похищенными. Вот с этим слизняком я бы остерегся иметь любые контакты и давать на его счет любые обещания. Вот у безвременно расщепленного Пегого Ника, судя по виду и манере держаться, имелись и какие-никакие принципы, и самоконтроль, и харизма. А этот тип был тем, от кого бы неплохо было бы оставаться подальше и не препятствовать суду толпы в отношении его. Но Митя за каким-то хреном помиловал его.

Промотав дальше, я, в который раз, нахмурился. Митя сопроводил двоих жертв, не пожелавших бежать с остальными, прямиком на капитанский мостик. (Правда, хватило ума усадить их на кресла с амортизацией и закрепить на месте.) А затем он соорудил пузом фрегата искусственное озерцо. Это вызвало у меня новую нервную улыбку. Сам бы я вряд ли до такого додумался — я бы полез, по старой памяти, отлавливать разбежавшуюся инженерную технику, чтобы потом выкорчевать из нее зараженные мозги и продать куда-нибудь, прости господи, хоть на Ганимед, где до сих пор переоборудовали подобное под пилотируемые модификации. Вернее, уже нет.

Или правильнее было бы сказать “еще нет”?

А затем Митя сделал вообще безумный финт — он отдал этих близняшек прибывшей команде враждебного флота. Это уже было за гранью добра и зла — отдавать людей в пользование бесхозным зараженным единицам?

В том, что Фердинанд и Эмиль были заражены, а не симулировали, я не сомневался ни секунды.

Но как же так — людей — в пользование единиц? Меня всего аж перекосило от увиденного. Девчушки-близняшки смотрели в рот этим полудохлым железякам.

А еще Митя смог иносказательно передать то, что близняшек изнасиловали и лучше бы Фердинанду позаботиться о предотвращении наступления беременности (откуда у него понимания об этом только?! Я ведь влил в него только основы курса пилотирования и шахтерства).

Я смотрел на медленно рассыпающуюся картинку (Митя со своим гражданским пистолетом и прочими гаджетами покидал палубу, поэтому изображение становилось все более фрагментарным). Я смотрел и видел — двум, крайне натасканным в быту девчушкам, которым буквально только что бандиты сломали все перспективы хороших замужеств, а то и жизни, предлагают место работы сборище… нет, не полудохлых единиц — внешне они — подтянутые обходительные красавцы в расшитых настоящим золотом одеждах.

— Хмм… кстати, странно, что среди них нет единиц с женской наружностью, — проговорил я вслух. Ведь даже для вербовки эти двоих близняшек, как и для успешности переговоров с Митей, хоть одна женщина бы не помешала, — что-то мне это не нравится. Одно дело, если б они из себя войско варягов корчили, но нет — все утонченные и вежливые…. Нет, точно. Для давления на Митю точно женщина им помогла бы…

— О чем думаешь, копия? — спросила копия Сорокушки.

— Это ты — копия. А меня — легально не существует, — огрызнулся я.

— Все равно засекут, — не согласилась Сорокушка, — как ощущения? Что-то подправить?

— Ты, блин, издеваешься?! — снова огрызнулся я, — думаешь, я знаю, как до копирования настоящий я себя внутри чувствовал? Никто не знает. Это просто временная искусственная копия моей личности, залитая в мозги нашего шаттла. Я-настоящий, наверняка, даже думал про себя иначе.

— Я не издеваюсь. Я напоминаю, — спокойно ответила Сорокушка, — что-то подправить?

— Пока не надо, — сдулся я. Сорокушка была права. Хоть и находилась в немного другом положении — она-то была полностью скопирована с искусственной личности на Станции. А я здешний был искусственно составлен, чтобы психически быть близнецом себя настоящего. Нелегальная и крайне опасная технология, но так уж решил я-настоящий. А противиться наличию собственной жизни — совсем не в моих принципах.

— Что делаем? — продолжила Сорокушка, — надо бы Василисе послание отправить, что дети целы. Она, хоть всякому дзену обучилась, но сейчас изводится, бедненькая.

— Нет. Пока нас не засекли, мы можем послужить козырем в руках Мити. Он там что-то нарыл на фрегате. Он продолжает меня удивлять. Заражение это… Не должно в этом времени быть игроков, которые бы смогли соорудить вирус стратегического класса и натравить на фрегат. И заражение-то произошло еще до того, как я смог сюда Станцию перебросить. Фрегат тут минимум два года до нас маялся. И вот что меня смущает: своих единиц там насильно переоборудовали в дронов, не подключенных к мозгам корабля, которые охотятся за всеми свободными единицами и перепрошивают их, превращая в таких же тупых дронов.

— В целом, логичная тактика, — проронила Сорокушка.

— Нифига не логичная. Фрегат был сам по себе в течение года-двух. Зараженный кластер тамошние спецы смогли изолировать так, что ни тяговая установка, ни генераторы, ни реакторы с кластером не соприкасались больше. Локальную систему поддержки на капитанском мостике тоже смогли изолировать и спасти от заражения. Воздух, воду и иную рекуперацию — тоже. Они там гении, блин. Я б так не смог, — объяснил я, — так какого хрена они оставили единиц, перепрошитых в дроны? Не проще было всех единиц отправить в утиль, раз пользоваться ими уже нельзя? Зачем оставлять их бродить? Ты ж пойми, эти зомби, в итоге, капитана прикончили, как “не перепрошитую единицу”. А тот до последнего сидел за управлением. А теперь вопрос.

Я замолчал.

— Какой? — подтолкнула Сорокушка.

— Какого хрена он открыл доступ к своему планшету, который использовал вместо терминала, но ничего не написал в журнале о причинах подобной тактики?

— Как же? Написал. Операция проведена, чтобы любую единицу, над которой зараженный кластер взял контроль, дроны-зомби смогли перепрошить.

— Ага-ага. Откуда на потерявшемся черт знает где фрегате… кстати, о том, куда здоровенный корабль потерялся на эти пару лет там ни строчки нет… Короче, откуда на борту могли взяться новые единицы, требующие перепрошивки? — я вздохнул, — капитан не был дураком. Он до последнего что-то пытался сделать. И считал свою тактику важнее жизни.

* * *

Утро спустя два дня. Тихая гостиница в пригороде Баден-Бадена

— Вот ваш завтрак, госпожа, — сказала Амалия, поставив поднос на стол, — как вы себя сегодня чувствуете?

— Прекрасно, — холодно ответила Арина, не поднявшись со своего кресла и продолжая полировать подарок.

— Тогда, может быть, вы попробуете завтрак? … Я могу пока поточить этот нож за вас, госпожа?

— Я не точу. Я занята заботой о подарке.

— Вы… ведь вы всю ночь “заботились” об этом ноже? Может быть, вам стоит сделать перерыв на завтрак, госпожа? — аккуратно спросила Амалия.

— Нет. Не хочу. Вот обед я съем. Ведь на обед обещали осетра и паштеты?

— Именно так, госпожа, — Амалия огляделась по сторонам. Чтобы принудить опекаемую к принятию пищи, следовало войти в доверие. Задать какой-то личный вопрос, от которого та могла раскрыться.

— Вам недавно тяжело пришлось, госпожа. Не так ли? — выдумала Амалия нейтральный вопрос.

— Легче, чем следовало бы, — односложно ответила та.

Уточнять не захотелось.

— А можно ли узнать, отчего вы занимаетесь столь странным делом, госпожа? Я никому не расскажу!

Некоторое время опекаемая раздумывала.

— И правда. Странное дело, — нехотя согласилась Арина, — я почти не имею разумения, как пользоваться сим тоненьким клинком. Не знаю. У меня был учитель, который смог обучить меня шуточным поединкам с рапирой и дагой. В этих дружеских поединках я впервые перестала чувствовать себя ущербной — рапира оказалась очень тяжелой штуковиной. А любое резкое размашистое движение оказывалось проигрышным. Любое движение с избыточной силой — тоже. Так что даже я управиться смогла…

— А почему это, госпожа? — имитируя интерес, осведомилась Амалия.

— Все просто — махнешь сверх меры, иль отведешь рапиру слишком далеко — мгновенно получишь удар на тридцать-сорок очков в открывшийся корпус. Начнешь полагаться на силу своего удара, твоему же собственному порыву противник добавит скорости вдогонку и насадит всей твоей же тяжестью или скоростью на дагу. А такое — под сотню очков — запросто.

— Ясно, — соврала Амалия. Россказни про какие-то “очки” и “открывшийся корпус” она не вполне поняла, да и вряд ли где-то существовали школы обучения барышень старинным манерам фехтования.

— Не веришь мне… — констатировала Арина, — возьми с подноса столовый нож и ударь им меня. Это приказ. Выполнишь — съем завтрак.

— Как вам будет угодно, госпожа, — она взяла серебряный нож и аккуратно ткнула в плечо опекаемой. Стало даже любопытно. Наставница говорила про разные причуды прошлых нанимателей. А теперь она сама могла посплетничать с наставницей, раз ни с кем другим было нельзя, — вот. Прошу вас к столу.

— Я сказала ударь, а не дотронься. Лучше с разбегу шага в два. На мне… доспех, меня не поцарапаешь. Я и так с трудом на ногах держусь. Не хочу, чтоб и ты на меня так жалостливо смотрела. Мне казалось, что те времена почти прошли… Пожалуйста, Амалия, — в глазах опекаемой блеснули слезы.

Это было плохо. Игор Сумской сам подарил иностранке кинжал. Значит отбирать или прятать было нельзя. Но мрачная, как туча, Арина могла и попытаться оборвать свою жизнь, когда останется одна. А ответственными за нее были она и наставница.

Помедлив, Амалия отошла на два шага, вспоминая места, где доспех (сейчас скрытый под накидкой), выглядел наиболее прочным. А затем в ней взыграла злость. Кожа на пальцах подопечной, когда та снимала латные перчатки, была нежнейшего вида, как и ноготки. Вскружила голову красавцу, заказала портрет, рассказывает невесть что, а все уши и развесили. Ладно бы наплела о том, как ее принц на балу на танец пригласил или что ее встречали овациями на сцене…

“Извинюсь и скажу, что исполняла приказ. Но стукну”, — решила Амалия.

Она рванула вперед, целясь в то же крепко защищенное плечо.

Но в последний миг плечо куда-то делось, а ее собственную руку чуть свело.

Завалиться на Арину помешало что-то, что уперлось ей в живот.

Амалия недоуменно посмотрела вниз и окаменела. К ее горлу было почти приставлено острие подарочного кинжала, а левым локтем Арина удерживала ее от падения. И в пальцах этой же руки каким то чудом оказался столовый нож Амалии.

— Вот. Видишь? — спросила Арина, убирая кинжал, — как я и говорила. Никак нельзя силу использовать сверх меры. Против тебя тут же обратят. А я… Слезь, пожалуйста, мне тяжело тебя держать.

— Извините, что ударила, госпожа, я просто выполнила ваш приказ, — сиделка выдала заготовленную фразу, отступая на шаг.

— Ну… хоть больше не смотришь на меня тем взглядом, — вздохнула Арина, — я сейчас ведь не совсем еще развалина, правда?

Среди бешеного круговорота мыслей всплыла одна — “нужно предупредить наставницу. Ее бы от такого фокуса мог хватить удар”.

Хорошо, что та второй день к ряду пропадала в городе с красавчиком-покровителем Арины.

Всё выстраивалось в один ряд — Игор и художник знали о тайной сути этой незнакомки. А суть была понятно какой — мистической.

Вдруг зазвенел дверной колокольчик и Амалия, скомкано извинившись, понеслась открывать.

— Здравствуйте, как наша подопечная, фрау Амалия? — спросил оказавшийся на пороге Игор. Позади него стоял посыльный с кучей сумок и коробок, — удобно ли сейчас ей будет принять гостя?

Из комнат раздался голос Арины на неизвестном языке.

— О, тогда я захожу. Оставь все в зале, — попросил Игор посыльного. Настроение у него было приподнятым.

Войдя внутрь, он некоторое время любезничал с Ариной.

— А что? Завтрак вам не по нраву? Блюда подбирали согласно современному научному знанию, — спросил он, наконец, по-французски.

— Извините, нет. Но на обед я убедила-таки подать мяса и рыбы. К сожалению, в сегодняшнем меню здесь только слишком дорогое, — потупилась Арина.

— Не переживайте дива! — выдал он ослепительную улыбку, — хотите прогуляться до одного замечательнейшего ресторана? Мне есть о чем вас расспросить.

— Прошу меня простить. Пока мне это сложно. Но вечером не составите ли вы мне компанию, где-то после заката солнца?

— Мм… я освобожусь только ближе к полуночи. Вас устроит?

— И как это понимать, Игорь Ростиславович? — донеслась неприветливая немецкая речь из коридора. Это была Люсия. Видимо, посыльный оставил дверь в комнаты приоткрытой.

— О, познакомьтесь, дива, это Люсия, — вздрогнув, ответил Игор по-французски, — чудеснейшая барышня. Ее папа желает открыть галерею искусств в Мюнхене — Пинакотеку. Вся их фамилия тяготеет к искусству и имеет глубокий вкус. … Познакомься, Люси, это дива… Вернее, Арина Ильинична Вереничина. Виртуозная певица.

Вошедшая Амалия с удивлением посмотрела на “виртуозную певицу”.

— А мы… знакомы, — чуть ли не метая молнии глазами, ответила Люсия, — ты говорил, что она осталась где-то там в России. Почему ты скрыл от меня? Где ты пропадал два дня? И что это за коробки?

— Фрау Ламберг помогла заказать платья, шляпки и обувь по размерам дивы для того момента, когда она поправится. Я же передавал тебе записки, что мы сможем встретиться сегодня вечером? — с максимальной учтивостью и надеждой на взаимопонимание ответил он.

— А после полуночи, значит, пойдешь забавляться с ней? Так, Игорь Сумской? Я всё слышала — припечатала Люсия.

Игор торопливо принялся разъяснять что-то Арине, которая до этого момента только непонимающе крутила головой.

— Люсия… — вяло кивнув объяснениям, вклинилась Арина со своим плохим французским, — я не буду против, если присоединитесь к нашему вечернему променаду с “Игорем”. Думаю, вам может понравиться. И все недопонимания уйдут.

— Как это понимать?! — повысила тон Люсия.

— Я должна побыть одна. Прошу простить, — Арина с трудом поднялась с кушетки, кинула осуждающий взгляд на Игоря и проковыляла в свою спальню.

— Что ты устроила, Люси? — зашептал он по-немецки, — дива — достойнейшая девушка! А теперь…

— Не верю. У вас с ней однозначно что-то приключилось. Она смотрит на тебя со вниманием и уважением… а на меня — как на пустое место. Нет, позавчера, когда мы впервые столкнулись, мне даже показалось, что она смотрит на меня, как на дичь, как на перепелку. Я требую объяснений.

— Люси, Люси, сначала пообещай успокоиться. Ты совершенно верно подметила. Но поверь, ее семья — крайне необычная. Всего рассказать не могу. Но клянусь, мне страшно представить любовные отношения с ней, потому что если ею овладеет сильная ревность, боюсь, вместо пощечины, я получил бы ранений очков на двести вместо пощечины.

— Ты? Что за очки? Не ты ли в буквальном смысле одной левой отправил на валяться мостовую того хама, что начал при мне непристойничать? А она — всего лишь девчонка.

Он заозирался, подыскивая объяснения.

— Простите, госпожа, — решила помочь Амалия, — прямо перед вашим приходом госпоже Арине кажется не понравилось, что я слишком жалостливо на нее смотрю. Поэтому она приказала ударить ее ножом с разбегу. Я прицелилась в наплечник ее доспеха, чтоб не поранить… да, именно так, под накидкой она носит чудной-такой доспех.

Люсия захлопала глазами.

— В общем, я разбежалась и ударила… То есть, не ударила. Нож вдруг как исчез из моей руки! Только пальцы свело. А госпожа Арина остановила меня в сантиметре от острия вот этой жути, — Амалия указала на оставленный на подлокотнике подарок, — госпожа Арина удары по очкам считает. Как я поняла, сто очков — почти смертельные… Так уж ее обучил кто-то.

— Вот видишь, я же обо всем вкратце написал в записках, Люсия, — с примирительной ноткой подвел итог Игор, — Арина для меня — прекрасный, самоотверженный друг. И я перед ней и Вереничиными в неоплатном долгу.

— Я постараюсь поверить тебе, Игорь Ростиславович. Но это, как и содержимое записок, звучит, как небылицы.

— О, Люси! Ты еще не слышала, как дива поет! Я — не я, если ты не проронишь слезу на ее выступлении… Я договорился с Ариной, что, когда она поправится, мы организуем небольшой концерт. А теперь прошу, милая, скажи пару слов извинений, что вторглась в ее комнаты, — он кивнул на дверь спальни.

Люсия вся немного передернулась, но согласилась и вошла в указанную дверь, прикрыв ее за собой. Слов или какого-то грохота слышно не было, но время шло.

Игор явно нервничал. Он обернулся к Амалии:

— Как госпожа себя чувствует? Я вижу она и сегодня отказалась от завтрака?

— Именно так… Прошу прощения, если по правде, вчера она тоже отказалась и поменялась со мной, — метнувшись к своим пожиткам, Амалия принесла кулечек с бутербродами (сегодня — с олениной), — не будет ли ей вредно?

Задумчиво обогнув сервировочный столик, он поднял медный клош, скрывающий тарелку с подостывшей рисовой кашей и зачерпнул чуть-чуть ложкой.

— Хмм… И это “самый лучший”? Это шутка? — удивленно проговорил он, — можешь меняться с госпожой своей едой. Даже отсюда твои сэндвичи дивно пахнут. Сама готовила?

— Нет, если честно, мой отец. Последний год, пока мать больна, он их сам утром на охоту режет. Он… из бывших егерей. И не только…

— Стрелок, значит?

— Не совсем. Папу, вроде бы, больше на какие-то “тихие дела” по службе отправляли, но что это такое — не распространялся.

— Вот оно как? — в его глазах появился интерес, но он тут же снова глянул в сторону подозрительно беззвучной спальни, — а сейчас он, стало быть, более не на службе? А можешь попросить его о личной встрече со мной? Да поскорее. Возможно попрошу кое о чем за щедрую плату.

— Простите, но он очень груб в общении.

— Зато взрослой дочурке еду на работу собирает, — хмыкнул он, — задумка у меня имеется. Главное чтоб французский знал. Знает хоть чуть-чуть?

— Конечно. Мой папа родом из Швейцарии, — кивнула Амалия.

— Решено. Передай мое предложение. А сама садись есть, если тебе этот завтрак по вкусу.

Он опустился на кушетку, нервно поглядывая в сторону спальни.

Некоторое время царило молчание. Амалия решила согласиться на предложение и тихонько, стараясь не стучать ложкой, начала поедать кашу. Затем разбила яйцо в подставке, но тут же покосилась на Игоря (когда приглашал ее к столу, он указывал только на кашу, которая ему тоже отчего-то пришлась совсем не по вкусу, а не на прочие яства). Но он, кажется, позабыл про Амалию — он был поглощен какими-то думами и ожиданием исхода от общения в спальне.

Ни единого звука оттуда так и не донеслось.

Но тут вдруг отворилась дверь и наружу все-таки вышла Люсия. Вид она имела совершенно потерянный.

— Я пойду? — спросила она куда-то в пустоту.

— Люси вам удалось найти общий язык? Позволь, провожу? — резко поднялся Игор.

— Нет… то есть… давай возле фонтана… ближе к полудню?

— Я буду ждать, Люси!

Глава 32

Полночь.

Вместо колокольчика раздался тихий стук в дверь. Арина отвлеклась от книги и кивнула Амалии, все еще зачем-то бдившей на дежурстве.

Сегодня произошло множество глупых происшествий. С самого утра снова заявилась прекрасная Люсия (уже с новой, еще более изысканной прической) и устроила сцену ревности бывшему великому князю. Арина не понимала, как такая видная девица, да еще из рода меценатов, которые замыслили открыть художественную галерею в одном из старейших городов Европы, могла быть о себе столь низкого мнения, что приревновала ее к князю. Возможно, дело было в том, что Люсия (кстати, как ее фамилия?) справедливо заподозрила, что Вася о себе чего-то не договаривает и даже назвался другим именем ради своего побега. Сама Арина относилась к этим моментам менее внимательно. Тот же Никита в действительности, вряд ли назвался своим настоящим именем…

Но Люсия все-таки “перегибала палку”, как выражался Никита — после неудачной встречи она даже заглянула к ней в спальню, чтобы то ли принести извинения, то ли выцыганить побольше сведений и ответов. Но, увидя ее чуть побитый внутренний скафандр (Арина успела скинуть плащ), местная знакомая Васи отчего-то больше блеяла, чем говорила по существу.

Чем именно красавицу-незнакомку так нехорошо поразило одеяние, было непонятно. Вон, приквартированная младшая служанка Амалия (явно не из знатного древнего рода и не из ценителей искусства), при первой встрече отнеслась к скрываемому под плащом костюму несколько настороженно и несколько осуждающе (что и понятно — пусть и бронированные, но обтягивающие штаны и нечто вроде ботфортов — не лучшая одежда для девушки), но Амалия даже в первый раз оглядывала это несколько стыдное платье уж точно без боязни и скрываемой паники, как Люсия сейчас.

Арина снова попыталась мысленно сосредоточиться и уловить то, что именно так нервирует гостью. Докопаться до истоков. Но это было сложно. Одно дело — повторять за другими людьми, совсем другое дело — понимать их. А еще сложнее — находить второе дно.

В Люсии чувствовались какие-то секреты и тайны, но в ней не было видно второго дна. Больше всего она сейчас собой напоминала перепелку. Конечно же не щипаную, не жареную, сырую.

Какая есть.

Но что было истоком неприязни?

Из всех вариантов Арина заметила сейчас только один. Хоть так считать было несколько заносчиво, но видимую причину Арина нашла лишь одну — Люсия приревновала ее к Васе. Но почему такая красивая барышня, которая сумела даже ранним утром быть уже при полном параде, так переживала?

— Подумать только, — веско сказала вслух Арина, — вот ведь встречаются же такие особы, что совершенно не видят себя со стороны.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Люсия. Но ее голос был очень робким. Казалось, что она попыталась сказать это с вызовом, но не вышло.

— Я имею в виду только то, что я поражаюсь вам.

Арина с трудом поднялась и развернула дурочку к зеркалу, бесцеремонно взяв за плечи. Затем окончательно сбросила свою накидку:

— Взгляните… — попросила она, кивнув в зеркало.

Чутье не обмануло — несмотря на некоторое сходство черт лиц, в зеркале отразилась следующая картина: за в меру пухленькой, миленькой, ухоженной овечкой Люсией чуть нависала совершенно серая и утомленная Арина. За аккуратненьким, скромным, уютным и очень ладно скроенным платьем Люсии поблескивал сильно побитый и потрепанный “доспех” Арины.

— Я довольно плохо разбираюсь в людях, — продолжила Арина, — но даже я вижу, сколь вы нежны безобидны. Так вот, я плохо разбираюсь в людях, но вы же сами в зеркале видите, кто есть кто. Прошу, Люсия, перестаньте уже мучить меня своей дурацкой ревностью. Вы же сами видите, сколь красивее и желаннее меня.

— Ч… что связывает вас с Игорем Сумским? — спустя несколько секунд, смогла-таки выдавить Люсия явно заготовленный заранее вопрос. Причем вновь очень четко произнесла его имя и фамилию.

— Много что, — подумав, ответила Арина, — но главное — наша дружба. Я уверена в его благородстве и в том, что он не предаст наши дружеские обещания.

Обвинений, как раньше, не последовало. Люсия дышала все чаще. Возможно, она могла бы потерять контроль над собой или рухнуть в обморок, но, по счастью, этого не случилось:

— Я поняла, — не своим голосом сказала Люсия. Кажется, она просто была слишком раздосадована чем-то.

— Поймите и еще кое-что, уважаемая Люси, — нашлась Арина, — я не хочу с вами ссориться. Я знаю “Игоря” не так давно, но я могу, и не была бы против, помочь вам сблизиться. Ведь, думаю, ему сейчас может быть грустно на чужбине.

Кажется, такого приободрения должно было хватить, чтобы уладить возможные неурядицы. Но Люсия вдруг отпрянула и посмотрела совсем иначе.

Но намеков на ревность и всего прочего, что смогла ранее понять Арина, в ее взгляде больше не было.

“Я пойду?” — еле слышно спросила знакомая бывшего великого князя.

Затем, не дожидаясь ответа или иной реакции, красавица вышла из спальни.

Как говорил Никита — “слом шаблонов”. Видимо, с барышней произошло нечто подобное. Но вины за собой Арина не чувствовала. Разве что за то, что так и не смогла приблизить самооценку красавицы к действительности. Но, видимо, это всегда так — верхом красоты и желанности считают себя, по большей части, только обрюзгшие бородавчатые купчихи с перстнями и жемчугами. А красивые и ухоженные девицы, вроде Люсии, вечно терзаются.

Арина вздохнула над подобной глупостью устройства мира и несмышленых девиц, вроде Люсии.

Но это было днем.

А теперь наступила полночь — недавно пробили часы. Время, когда Василий Иванович обещался сопроводить ее на променаде. Стук в дверь повторился.

— Открой, пожалуйста, — попросила Арина

— Открыть что, госпожа? — удивленно спросила Амалия.

Реакция была странной, но Арина не стала просить дважды. Воздух был уже довольно зябким. Возможно, сиделке не хотелось убирать свой плед покидать теплое кресло. А общение с прислугой, как учила маменька, складывается из таких вот мелочей — из прощения некоторых нюансов и непримиримости в важных вопросах. Благодарность за некоторые разовые поблажки может перевесить роптание за тяжкие дела. Кажется, сейчас был именно такой случай.

По крайней мере, Арина решила именно так, встала и сама поплелась открывать дверь.

Впрочем, одно дело маменька — другое — она. Таланта к управлению прислугой у нее практически не имелось:

— Сиди. Я сама открою, — отмахнулась она.

Миновав темный коридор и прихожую, она отперла дверь, но тут же почувствовала неладное — у визитера не было при себе свечи или лампы. Да и самого визитера она не чувствовала — все, витавшие в воздухе, человеческие запахи были оставлены здесь не раньше получаса назад. За исключением табачного дыма, которым тянуло из комнат напротив.

Но ведь кто-то же стучал?

В темноте она практически ничего не видела, не слышала чьего-то дыхания.

На мгновение Арину охватил страх. Но ничего подозрительного обострившиеся чувства не принесли.

— Что вам надо? — спросила она по-русски.

— Что вам надо? — ответил странный голос, сильно походивший на ее собственный. Снова накатил страх, но уже более понятной природы — кажется, где-то в темноте впереди стоял не человек, а единица. А уж эти прекрасно видят в темноте.

Но, с другой стороны, задумай неизвестная единица навредить ей, отстрелила бы ей голову сквозь окна или стены гостиницы без всяких ночных визитов и стука в дверь. Этот очевидный факт чуточку помог побороть страх:

— Уже поздняя ночь… — начала Арина, решив не вопить, не соглашаться ни на что, чего бы не предложила единица, а, напротив, попросить перенести встречу на дневное время.

— Уже поздняя ночь, — чуть другим голосом, с непонятной интонацией ответили ей. Из-за смятения Арина только сейчас услышала, что сиделка подошла к прихожей, а в конце гостиничного коридора тоже раздались замершие шаги.

— Думаю, вы сами понимаете, — Арина попыталась намекнуть на некомфортное место и время для разговора.

— Думаю, вы сами понимаете, — отозвался голос с новыми непонятными интонациями, но в этот раз присовокупил:

— Когда вы не думаете?

— Простите? — недоуменно выдавила Арина.

— Разве вам нужно прощение?

— Я… так извинилась за непонимание вашего вопроса… — смогла найти в себе силы ответить она.

— Развернутая трактовка, — совсем механически ответил голос, но уже с сильным акцентом русского из Никитиной эпохи, — временный пользователь испытывает сложности с человеческими когнитивными понятиями и машинными интеллектуальными моделями. Вы были вычислены, как, предположительно, агент чужого Материнского Корабля. Было вычислено, что вам нанесен урон, при котором вас следует поместить в искусственную кому. В этом состоянии вы не могли бы мыслить, в человеческих или машинных категориях, которыми пользователь не владеет.

— Ясно, — соврала Арина, но мысленно возликовала — в данный момент с ней говорила какая-то обычная обслуживающая система, а не таинственный незнакомец, завладевший чужой единицей, — уже поздно, уходите пожалуйста. Давайте встретимся потом, когда я обсужу всё с родней?

Спустя несколько секунд последовал ответ:

— Хорошо.

И, кажется, единица куда-то исчезла.

Арина привалилась плечом к этажерке, заново переживая жуть от того, как слышала в ответах почти свой голос.

А тем временем в гостиничном коридоре послышались едва слышные приближающиеся шаги.

С опаской выглянув наружу, Арина заметила загороженный ладонью огонек свечи в подсвечнике и, кажется, великого князя. Также отсветом блеснули ножны его сабли.

— Кто это был? — как-то придушено спросил он, заметив, что она высунулась.

— Лучше вам не знать, великий князь, а мне бы лучше знать… но не знаю… — ответила она, чуть не разрыдавшись или не захохотав — отступление неизвестной сущности одновременно наполняло легкостью, но и тот страхом, что оно вернется.

А еще ведь Никита ни словом не обмолвился о существовании таких штук. А это могло означать, что сейчас она столкнулась с тем, с чем даже Никита за свою, богатую сомнительными событиями, жизнь не сталкивался и не слышал.

— Что она от вас хотела? Я услышал часть слов, но ничего не понял. Почему она спросила “разве вам нужно прощение”? Я п-постараюсь помочь вам, дива, — полушепотом выпалил бывший великий князь.

— Я… не поняла, извините, — понурилась она.

— Я могу тайно нанять экипаж и охрану. Этим же утром, затемно, отправим вас в Берлин. А там на поезде…

— Стойте.

— Конечно… вы еще нездоровы. Но…

— Стойте, — повторила Арина, — это не поможет. Уверена, не поможет. Пойдемте лучше совершим променад.

— Сейчас?? — вытаращил глаза он.

— Не вижу причин менять планы. Мне нужно сделать легкую гимнастику на свежем воздухе вдали от чужих глаз, когда нет зевак. Ваша компания будет мне очень кстати. Это, вроде бы, У-шу называется, правда, не уверена. Но так старики и старушки в Китае себя омолаживают, как Никита Терентьевич говорил. Ничего постыдного, но зевак уж очень не хотелось бы.

Смерив ее взглядом, Василий Иванович вздохнул:

— Каюсь, не смог отговорить Люси… то есть Люсию… Она навязалась. Я оставил ее дальше по коридору, когда услышал ваши странные диалоги.

— Фу, князь! Как можно говорить о влюбленной в вас женщине, что она “навязалась” на вашу ночную прогулку с незнакомой девушкой. Не узнаю вас, — холодно сказала Арина.

— Простите, мне казалось, что вам может быть неприятно ее общество.

— Я сама ей предложила. Я не меняю своих решений без веских причин... Сейчас я пойду проверю свою сиделку — кажется, ей стало дурно. Потом накину на себя что-то потеплее, и мы пойдем, — заключила Арина.

— Ну да… — сказал себе под нос Василий Иванович, — вы же не ведьма, встречи с потусторонним кошмаром, от которого, по вашим словам, и в Берлине не скрыться… Который угрожал, на разные голоса говорил, и как в воздухе растворился — не повод отменять променад.

— Что вы сказали?

— Что вы бесспорно правы, Арина. Я — хоть и бывший — но наследник великокняжеского рода. Что-то я о сущих безделицах волнуюсь, — криво усмехнулся он и настороженно вгляделся в темноту коридора.

Почему-то полегчало. Вася слишком переоценивал ее, ведь сердце Арины до сих покрывала колкая изморозь ужаса. Но после восхищенно-саркастических васиных реплик действительно полегчало.

Пользуясь тем, что никто не видит, она покровительственно положила руку на его плечо и чуть встряхнула его, притворяясь той “бесстрашной не ведьмой”, которую он себе возомнил:

— Нет, Василий Иванович. Мне безмерно страшно. Но более всего — что я не успею восстановиться. И если та… единица что-то замыслит со мной совершить… хотя я даже не уверена, что это была единица… словом, мне нужно как можно скорее восстановиться.

* * *

Спустя чуть более получаса.

Люсия Эрхардт, присоединившаяся к крайне подозрительному “променаду” мысленно кусала себе губы. Обиднее всего было не то, как свободно держалась эта никчемная русская в компании Игоря, но то, что у них с таким многообещающим молодым человеком имелись совместные тайны.

При первом знакомстве с, проявившим к ней интерес, Игорем она отнеслась к нему несколько скептически. Но “анонимно бежавший из Российской Империи” господин проявил столь недюжинную осведомленность и вкус в современном искусстве, что она растаяла — галантный неженатый обеспеченный мужчина, полный тайн, с которым не просто можно было говорить на равных об искусстве, но который со всем вниманием прислушивался к ее собственным скромным суждениям о тенденциях в мире живописи и театра.

И тут вдруг заявляется его “подруга”, родом с его отчизны, после чего он, сломя голову, снимает ей шикарные комнаты, носится по всему Баден-Бадену, осыпая ту подарками. Подруга до нельзя странная — Люсия попыталась вывести самозванку на чистую воду, но уже дважды потерпела поражение. Сперва, чуть не задушив и выругавшись по делу. Второй раз — наговорив на своем убогом французском такого, что умом не понять. Но, главное, предложила присоединиться к запланированной ночной прогулке вместе с Игорем. Такого шанса Люсия упустить не могла, чтобы вновь попытаться вывести ее на чистую воду.

Отдельно выводило из себя то, что “подруга” наверняка знала настоящее имя и титул Игоря, инкогнито сбежавшего в Европу. Знала эта выскочка, но не Луиза, с которой Игорь, между прочим, уже перешел на “ты”.

Отступать было нельзя.

Поэтому они сейчас втроем с выскочкой и Игорем шли по направлению к парку. (И, поодаль, семейный охранник Эрхардт, и какой-то мрачный мужик, которому пару раз кивал Игорь.) Все происходящее выглядело гротескно, но Луиза доверилась чутью — Игорь, столь неплохо говоривший на Hochdeutsche не мог быть простым мошенником. Объяснение наличия у него такой “подруги” должно было найтись.

— Здесь подойдет, — вдруг остановилась Арина и заявила на своем отвратительном французском, — отошлите отца Амалии подальше и скажи охраннику вашей Люсии не смотреть.

— Я… думал, что вы захотите “дружеские поединки”, как вы рассказывали в корабле на Луне. У господина Фредерика, отца Амалии, при себе и мой подарок вам для этого, — не понимающе отозвался Игорь.

— Я сейчас смогу разве что увернуться от ножевого удара Амалии. Уважаемый Фредерик продырявит меня вторым же выпадом. Или разрубит, — холодно ответила она.

— Госпожа, — ступил вперед мрачный громила, — моя доченька очень ответственно относится к своей стезе… Она ни за что бы не подняла на вас руку, тем более нож…

— Конечно, — кивнула ему Арина, — кстати, благодарю за сэндвичи.

Игорь приказал громиле отступить подальше и не подглядывать. То же сделала и Люсия со своим сопровождающим, не желая показаться малодушной и пугливой.

— Мне лестно, — Арина снова обратилась к Игорю, — что вы меня считаете за какую-то великую воительницу, но это не так. А с такими, как Фредерик, я не очень-то могу справиться даже в дружеском поединке. Испугать и ранить смогу, даже сильно ранить смогу. Победить в честной схватке насмерть — однозначно нет. … Ладно. Давайте начнем.

Люсия впитывала все слова проходимки, но не могла найти того, за что ухватиться. И, обычно веселый и несерьезный, Игорь вел себя с этой девахой на удивление вдумчиво и сдержанно.

А затем случилось то, чего Люсия не ожидала — та подошла к парковой скамье и сбросила свой плащ и осталась в неглиже.

Захлопав ресницами, Люсия пригляделась к худому силуэту на фоне поблескивающего озера. Если приглядеться, было заметно, что Арина была снова одета в какое-то подобие облегающего доспеха, поблескивающее в лунном свете, но он стал тоньше.

Но, что самое главное, Игорь ничуть не смутился от вида столь скандального одеяния. Как будто уже видел ее такой. Сердце Люсии упало.

— О! При вас есть “гражданское оружие”, — он указал на красноватую штуковину, притороченную к ее бедру бесстыжей девушки, и хохотнул, — ох и натерпелся я страха, когда меня из… кокпита с этой штуковиной выставили. Только не говорите, что желаете поохотиться?

— Простите. Мой брат настоял, чтобы оно было при мне. Сейчас это не для охоты, а на всякий случай, — смутилась Арина.

— Чрезвычайно рад слышать, что разгром здесь не планируется, — чуть саркастически кивнул Игорь, — так что же за “ошу” вы хотели произвести здесь?

— Это не настоящее, а шуточное название. Гимнастическое оздоровительное занятие, которое лучше проводить на открытом воздухе… но беда в том, что я несколько стесняюсь. Потому и позвала вас и вашу… близкую знакомую. Если вы будете повторять вместе со мной, мне не было бы так неловко. Вы согласны, Игорь?

— Постараюсь, — снова кивнул он и обернулся, — Люси? Не согласишься ли подыграть моей подруге?

Люсия скомканно ответила нечто вроде “может быть”. Касательно гимнастических упражнений, она краем уха слышала что-то о “турнкунст” — когда учеников военных училищ выгоняли на “турнплац”.

Далее Арина начала совершать какие-то непонятные медленные пассы, и шаги, сопровождая это комментариями касательно “правильного дыхания”.

Игорь, с самым серьезным видом (насколько об этом можно было судить в темноте), повторял за Ариной, но и поглядывал на нее. Поэтому Люсия старалась не отставать, а напротив — исполнить медленные движения даже грациознее — пустить в ход весь изрядный опыт бальных танцев.

Жаль только, что ни музыки, ни партнера, который бы вел бы их с ним танец, здесь не было. Но, не желая проигрывать, Люсия приложила все свои силы, чтобы вообразить себе их — музыку, просто очень далекую и скрытую за тихим шелестом листвы, и партнера, который бы уверенно вел эти нелепые па.

Так продолжалось примерно полчаса. Или даже больше.

Затем Арина закончила этот фарс и тихонько подозвала ее к себе:

— Вы совсем не слушали меня насчет дыхания, — шепотом заговорила она, — ну зачем вы на полшаге-то выдыхаете? Если будет следующий раз, то прошу вас отнестись к моим замечаниям серьезнее. Сами же должны понимать, что мне нельзя вас излишне отчитывать на глазах у Игоря?

В тоне присутствовало недовольство, но только насчет этого “ненастоящего у-шу”. Люсия зарделась. Ей было невероятно приятно, что кто-то не заинтересованный подтвердил их зарождающиеся отношения с Игорем.

— Вы планируете что-то еще? — подошел тот, — у меня, к сожалению, завтра есть ранние дела.

— Нет, ничего, — сказала Арина, — благодарю вас, что откликнулись на мой каприз в столь поздний час. Мы можем возвращаться.

Троица молча побрела по тропинке назад. А Игорь даже взял Люсию под руку, не стесняясь “подруги”. Этот успех захотелось закрепить:

— Если никто не замерз, может быть пойдем вокруг озера и по мостику? — спросила Люсия.

Возражений не последовало.

— Арина, не будет ли вам в тягость рассказать, где вы обучились этим странным экзерсисам? Они, и правда, напоминают нечто китайское… — спросил Игорь, — я так и не понял, для чего они служат.

— Могу напутать, — отозвалась та, — но мне объясняли так: человеческий организм воспринимает совершаемые нами действия, как нечто, к чему следует подстраиваться. Один и тот же рубанок в руках у подмастерья и того же человека, что стал опытным плотником, становится чуть ли ни другим инструментом. Образно говоря, упражнение, что я выполняла, призвано подстроить тело и улучшить контроль над ним. Как бы… Обучиться владению незримыми инструментами небесных сфер, если прибегнуть к метафоре.

— А вот мне кажется наоборот, — попыталась вклиниться Люсия, пока иностранка не перевела всё внимание на себя, — я представляла себе экзерсисы, как очень-очень медленный танец с атлантом, который отвлекся от поддержания мира. И у меня тут же начало лучше получаться…?

Подождав пару секунд и не заметив недовольства, она продолжила:

— Как он ведет меня в этом подобии танца.

Наступила тишина. Все шли молча.

— Люси, кстати, пишет прекрасные стихи. Правда, в основном, на итальянском, — нарушил молчание Игорь, — я бы настаивал, чтобы вы послушали эти замечательные поэтические произведения.

Не помогло. Молчание продолжилось, хоть Арина и кивнула.

Затем она сбавила шаг и шепнула, кивнув вперед, в даль от воды:

— Там что-то есть.

Игорь сжал локоть и чуть отстранил Люсию себе за плечо.

— Что? — спросил он.

— Простите, показалось, — сказала иностранка, а затем вежливо (насколько позволял ее французский говор) обратилась к Люсии, — моя настороженность мешала разговорву. Но мне очень импонирует то, что вы не просто всерьез отнеслись к моей просьбе о променаде и упражнениях на свежем воздухе, но даже попытались ее творчески осмыслить. Вы — неординарная особа. Благодарю вас.

— Точно показалось? — крайне напряженно уточнил Игорь, продолжая прикрывать Люсию плечом.

— Да. Лис или волчонок…

Глава 33

Усадьба Вереничиных.

Абдель старался, как мог. Изучать выданные бухгалтерские книги оказалось куда сложнее, чем он представлял (даже с учетом нанятого парня-помощника из купцов, который растолковывал не просто славянские буквы, но и сокращения, и аббревиатуры). Абделю хотелось как можно скорее доказать графине, что она не прогадала, наняв его. Ведь рабочие условия здесь, несмотря на адский холод за окнами усадьбы, были необычны, но куда лучше прежних — всегда сытная, чуть пресноватая, жирноватая, но достаточно вкусная еда, к приготовлению которой не стеснялась приложить руку сама графиня; форменная одежда невероятно качественного покроя. И — самое главное — тот факт, что именно Абдель отпустил двоих живых детей, включая наследника рода, на некую тайную авантюру. А графиня никак за это его не только не выгнала и не наказала, а только скорбно покачала головой и с тех пор изводила себя ожиданием.

Поэтому хотелось доказать ей, что найм его — Абделя — не был ошибкой графини.

В документах действительно выявились несостыковки, но их все еще было мало для полноценных заявлений о раскрытии чужих преступных замыслов. Таких, кои бы отвлекли графиню от переживаний о сбежавших детях.

— Полдень, мил человек! — почти прокричала пожилая служанка Марфа, открыв дверь его “кабинета”.

— Сильный голос не надо. Я хорошо слышу, но плохо понимания язык, — отозвался Абдель, устало подобрав подходящие слова.

— С ночи работаешь же. Хоть и нехристь, но зачем себя прям в хозяйском доме губишь? Я оладий испекла с крыжовником. Весенний горшок крыжовничий открыла! Ну-к, подымайся-подымайся. Хоть пополдничаешь.

— От барыни приказ.

— Какой такой приказ?! — Марфа уперла руки в бока, — а ну шасть полдничать, раз к положенной завтрачной трапезе не явился! Наша хозяюшка сама не доедала, но завсегда… — Марфа, видимо, поняла, что сболтнула лишнего и решила не продолжать.

Абдель поник. Он чувствовал, что если снова отведает тех наваристых супов, какими было принято кормить здесь, то точно сляжет беспробудным сном до того, как исполнит волю графини и предоставит ей рапорт по финансовым бумагам обидчиков. В глазах графини он останется тем, кто позволил беспрепятственно сбежать ее наследнику в какую-то авантюру, а в замен так и не предоставил никакой пользы. И, что самое гадкое, никто пока не корил его за это, как и за то, что раньше он бросал взгляды на младшую — на Арину, и был совершенно не готов отступиться, сколь бы ни была фантастична перспектива союза с этой девушкой.

* * *

На борту шаттла.

Я продолжал пересматривать недавние логи с гражданского оружия и прочей техники. Отдельным номером шел перформанс Мити — тот, не найдя гимна с родины бывшего капитана, заставил фрегат транслировать любимый трек покойного. Вышло, прямо скажем, вызывающе — на десятки километров территории будущей Канады грянул ремикс 7 Nation Army. Журналистика в эти времена была еще не развита, но громогласное заявление о том, что кого-то там не удержит даже армия семи наций, вкупе с созданием нового озера, вряд ли останется без внимания в мировой прессе.

— Чего ты этот фрегат всё разглядываешь? — сказала Сорокушка в звуковом диапазоне, пододвинувшись ближе, — тут есть серьезнее…

— В гостинице? — отмахнулся я, — смотрел краем глаза. Ну заглянул к молоденькой девушке кто-то вечером, не буду туда лезть. Может, поклонник с концерта захотел встретиться.

— А ты полезь, копия, — не согласилась Сорокушка, — там жесть. Никита бы сразу стойку взял.

— Ладно, что там?

— А вот ровным счетом ничего. Сначала у Арины начались четко выраженные звуковые галлюцинации о том, что кто-то стучится…

Я промотал сводные логи и видео к указанному моменту и поглядел краем глаза, затем взглянул на утренние данные.

— Не, уверен. Там просто сиделка решила полениться и проигнорировать. Правильно сделала — чтоб нездоровые дамочки к себе на ночь глядя никого не впускали. Оно надо сиделке?

— Промотай логи дальше, — снова не согласилась Сорокушка.

— Да я посмотрел — следов ранений или чужих бурных страстей на утро зафиксировано не было. Арина в порядке. Восстановилась чуток после битвы с чужим железом, бессонной ночи не было.

— Не настолько дальше. Она выключила пистолет, когда к двери подходила. Ты, который не копия, учил ее выключать гражданское оружие? — спросила Сорокушка.

— Нет, — напряженно ответил я. Действительно, в моей памяти не было эпизодов, где бы я обучал Арину таким тонкостям. Как “взять и навести на цель” гражданское оружие или огнетушитель или медицинский кит, я показывал (подобное показывают вообще всем, кого допускают за пределы Земли, причем показывают это именно люди, а не единицы, так уж повелось, вот и я не стал отходить от традиций).

Оставалась возможность того, что Митя успел как-то разобраться сам и разъяснить ей такие тонкие особенности обращения с гражданским оружием. Это перевести аппарат в боевой режим довольно легко интуитивно понятным образом. Затем просто навести на объект, обозначить цель, по необходимости, а пистолет уж сам определит опасность, вменяемость пользователя и окружающих, и произведет выстрелы, сугубо если требуется. Но вот выключить его и блокировать сканирование без специализированного знания было адски сложно.

Что логично — вырезав части предыстории любого конфликта, выключив пистолет, чтоб не заметил лишнего, его бы можно было легко обмануть.

— Вот видишь? Значит, Арина может быть скомпрометирована, — сказала Сорокушка.

— Сама-то в это веришь? — фыркнул я.

— Ни капли. Моя искусственная личность была отредактирована для нахождения максимально близкого пути к психике с Арины Вереничиной. Поэтому я не допускаю мыслей о ее предательстве. Если я допущу даже подспудные сомнения в общении с ней, то, в критический момент, она может не послушать моих требований, вследствие чего получить ранения или даже погибнуть. Однако…

— Да понял я. Арина сумела подозрительно быстро и крайне невовремя выключить сканер своего пистолета, — отмахнулся я, поняв опасения, — значит, у тебя, Сорокушенька, есть опасения насчет целостности арининой черепушки.

— Нет, насколько мне известно, вы не приживляли импланты никому из Вереничиных.

“Сотри эти данные”, — чуть было не потребовал я, но остановился. Знание о том, что ни у одного из семейства Вереничиных не присутствует искусственных имплантов, могло стать ключевым в принятии решений Сорокушкой.

— Продолжим пока наблюдать, — решил я, — избыточный износ и стресс у Арины пока не наблюдается после всего того треша. Побудем незримым козырем в рукавах младших Вереничиных. Раньше откроемся — раньше схлопочим проблем, — я вздохнул, — но… давай спустимся на Землю в каком-нибудь захолустье… где-нибудь на севере от Мюниха, то есть Мюнхена.

— Я против, — Сорокушка подплыла ближе к креслу, где располагался я, — давно хотела спросить — тебе вообще нормально настолько голым?

— В смысле? — не понял я, потом пригляделся к собственному отражению в визоре ее шлема, — а… ты об этом?

Я поднял недособранную культю левой руки и помахал ей:

— Мне вообще зашибись. Стыдно о таком говорить, но у меня пунктик. Когда новичком еще был, подстроил мне веселье как-то клиент, которому я слишком эксклюзивные вещицы переправил, такие, что никому знать не нужно. На задворках орбитальной группировки Урана дело было. Сто седьмой, прости, господи, сектор. До сих пор помню, как смотрю на собственные ноги, а кожа пузырится и жарится в жестком ионизирующем излучении. Хороший у меня тогда шлем и жилет был, военного образца. Только благодаря им всего семь летальных доз словил и смог извернуться, — ударился я в воспоминания, — с тех пор, даже когда с меня живого кожу снимали для операций пересадки — прям приятно на душе становится. Как от сердца отлегает — если мышцы без кожи, значит и тот кошмар больше не увижу. А тут — вообще. Мышц и кожи нет, только простенькие искусственные приводы, которые горят не так мерзко.

— Вот я и хотела спросить, то, что ты сидишь тут голый, что даже без кожи и части конечностей? Явно заметно влияние травматического расстройства. Его наличие я, и многие единицы, заметили еще на Станции. Почему ты не купировал его? Вы там имеете какую-то тактику на этот счет?

— Ну… — я задумался, — во-первых, не твое собачье дело, Сорокушка. Как и не мое собачье дело, за что ты так эту свою сороковую серию фетишизируешь. А во-вторых…

— Мне хватит “во-первых”, — остановила меня Сорокушка, — просто хотела дополнительно удостовериться в твоей вменяемости. И в том, что вы с Никитой там не намудрили на Станции при копировании. Отклики в норме. А вот, кстати, на Земле сейчас что-то включается. Засекла снова в районе Баден-Бадена.

* * *

Гостиница-пансионат. То же время (почти ночь следующего дня).

Арина включила пистолет.

Немного помедлив, на нем появились индикаторы запустившихся сканеров окружающего пространства (включая сканеры пользователя — ее самой).

— Что за наваждение? — тихо проговорила она, оглядывая корпус оружия. Как и когда она выключила эту гражданскую штуковину, Арина решительно не помнила. Как и не могла припомнить провалов в собственной памяти. Расчетные показатели индикатора пистолета показывали “зеленую” степень вменяемости пользователя (опять же — только ее). Какой не могло бы быть после недавней резкой амнезии, во время которой устройство оказалось выключено. “Зелеными” были и результаты самодиагностики штуковины.

— Что-то произошло? — переспросил Василий Иванович.

С трудом поднявшись с кушетки, Арина прошлась по кругу, огибая ковер.

— Если б я знала… — не придя ни к какому выводу, ответила Арина.

— Тогда, может быть, “утро вечера мудренее”? — предложил бывший великий князь, — пойдут ведь пересуды о том, что я оставался в ваших номерах на всю ночь. Обязательно пойдут, как ни отрицай…

— Князь, прошу, останьтесь. Мне безразличны чужие пересуды. А с вами мне будет легче объясниться… — робко попросила Арина. За этот вечер Вася уже второй раз пытался покинуть ее комнаты. Просить остаться было неловко — тот и так оплатил ее проживание в довольно фешенебельном пансионате, нанял сиделок и всячески хлопотал.

— Хоть намекните, что вас еще взволновало, дива? — вздохнул Вася, — неужели какие-то дурные вести от Митрофана Ильича?

Арина негодующе зыркнула на него, но тут же стушевалась. Похоже, Вася честно перебирал все возможные беды и пытался посочувствовать.

— Уши-то я ему надеру, если с дурными вестями придет, — проговорила она. Что маменька, что Никита давали малому слишком много воли и поблажек. А ведь он был будущим главной рода. Если бы он сейчас вернулся, принеся с собой еще больше проблем и опасных загадок, чем уже накопилось, надрать ему уши — было бы самым необходимым и первоочередным делом в нынешнем положении. Пусть бы он и смертельно обиделся.

— Кстати, — снова вздохнув, продолжил Вася, — как вы могли уже заметить, я взял на себя смелость нанять необычную охрану. Я переговорил с отцом Амалии. Он из отставных егерей, родом из Швейцарии, а в юности… Впрочем, не важно. Он двоих не болтливых знакомых обещался к концу недели разыскать приквартировать сюда в соседние нумера. А пока сам взялся нести вахту…

— Сердечно вас благодарю. Но это, наверное, лишнее, — кивнула Арина, вновь усаживаясь на кушетку. Она не представляла, сколько денег Вася выложил, арендуя комнаты направо и налево. Тратить еще более безумные средства было до крайности неловко.

— Отчего же? Если снова появится та сверхъестественная гостья… — он понизил голос. Наверное, надеялся на объяснения.

— Поверьте, в этих материях ни егерь, ни взвод королевских гвардейцев, не помогут, — сказала Арина, — но я искренне благодарна вам за заботу. Я постараюсь отплатить.

При словах о том, что она попытается отплатить, Вася скривился.

Она отвернулась.

Поразмыслив, Арина решила, что начала догадываться о том, почему Вася начал так швыряться деньгами — вероятно, это было нечто вроде суеверия. Как когда перед лицом надвигающейся беды в делах, иной купец может оставить нищему на паперти целый рубль, чтобы откупиться от гнетущего страха.

Сейчас в руках действительно не оставалось никаких поводьев, которые повлияли бы на ближайшую судьбу. Утешить себя суевериями было не худшей идеей. Ведь оставалось уповать только разве что на то, что вернется Никита — только он мог доподлинно разобраться в происходящей чертовщине. Либо молиться о том, чтобы беды, поразившие чужие корабли, обошли стороной.

— Пожалуйста, подайте тот сверток, — попросила Арина, снова встав, покряхтывая.

Она распахнула свою накидку и нехотя прошлась пальцами по боку, пока не нащупала место, высвобождающее аккумулятор. Удивительно все-таки мастерили вещи в эпоху Никиты. У них даже слово было особое для этого — “дизайнили” — любая застежка, любая сцепка всегда и расположена так, чтобы с легкостью нащупать и не перепутать, даже если не вполне понятно, для чего та предназначена.

Зашипело что-то пневматическое и плоский брусок аккумулятора выскользнул прямиком в ее ладонь, как заговоренный. А, практически обтягивающий, казавшийся невесомым, костюм стал ощущаться неподъемным.

Судя по тусклому индикатору, ощущения не подвели — аккумулятор отчего-то успел разрядиться. Удивительное дело.

Арина развернула сверток и вставила запасной аккумулятор, оставленный Митенькой.

— Василий Иванович, что мы всё о насущном? Расскажите лучше, например, о своей юности, — попросила Арина, снова присаживаясь, — вы как-то начинали какой-то интереснейший рассказ о дуэлях в прыжках со скалы, а мне пришлось вас бестактно оборвать. Мне очень неловко и интересно было бы выслушать.

Он некоторое время разглядывал использованный аккумулятор, затем аккуратно завернул его вместо запасного и положил рядом с собой.

— Василий Иванович, вы не обиделись? — чуть встревоженно добавила она, — просто все мои братья, кроме Митеньки, умерли в младенчестве. Я мало общалась со сверстниками и мне почти не приходилось слышать мальчишескую браваду. А ведь это так приятно — с трепетанием сердца слушать, на какие геройства способен твой сердечный друг, когда одновременно знаешь, что он прошел их живой и здоровый.

Отчего-то Васю перекосило еще сильнее — он продолжал смотреть на “сапоги” ее скафандра. Кажется, особенно задело слово “здоровый”.

Однако ничего дурного он не высказал. Начал сначала медленно и путанно рассказывать о своих проделках в годы отрочества, затем разговорился. Даже выболтал парочку довольно неприличных, но крайне смешных казусов.

Арина все больше поражалась ему — Вася был рожден с талантом быть великосветским повесой, запросто вхожим в любые круги, при этом имел прекрасное образование и вкус, чураясь пошлости. И такой человек смог решиться утащить с собой в могилу всю грязь, которая налипла на этой ветви рода Вяземских. Превратить посмертную память о себе в память о грязном постыдном пятне. Посмертно стать проклинаемым изгоем ради родителей и наследников. Это не укладывалось в голове. Вон Никита был конченным безбожником, неверующим даже в бессмертие души, но даже он зубами вцепился в возможность того, чтобы хоть как-то сохранить память о том, что ему дорого. Лицезрел апокалипсис и лик собственной смерти, но не оставил мирских желаний.

— Вы… — вдруг встрепенулся Вася, прервав очередной анекдот из своей жизни, — вам стало плохо, дива?

— Нет, с чего вы взяли?

И тут Арина почувствовала, что по ее щеке скатилась слеза:

— Простите, расчувствовалась. Просто я так горда, что вы согласились на дружбу со мной.

Он обреченно выдохнул:

— Эх… Дива. Это мне в пору плакать. Вы спасли мою жизнь, а что могу я? C'est tout… — он поднялся со стула и прошел по комнате взад-вперед, — знаете, что у меня сейчас в голове крутится “как бы дива не расчувствовалась надо мной так же перед Люсией, чтобы не вышел новый скандал”. Вот такие мелкие мыслишки меня одолевают.

— Ни капельки не мелкие! Люсия, как мне кажется, до крайности любит вас. А уберечь сердце любящей девушки от боли — достойный порыв! Я всей душой ненавижу романы, где герой не шевелит и пальцем, чтобы уберечь любимую от душевных терзаний. Сотни! Сотни страниц невеста героя терзается! Хотя всё можно решить одним словом! Сожгла бы все тиражи! — Арина даже начала задыхаться, вспоминая знания о реальном мире, усвоенные из романов, полном и любви, и предательств. Затем подавила свой пыл:

— И-извините, что так бесцеремонно вторглась в ваши отношения… Ведь, если правильно поняла, у вас имелся и деловой расчет, касательно будущих выставок и открытия Пинако… В общем, галереи, не так ли? Перестаньте терзаться, и говорите со мной честно, Василий.

Перестав расхаживать, он бухнулся в кресло.

— Честно? — размеренно спросил Вася и задумался. Его лицо приобрело крайне холодный и сосредоточенный вид, — хорошо. Но сперва честный вопрос. Как вы относитесь к чудесам, дива?

— К чудесам? … Сама я их никогда не видела, но, говорят, перед самой Бонапартской войной у нас в селе икона Богоматери замироточила, как раз когда рекрутов набирали. Говорят, кого в тот день благословляли, поголовно все живы остались… Но правда это или нет — не знаю. Думаю, выдумки это. Иначе бы из епархии наведались, а визита не случилось.

— А вот ваше одеяние? — продолжил Вася, — не чудо ли это?

— Чего в нём чудесного? — удивилась Арина. Вот платья, которые ей производили на Станции были невероятны — довольно скромные, но эффектные, удобные, легкие, ничуть не стесняющие движений. К тому же, в них не было аккумуляторов, которые могли бы не вовремя разрядиться. Словом, Никита предоставил обычные, но прекрасно пошитые наряды и туфли. В сравнении с обычным внутренним скафандром, требующимся для управления шахтерской машиной, они были почти чудом. Но только почти. Просто прекрасно скроенная одежда. Как, к слову, и неприличные спортивные костюмы со штанами, которые Арина надевала на тренировки.

Нужно было что-то ответить. Вася отчего-то посчитал обычный костюм пилота шахтерской машины за чудо. Его ошибку следовало исправить.

Но тут раздался стук в дверь.

Арина посмотрела на часы. Была уже почти полночь.

— Херр Игор! Херр Игор! — раздался из-за двери чей-то встревоженный голос и присовокупил что-то по-немецки. И Вася, извинившись, пошел разбираться.

Стало еще более неловко — кто-то уже знал о том, что Вася может оставаться допоздна в ее комнатах. Хорошо еще, что тут — заграница. Слухи о дорогих комнатах, снятых незнакомцем для юной небогатой девушки и посещение ее по ночам выглядят крайне плохо…

В прихожей звучала приглушенная речь, затем все стихло и в зал вернулись Вася, Амалия, а за ними — Митенька! На сей раз, хвала Господу, не забинтованный — в сером костюмчике и с большой почтальонской сумкой через плечо. Он тут же подошел прямо к ней и протянул какой-то тюбик:

— На, съешь… Ты как? Тебе лучше? То есть, здравствуй… — протараторил он.

— Лучше, — кивнула она, принимая тюбик. На его этикетке были напечатаны предупреждения на неизвестном языке.

— Это мне в оплату дали, — объяснил Митенька, — это блюдо подают после продолжительной передозировки стимуляторов. Сказали, не навредит точно, но может и помочь. Хотя веры им мало… своих-то людей не уберегли.

— Ты о Фердинанде?

— Не, о “виконте” этом. И денег дали… Ва… То есть, Игорь Ростиславович, — покосившись на Амалию, обратился он к Васе, — мне и денег за работу дали. Возьмите себе, в счет того, что из-за меня потратили.

Он передал ему сумку.

Вася приоткрыл ее и тут же отправил Амалию прочь (кажется, за чаем).

Когда та ушла, он извлек из сумки пачку ассигнаций и достал оттуда несколько билетов. Затем вернул пачку назад и положил сумку на столик возле кушетки:

— И чего я ожидал? — задал он риторический вопрос, — пожалуй, пойду поговорю с администрацией. И по делам… Постараюсь скоро вернуться. Не буду вас смущать.

— Это за что такое тебе столько заплатили? — спросила Арина, когда он вышел. Но Митенька прижал палец к губам и, отстегнув ее пистолет от крепления на поясе, принялся что-то с ним делать.

— Кажется, — предположила Арина, — ты несколько обидел Василия. Он ведь теперь путешествует инкогнито. У него теперь всяко меньше денег, чем в бытность членом великокняжеского рода… Зачем ты так? Должен же понимать?

— Что ж ты иной раз такой непонятливой бываешь? — проговорил Митя, почти разобрав пистолет, — “столько заплатили”. Сказал же тебе, что обойду, да обследую тот фрегат и отчитаюсь Фердинанду. Меня ж — человека — машинные вирусы не заразят. И всем лучше будет, коль тот корабль под присмотром будет, а не станет ничейным на земной поверхности валяться… Вот теперь подумай, сколько такие мои услуги стоить должны?

— Нууу… — протянула Арина, — Никита говорил, что в их времена несколько разных видов подобий денег было. Я не разобралась… Так сколько?

Митенька раздосадованно хлопнул себя по ляжкам и сделал несколько шагов по кругу.

— Вот как у тебя это так выходит? Что на великого князя, что на простых селян из североамериканских земель Британской империи, будто хомут накладываешь одним словом иль жестом, а самого простого не понимаешь, как если б была младше меня. Никита надарил мне вещей, каких ни у кого сейчас, почитай, и нету… Так какова, скажем, стоимость работы, наемника у коего у одного-единственного на всем белом свете, штуцер и порох при себе имеется?

Арина не ответила. Возможно, она что-то упускала, но набитая ассигнациями сумка не казалась ей честной оплатой во многих смыслах. Стопки банковских билетов и акций прочно ассоциировались у нее с заядлыми купцами-картежниками и иными обеспеченными господами не дворянского происхождения, кои являлись, по сути своей, сбродом.

Тот же Вася подался в бега, наверняка, не с сумкой, заполненной стопками ассигнаций, хотя сумел арендовать прекрасные комнаты.

— А я тебе объясню, — продолжил Митенька, — вот получила ты грандиозный императорский подарок. А потом попросил тебя кто-то попользоваться им. Какую плату за такую просьбу следует принять? Самую щедрую, иль копеечную? Вот! Так что пакет этот с марками, франками и всякими фунтами я принял по праву. Там и векселя имеются.

Арина кивнула, не решаясь спорить. Вид Васи, который оторопело смотрел на содержимое сумки и как-то униженно взял несколько купюр, не шел из головы. Может, Митенька был и прав, но всё это…

От всех этих слов и дел у нее зародился еще больший червячок сомнений. Одно дело — стопка банковских билетов, акций или ассигнаций, которые действительно бы соответствовали оплате сложного дела. Но в сумке у Мити было слишком много разных видов ценных бумаг. Что-то в этом было не так.

Воровством и мошенничеством от этого дела не пахло — Митенька общался с “благодетелями” на далекой чужой территории в Новом Свете, где запросто мог бы и не только не получить достойной оплаты, но и бесследно пропасть. Так что щедрая “надбавка за риск” была уместна. К тому же, Митя исследовал фрегат — большущий корабль, где, без сомнения, имелись, как минимум, не испорченные медикаменты. Если вспомнить про то, что Эмиль посмел отчитывать маменьку за подаренную брошь, используя какие-то непонятные аргументы экономического свойства, то подарок натуральной кучи денег Митеньке казался чем-то особенно странным.

Отплати они лекарствами, продовольственными пайками и тому подобным, вопросов бы не было (раз живых членов команды на фрегате в ближайшее время не предвиделось). Но они вручили деньги с Земли. Причем мальчишке, с кого станется зафрахтовать в порту какую-нибудь шхуну и отправиться куда-нибудь за океан пиратсвовать. Либо вбухнет всё в какую-нибудь голодающую вольную станицу и ввяжется в какую-нибудь авантюру.

— Ты чего задумалась? — спросил Митенька, осматривая показатели ее костюма, — я бы предложил вам с Василием на север отправиться. В Амстердаме яхту снять, раз деньги есть. Штормов больших на севере уже бушевать, наверняка, до октября не будет. Домой к матушке я сам съезжу, успокою, видео твои покажу…

— Что, неужели всё так худо выглядит? — она кивнула на его терминал.

— Что худо? — он притворился, что не понял.

— С моим здоровьем.

— Почему же худо — через дней пять до шестидесяти процентов показатели поднимутся, если не раньше.

— А до ста процентов? — аккуратно закинула удочку она.

— Тебе разве Никита не говорил? — вроде бы искренне удивился он, — ты ж, как и я — ущербная. Наша порода на сканерах отмечается, как “нелегальные генетические модификации”. А ежели начать чинить, то либо придется всех нас целиком сделать “нелегальными”, либо удалить и нейтрализовать бедовые “модификации”. А ни в том, ни в другом случае, мы уже собой не останемся.

Арина снова задумалась. Никита действительно говорил ей нечто подобное, только в дюжину раз более сглаженными формулировками. От того она пропустила эти слова мимо ушей (тем более, что он не отрицал ее врожденные проблемы со здоровьем), подумав, что это просто обычные ободряющие жалостливые комплименты навроде “ты хороша и такая, какая есть”.

— Значит, не говорил… — Митенька ошибочно истрактовал ее молчание, — тогда я скажу. Я ведь у него спрашивал. Никита учил тебя не настоящему фехтованию. Об этом-то он ведь говорил тебе?

— Да.

— Никита мне сказал, что учит тебя сдержанности и умеренности движений. Чтоб ты себе руки-ноги не переломала и связки не порвала. И показал даже. Что, дескать, рапирой нельзя махать, как шашкой — любой большой замах сразу тебя открывает. Силу применять тоже почти никогда нельзя — против тебя обернут и на дагу насадят. Ну и всякое прочее. В общем, вот. Чтоб опасливость и сдержанность тебе в привычку вошли, когда тело лучше слушаться станет. И не поломала ты себя…

Он помрачнел.

— Ладно, — Арина села на кушетке поудобнее, — есть еще одно дело. Сюда вчера вечером заявилась какая-то… непонятная единица. Задавала очень странные вопросы.

— Это я уже понял.

— Как?! — ошарашенно воззрилась на него Арина.

— Не скажу, — он указал на разобранный пистолет, — а то вдруг что подслушивает? Скажу одно — Фердинанд, сотоварищи, скорее, жертвы, как я понял. Правильно ты его в клятвопреступники не торопилась записывать. Жаль, что они, скорей-всего, сгинут…

Глава 34

Пять часов вечера следующего дня.

Взвесив всё, Арина согласилась на внезапное приглашение Васи. Да и было интересно примерить платья, туфли и шляпки, которые тот накупил вместе со старшей сиделкой. Поэтому она приняла приглашение посетить благотворительный вечер. (Хотя без, уже ставшего родным, скафандра было несколько неуютно.)

Да и вообще — скажи ей кто-то года два назад, что она составит дружбу с обходительным великим князем, находящимся инкогнито, и тот пригласит ее на бал в старинном замке за границей — Арина не только бы не поверила, но и оскорбилась бы. Поэтому упускать возможность прожить эдакое в действительности было бы просто неприлично.

К тому же, после живительного тюбика, которым угостил Митенька, сегодня она чувствовала себя довольно сносно.

Оставалась лишь загвоздка с тем, что она абсолютно не понимала немецкий. Но Вася уверил ее, что ей будет очень к лицу образ загадочной молчаливой иностранной графини, и все светское общение он возьмет на себя. От нее требовалось только мельком познакомиться с родителями Люсии, на сотрудничество с которыми у него имелись планы.

Но даже в таких обстоятельствах, восторг накрывал Арину — тянущаяся очередь из дорогих карет возле главного входа, торжественные объявления прибывших гостей — все суетящиеся слуги были живыми людьми, а не единицами, но всё было отлажено и почти стройно. Все так старались, хотя у каждого из них была семья, свое здоровье и обстоятельства. Никто из них не мог заменить или отправить в ремонт свое тело, откорректировать виртуальную личность.

— Вас что-то удивляет, дива? — спросил Вася, сидящий напротив, проследив за ее взглядом в оконце.

— Да, всё это. Удивительная слаженность.

— Что ж… жаль, что наша очередь придет позже, когда закончится встреча самых почетных гостей.

— Это ничего… Но… если б не моя немощь и незнание языка, я бы хотела поработать здесь хотя бы пару недель.

— Удивительное желание от дивы, — Вася покачал головой, — но если вы всерьез, я могу вам поспособствовать.

— Простите, великий князь, пока не знаю…

— Кстати, я вновь попросил бы вас не обращаться так ко мне. Чужие уши могут оказаться где угодно.

— Конечно, Игорь Ростиславович, — скромно ответила она.

Карета вновь пришла в движение и сдвинулась на половину лошадиного корпуса, подобравшись еще чуточку ближе к парадному входу.

Стало чуточку лучше видно все шероховатости и неидеальности распахнутых дверей и драпированных колонн.

Всё в этом сказочном, тщательно выстриженном, прибранном и присыпанном свежей кирпичной крошкой, саду при парадном входе внезапно показалось таким нищим и тщедушным! А ведь весь лоск здешнему многовековому поместью придавало множество настоящих трудолюбивых усердствующих людей.

Но как же одновременно убого и неимоверно богато и прибрано выглядел этот двор. Убого в сравнении с садами и живыми изгородями жилого сектора Станции. Неимоверно, если помнить, что весь порядок здесь наводили настоящие живые люди — непозволительная роскошь для Станции, где из живых людей были только гости Вереничины и полуживой Никита.

— В восемь вечера обещали фейерверки, — сказал Вася, — говорят, в свете фейерверков этот сад особенно красив. Вы ведь поразились работой садовника, не так ли, дива?

— И его работой тоже, — не стала отрицать Арина.

Спустя примерно полчаса, она без всяких фанфар вошла в здание под руку с Васей и его то ли охранником, то ли слугой. К этому моменту удалось немного успокоиться. Вместо тщательно утрамбованного и скрытого восхищения от строгой и четкой организации бала, в голову Арине полезли совсем иные мысли. Первой из них была та, что входную группу дверей в замке явно перестроили совсем недавно, сделав широченный проем, как в столичном театре.

Папенька бы такого наверняка бы не одобрил.

А вот убранство внутри перестроенного средневекового замка вряд ли бы вызвало его недовольство. Огромный бальный зал выглядел не излишне богато, но был хорошо освещен — лишних драпировок и занавесей, каковые могли бы загореться и задушить гостей дымом, почти не имелось.

— Месье Ульрих, это и есть та самая дива. Графиня Вереничина. Арина Ильинична, — тем временем по-французски представил ее Вася какому-то седовласому господину с рубленными чертами лица. Ответил тот на немецком.

Арина вежливо кивнула и взяла с подноса проходившего мимо официанта фужер с вином.

Такая вот небольшая уловка. Достаточно держать бокал у губ и тогда при любом заданном вопросе найдется несколько десятков секунд, чтобы заставить любого иностранца, говорящего на непонятном языке, ожидать, пока вино не будет продегустировано. А там, глядишь, можно будет свалить общение с таковыми на кого-то еще, либо отвадиться чем-то еще….

Но уловок не потребовалось. Вася увлек семейство своей Люсии за собой и страстно его развлекал (или добивался преференций в своем планируемом выставочном деле). Поэтому Арина смогла более-менее обустроить себя в уголке, подальше от почтенной публики. Ей было интересно побывать на иностранном балу и в качестве простой наблюдательницы.

Отойдя в уголок, Арина некоторое время внимательно следила за (необычно рано) начавшимися танцами в восточной части зала. Выглядело это действо до смешного пристойно, в отличие от того, что живописали в газетенках о нравах немецкой молодежи.

— Арина Илэиничщна? — услышала она знакомый голос. Это был тот седовласый патриций — отец Люсии, — позвольте поговорить с вами наедине.

На секунду Арина засомневалась. Но его взгляд был столь тяжелым, что стало ясно — скабрезностей или розыгрышей он точно не планировал. Дело было именно что серьезным.

Спустя пять минут они вошли вместе со стариком в отдельную залу.

— Простите, я не спросила, как правильно вас величать? — начала Арина, стараясь как можно четче произносить французские слова, ведь этот Ульрих тоже не блистал произношением.

— Полно вам. Вы ведь не графиня, — холодно ответил он, — кто вы?

— Да… Это моя мать — графиня… — потупилась Арина, — я могу и не унаследовать титул.

— Я наблюдал за вами, — Ульрих начал обходить ее по кругу, — готов поклясться, не та, за кого выдаете. Сначала вы следили за слугами. Затем вы обозрели всех присутствующих и их охрану. И больше всего задержали взор на том каталонце со шрамом на брови…

Арина заморгала. Да, она действительно отдельно отметила присутствие того типа, но только потому, что предпочла бы держаться от него подальше при любых обстоятельствах — он выглядел слишком смертоносно даже в этой праздничной атмосфере. А что до остальных — она просто выискивала в рядах слуг и гостей чужих единиц. Как знать? Ночной визитер мог тоже оказаться здесь, раз однажды пробрался в гостиницу.

— А после… — продолжил Ульрих и сделал паузу, — когда испили вино, вы подняли полупустой бокал в сторону. А, спустя долю минуты, недоуменно посмотрели на свою руку, когда ни у кого из слуг не хватило усидчивости и прозорливости забрать у вас ненужный бокал. Жест человека, привыкшего к беспрекословному подчинению слуг. Но вот ваш “друг” представил вас, как обедневшую русскую графиню, которая провела половину жизни в военных разъездах с отцом, а вторую — почти взаперти в семейной усадьбе в глуши. И настаивал, чтобы я не был строг к вашим манерам.

— Ну удружил… — прошептала она по-русски. Зачем Вася взялся раскрывать все обстоятельства ее жизни, было непонятно. Она мысленно перебрала встречавшиеся ранее типажи дам, которые давали отпор обвинениям, но к сложившейся ситуации подходили только лживые или базарные или крестьянские.

— Й… я не понимаю, вы меня в чем-то обвиняете? — произнесла, наконец, она, так и не выбрав ни одного.

— Понимаю, мои слова могут звучать оскорбительно, госпожа Арина, — сказал Ульрих, который, кажется, остался не впечатлен ответом, — так уж сложилось, что я скупаю множество всевозможных ценностей (и даже шедевров) для публичных выставок, а не ради личной тайной коллекции. Потому я должен быть особенно щепетилен с продавцами. Меня совершенно не прельщает перспектива встречи с разъяренным иностранным вельможей, опознавшим собственную украденную фамильную реликвию на одной из моих выставок. Подобное может поставить крест на деле моей жизни и на ней самой. Поэтому ответьте мне, кто вы на самом деле? И, к слову, почему не надели никаких украшений, кроме этого железного колье? Конечно, оно представляет собой необычную и крайне искусную ювелирную работу, но…

Кажется, последний вопрос был с подвохом. Понять бы еще — каким?

Однако общий посыл был понятен — ее подозревали в том, что она может оказаться причастна к сбыту предметов искусства, добытых сомнительными способами, а то и вовсе — оказаться воровкой.

И тут Арина вспомнила нужный типаж! Жена без вести пропавшего офицера, напрочь отказывавшаяся покидать поселение до того, как тело мужа найдут и придадут земле, согласно обычаю. Тихий и спокойный голос и манеры той, которая уже выплакала все слезы, потеряла всё, включая деток от вспышки холеры. Повторять ее манеры было немного не честно, но:

— Продать этот подарок я не могу. Давайте я напишу расписку-завещание, что, если преждевременно скончаюсь в этих землях, вы станете полноправным владельцем сего колье? — тихо и внятно проговорила она, полностью воспроизводя ту несчастную и притронувшись пальцами к драгоценному колье.

Гарантировать то, что ни лиходеи не покусятся на гигантские капиталы, которые притащил Митенька, ни что та странная единица не решит разобрать ее на части, ни что не случится нечто внезапное и трагическое, Арина не могла. Если б смерть настигла ее, несведущие служители закона могли бы просто выкинуть этот подарок Никиты, пока разбирались. А вещь была крайне ценной. Так что идея с завещанием была выигрышной в любом случае. Раз подозревает, пусть сам окажется подозреваемым, если что случится!

Ульрих ошарашенно уставился на нее и даже сглотнул:

— Если вы думали, что тем самым сможете развеять мои подозрения, то нет. Однако осмелюсь спросить… за вами кто-то охотится?

— Возможно это моя мнительность… — Арина подошла к столу, заметив там стопку бумаг и писчие принадлежности. Не откладывая в долгий ящик, она принялась писать “завещание”. Спонтанная идея показалась ей еще более хорошей. Зная о существовании такой бумаги, этот подозрительный Ульрих Эрхардт мог принять меры для того, чтобы обезопасить ее.

Пока она молча писала “завещание”, раздался стук в дверь, и на пороге появился очень довольный Вася:

— Прошу прощения, но не могу не позвать вас на аукцион. Скоро мой лот. А вы, о дива, чем заняты?

— Пишу одну расписку. Сможете передать ее хозяину этого дома? — не отвлекаясь, заявила она.

Ульрих чуть побледнел.

— Как скажете, дива, — улыбнулся Вася, — только скорее, если можно.

— Я не собираюсь погибать, — закончив и расписавшись, добавила Арина, — и я указала дату, до которой эта расписка действует. Думаю, я вернусь домой раньше. Просто мне крайне неприятно осознавать, что меня в чем-то подозревают.

— В чем подозревают, дива? — растерялся Вася.

— Что я не та, за кого себя выдаю. Ведь некто, кого я считала другом, разбалтывает слишком многое о моей жизни всё.

Вася как бы виновато скосил взгляд:

— Мне казалось, что если я начну говорить о вас неправду, вы проткнете меня... Как вы выражаетесь? Очков на тридцать?

Видимо, он затеял какую-то свою игру. Арина понимала, что тягаться с князем в таких материях ей было бесполезно. Но и давать ему расписку, чтобы приструнить Ульриха, невесть что возомнившего о ней, больше не хотелось.

— Возьмите, — протянула она листок германцу, — делайте с этим, что пожелаете, но прекратите меня подозревать!

Взяв ее под руку, Вася устремился куда-то к одной ему ведомой цели.

— Мне всё еще непросто ходить, — достаточно громко, чтоб услышал поспевающий за ними Ульрих, произнесла она, — я надеялась посетить бал, а не допрос отца вашей возлюбленной.

— Ну что вы! Неужели вы мне ни капли не доверяете? — остановившись возле портьеры, театрально спросил Вася.

— Как друг, вы мне дороги. Но мне кажется, вы меня используете, — чуть ли не сквозь зубы проговорила Арина.

За портьерой раздался вздох. Он показался смутно знакомым. Кажется, Люсия.

Но это было не важно — вместо приятного красивого бала, какого еще не случалось в ее жизни, началась какая-то бессмысленная ерунда.

— Прошу, поймите меня, дива. Было очень важно, чтобы вы сказали это искренне здесь и сейчас, — чуть поклонился Вася, — ведь сотрудничество с господином Ульрихом открывает невероятные перспективы. Для вас, в том числе. Поверьте, дива — просто пройдите дальше… — он указал на ответвления коридора, венчавшегося двустворчатой дверью.

Ее продолжали беззастенчиво использовать.

Арина перебрала пальцами левой руки. Поломать (не ведущую) левую руку, но уж точно свернуть мерзавцу челюсть — казалось неплохим вариантом. Но глаза Васи горели. Кажется, он действительно был влюблен в Люсию, дочку этого подозревающего всё и вся Ульриха. И, кажется, был готов на все, что угодно, только бы доказать искренность своих помыслов. Биться, кричать, взывать к совести было бесполезно.

Не говоря ни слова, она пошла в указанном направлении, отстранив Васю самым непримиримым жестом. Тот замер.

Сердце сковал лед. Арина и так понимала, что, возможно, придется поступиться гордостью, чтобы развеять переживания Люсии и ее семейства. Ведь это было и в ее интересах — чтобы не посчитали вертихвосткой и разлучницей.

Но не таким же образом!

Отворив двери, Арина сделала несколько шагов. Перед ней оказался зал, заполненный вдруг смолкнувшими людьми. Наиболее освещенная часть зала пустовала и была огорожена металлическими столбиками с шелковыми канатами. По центру отгороженной области располагалось нечто вроде мольберта или пюпитра с большой картиной.

С удивлением, на картине она узнала себя. Правда, снова не вполне на себя похожей. Возможно, это и был хваленый васин “лот”.

Арина перевела глаза с картины на публику, и вновь на картину, пожала плечами и пошла прочь, кидая взгляды на расступающихся людей. Ей безумно хотелось остаться на бал, возможно даже, завести знакомства — она успела заметить в толпе двоих молодых людей, которые взирали на нее с удивлением и некоторым подобием интереса. Но оставаться после того, как ее сначала заподозрили и обвинили невесть в чем, потом использовали ради налаживания чужих дел, а затем, видимо планировали разукрасить ее персоной подачу аукционного лота.

Всему есть предел.

Тут она почувствовала чей-то напряженный взгляд и оглянулась — это оказался тот опасный “каталонец”, так что она постаралась не пялиться в ответ и только ускорила шаг.

Эх, как же было бы здорово остаться на званом вечере, потанцевать среди почтенной публики. Но нет. Арина понимала, что ее место — не здесь. Смешно и думать, что кто-то провел бы ее в такие высокие места, не имея скрытых мотивов.

Конечно, было несколько неприлично сбегать от молодого человека, который по первому требованию обеспечил ей комнаты, сиделок и одежду. Скандал никому был не нужен. Поэтому, вздохнув, Арина сменила направление — выйдя из парадного входа, она направилась не за ворота, а в сад, благо на улице было не слишком холодно.

Спустя минуту-другую, она наткнулась на беседку, где при свечах щебетали девушки. Подойдя ближе и разминувшись со слугой с пустым подносом, она заметила и уютный столик с шампанским, вокруг которого они восседали. Девушки, разодетые в яркие меха, играли в карты. Одна из них набивала длинную китайскую трубку. К сожалению, ни слова из их беседы разобрать не получилось. А когда они заметили ее, то на некоторое время смолкли, вперившись в Арину странными оценивающими взглядами.

— Хорошего вам вечера. На аукционе мне стало… душновато… — попыталась объясниться Арина по-французски.

— Не видела тебя раньше… — заявила самая старшая, сильно напудренная, — если не полезешь вперед очереди, можешь остаться.

— Что вы! И не думала! — заверила Арина. Карточные игры она никогда особо не любила. А после того, как познакомилась на Станции со “старинными” настольными играми, то потеряла к обычным игральным картам остатки интереса. Но побыть рядом с веселой компанией было сейчас самое то, чтобы успокоиться и развеяться.

Подобравшись поближе к свечам, но так и не присев, она открыла маленький томик сочинений Альфреда де Виньи (тоже, как на зло, приобретенный Васей).

Сколько так прошло времени, Арина не знала, но ярость, обида и досада начали отступать — праздная атмосфера девушек потихоньку передавалась и ей.

Но тут к ней обратился какой-то здоровый (чуток обрюзгший) тип средних лет, видимо тоже случайно забредший на свет. Что он говорил, было не ясно. Но отчего-то девушки вдруг обернулись к Арине так, будто она совершила что-то очень предосудительное.

Почему?

Арина потерялась в замешательстве — спрашивать ли у них перевод того, что сказал сей господин, или просить его объясниться на французском?

— Я непонятно сказала тебе? — почти прошипела старшая в адрес Арины, чем окончательно выбила из колеи. Ведь Арина даже не присела рядом и у нее не было и мысли вмешиваться в карточные игры.

— Я не полезу вперед очереди! — выдавила Арина с надеждой в голосе.

А затем случилось необъяснимое — незнакомец взял, да и приподнял своей тростью подол ее юбки. Даже выше колена. И присвистнул.

Где-то в череде следующих секунд она поняла, что сломала каблук об эту трость, но зато набалдашник был выбит из его руки и уже погрузился в его грудь чуть глубже, чем позволили бы его ребра, оставайся они целыми.

Еще через три секунды Арина вложила всю свою силу воли, но сумела сделать так, чтобы массивная посеребренная рукоять трости с хрустом врезалась в дощатый пол беседки, рядом с головой упавшего господина, а не в его череп. Но все же еще несколько собственных суматошных ударов она не сдержала.

Слышался визг барышень.

Арина обернулась к ним, приложив руку к груди, но те смотрели на нее в страхе и, кажется, сильной неприязни. А младшая, в куньих мехах, и вовсе бухнулась в не притворный обморок. Но ведь они должны были видеть, как вульгарно повел себя тот тип?!

Старшая откашлялась и взяла себя в руки:

— Тебя за это если не казнят, так посадят…

— Что? Почему?! — испугалась Арина.

Ранее курившая сорвалась на страстный ругательный монолог, но была прервана старшей:

— Проверь. Он жив?

— Да, я била чуть-чуть, чтоб прободений не случилось. И ни череп, ни хребет не сломала, — уверенно заявила Арина, принюхалась и дважды кивнула. Незнакомец не обмочился и не обделался — так что катастрофических травм, после которых он не смог бы больше встать, не было. И он даже оставался почти в сознании, хрипя и булькая, — или вы хотите, чтоб я добила? Нет! Я не хочу! Он, конечно хам, но…

Наступила тишина, прерываемая хрипом, пока старшая оглядывала ее:

— Ты просто гостья-иностранка, не так ли? — предположила она, — как тебя зовут?

— Да-да, так и есть. Я Арина Ильинична Вереничина, российского подданства, графского рода, дочь офицера. Меня пригласили на аукион, но… я решила прогуляться…

— А мы были приглашены сюда, чтобы вечером составить компанию одиноким господам.

— Ой…

Факты выстроились в непротиворечивую последовательность и стало ужасно стыдно. Вляпаться в такую сомнительную компанию и избить ничего не подозревавшего господина, пришедшего за определенными услугами.

Она раздраженно взмахнула тростью, стряхивая невкусно пахнущую кровь.

Три скандала на ровном месте после того, как ее всего-то пригласили на благотворительный вечер в старинном замке — сделали одолжение, какое редко кому выпадает в первые же дни в городе, да и вообще редко кому выпадает.

А ведь и на родине в столице было не лучше.

— Я кликну кого-нибудь, — Арина бросила трость на пол и пошла к главному входу, хромая обломанной туфлей.

Без скандалов обходилось только дома, если не считать мелочей. И на Станции.

Что следовало сделать иначе? Полностью подчиниться воли Васи и не казать никуда носа? Но ведь он первый повел себя неприлично, да и навязывать свое общество влюбленным было бы тоже неправильно. Не отвечать тому типу с тросточкой? Но Арина была сейчас одна. Если бы папенька увидел, что с ней совершают подобное, то даже страшно представить, какие были бы последствия — а так — просто несколько сломанных ребер и гематом. И то — только по причине того, что он оказался ошарашен внезапной атакой. Так-то он казался сильным и “весовая категория” у него тоже была сильно выше.

— Дива, дива! — раздался впереди знакомый голос. Арина вздохнула. Но объясняться бы все равно рано или поздно бы пришлось, так что она остановилась.

Взмыленный Вася подбежал к ней, но она сразу же остановила жестами его слова и принялась рассказывать о приключившемся с самого начала. Отчего он сперва начал хвататься за голову, а потом чуть было не грохнулся на землю.

— Дива… — наконец, перебил он, — всё должно было быть не так! Поверьте! Я договорился с господином Ульрихом, чтобы он побеседовал с вами и расположил вас к себе. Но он… он признался мне, что несколько испугался и заподозрил вас. По его словам, вы очень странным образом оглядывали и слуг, и гостей, независимо от того, кто как выглядит. Так филёры ищут тайные знаки от заранее неизвестных связных, либо лекари ищут заболевших с определенными симптомами. И прочее, и прочее… я находился в полной уверенности, что после разговора с господином Ульрихом вы будете в благостном расположении духа и не будете против подыграть мне в том, чтобы развеять беспочвенные подозрения Люсии… Но я смертельно ошибся!

— Да нет, — проговорила Арина, — мне самой не хочется прослыть той, кто крутит тайные романы…

— Вы безмерно великодушны, дива! — он припал к ее руке и рьяно чмокнул, — так вот, далее я планировал пригласить оценить последний ростовой портрет, написанный Прошкой. У мальца феноминальная трудоспособность, но я не хочу пока это афишировать, на случай, если он начнет уставать и тяготиться художественным ремеслом. Я нарочно приказал выставить портрет заранее, оповестив собравшихся о том, что это почти вымышленный образ, написанный художником по памяти. Чтобы гости начали сбивать цену, утверждая, что это пустая фантазия. … Эмм… давайте отойдем, дива.

Так и не выпустив ее руку, он потянул ее к неприметной дорожке. Арина не стала противиться. Да и пока не решила, как именно донести суть претензий и стоило ли.

К тому же, момент для нанесения пощечины был безнадежно упущен…

Дорожка обогнула живую изгородь и привела маленькой колоннаде, где прогуливалось еще несколько человек.

Момент упущен. Да и не слишком Арине хотелось этого — было ясно, как день, до такой нелепости всё дошло по ее вине. “Не выглядеть подозрительно” — это не какое-то непреложное правило, это аксиома, которой нужно следовать до того, как можно рассуждать о каких-то правилах приличного общения и этикете. Эту аксиому она сама нарушила первой.

— Так вот… Дива, — Вася отвел ее в тень, — вы же своим появлением на аукционе произвели настоящий фурор.

— Эт-то почему? — переспросила Арина. Не хотелось бы узнать, что она походя устроила и четвертый скандал, помимо боданий с Ульрихом, почти-ссоры с Васей и нокаутированного незнакомца.

— Вы разве не видели, как вы изображены и что на заднем плане?… Это же, практически, ответ недавно написанной “Свободе на баррикадах”. Вы знаете это полотно? — воодушевленно спросил Вася.

— Простите, нет.

— Ну… и славно, — Вася почему-то отвел глаза в сторону, — в общем, очевидцы вашего явления рядом с полотном Прошки, заявляли, что вы, будто бы прорвали холст и снизошли в бренный мир. Цитирую: “в глазах леденящий холод и осознание, что правды в мире нет, но это не поколеблет ее”.

Стало даже немного смешно. Видимо, последствия недавних “подвигов” в британской Канаде не прошли даром — что-то разладилось в нервах. Раньше отчего-то почти никто не замечал ее ярких эмоций насквозь. А теперь (когда нервы расшатались), стали видеть то, чего, толком и не было.

“Леденящий холод в глазах” — смешно. Кто мог оказаться столь впечатлительным, что так живописал ее не очень-то большую и несколько постыдную обиду?

— Это уже… совсем перебор, — предположила Арина, — я в те минуты просто несколько злилась и была раздосадована. Но ничего “в мир нести” не желала. Кто я такая, чтобы что-то “в мир нести”? И меня… признаться, весь сегодняшний вечер поколебал так, что уже не знаю, как спрятаться от стыда…

— Говорю ровно то, что услышал. И… вы, кажется, повредили ногу. Я заметил, что вы хромаете.

— А вот на этот счет у меня есть что сказать вам, — встрепенулась Арина, пора было переходить к самому щекотливому скандалу, — когда я покинула вас, я случайно набрела на девушек в беседке. Чрезвычайно ярко и довольно богато одетых. Но каково же было мое удивление, когда один из гостей, наведавшийся в ту беседку, взял, да и задрал мне юбки. Тогда я поняла… Правильно ли поняла?

Лицо Васи приняло сероватый оттенок, но он ничего не сказал.

— Правильно ли я понимаю, Игорь Ростиславович, что вы предложили мне посетить вечер, куда дозволено приглашать и… скажем так… ночных бабочек? — продолжила Арина.

— Ам… нет. Это всем известный секрет, — выдавил Вася, — вы повстречались вовсе не с какими-то продажными девками. Уверяю, что таковым сюда путь заказан. Это… Но сперва позвольте узнать, кто был тот господин? Я немедля брошу ему перчатку, за то что он посмел…

— Я сломала туфлю о его трость, — объяснила Арина, — теперь вы понимаете каково мне? Сначала познакомили с каким-то господином, который подозревает меня невесть в чём, потом выяснилось, что в этом вертепе и продажные женщины обретаются. Я так надеялась на ваше дружеское приглашение на красивый иностранный бал… И нет, не смейте меня утешать! — заметила она попытку снова взять ее за руку, — иначе у вашей Люсии появятся новые поводы для ревности и слухов. Не желаю этого. Оставьте меня. И сопроводите кого-то оказать первую помощь тому наглецу с тростью.

— А… что с ним произошло?

Арина честно попыталась вспомнить:

— Не меньше одного-двух сломанных ребер, — указала она на васин жилет примерно в место первого удара, — еще нужно вправить выбитый локоть. Череп, включая лицо, а также колени и хребет вовсе не поломаны. Возле правой почки может получиться особенно крупная ссадина с небольшим внутренним помертвением, но я не нарочно — сам виноват, что трость такую тяжелую носил… Так-то он очень здоровым оказался, мне повезло, что, несмотря на хамское поведение, он не принялся бить в ответ.

Спустя секунд пять Вася ответил:

— В скорости сюда явится мой… почти-что доверенный, в синем камзоле. А я постараюсь уладить всё, что произошло. Простите. И прошу, оставайтесь в тени, пока вас не узнали… Клянусь, я скоро!

Он ринулся куда-то по галерее.

Мда.

Как говорил Никита: “три оленя — это тенденция”. Снова так оскандалиться на ровном месте! Арина мысленно пообещала себе больше никогда не посещать торжественные мероприятия без маменьки или Никиты (если он когда-нибудь вернется).

И ведь, что удивительно, Никита, хоть и выглядел несколько чужеродно в своих безупречно пошитых костюмах, но всюду, где она находилась с ним, не приключалось подобных досадных казусов. А ведь он пришел из совсем иной эпохи и никогда не скрывал того, что сам был родом из простого люда. Всегда был подчеркнуто вежлив с аристократам и чиновниками. Впрочем, тому, кто может, не пошевелив пальцем, призвать с небес десант вооруженного железа, легко быть вежливым.

Арина тоже заполучила себе телохранителя. Ракушеньку. Но где эта единица теперь?

Будь Ракушенька поблизости или хотя бы на связи, возможно, удалось бы избежать случившихся постыдных происшествий.

Но звать ее на планету во время бушующего вируса (а то и нескольких), ради сопровождения на балу, было бы малодушно.

— Арина Ильинична Вереничина, если не ошибаюсь, — окликнул ее кто-то по-русски с акцентом и щелкнул каблуками. Раздался характерный звон шпор.

Она обернулась и признала его правоту.

Это оказался какой-то мужчина в синей форме, кажется, почтового ведомста. Крайне невысокого роста, лет тридцати, но почти лысый, с ухоженными бакенбардами и холодным деловым взглядом. Видимо, это был тот “в синем”, о котором предупреждал Вася.

— Осмелюсь порекомендовать вам более не усложнять жизнь нашего общего “знакомого”. Господина “Сумского”, — сказал он, так и не представившись.

— Я готова немедленно покинуть благотворительный вечер, господиин…? — она вопросительно затянула последнее слово, намекая, что не понимает, как к нему обращаться.

— В этом нет нужды, госпожа. Позвольте, расскажу вам положение дел. Хозяин говорил, что вам можно доверять секреты, Арина Ильинична. Ведь можно?

— Предпочла бы не знать. Но раз это нужно, чтобы избежать сложностей… — неопределенным тоном ответила она.

— Хозяин не желает встречаться с соотечественниками, пока не пройдет достаточно времени. Дабы никто не признал в нем скончавшегося наследника великокняжеского рода, — это он произнес почти шепотом, — но чтобы подтвердить в мнении общества то, что он не какой-то безымянный самозванец из далекой страны, ему нужно продемонстрировать знакомство с кем-то из Империи, кто хоть немного известен и имеет настоящую родословную.

— Не понимаю вас… — немного отстранилась Арина.

Вернее, у нее появились какие-то смутные подозрения о том, что это плохой план — ведь Вереничиных почти сжили со света мошенники, прибравшие к рукам все финансовые дела дядюшки, которому маменька приходилась племянницей. Поднимать на свет родословную и выдумывать какую-то “известность” в такой ситуации было бы опасно. Арина даже его фамилию боялась произнести, чтоб не накликать бед.

— Что именно, сударыня? — чуть разочарованно спросил он.

— Л-лучше обсужу это с ним самим. Проводите меня отсюда?

— Что ж… Кажется, вы мне не доверяете. Похвально, — кивнул он, — но я бы попросил вас остаться здесь. Скоро будет бал. Кстати, у меня припасена и смена туфлей и платья, если пожелаете.

* * *

Спустя минут сорок.

Вацлав Морозовский, оправив свой синий мундир, внимательно наблюдал за той, которую Хозяин называл “дивой”. Сначала она показалась ему совершенно обычной чопорной девицей, впервые надевшей на себя подаренное платье — хоть и подходило по меркам, оно ей очевидно не шло. Девица была слишком юна и выглядела потерянной, грустной и пугливой. Показной чопорностью она явно прикрывала отсутствие финансового положения своей семьи. Вацлав успел ознакомиться с ее подноготной — безземельная сирота по отцу и бесприданница в трудном положении, решившая подработать вокальными выступлениями в столице и заработавшая этим небольшую противоречивую славу. Но уж точно не деньги — его высочество Василий Иванович, оплатил ей весь гардероб. А “в том, во что дива была одета по приезду в Баден-Баден, лучше нигде не показываться”, говорил ему великий князь… Было понятно, что девка, у которой нет денег на обновки, не станет дурачиться в подаренной одежке. К тому же, после того, как у подаренной туфельки на первом же выходе тут же отлетел каблук.

Но что поделать? Самим Вяземским было велено доставить “Хозяина” и помогать в делах по дороге. Помочь Вацлав был обязан. Да и денег глава рода не пожалел.

Однако первый тревожный звоночек послышался от того, как “дива”, примерив новые туфли, принесенные им, постучала ими по паркету, как будто готовилась в них куда-то бежать. Вернее, не сам этот жест, а то, что она до этого ни мгновения не повздыхала и не поохала над подарком. Она только кратко попросила Вацлава еще раз передать благодарность за заботу “Игоря”. Слишком уж нахально это выглядело — подобранная на обочине бесприданница, похоже вертела великим князем, как хотела. В “навеки связавшие их большие тайны”, о которых упоминал Хозяин, Вацлав не верил.

Но раз сказано оказать вспоможение приглянувшейся Хозяину барышне — стало быть, надобно оказать оное.

Второй тревожный звоночек прозвучал в его голове сразу после этого — без стука в дверь и, не спросясь, внутрь комнаты, где Арина переобувалась и прихорашивалась, вошел паренек.

— Это… как понимать? — без приветствия спросила она, — почему ты не дома?! Ты хоть представляешь, как маменька волнуется.

— Ну, Арин… я это… — понурился он, — хотел еще записать тебя… и, например, записать как ты танцуешь. Чтоб маменька поверила, что с тобой не так уж всё и плохо уже… А то не поверит после моей записки-то.

— Сам виноват, — Арина вздохнула.

А Вацлав приглядывался к парнишке, пользуясь тем, что сам он дожидался окончания дамских приготовлений за ширмой и был ему не виден.

— Не хотела я что-то уже танцевать… — продолжила она после паузы, — но ладно. Кстати, как там мой Проспектор? Его ведь еще можно починить? Хотя б кабину? Хочу потренироваться аккуратненько, а то ведь, как безмозглая дикарка…

— Прекрати… — паренек сделал шаг назад и еще сильнее зажался.

— А, кстати, как ты сюда вошел?

Вместо ответа, он указал пальцем вверх.

— Возьми вот лучше подарок, — протянул он какой-то свернутый платочек, — утром решил заправиться, да и запасы пополнить. И случайно наткнулся, пока в земле за минералами рылся. Старинная вещица — толь полено, толь шкатулка, в котором она хранились, по доле карбона-14 тянет на шесть-семь тысяч лет полураспада. Точнее сказать не могу, иначе пришлось бы полено полностью расщеплять, но как-то жалко.

Она молча развернула платочек и охнула.

— Ну… вот скажи… — продолжил он, запинаясь, — что не совсем пропащий я у тебя. Кому еще брат такую диковинку подарит? Не только ведь едва не сгубил тебя… а и пользу…

Арина отвесила ему смачный щелбан:

— Я от твоего нытья только сильнее на себя злюсь! Говорила ж уже! Продолжишь на себя наговаривать, тогда и станешь пропащим! Проваливай, микрофауна!

Он поджал губы, по-военному кивнул, развернулся на каблуках и двинулся к двери. Но тут Арина подскочила к нему со спины, обхватила руками, чуточку приподняла и чмокнула в затылок.

— Без моей родной микрофауны я бы уже сотню раз померла бы, слышишь? — тихо проговорила она и вытолкала его за дверь.

А Вацлав уже и не знал, что делать. Напоминать “диве” о своем существовании, когда та явно о нем забыла, значило бы показать, что он подслушивал.

Хоть Вацлав и не понял многих слов. Но это был явно кто-то из родственников “дивы”, на лицо уж больно похож. Хозяин в уважительном ключе (снова утаив подробности) упоминал об одном ее брате, который был кем-то вроде капитана. Но, оказывается, был и младший брат.

Стало даже немного завидно — со своими братьями он практически не общался. Сказывалась и щепетильность поручений, положенных по его должности, и разъезды. А эти — брат пробрался без приглашения только чтобы передать подарок и записать что-то… видимо, заметки.

С другой стороны — сомнений почти не оставалось — эти двое, наверняка, юные мошенники. “Дива” не удивилась тому, что на благотворительный вечер, где нет случайных людей, ее брат пробрался с легкостью. Она даже не спросила о способе. И этот “подарок”. Он мог быть чем угодно. Например, капсулой с ядом или чем-то краденным. Что значили слова про полено и некий “четырнадцатый карбон” было неясно, но более всего это походило на шифр.

— Господин Вацлав! Господин Вацлав! — вдруг позвала его “дива”, — я готова… Но вы только посмотрите!

Радуясь тому, что не нужно потеть, смущаться и подыскивать объяснения тому, что он, по сути, подслушивал и подглядывал, Вацлав вышел из-за ширмы.

Арина вертела в руках какой-то, чуть разомкнутый, золотой браслет, держа его поближе к свечам.

— Что это, сударыня? — аккуратно спросил он.

— Ох, даже и не знаю. Но вы только приглядитесь! — она протянула браслет ему.

Вацлав оглядел вещицу. На вид она была несколько кустарная — чуть неровной и не симметричной. Глубокой чеканкой на поверхности были выбиты какие-то округлые символы. Не буквы, не руны, не иероглифы. Что сразу пришло на ум — то, что чеканка была очень глубокой. Если разогнуть браслет, чтобы надеть на руку, узоры непоправимо момнутся. Стало быть его нельзя надевать на руку взрослого, только ребенку. Но ребенок запросто побьет эти узоры из-за неуклюжести… Странная вещь.

— Необычная вещь. Правда, думаю, его лучше не гнуть, — озвучил он свои мысли.

— Зачем гнуть?

— Чтобы надеть.

— Вы что? Это же явно какая-то языческая жреческая вещица. И не думала я такое надевать.

— А что же тогда вы хотите сделать с этим браслетом? — осторожно осведомился он.

— Думаю, сперва закажу анализ у моих знакомых. У Игоря имеются перспективы касательно музеев, так что буду сдавать на исторические экспозиции время от времени.

— И сколько вы надеетесь выручить за эту авантюру? — снова закинул удочку Вацлав. О знакомых Арины, у которых та могла бы “заказать анализ” (видимо, имелась в виду историческая или археологическая оценка), не было известно ничего. И сам великий князь о подобных субъектах не упоминал.

— Бога побойтесь, так и не назвавший себя господин! — Арина осуждающе покачала головой, — если мне безотлагательно потребуются деньги, я не постесняюсь попросить у Игоря в долг. Но наживаться на его начинаниях и благих прожектах?

— Но согласитесь, сударыня, официальная оценка ювелира или археолога с печатью стоит денег? — в третий раз закинул он невод.

— О, поверьте, эти… господа столь нервно реагируют на любое неучтенное золото в руках моей семьи, что будут только рады составить все требуемые документы. … Я устала. Если можно, проведите меня поскорее на бал, чтобы Митенька все записал. А то, боюсь, силы скоро совсем оставят меня.

Вацлав не стал перечить и взялся провожать. Лишь только в коридоре позволил еще один вопрос:

— Вы говорите загадками, сударыня. Как ни ломал голову — не понимаю, что за “неучтенное золото”?

— Сама поражаюсь. Какое дело было тому виконту касательно подарка, который сделала моя маменька? В самом деле! Маменька просто переманила себе талантливого работника и, из вежливости, подарила его прошлому хозяину свою брошь. Тот ее принял с благодарностью. А вот виконт почему-то принялся маменьку отчитывать. Его резонов я совершенно не поняла, извините. Но поняла, что им такое не нравится. Значит, они с радостью обеспечат все бумаги, если золото не уйдет в дар или на продажу.

В этих словах не чувствовалось ни лжи, ни смысла. Якобы какой-то виконт (значит, представитель европейской знати) вдруг отругал старшую Вереничину за сделку по переманиванию какого-то работника. Но страннее было другое — когда Арина пришла на раут, она держалась в сторонке и исподволь оглядывала всех — слуг, гостей и охрану. Но особенно стеснялась подходивших к ней дам и господ, желавших обозначить знакомство. Более, чем парой слов, она обменялась только с наследником торговой компании Шнайдера (да и то едва-едва). А вот со знатными гостями Арина практически не раскрывала рта. Но при этом сейчас говорила о каком-то виконте, как о ком-то, кто “с радостью обеспечит все бумаги”.

С этими мыслями Вацлав провел ее в зал и прошел следом.

— Прошу простить, что-то мне всё хуже, — сказала Арина, — пойду найду себе подходящую партию. Ведь… настоящий бал… это мой первый бал на Земле…

Вацлав чуть приподнял бровь. Арина действительно не слишком твердо ступала. Но он был уверен, что девица пожелает танец с великим князем. Возможно, сейчас она боялась опозориться, будучи слишком усталой.

И тут девица испарилась из вида.

Он ошарашено заозирался, но быстро заметил ее уже шагах в пяти — она тихонько шла, опустив голову и аккуратно огибая гостей. Если б не приметное дорогое платье и банты, ничей бы взгляд за нее не зацепился бы.

Решив больше ни на секунду не спускать с нее взгляда, Вацлав стал протискиваться по ее следам.

Поблуждав по залу, Арина остановилась возле нескольких пожилых господ и завязала беседу. Разобрать слов не вышло, так как грянул новый вальс. А потом аплодисменты кому-то.

Минута за минутой, Вацлав перемещался ближе к этим старикам, стараясь не выглядеть подозрительно.

Вальс закончился и объявили перерыв.

Но среди общего шума можно было расслышать только взрывы хохота от компании старикашек. Разобрать то, делится ли Арина с ними государственными тайнами, пытается добиться расположения или просто плетет нелепицу, было невозможно.

— Тишина! — вдруг громко скомандовал один из них по-французски, жестом подозвал личного слугу и отдал ему какое-то распоряжение. Многие обернулись.

Чуть кособокий, худой, почти лысый и совсем седой старичок лет шестидесяти, если не семидесяти, с пышными бакенбардами, протянул Арине локоть и чуть поклонился, рефлекторно придерживая свободной рукой несуществующие ножны.

Далее эта нелепая пара вышла в центр зала и замерла. Старикашка — как на параде, в ожидании появления главнокомандующего. Арина — как бездушная статуя.

Голоса в зале начали смолкать. Некоторые стали перешептываться.

Немая сцена затягивалась, но ни Арине, ни ее “кавалеру” будто не было до этого дела.

Послышалось несколько сдержанных смешков.

Затем раздался чуть растерянный голос, объявивший какой-то старый полонез. Вступили скрипки, но тут же смолкли. Среди музыкантов начались и смолкли какие-то пререкания.

А пара посреди зала так и не двинулась с места.

Затем снова скрипки исполнили вступительный пассаж, присоединилась виолончель, и старичок с трудом опустился на колено перед Ариной, театрально приглашая ее к началу полонеза.

И началось невозможное — “дива” не просто взялась прохаживаться за стариком, именуя это действо танцем. Она будто бы кружила с совсем иным партнером, за которым ее кавалер едва поспевал. Но выглядело это впечатляюще — старик лишь умело обозначал движения старинного танца, а “дива” отталкивалась от них, как будто те были тверже гранита, и тут же вела танец к новым точкам и акцентам.

Вацлав считал танцы глупым занятием, предпочитая иные способы сближения с дамами, но сейчас он был впечатлен. Старик раньше однозначно был великолепным танцором и (хоть и с видимым трудом, но) не пропустил ни одного движения, от которого Арина должна была оттолкнутся и выполнить свою часть. И как выполнила! Будто бы один-в-один повторяла движения умелой танцовщицы, из пары с идеальным партнером.

Звуки полонеза смолкли.

Раздались робкие хлопки, а потом больше и больше аплодисментов.

Арина и старик поклонились друг другу и разошлись, поблагодарив.

Спустя несколько секунд Вацлав услышал из-за спины ее голос:

— Простите, я совсем устала. Можете сопроводить меня к экипажу?

— Как скажете, — обернулся он.

На звуки их речи обернулось несколько дам и господ и бросились с расспросами и предложениями знакомства, заметив Арину.

Пришлось немного риторически поотбиваться, но Вацлав смог-таки, сопроводить “диву” в направлении выхода, сбросив любопытствующих.

— Осмелюсь спросить, с кем вы танцевали, сударыня? — осведомился он.

— Не знаю. Просто выбрала мужчину, которому, как и мне, сложновато выделывать танцевальные па. Выбирала такого, кто может взять, то, что ему любо, силой. Но при этом, чтоб на нем не было видно излишних следов пороков. И чтобы движения свои четко отмерял. Потом взяла его на “слабо”, как Никита говорил. Чтобы подарил мне мой первый бальный танец на Земле.

— Вы… опять сказали “на земле”. Как будто уже танцевали “в воздухе”? — без особых надежд снова спросил Вацлав.

— Всякое случалось. Простите, я действительно устала… но мой первый официальный бал был ведь не очень плох?... Мне-то очень понравилось, — поправилась она, — но со стороны? Как вам? Вы смотрели? Музыкантам вон аплодировали. Они действительно невероятно постарались, хоть сначала сплоховали.

Вацлава чуть перекосило.

Ведь она говорила абсолютно серьезно.

Ускользнула из бури оваций, как недавно почти ускользнула из-под его надзора, и даже не допустила мысли, что именно она стала причиной бешеного восторга публики.

С другой стороны, если судить здраво, то только-только оперившаяся девица на своем первом балу (проведенном с каким-то стариком), и не должна была подвергаться лишнему общению и знакомствам. Особенно с учетом того, что великий князь, находящийся здесь инкогнито, считает ее своей “драгоценной подругой”.

С этой стороны, барышня повела себя очень правильно и не допустила ничего лишнего.

Вацлаву стало немного стыдно за то, что он усомнился в том, что великий князь говорил об Арине. Девица все еще казалась ему источником массы возможных бед и неурядиц, но уж точно не недостойной компании великого князя — ей только что рукоплескали представители именитых родов.

Но только…

Один очевидный момент вдруг всплыл в памяти Вацлава:

— Простите, сударыня, осмелюсь спросить, какими судьбами вы оказались так далеко от Империи?

Она взглянула на него и вздохнула:

— Проездом. “Игорь” ведь не удивился этому факту? Значит и вам не нужно. … только не супьтесь. Вы же подслушали, что говорил Митя? Да. Вот именно он, покамест, и взвалил на себя ремесло извоза. Но вы, разумеется, не поверите. К этому я уже привыкла…

Глава 35

На орбите Земли. В спасательной капсуле шаттла.

Я, сдавленно ругаясь, потихоньку разбирался с настройкой сетевого оборудования, которое специально подготовил еще на Станции. Митя отрубил все коммуникационные каналы, что в своей шахтерской посудине, что в своем внешнем скафандре, что в Проспекторе Арины. Это, конечно, было верным решением при контактах с зараженной недружественной техникой. Но бесило жутко.

— Ну Сорокушка, ну неужели у тебя до сих пор не появилось идей? — взмолился я, не выдержав. Она висела у потолка и зачем-то рылась в старинном портативном компьютере.

— Нет. Я удивлена, что вы вообще надеялись чего-то этим добиться. Напомню, что имперсонификация коммуникационных узлов системы оповещения о чрезвычайных ситуациях — действие нелегальное. По очень веским причинам.

— Зато этой модели лет восемьдесят, не меньше! — я стукнул по кожуху антенны, — ее не взломать. Она простая, как не знаю что. Считай, зеркальце над землей висит, одни в него фонариком светят, другие — издалека на отраженный свет смотрят. У древних греков, вроде, похожее уже было, только менее туп-пое.

Я снова вынул и воткнул на место спуфер, который, по моей задумке, должен был внушить коммуникационному модулю то, что остальная система оповещения все еще функционирует вокруг Земли, просто, типа, сейчас там некоторые перебои.

И ведь, зараза, при тестовом прогоне на Станции всё играючи запускалось и работало! Возможно, дело было в том, что Станция была на большом удалении от Солнца и сработали какие-то датчики, переведшие эту дрянь в режим передислокации и маневрирования, либо что-то подобное, либо сама Станция постаралась. Но проверить эту гипотезу было нельзя — в целях безопасности, и у меня, и у Сорокушки, разумеется, были удалены почти все сведения о Станции и ее нынешнем расположении.

— Зараза… — повторил я, — говорят, в начале двадцать первого века корпорации нарочно выводили из строя старое оборудование при помощи апдейтов. Разработчики этой дряни точно не на много от тех дикарей отличались…

— Первые сигнальные костры описывал Полибий, — Сорокушка отвлеклась от компьютера, — пожалуйста, пока не трогай ничего.

— Все-таки появились идеи? — с надеждой уточнил я.

— Нет. Возьми тот ноут.

— Мне не сто лет, я с ними как-то не очень… — буркнул я, но открыл крышку еще одного старинного портативного компьютера, из тех, что напечатал на Станции, — ну и что с ним сейчас-то делать?

— Подожди еще чуть-чуть. … О! Ясно.

— Что тебе там ясно?

— Поздравляю, мы, возможно, уже раскрыты, — она повернула свой экран ко мне и я наклонил голову, а затем и перевернулся целиком, — это ведь название твоего ноута? А вот — моего. А вот — несколько сигналов с Земли, совсем слабые.

В таблице было несколько названий и подробностей о протоколах и статистике.

Я поглядел на полуразобранную коммуникационную хреновину и снова на таблицу.

— Подожди, эта антена же может ловить только сигналы о чрезвычайных ситуациях? — переспросил я.

— Не только. Потому что ты сам снял запрет на операции в других диапазонах. А так-то это обычное старое коммуникационное оборудование широкого спектра. И оно словило запросы на подключение даже с Земли. Я не учла, что радиоэфир сейчас девственно чист и даже древняя техника, которая в свое время едва-едва могла докричаться, сквозь сигналы тысяч и тысяч устройств, до вышки связи в километре от себя, сейчас запросто слышна даже с орбиты. Как и наши ноуты. Так что их уже могли запеленговать, — оповестила Сорокушка.

— Ну… писец нам, — подумав, постановил я, — так. Давай тогда во все тяжкие. Можешь принять попытку подключения, когда снова это допотопное к нам постучится?

— Принято. Наша орбита по длительности около пятидесяти шести минут. Снова возле центральной Европы будем через минут пятнадцать. Судя по всему, устройство где-то там. Какова тактика взаимодействия?

— Оставляю на тебя, Сорокушка. Если всё плохо, отправляй спасательную капсулу куда-нить в Тихий Океан. Раз так, будем считать, что не получилось у нас безопасную сеть наладить. … Сама, конечно, перед этим из капсулы вылезай и мерзни на орбите. Я позже тебя подберу, нечего твоими телами разбрасываться. А я сам пока шаттл уведу подальше от капсулы… Так хоть немного шансы улучшу…

— Принято.

* * *

Баден-Баден.

Не став задерживаться на благотворительном вечере, Митя вернулся в гостиницу, где аринин князь так любезно снял им отдельные номера. “Улов” вышел замечательным — несколько видео с почти оправившейся сестрой. Матушку они точно должны были успокоить.

Только его самого несколько взбудоражило подслушанное. (Впрочем, он предупредил Арину, что будет записывать, так что совсем уж “подслушанным” это не было.)

Арина притерлась к компании каких-то маститых очень пожилых господ. И несколькими неловкими фразами, сказанными в пустоту, попыталась привлечь к себе внимание. Затем один из них признал ее, “как даму с аукциона” (автоматический перевод оставлял желать лучшего, а немецкого Митя не знал). В итоге, они познакомились. Арина почему-то целенаправленно принялась беседовать с одним из них, расспрашивая о том, правильно ли она разглядела в нем талант к танцам. Он начал бахвальствовать о том, что в юности был непревзойденным танцором, чем, кажется, надавил на старые и почти забытые мозоли остальных господ. Те начали подначивать, их шутки становились все раздраженнее, а он все больше распалялся, сделав на спор несколько замысловатых па, вспоминая о каких-то “праздненствах”.

А уж когда Арина заявила, что это ее первый танец в свете и она была бы счастлива разделить его с таким заслуженным кавалером, тот призвал из ниоткуда собственного слугу, спросил что-то шепотом у Арины, кивнул ответу и приказал, чтобы музыканты во что бы то ни стало немедленно начали играть какой-то там опус.

Сначала Митя не понимал для чего Арина выбрала такого немощного партнера, но потом всё прояснилось.

Несколько раз на Станции вечерами Никита проводил танцы, чтобы отвлекать матушку от излишнего просмотра сериалей, к которым она по-началу пристрастилась даже больше, чем к лечебной гимнастике.

Так вот, музыканты грянули именно один из тех вальсов (или менуэтов, или как оно зовется), которые играли на Станции. И Арина принялась выделывать именно те движения, какие совершал танцующий персонал. Когда Митя тайно записывал видео, ему было смешно — единицы со сверхчеловеческими возможностями вечерами собирались ради никому не интересных танцев и вертелись, как фигурки в баснословно дорогой механической шкатулке. А теперь Арина так же механически повторяла за ними на глазах у всех.

Движения красивые, но абсолютно не ее собственные. И стало окончательно понятно, отчего она взяла в партнеры столь пожилого господина — молодой здоровяк мог бы своим напором испортить последовательность движений, которые она успела запомнить, смутить, запутать.

Митя снова пересматривал запись.

Почему собравшиеся под конец так хлопали? Музыкантам, которые без подготовки смогли сыграть необычный вальс? Ведь Арина была еще совершенно не в форме и с большим трудом едва дотягивалась до того, что выполняли единицы на Станции. Да и выполни она все в точности — это были бы всего лишь чужие заученные движения.

Он приблизил изображение финала танца.

Старик опустился перед ней и сказал несколько тихих слов Арине. Наверное, не желал показывать усталости — с его лысины стекал пот, дыхание было тяжелым.

— Это всё, о чем я только могла пожелать, — ответила она.

— Бессмыслица… — непонимающе покачал головой Митя, выключив запись, — вроде и красиво, но… вон Проша картины пишет. Там всё понятно. Не было портрета — появился портрет. Новая красота появилась. А тут? Придумал кто-то музыку и танец? Вы его станцевали. И что? Ничего ж не поменялось.

Все-таки, чувствовалось в записанных видео нечто необычное, но пока непонятное. Решив, что утро вечера мудренее, Митя уже было решил отправиться умываться, как у него заурчал живот.

Об ужине он подзабыл со всеми этими переживаниями. В сумке блюмкнул капитанский планшет.

— О, и тебе питания на сегодня не хватило? — спросил он, — сейчас подзаряжу.

Достав планшет, он включил его. Заряда было еще на две трети. Но на стеклянном светящемся экране появилось новое уведомление.

Потом еще одно, уже другое.

— А! Понял! — вдруг осенило его, — это, как в театре! Поставил я спектакль тогда — новая красота появилась. Хоть Арина и раздолбала злыдня в самый интересный момент… Но спектакль-то можно заново играть. Вот так и с танцем. Понятно-понятно…

Первое уведомление касалось успешного подключения к “сети”. Откуда таковая могла взяться вне кораблей и станций, было неясно. А вот второе…

С кривой улыбкой нажав пальцем прямо на стекло экрана (хотя так ведь грудные младенцы тыкают в вышитые и расписные узоры), он принял запрос.

— Ой… — проговорил Митя, глядя на изображение, — ты ведь… эта? Ракушка которая, так?

— Митрофан Ильич? — спросило совершенно плоское подвисающее изображение Ракушки, разваливающееся на квадраты.

— Да, я это. Ракушенька, ты прям плоская, как в фильме… Резервная, чтоль? Иль… — он подошел поближе к подсвечнику, но, предсказуемо, изображение лучше не стало.

— Можно ли сразу к делу? — спросила она и, получив кивок в ответ, продолжила, — откуда у вас столь редкий терминал? Вы забрали его у капитана фрегата?

— О! Так ты не просто до Земли достучалась, а даж смогла посмотреть журналы моего гражданского оружия? Отлично! — обрадовался он, — да. Его это терминал. Его. Сейчас… отправлю тебе всё, что успел на фрегате насобирать. Я там очень много всякого насчет заражения нашел. Но сам-то, анализ как проведу? Вот.

— Постойте. Почему вы доверяете мне? Я добыла контакты подключения к этому планшету путем взлома.

— Так я это… Меня Фердинанд и прочие попросили… Или ты еще не знаешь? Это, вроде как, единицы с недружественного флота. Они попросили меня полазать по фрегату и добыть данных насчет заражения. Я им и добыл. Всё сделал, как они просили. Мне-то не опасно. А от тебя не обещал ничего скрывать и не делиться. Поэтому пересылаю… Сейчас… еще секунду. Вот. Получай.

Митя терпеливо смотрел на планшет, мучающийся отправкой здоровенного среза метрик целого фрегата. Канал был забит настолько, что от Ракушки прорывались только редкие обновления изображения.

Увидеть эту “телохранительницу” Никиты было приятно (пусть и в плоском виде). Ведь эта единица, скорее, была одним из его секретарей, чем тупо охранницей. Подспудный страх того, что Никита опустил руки и навеки спрятался на Станции, отступал.

Правда, и от того, что Ракушка подобралась куда-то к Земле, было страшновато. Обезлюдевший фрегат, конечно, он отогнал подальше в северные широты. Но опасности никуда не делись — его орудия еще могли, теоретически, начать автоматически отвечать непрошенным гостям. Да и тяговая установка у него пребывала не в самом свежем и безопасном для планеты виде. А ведь где-то был еще и линкор Фердинанда и их Материнский Корабль. Любые контакты лучше было свести к минимуму.

Представить Станцию, где все единицы превратились в живых мертвецов, как на фрегате, Мите категорически не хотелось.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал он по-французски, положив планшет на стол и прикрыв салфеткой.

— Фуксия Ламберг, — представилась пожилая аринина сиделка, — мне поручено наблюдать за вашей сестрой, Митрофан Илищ.

— Конечно же я вас помню, госпожа Ламберг, — кивнул Митя, — что-то не так с моей сестрой?

— Мне неловко говорить, но я вынуждена. Немогли бы вы как-то повлиять? Херр Игор утверждает, что именно по вашей воле она носит то тяжелое подобие доспеха, которое крайне противопоказано юной деве со слабым здоровьем. И именно с вашего дозволения херр Игор пригласил ее этим вечером на торжества. Не ведаю, отчего вы в таком возрасте имеете столь значимое влияние на нее. Но молю, одумайтесь. Это влияние дурное. Фройляйн Арина пока все же юна и не сможет удержаться от возлияний в такой блистательной компании. Это крайне престижное мероприятие… и гости… боюсь, случится непоправимое.

Митя откашлялся. Упоминать о том, что всё, что он хотел — это загладить вину за то, что чуть не погубил ее, посадив в Проспектор е7 с прямым управлением, было бесполезно. Даже если бы Арина начала безумствовать и балагурить на том приеме, Митя бы закрыл на это глаза — только бы остыла и простила. Но она простила и без этого. Даже не за врученный подарок (что было приятно, но все равно горчило).

— Я, как ее самый близкий родственник здесь, конечно же, в меру проследил за ней. И за пристойностью ее поведения. Думаю, она вернется уже скоро. А теперь я хотел бы побыть один.

Предательски заурчал живот.

— Ужин для вашей сестры несколько остыл, но, может быть, принести вам? — спросила она.

— Пожалуйста, покиньте меня, — настойчивее повторил Митя. Объясняться с этой мадам Ламберг не хотелось, а прогонять ее после того, как она принесла бы еды, стало бы слишком неловко.

С голодом один-то вечер можно было и справиться.

Глава 36

Над Землей.

Подождав шесть витков, я выровнял шаттл с орбитой, где оставил Сорокушку, так как заметил, что спасательная капсула начала быстро удаляться.

Загерметизировав скафандр, я вышел сквозь пассажирский шлюз и меня снова слегка передернуло — вид совершенно черной ночной стороны Земли меня нервировал практически на подсознательном уровне — разглядеть тусклые капельки волосинки городского освещения крупнейших столиц можно было только с очень большим трудом.

Приблизившись к Сорокушке, я сравнял наши вектора скорости и, прищурившись, посмотрел туда же, куда и она — на сияющий в солнечном свете яркий край атмосферы, потом на нее. Выглядела она, вроде, нормально, но сюрреалистично — без шлема, в обычной одежде в космосе. Только глаза были чуток затемнены от прямого солнечного света. Может быть, и мне стоило выбрать себе как-нибудь тело из подобных старых серий? Неудобные и долгие в производстве, конечно…

— О чем задумалась? И что набрала в сумки? — я указал на два мягких раздутых баула, которые плыли рядом с ней в пустоте.

— Думала, ты спросишь про сеанс связи, — ответила она в приватный канал, не раскрывая рта, но чуть обернувшись, — ща все расскажу. Не поверишь. Но сначала вот.

Она вручила мне одну из сумок и прикоснулась рукой к моему шлему. На визоре высветилась траектория.

— Вот, рассчитала, — продолжила она, — кинь ее так, чтоб перигей поднять.

— Ну ладно, допустим, — я раскрутился на месте, затем отпустил сумку примерно согласно переданным данным предложенной орбите, и снова подгреб к Сорокушке.

— Короче, не поверишь. Принятые с Земли сигналы старинной радиосвязи были от Мити. У них там все, вроде, хорошо.

— Рад слышать, — несколько удивился я. Хотя уже догадывался — по записи с его гражданского оружия было понятно, что он завладел планшетом капитана, — так а что во второй твоей сумке?

— То барахло, что ты сам в капсулу притащил, разумеется. Жалко же разбрасываться. Новое мы тут, боюсь, не скоро напечатаем. Всё. Тащи меня на борт шаттла. Ты офигеешь, что там Митя нарыл. Сам он, думаю, не понял.

После рассказа Сорокушки и демонстрации записи ее сеанса связи, я действительно слегка офигел. Запись с гражданского оружия велась не слишком подробная (в ней присутствовали, скорее, метаданные окружения и ситуации для возможной последующей правовой оценки и переоценки, а не для полной слежки), поэтому историю похождений Мити я до этого понимал с некоторой долей условности. Но с новой информацией, переданной с планшета, все стало яснее. Однако некоторые уже имевшиеся у меня вопросы стали только серьезнее.

— Так… — сказал я, — вот скажи мне, Сорокуш, какого черта на фрегате они своих единиц в зомби превратили? И инженерную технику, по сути, тоже. А вот юнитов автономной охраны — нет.

— Может, не успели? Я вот на другое обратила внимание — зомби эти на всех тех, кого они единицами посчитают, кидались. Так что варианта пока вижу два. Чья-то диверсия — кто-то из команды или извне устроил зомби-апокалипсис на борту, либо они боялись встречи с чужими единицами и решили их лавинообразно зомбифицировать при контакте. Но оба варианта нелепые. Фрегат после заражения и так западней был — альтернативную систему управления сварганили на коленке, мед-помощь и пищевое довольствие пришли в негодность, запасов для пищевых принтеров мало. Тупо устраивать саботаж таким изощренным способом, когда всё и так дунь — развалится. Второй вариант тоже идиотизм. Единицы — не боевые юниты. Но если им раздать оружие, то при первом же контакте всех зомби нейтрализуют. Так что есть какой-то третий вариант, либо модификация одного из первых двух.

Я только кивал головой. Еще меня смущал источник вируса, поразившего фрегат. Я покидал свое родное время на пике противостояния. Когда в ход пошли уже вообще все средства. Но я не слышал, чтобы кластеры кораблей класса фрегат или линкор подвергались заражению. А сведений у меня, в силу рода деятельности, было довольно много.

Но, что характерно, ни в капитанском дневнике, ни в словах Фердинанда, нанявшего Митю для расследования судьбы фрегата, не было никаких вопросов об источнике заражения. Дослужись я до поста капитана фрегата, я бы в бортовом журнале отчитался как-то иначе, чем “зафиксированы признаки заражения там-то и там-то, приняты такие-то и такие-то меры”. Случись такое на Станции, я бы, с горящим задом, мячиком от стен отскакивал, носясь в попытках не пропустить ни единую возможность спасти свое последнее пристанище.

Мда…

В принципе, ответы на многое мог принести анализ добытой Митей информации, поэтому этим я и занялся, попросив Сорокушку мониторить обстановку.

* * *

Баден-Баден. 34 часа спустя. Утро.

“Охотничий” завтрак уже более-менее уложился в желудке, Амалия была спроважена, поэтому Арина принялась за обычную зарядку. Производить ее до еды было до сих пор тяжеловато (хотя, скорее, в этом убеждала лень). При том, что ничего особенного она не делала — повторяла первые разминки, которые были на Станции. Чуточку проверить, что спина и ноги гнутся, руки и шея двигается.

Почти под конец этого действа раздался аккуратный стук в дверь.

Накинув плащ поверх внутреннего скафандра, Арина пошла открывать, мельком глянув на дверь спальни, где был спрятан гражданский пистолет. Но вряд ли это снова был тот жуткий гость. Сейчас из-за окон раздавалось множество звуков — вокруг было слишком много людей. Поэтому было почти не страшно.

— Приветствую вас, дива! — улыбаясь, поклонился Вася, обнаружившийся за открытой дверью, — я принес три, надеюсь, хорошие вести.

— И вам доброго утра, Игорь Ростиславович. Проходите, — кивнула она. Кажется, Вася был один, но лучше было не портить его инкогнито.

— Итак, начну с происшествия в беседке, — войдя в прихожую, и бросив шляпу с перчатками на столик, начал Вася.

Арина тут же вся внутренне осела. Почему-то этот инцидент совершенно вылетел у нее из головы. Вчера она списала отсутствие Васи на то, что он увивается за своей Люсией или строит свою новую жизнь.

— О… Кажется, вам действительно стало лучше! — улыбнулся Вася, — когда Митрофан Ильич привез вас сюда, у вас было совершенно иной вид — все ваши страдания были прямо-таки написаны на лице. Как и на благотворительном вечере, когда я совершил в отношении вас абсолютно непростительный промах. А ведь при наших первых встречах, от сильных эмоций ваше лицо становилось совершенно непроницаемым. Прямо-таки как и сейчас. Но не бойтесь, дива! Всё разрешилось самым лучшим образом!

— …каким лучшим образом? — нашла в себе силы спросить Арина.

— Сей господин являлся призером в некой довольно престижной английской борьбе. Называется бокс. Конечно, он заверял меня, что просто не посмел драться с женщиной.

— Так и было, — прервала она, — по правде сказать, он, хоть и обрюзг, но уверена, что гораздо сильнее меня. Если б я сразу не отобрала его трость, уверена, его кулак вышиб бы из меня дух в мгновение ока. Да, я понимаю, что бесчестно нападать на ничего не подозревающего человека, когда у меня в руке тяжеленная трость, а он совершенно безоружен и ошеломлен. Но он меня очень оскорбил своим поведением. Надеюсь, вы проявите ко мне снисхождение?

Вася помолчал, наклонив голову на бок, пристально глядя на нее, и проговорил:

— Ммм… позволю себе оставить ваш вопрос без ответа, — он подпустил в голос, ставший уже привычным, сарказм, — по моему скромному мнению, тыкать в незнакомых безоружных людей тростью и вызывать ошеломленность — занятие скверное. Но вас, дива, за это я не стал бы винить. Как бы то ни было, происшествие удалось решить полюбовно, если вы не придадите его огласке. Вас это устраивает?

— Да… спасибо, — смущенно ответила она.

— Теперь второе, — Вася протянул ей конверт, — мне передали это для вас. От некой анонимной персоны. Но уверяли, что послание не несет в себе угроз, либо чего-то подобного. Вы не могли прочесть его при мне? Хотелось бы удостовериться.

Вскрыв печать без герба и раскрыв конверт, Арина извлекла письмо.

Это оказалось послание от давешнего пожилого танцора. Правда, в приветствии он почему-то представился дурацким псевдонимом (похоже, в оздоровительных курортах это было чуть ли не модно). Но содержание почти не оставляло сомнений, что это был именно он.

Арине стало неловко: бедняга рассыпался в благодарностях насчет того, что его последний полонез стал первым светским танцем для такой способной блистательной девушки, сетовал на обстоятельства и то, что ему вряд ли снова удастся засвидетельствовать ее новый выход в свет. Если б Арина знала, что произошедшее будет иметь такую сентиментальную ценность для него, то выбрала кого-то еще. Ведь танец получился так себе — не удалось и до трети повторить движения единиц со Станции. Да и восторги, касательно того, каких восхитительно учителей родители пригласили Арине, что она так прекрасно показала себя, только добавляли неловкости. Маменька, конечно немного обучала ее. Но училась она сама… Да и что могли родители в своих стесненных обстоятельствах?

В постскриптуме письма обнаружилась небольшая просьба.

Арина задумчиво поджала губы.

— А третья весть, Игорь Ростиславович? — спросила она, — вы сказали, что пришли с тремя новостями?

— Так и есть. Вы ведь, помнится, просили меня устроить вам “дружеские поединки”, дабы понять, насколько вы восстановились? Я озаботился этим.

— Неужели?! От всей души благодарю вас! — сложила руки Арина. Хоть и обещала дружбу, она уже не вполне доверяла великому князю. Особенно после того, как тот начал вести себя, как делец, и, видно, начал стряпать себе сеть знакомств для своей новой жизни. Дружеский поединок пролил бы свет на то, каким человеком он являлся в действительности.

— Отец помощницы вашей сиделки. Отец Амалии готов познакомиться с вами, дива. Хотите ли встретиться с ним прямо сейчас?

Это было не совсем то, чего она ожидала.

— Да, я как раз размялась, — согласилась Арина, — если место готово, то ведите меня прямо так и сейчас же, если это уместно.

Вася почему-то на секунду растерялся, но потом согласился.

Путь оказался не длинным и привел к какому-то недостроенному гигантскому амбару на отшибе территории гостиницы.

— В проекте, это новый каретный двор сего курорта, дива, — пояснил Вася, — я арендовал его на три месяца… Потому как чую, что Прошке стало несколько тяжело на чужбине. Он отпрашивался гулять. Но охрана и иностранцы тяготят его. Потому и присмотрел ему место попросторнее. Вон в той пристройке его принадлежности и несколько незаконченных полотен.

Вася указал на дверь со здоровенным навесным замком.

— Всё, мы пришли, дива, — заявил Вася, когда они вошли в главное здание, — а вот и отец Амалии — Кристобаль Штерн.

Тот стоял извоянием в тени колонны, возле ящика, на котором было сложено какое-то барахло.

Вася поздоровался с ним по-немецки и, видимо, представил Арину, судя по тому, что тот поклонился ей и тоже представился.

Был он роста выше среднего, но особенно опасным не выглядел на первый взгляд. Бороду он брил, а усы были аккуратными и тонкими, на итальянский манер. Платье у него было совсем простецкое, но вовсе не ношенное. Выделялись, разве что, добротные кожаные перчатки и сапоги, видавшие виды, но все еще крепкие.

Он начал говорить ей что-то заковыристое на немецком, но Арина его прервала:

— Простите, я понимаю только по-французски.

Извинившись, он о чем-то тихо переговорил с Васей и тот отошел в сторону.

— Это ведь за вами ухаживает моя доченька, не так ли, госпожа графиня Арина Венер… Верени…?

— Можно без политесов. Просто госпожа Арина, — сказала она и указала на ящик, — да. А там, как я понимаю, вы собрали всё, нужное для разминки?

Приблизившись, Арина подняла из горы хлама настоящую (хоть и очень сильно потрепанную) рапиру в ножнах. Но хоть не ржавую.

— Нет, это передал мне слуга того молодого человека. Он назвался Игорьй Ростунд… тислафф…

— Не мучьте себя, — попросила Арина, вынимая рапиру из ножен, — о… это не самая изуродованное оружие, что мне довелось видеть. Не заточенное. Прекрасно. Прекрасно. А что это?

В пару к рапире среди хлама нашелся короткий и толстенный морской кортик.

— Сперва, позвольте странный вопрос, госпожа Арина? Хорошо ли моя дочь справляется со своей работой? И… не упрекали ли вы ее насчет завтраков, которые она ест?

— Насчет завтраков? Нет, — немного удивилась Арина, разглядывая кортик. Выглядел он, скорее, как простенький элемент парадной формы низшего офицерского состава, чем что-то настоящее. Не было приятного, едва чувствующегося звона от резкого перехвата рукояти. Значит, он вполне мог даже сломаться в опасный момент….

— Вам, наверное, будет странно это слышать, госпожа Арина. Но прошу понять меня. Если бы не мои усилия, желудки моих детей окончательно размякнут на здешней квашенной капуске и колбасках из домашних поросят. Вернись снова времена бонапартовских войн, внуков мне не видать — не выживут они. Потому, по мере сил, приучаю их есть грубую охотничью еду… А доченька моя всё просит и так, и эдак помягче утренний паек ей стряпать. Простите, госпожа Арина, что с такой странной просьбой обращаюсь. Но не поможете мне?… Если б не мой луженый желудок, когда я маленьким мальчиком сверчков и улиток ел, не дожил бы я до своего потомства. Поймите отца, госпожа Арина.

Она кое-как пристроила ножны кортика под накидкой и потупила взор. Ответ был очевиден. Как говорила Марфа, нет мужика страшнее того, кто на кухне свой порядок взялся наводить. Но, с другой стороны, он правильно нашел в ней причину перемен поведения Амалии… А с третьей стороны это было смешно:

Когда случались беды с обозами снабжения, Арина, Митя и иные (тогда еще живые) братья и сестра ели многожды-многожды раз прокопченые припасы. Их коптили, чтобы заведшиеся в них черви и личинки почти не шевелились. И это при том, что маменька и отец выбирали для детей лучшее. А вот солдаты, так и вовсе иногда голодали по многу дней. Кушать подобное, когда служивые, несущие караул, почти падают с голода, было даже как-то неловко.

Накладки в снабжении и голод случались не так уж часто, но оставили неизгладимые воспоминания. Так что охотничьи сэндвичи этого дядьки были не просто неплохой походной едой, а отличнейшей походной едой.

— Хорошо. Открою секрет, — решила Арина, — мы с Амалией решили меняться завтраками. Но поверьте мне, та еда, которую здешние лекари считают целебной и прописали мне — чудовищна. Я знаю о чем говорю. Ладно. Хватит об этом. Защищайтесь.

Она салютовала рапирой.

— Что?

— Мда… Игорь говорил, что вы “согласились провести со мной дружеский поединок”. Так и быть. Берите уже свое оружие.

— Ладно… доченька отказалась вдаваться в подробности, но говорила, что ей досталась очень странная пациентка… Хорошо, — он поднял с земли длинный узкий сверток и развернул его, — если настаиваете, я научу вас.

В его руке появилась шпага.

— Для начала… — произнес он, — если графиня желает провести урок всерьез, то стойка и ваши ноги. За вашим длинным плащом не видно, но даже так мне ясно, что ваша стойка — ни к черту. Ноги слишком близко.

— А вот Ни… мой наставник меня корил, когда я ногами выдавала… — возразила она, — не важно. Со шпагой я никогда дружеских поединков не проводила. Возможно, вы и правы. Я нападаю.

Арина снова салютовала и метнулась вперед, с легкостью отклонив тонюсенькей прутик шпаги, не встретив никакого сопротивления, но тут же затормозила.

Вместо удара о тяжелое лезвие противника, легонькая шпага в руке этого дядьки просто выскользнула тонкой смертоносной пружинкой. Отводящий удар ушел практически в пустоту, но Арина была уже довольно близко — можно было довести кортик и ударить им, но предчувствие возобладало и Арина отпрыгнула назад. И правильно сделала — обычно пропущенный прямой отклоняющий удар по лезвию противника, отводил его в сторону. Но со шпагой все оказалось совершенно иначе — ее лезвие просто изогнулось и сбросило с себя удар, практически не сдвинув руку противника. Опасная близость выпада дядьки только усилилась после того, что должно было его отбить.

Это обстоятельство почему-то взбесило Арину. Она думала, что научилась неплохо фехтовать (пусть и в дружеских поединках) с Никитой, а тут все ее умение вдруг пошло коту под хвост!

— Ч-что вы делаете? — проговорил дядька.

— Нападаю! — рявкнула очевидное Арина и перехватила кортик. Хотелось разломать мерзкое тонюсенькое шило шпаги, которое так легко игнорировало четкие взмахи крепкой стали рапиры.

Прикрывая кортиком бок, куда бы могло ткнуться острие шпаги, Арина нелепо крутанула рапирой, поняв, что не достанет до груди противника, (у которого и рука-то сильно длиннее, да и положение торса успело неуловимо измениться).

Тот почему-то сделал половину шага назад, хотя снова не допустил ни одного окна в своей защите.

Арина постаралась воспользоваться этим и поймала лезвие шпаги на свою рапиру. А пока он завершал еще шаг, припечатала сверху кортиком, зажав шпагу в импровизированные клещи.

Вдруг боль пронзила ее левое плечо. Арина с удивлением посмотрела на сильно изогнувшееся дугой лезвие шпаги, острие которой застряло, остановившись в сочленениях пластин и тканей скафандра. Боль была настоящей. Наверное, выстрели кто из мушкета — ощущение было бы схожим. А будь она одета в обычное платье, даже это тупое острие прошло бы до лопатки, поразив сердечные артерии.

— Вы… вы меня убили… — пораженно сказала Арина. Буквально минуту назад она считала, что уже неплохо освоилась в парировании и, даже если пропустит потенциально смертельную атаку на дружеском поединке, то хотя бы однозначно поймет это в момент касания.

— С-сударыня, — отпрянув еще дальше, затараторил дядька, — я не почувствовал проткновения! Успокойтесь! Я сейчас же…

— Вы меня так просто убили… — продолжила она, хлопая глазами и не слушая.

— Простите! Простите! Уверяю, вы будете жить!

— Еще раз! Покажите еще раз! — не сдержав чувств, она даже подпрыгнула на месте, — я же зажала?!

Арина подняла рапиру и кинжал в ровно в том положении, когда ей показалось, что она целиком полностью обезвредила дядькину шпагу. Она топнула ногой и опустила руки.

— Сударыня? Пожалуйста, заклинаю вас, успокойтесь… — снова попросил Кристобаль.

— Да как я могу оставаться спокойной?! Мне только-только показалось, что, может быть, я уже достигла некоторого мастерства, как вы взяли и играючи обозначили на мне смертельный удар, кой я и заметила не сразу! … Нападаю! — она ринулась вперед, но дядька поднял руки.

— Вам следует успокоиться, сударыня. Я сейчас же позову лекаря. Каюсь, не сдержался — таким ударом иную кирасу пробить возможно. Но уверен, что если рана и есть, она совсем-совсем не глубокая. Клянусь! Я не почувствовал проникновения!

Арина раздраженно выдохнула, затем с силой нанесла несколько звонких ударов кортиком себе в живот, чуть попортив накидку:

— Неужели я по-вашему полная дура и выйду на дружеский поединок с незнакомцем без защиты?! Я пришла сюда не за увечьями, а за опытом, который, возможно, сохранит мне жизнь. Учите! Покажите мне всё, и сразу говорите о моих ошибках! … Нападаю в полную силу!

Арина отпрыгнула назад, чуть расслабила завязки на накидке и встала в стойку. Повисла тишина.

Дядька явно испугался того, что может ранить ее, и был совершенно не рад продолжению поединка. Оставалось одно — продемонстрировать все умения, которые она успела почерпнуть от Никиты, чтобы заставить его действовать серьезно.

Она сделала короткий выпад вперед, не вытягиваясь. Даже и не близко к тому, чтобы задеть Кристобаля.

Потом еще один, получив короткий щелчок шпаги по ее рапире.

Отлично. Это значило, что дядька не решил плюнуть на всё и сбежать.

Далее Арина сделала максимально глупый ход — крутанулась вокруг своей оси по часовой стрелке, проведя следующий короткий выпад, даже близко не достававший до рук противника. От движения накидка чуть сползла на плечи.

Первое правило поединка — не подставлять противнику не защищенные части тела и, тем более, не поворачиваться спиной, даже на долю секунды, пока длится разворот. Но сейчас это было нужно.

Арина сделала еще половину шага вперед.

И снова крутанулась, уже против часовой оси. Полы сползшей накидки снова поднялись вверх, а сквозь одну из них, Арина ударила рапирой примерно в то место, где должен был быть дядька.

Конечно, она задержала удар, чтобы не проткнуть его, а только обозначить попадание, но он уже успел куда-то сдвинуться.

Сверкнула шпага, помогая понять, куда он дернулся, и Арина снова крутанулась для нового удара. На мгновение показалось, что она не успеет задержать рапиру и может всерьез поранить дядьку. Но в этот момент руку отбросило тупым болезненным ударом. Что-то выбило рукоять рапиры из руки.

Левая рука с кортиком оказалась в удачном положении — в короткое лезвие что-то сильно тупо ткнулось и не продолжило движение, напоровшись.

Зазвенела об пол ее выбитая рапира. Полы ее накидки осели.

Арина пошевелила гудящими пальцами правой руки (из которых только что выбило рапиру), глядя на Кристобаля, который сидел перед ней на одном колене, схватившись за раненую ногу.

Он ничего не говорил.

— Простите, я пока еще не в форме… — проговорила Арина, — а ловко вы меня ногой. Я-то думала, что уже научилась держать рукоять. А вы прям через мою накидку догадались куда бить. Обычно плащ полагается снять и махать с застилом перед выпадами и защитой… Так меня Ни… наставник учил. Ой, кстати, вы сильно на мой кортик ногой напоролись? Позвольте посмотреть?

— Простая ссадина, сударыня. Ссадина. Только сапог всё же порезан, — как-то бесцветно проговорил он, глядя на ногу, — потянул сухожилия. Скоро встану, сударыня.

Кровью, и правда, не пахло. Разве что едва-едва. Просто довольно терпко и необычно, что, в общем-то было не так уж странно, для несколько необычного дядьки.

— Я искренне прошу прощения. Но мне несказанно понравилось. Сначала за секунды вы меня убили, потом за секунды обезоружили, хотя я со всех сил старалась. И каждый раз вы двигались так, как я не ожидала. Невероятно! Конечно, эти приемы на мне вряд ли второй раз сработают, но у вас ведь осталось что-то еще? Уверена, осталось, — Арина смутилась, — простите, опять я все о себе… Вы ведь без разминки согласились... Ногу потянули по моей прихоти. Мне жаль.

Глава 37

Усадьба Вереничиных. На следующий день.

Пришло время ежедневного доклада, совпадавшее с полдником графини. Абдель поглядел на себя в зеркало, поправил платок на шее, постучал по стопке “слайдов” и двинулся в столовую.

Служба у Вереничиных оказалась совсем не такой, как он себе представлял. К своему стыду, он довольно скверно справлялся с долгими арифметическими вычислениями. Однако отчего-то ему легко давалось имитировать повадки других людей. На прежнем месте службы этот навык очень помогал. Ведь сутью его работы было обставить бумаги так, чтобы проверяющие не заметили недостачи и иных темных делишек. Воспроизводя повадки фискальных инспекторов и клерков, он находил и устранял всё, за что они могли бы зацепиться.

Абдель не чувствовал угрызений совести от этого — помочь одним неверным обокрасть и облапошить других, с континента, при том, что некоторые соотечественники оказывались в доле.

Но все же, та служба была грязной.

А вот то, что предложила графиня… По-началу Абдель решил, что Василиса Сергеевна пытается произвести его силами “частное расследование”, дабы вывести на чистую воду тех мошенников, из-за которых она практически разорилась. Хотя по-первости его удивил тот факт, что собранные бумаги были очевидно ведомстенного предназначения, а значит графиня могла бы просто обратиться к служителям закона, раз могла получить в руки подобные документы. Ее нежелание сделать сей простой шаг мог объяснить тот факт, что кто-то из сопричастных имеет слишком большой вес.

Поэтому, прочесав бумаги и выписав подборку газет за прошлый год, Абдель сначала выдал графине относительно подробный отчет гипотетических маршрутов исчезнувших сумм и гипотетических бенефициаров.

Абдель гордился проведенной работой — ради нее пришлось научиться не просто разбираться в кириллице, но и начать худо-бедно читать, обладая только франко-русским словарем. Он ждал, если не восторга, то похвалы. Но получил от графини лишь удивление и небольшую лекцию.

Она очень впечатлилась тем, что в столь короткие сроки начал понимать многие слова и в печатном, и в рукописном русском тексте, но напомнила, что просила найти странности в цифрах, пока не отвлекаясь на текстовые документы.

А затем провела короткую лекцию из которой Абдель и узнал слово “слайд”. Согласно словам графини, доклад следовало иллюстрировать так, как будто его будет слушать пятилетний ребенок. Она рассказывала о какой-то “детективной сериале”, где сторона обвинения демонстрировала слайды присяжным, неспособным понять суть финансового преступления без разжевывания и раскрашивания в яркие цвета. Затем заявила, что также следует выступать перед ней, так как она дворянка, а не купчиха. В тот момент мир Абделя перевернулся. Долгие годы он думал, что наместник, молча выслушивавший его доклады, прекрасно понимает и вникает его работу. Но ведь всё, что делал Абдель — раз за разом исправлял ошибки в схемах наместника, его доверенных и контрагентов. Другими словами, наместник был профаном в этих делах.

Тогда Абдель от всего сердца попросил Василису Сергеевну рассказать ему больше подобных поучительных историй, чтобы улучшить доклад. Графиня согласилась. И с тех пор после доклада в пять часов, он был приглашаем к столу, где распивал чай с почти безвкусными местными сладостями под невероятные рассказы Василисы Сергеевны.

Временами казалось, что графиня обладает волшебным оконцем, сквозь которое самолично видела все пересказанные удивительные вещи…

Как бы то ни было, первый доклад оказался забракован. Но парадоксальным образом это только окрылило Абделя. Графиня не искала мести, не жаждала найти улику, с которой отправилась бы бить челом перед императорскими чиновниками, не пыталась найти что-то для шантажа. Она желала найти правду о чем-то скрытом. Чтобы он отыскал ответы в этих бумагах.

Конечно, и здесь на чужбине Абдель ощущал, что на него несправедливо был навешен ошейник и поводок — уйти со службы тут было бы тяжко — местный язык он освоил едва-едва, да и к иноверцам отношение здесь было, понятное дело, непростое. Однако побыть охотничьим псом у такой барыни, которая посреди грязи, воровства, мздоимств и иных преступлений приказала “найди истину” — это даже волнительно… К тому же, легко пускала за один стол с собой и рассказывала столько невероятных вещей, что никакая халфа не сказывала.

А уж как держала себя. Абделю иногда приходилось даже одергивать себя, чтобы не слишком задерживать взгляд. Графиня казалась полной противоположностью ее бесподобнейшей дочери. Василиса Сергеевна была чем-то вроде тихого огня в очаге, который вечно греет, на который хочется смотреть бесконечно.

Но просто греться и бездельничать возле этого “очага” Абдель не планировал. Тем более что графиня переживала о безвременном побеге детей. Отчеты помогали и ей, и ему. Легче было забыть о том, что Арина сбежала на другой конец света, и, возможно, уже сгинула там…

Но теперь у Абделя при себе последняя обновленная версия доклада.

Перед входом в столовую, он снова поправил свой форменный сюртук и стряхнул возможные пылинки, так, чтобы красиво вышитая вязь вензелей Вереничиных была нигде ни капельки не замята, и постучался. Шутка ли? Ему было поручено опасная задача распутать сложнейшие преступные деяния, но при этом недвусмысленно вышили на служебном платье нечто вроде “да, этот человек действует от имени Вереничиных”. Показывать пренебрежение таким доверием было никак невозможно.

— Здравствуйте, барыня, я с хорошей весть… Хорошая весть, — поправился он.

— Слушаю.

— Итак, барыня, первый слайд, — он поставил стопку на привычное место, — список возможно вовлеченных персон. В прошлый доклад я разыскивал средь них связей.

— Пожалуйста, на французском, — попросила Василиса Сергеевна.

— Как скажете, барыня, — перешел он на французский, — второй слайд из вчерашней презентации. На нем возможные связи. Но я заметил кое-что.

Абдель показал третий слайд:

— Барыня, вы рассказывали о всяческих организованных преступных группах, вроде Коза Ностра. Но в нашем случае вот ведь странность — в отличие от них все новые участники преступной схемы почти никогда не связаны родственными узами. Даже больше скажу: они вряд ли бы встретились между собой случайно. На слайде я показал участвующие Фамилии и их упоминания в газетах.

Он показал четвертый слайд:

— Здесь примерное время вовлечения каждого из предполагаемых участников. Раньше я думал, что смогу найти между ними связь. Но газет и моего знания языка не хватает для того, чтобы доказать их вовлечение в какие-либо клубы, либо что-то подобное. Так что, как видите, барыня, здесь не прослеживается никаких закономерностей. А теперь, прошу внимания, пятый слайд:

Он указал на столбики:

— Если абстрагироваться от фамилий и их родословных, а смотреть только на цифры, то предполагаемая выручка от… как вы, барыня, говорили? Мисменеджмента, а, проще говоря, мошенничества, крайне низка в сравнении с той, каковую можно было бы извлечь из подобных схем. Проще говоря, преступники “не доворовывают” порядка восьмидесяти процентов того, что само идет в руки. Следующий слайд!

— Конкретный пример! Казалось бы, ссуда на поставку льна вологодской мануфактуре. Вот, полюбуйтесь.

— Пожалуйста, без этого, — прервала графиня, — я уже ранее убедилась, что выдумок в докладах нет, а все домыслы и допущения, явственно названы домыслами и допущениями. Прошу, к сути. Мне на старости лет сложно вникать в денежные хитросплетения.

“Сказала та, кто обогатила мой словарь несколькими словечками, коих даже французские столичные мошенники не слыхивали”, подумал он, но послушно перелистнул несколько слайдов.

— Если говорить самыми простыми словами, — продолжил Абдель, — представьте, что у преступника в доверенном управлении имеется склад зерна, с исправленными бумагами, по которым значится, что склад пуст. Он берет и продает из него на сторону всего один мешок. Хотя схема устроена так, что недостача пяти мешков вместо одного, реалистически не могла быть обнаружена, даже если бы кто-то взялся расследовать.

Графиня молчала. Она как всегда сидела в своем задумчиво-медитативном виде и нельзя было понять, пришлись ли ей по нраву его слайды или воздух и солнечный свет в столовой. Поэтому Абдель продолжил:

— Или же некто на улице выбил из кармана жертвы бумажник. А второй достал из бумажника лишь одну монетку, не тронув ассигнации, и оставил на мостовой. … Поймите, Василиса Сергеевна, я насмотрелся различные подходы к казнокрадству в колониальной администрации, но украденные суммы были на порядок, а то и на два порядка больше.

— И какой же из этого вывод? — наконец, спросила она.

— Простите великодушно, но пока я имею лишь бредовые выводы. Потому не включил их в презентацию. Единственное здравое, что приходит мне на ум — то, что воровство не является целью. Но бумаг, чтобы однозначно подтвердить настоящие цели, в моем распоряжении не имеется.

Графиня великодушно пригласила его присаживаться к столу к чаю, но никак не прокомментировала презентацию. Хотя она обычно сперва давала свое краткое резюме или сообщала о собственных мыслях. А затем принималась рассказывать очередную поучительную или просто интересную историю “из фильма”…

— Фердинанд… да… Если подумать о нем, — вдруг проговорила она задумчиво, — можно допустить, что эти преступные дела вели вовсе не люди. Но зачем тогда им деньги?

— Если не люди… то джинны? — аккуратно спросил Абдель.

— Да, нечто похожее на джиннов из лампы, которые зачем-то служат чему-то или кому-то, кому все-таки нужны деньги, — задумчиво согласилась графиня. Абдель не был суеверен, но слегка напрягся от подобных рассуждений.

— Простите, Василиса Сергеевна, что за Фердинанд?

— Вы не помните? Тот молодой человек, с которым мы столкнулись в поместьи месье Пьера. Еще Эмиль. Они не являются людьми. Мне казалось, это заметно, — спокойно ответила графиня, но у Абделя по спине поползли ледяные мурашки, — Эмиль там прочел мне целую лекцию о нестабильности мировой экономики и недопустимости дорогих презентов наместнику. Правда, я так и не поняла сути. Но схожесть вижу — переход больших сумм или ценностей из рук в руки, тревожат и Фердинанда, и потенциальных преступников из этой презентации… Но почему?

Графиня поднялась из-за стола, подошла к презентации, полистала и положила на место, немного погрустнев:

— Кажется, мое задание было невыполнимо, Абдельазиз.

— Позвольте! Барыня! — он рывком поднялся, чуть не опрокинув стул, — хоть и безумные, но у меня имеются домыслы! Позвольте высказать, барыня.

Он маялся с бумагами по второму, третьему и пятому кругу, но точно чуял, что имелись еще не найденные несостыковки. Графиня озадачила его поиском истины, а не какой-то там выгодой или мошенничеством. Отступать пока было нельзя.

— Конечно? — обернулась она.

— Сперва мне казалось, что мошенники не желали приносить вред державе или владельцам капиталов. Но все указывает, что вред от некоторых схем оказался большим, чем выгода преступников. Потому возможнее всего, что они всеми силами не желают излишне обогощать заказчика всех этих преступлений, но не могут ослушаться и продолжают свои темные дела.

Графиня чуть улыбнулась, прошествовала назад и снова села за стол.

— Чай подостыл, но неплох. Я позже обдумаю эту гипотезу, хоть головушка у меня уже давно не та, что в молодости… Спасибо. Мне кажется, мы стали на шаг ближе к истине.

Она указала на стул и Абдель снова сел напротив.

— Ну а пока не разочарую… мне кажется, это у нас становится приятной традицией… Эх, хоть бы детки вернулись невредимы и тоже тут сидели, — вздохнув, продолжила она, — сегодня расскажу еще одну старую занимательную историю. Хоть я пока и ознакомилась только с тремя сериями.

— Сериями? — переспросил Абдель, но тут же извинился и попросил продолжать. Сказания графини ему отчего-то очень нравились, хоть и казались совершеннейшим вымыслом. Они как будто бы были настоящими историями, но из иных сказочных миров. Слушая истории, он вновь ощущал себя совсем маленьким ребенком, которому кормилица читает сказки, в которых многие слова и понятия еще непонятны. Но от этого не возникало чувство неполноценности. Напротив, было ощущение того, что он по-настоящему взрослеет. В этот раз — по-настоящему, а не как в младенчестве.

Но, спустя минут десять, идиллию нарушил Макар со спешным известием.

* * *

— Я с тебя охреневаю, — недовольно проговорила Сорокушка, — когда ты говорил, что “мы станем их тайным козырем”, я думала… да любое двухклеточное создание бы подумало, что ты решил вмешаться и выставить защиту, если твоих Вереничиных барражем каким-нибудь накроют. Или тайный путь к отступлению им держишь. Да что угодно, только не это!

— Шшш! — я замахал рукой, корректируя координаты приземления.

— Чего шипишь? Ну серьезно! Какую угрозу младшим может нести воссоединение с мамой? — продолжила Сорокушка.

— Заткнись пока, — попросил я.

Ситуация выходила следующая: Митя все откладывал и откладывал свое отбытие из Баден-Бадена и оповещение матери о том, что вылазка прошла без потерь. Но Арина настояла-таки на том, чтобы как можно быстрее показаться матери и успокоить ее. Только вот графиню внешняя бодрость детей вряд ли бы провела. Даже мне, стороннему наблюдателю (вернее, даже, копии стороннего наблюдателя) было видно, что вылазка очень сильно отразилась на них. Всё-таки первый опыт сознательного захвата чужого судна и вершения чужих судеб для Мити. И первый опыт сознательного убийства, который они, правда, кажется, еще не вполне осознавали. А помочь им осознать его правильно, чтобы не допустить подобной хрени в дальнейшем — я считал своим долгом.

Да, я не понимал потомственного аристократа Митю, у которого шкала брезгливости оказалась троекратно превышена по отношению тех бандюков (а ведь они практически отдавались в его пользование, и с ними можно было поступить десятком куда более рациональных способов). Я не понимал, почему в считанных ментальных показателях Арины те мародеры, которые устроили засаду на беженцев, даже не были зарегистрированы не то, что как люди, а даже как насекомые.

Короче, оставлять подобное без внимания было нельзя. Не просто потому, что я бы предпочел, чтоб Вереничины-младшие не выбрали себе путь скашивания подряд всех врагов, а потому что Василиса Сергеевна могла принять свои неожиданные меры в отношении распоясавшихся детей. Вплоть до требования отказа от использования техники (женщина она была умная и вполне могла экстраполировать разовые акции по расправе с бандитами на возможные массовые убийства в будущем). Ее слов младшие бы не ослушались.

Я рухнул на скромную территорию усадьбы (вместе с Сорокушкой), будто десантируемые юниты железа автономной охраны. И прямо в тот момент, когда Арина с братом уже топтались неподалеку от крыльца. Кошка опередила меня и уже покоилась на плечах Арины.

— Ой… неужели Никита? — обернулась Арина.

— Не… другой… — удивленно проговорил Митя, оглядывая меня.

— Фома Никитич, — скомкано представился я, — копия настоящего. Типа “сын”. Можете другое имя мне придумать.

Но внутри меня вдруг начали бушевать эмоции. До этого самого момента казалось, что, при воссоздании личности настоящего “Никиты”, мне выкрутили на максимум тенденции и желания, связанные с успехом миссии, чтобы заглушить изъятые куски воспоминаний о местоположении Станции и иных секретах, поэтому я пытался их подавить. И мыслить более трезво. Даже оттягивал момент встречи.

Однако теперь не смог. Я явственно ощутил, что эти младшие Вереничины действительно стали мне дороги, даже если бы они переметнулись на сторону враждебного флота или оказались заражены. Все-таки настоящее подрастающее поколение, теперь связанное со мной.

Резко сделав несколько шагов к младшим, я сграбастал обоих и крутанулся вокруг своей оси.

— Живы… живы… — проговорил я, хотя не это имел в виду. Будь они мертвы, я бы даже на орбиту Земли бы не вышел.

— Живы… — зачем-то повторил я, затем ощутил странное движение под правой рукой и чуть отпрянул, приотпуская. Арина тут же высвободилась и метнулась в сторону:

— Ракушенька!

Сорокушка не сдвинулась с места, остановив Арину одним взглядом:

— Частичная копия “Ракушеньки” к вашим услугам, госпожа Арина. Рада, что вы почти… невредимы. Настоящая “Ракушенька” сейчас пребывает в полной безопасности и просила передавать вам привет.

Арина аж почти что запрыгала.

Я ослабил левую руку и поставил Митю на землю.

— Как самочувствие? — спросил я.

— По-правде, паршиво. Не хочу в глупостях своих матушке признаваться, — понурился он, продолжая смотреть на воссоединение Арины и Сорокушки.

— Чего они там…? — спросил я полушепотом.

— Леший их знает, — так же шепотом ответил Митя, — думал, у тебя все данные про личности единиц завсегда есть.

— Есть, — кивнул я, — у Сорокушки никаких особых секретов не выявлено. Сам я внутренности её личности, разумеется, не смотрел.

— Вон оно как, — немного смутился Митя, — а вот я раньше подглядывал… а то вдруг твоя личная единица мою родную сестру во что-то втянуть попытается? Слушал-слушал. Но они просто о ерунде судачили, так что у меня уши вяли. Пусть их…

И тут до меня дошло — у болезной Арины до этого не было постоянных подруг своего своего возраста. Может быть, возникали редкие знакомства в военных поселениях… Видимо, Сорокушка просто зацепилась за эту особенность и построила свою личность подстать.

— Кстати, я почти всю телеметрию с твоего гражданского оружия и корабля просмотрел, ваше сиятельство, — вспомнил я, — но остались кое-какие белые пятна. У тебя есть что-то срочное рассказать?

— Не называй меня “сиятельством”. Долгих лет матушке, — перекрестился он, — ох… как же боюсь с ней разговор вести…

— Так есть что-то?

— Есть. И срочное. К Аринушке наведалось давеча нечто. Нечто навроде единицы. Сестра непонятно рассказала. Но от того визита сам собой отключился ее гражданский пистолет и батарея в ее внутреннем скафандре напрочь села. Думаю я, это все от того, что выставил в нем сенсоры обнаружения на полную. Бесовщина творится какая-то.

— Вот как… — согласился я. Новость меня, мягко говоря, удивила, — так вот что ты встрече со мной не улыбнулся. Думаешь, что я — это не я?

— …побаиваюсь, — признался Митя.

— Ну и правильно. А как та единица выглядела?

— В темноте пряталась. Аринушка говорит, не разглядела. И объяснялась та единица, будто умом тронулась. Слова выговаривала, как надо, вопрошала, но смысла не понять…

Я кивнул.

Между двумя недавно полученными фактами наметилась связь — отрезанные от кластера бессловесные зомби-единицы, которые всё, что похоже на единиц пытаются перепрошить своей пустой программой, и какая-то беглая одержимая единица. Наконец-то я нашел хоть какое-то возможное объяснение: капитан фрегата потерял управление кластером, но столкнулся с феноменом появившихся одержимых единиц. Вырубить весь искусственный персонал в таком случае вряд ли помогло — кластер худо-бедно, но мог наладить сборку новых единиц. Постоянно лазать по такому здоровому судну в поисках вновь-появившихся единиц под чужим контролем, было не реалистично. Вот он и решил прошить весь имеющийся искусственный персонал зомби-программой, чтобы те ловили и прошивали все, что похоже на единиц своей же тупой программой.

Только почему, зараза, не оставил об этом записей в бортовом журнале?!

При таком раскладе ответ оставался один — он не хотел разглашать причины появления одержимых единиц или нечто вроде.

Но почему при этом он не отключил программу автоматической посадки на Землю? Ведь сейчас на Земле топтались единицы с “потерявшегося” линкора — Фердинанд и прочие.

— Федь Никитич, — Митя дернул меня за полу пальто и я вынырнул из раздумий.

— Я, типа, Фома. Но можно и Федя. Чего?

— А то, что я тогда вам с Ракушкой переслал… Те сведения хоть чего-то стоят? — спросил он, — Фердинанд мне, конечно, целую сумку разных ассигнаций за них отвесил, но…

— О, поверь мне, стоят, — похлопал я его по плечу, — начать с того, что им самим на зараженный фрегат соваться — смерти подобно. Потому твоя им услуга любых денег стоит. А во-вторых, ты принес им подробную документацию, которую экипаж готовил ради возможной очистки и перезапуска кластера в полевых условиях. С такими сведениями они могут надеяться весь фрегат восстановить и к рукам прибрать. На здешние деньги исправный фрегат стоит побольше золотого запаса всех банков мира раз эдак в пять.

* * *

Баден-Баден. Комнаты Арины.

— Ой, папочка! — Амалия открыла дверь, — ты к фройляйн Арине? А ее нету. Но проходи, пожалуйста. Она говорила, что совершенно не против, если ты придешь повидать меня, раз уж мне положено круглыми сутками тут находиться.

Он покачал головой, но вошел в прихожую.

— Тут как раз обед подали, а фройляйн сегодня не будет. Хочешь отведать? А то пропадет ведь, — продолжила она, — а как ваша давешняя встреча?

— Не мельтеши, доченька, — Герберт прошел в гостиную, снова огляделся и присел на краешек стула. Чего именно он опасался — и сам не понимал.

— Папочка, раз ты тут сел, давай я тебе обед фройляйн сюда принесу? — предложила дочь.

— Не мельтеши.

— Папочка, ну что ты вечно?! Это Сабина мельтешит, а я — что? Я-то уже вон — ученицей самой Фуксии Ламберг сделалась, — с гордостью заявила она, вбежав в гостиную с полным подносом, — пожалуйста, покушай. Тут так чудесно готовят! Кстати, с ногой, что ты потянул, уже лучше?

— Конечно, доченька, — помолчав, ответил он, — я еще — огого. На мне всё в миг заживает.

Снова вспомнились те мгновения, когда он, руководствуясь врожденным звериным чутьем, с размаху ударил девицу чуть младше родной Амалии, выбивая рапиру и, тем же движением попытался вмазать сапогом так, чтобы отбросить ее подальше. Но чутье, как бывало много раз в моменты смертельной опасности, само собой задержало удар. Однако он все-таки напоролся ногой на кортик, который иностранка даже чуть отвела назад (не отвела бы — пробил бы ногу насквозь).

— Как я рада! Кстати, а как прошли твои гимнастические упражнения с фройляйн? Она ведь совсем недавно еще еле с постели поднималась… А сегодня к каким-то родственникам, говорят, поехала. Куда ей упражнения? Я так переживаю. Ой. Я ничего не говорила. Фуксия Ламберг и ее ученицы никогда не распространяются о делах пациентов.

Не ответив, он принялся за салат.

Он медлил со своим вердиктом.

Когда ему предложили “помочь в моционах” юной постоялицы, обихаживанием которой нынче занималась родная доченька, нанявшаяся в роль “подмастерий” фрау Ламберг, он не колебался.

Подобный запрос уже случался ранее. По сути он означал одно — встряхнуть запойного отпрыска знатной фамилии. И держать встряску в строжайшей тайне.

Игорь Сумской (который, судя по взгляду, выправке, говору и манерам, на самом деле, явно был какой-то очень знатной особой), попросил его об этой услуге устно. Утверждал, что Арина Ильинична увлечена старинным фехтованием. И был бы заранее признателен, если бы Герберт продемонстрировал ей пару приемов со шпагой (откуда только узнал, что Герберт ею неплохо владел?). Плату за услугу Игорь предложил более чем достойную. Разумеется, попросил держать всё в тайне.

— Так как она, папочка? И как тебе салат? — спросила Амалия.

— Вкусно, хорошая моя. Жаль было бы, если б пропал…

Далее он продолжил есть молча.

— Но ведь согласись, папочка, — спустя минуту продолжила дочка, — ты был не прав, когда говорил, что дурную работу я выбрала. Дескать, за избалованными обморочными нервическими толстухами подтирать — не может быть моим призванием. А фройляйн Арина, сам ведь видел, пушиночка. По секрету скажу… Когда мыться ей помогала — в руках-ногах, спине и животе — у ней будто канаты под кожей и почти никакой мягкости. Окромя грудей тщедушных, совсем-совсем худышенька. Раз ты тоже за ней работаешь, я могу ведь рассказывать? … И она от еды отказывалась всегда… Ой, — Амалия снова смутилась, — то есть, она со мной едой менялась. Сама ела то, что ты мне приносил сюда, а я — ее обеды. Правда, когда я рассказала, что это ты, папочка, мне всё готовишь, очень-очень тебя хвалила. Рассказала, что, при жизни, ее родной папа в голодные месяцы тоже, бывало, из солдатского провианта ей прибавки к обеду сооружал.

— Никому другому ты ничего из этого не рассказывала, надеюсь? — мрачно спросил он.

— Нет! Что ты! Даже самой фрау Ламберг не говорила, — Амалия перекрестила себе рот, — кстати, я ведь так и не спросила… зачем ты пришел, папочка? Снова позвать фройляйн для упражнений?

— Нет. Заколку вернуть хотел. Вот, полюбуйся. Передашь от меня, когда “больная” вернется?

Он положил на стол заколку для волос, выпавшую во время “упражнений”. А вернее, когда он со всей силы ударил девицу, коя была младше Амалии. И та сумела увернуться, но с ее волос сорвалась заколка.

До недавнего времени он бы возненавидел себя за подобное. Со всей силы ударить совсем-совсем молоденькую девицу. Но после ее восхищенного взгляда, когда он со страху насадил ее на смертельный выпад. Она со всё большим восхищением и благодарностью смотрела на него после всё больше и больше опасных выпадов, которые бы убили и покалечили бы любого…

— Да, точно, папа! Видела у фройляйн такую… — взяла ее в руки Амалия, — а вблизи какое необычное лакированное дерево… хоть и бедненько и совсем не в ее вкусе, но очень мило. Из украшений фройляйн изволили носить только странное колье, составленное из полированных кусочков железа. Хотя фрау Ламберг помогла ее жениху подобрать ей восхитительные платья, туфли и шляпки, к которым оно совершенно не идет.

Амалия продолжила оглядывать и обсуждать сама с собой необычную заколку кустарного производства, а он перешел к следующему блюду. Им оказался суп с разваренным дрянным рисом.

— Что такое, папенька? У тебя что-то болит? Здесь первокласные лекари, и в стоимость покоев входит их немедленное внимание! Девиз этой лечебной гостиницы гласит, что здесь не оставят без внимания хворь ни одного посетителя.

— Не мельтеши, доченька. Послушай меня. Ты меняешь мои обеды на эти обеды фройляйн? Так?

Амалия кивнула.

— Что она говорила о своих обедах? — продолжил он, положив ложку.

— Что на родине фройляйн Арины таким бы не прельстились даже бездомные качующие… как она их называла… Кузбеки?… Но, папочка, ведь такая необычная благородная горечь и кислинка не может быть у плохо приготовленного…

— Правильно говорила, — прервал он, — как ты знаешь, в отрочестве я обучался стать личным слугой юного эрцгерцога. Но судьба распорядилась иначе. Однако за время обучения я успел отведать множество блюд от величайших поваров континента. Да. А это — дрянь. Попытались целебные блюда из далеких стран готовить на свою голову... Впредь буду готовить вам две порции. Тебе и этой. И запомни еще одну жизненно важную вещь: никогда не дерзи этой своей фройляйн.

— Это почему еще, папочка? — удивилась Амалия, — если не повысить на нее голос, она может и полчаса, а то и час сидеть, натирая свои старинные ножи, которые Игор Сумской ей подарил. Я, конечно, понимаю, что они подарок жениха… Или на свою табличку смотрит, как заколдованная, уши какими-то штуками заткнув. Но… Да и вовсе не злобная она.

Игорь был женихом Арины? Но, когда Игорь провожал ее к месту тренировки, они вели себя друг с другом, скорее, как родственники, которых связывает нечто важное. Холодности между ними никак не было. Но и любовной страсти — тоже. Герберт тогда с удовольствием отметил это собственное наблюдение, так как участвовать в делах промеж влюбленных он бы не хотел.

— Просто поверь моему опыту и не дерзи, — повторил он, — а с чего ты взяла, что Игорь — ее жених?

— Он мне тайно сказал, — перешла на шепот Амалия, — что жизнью своей ей и ее семейству обязан. С восхищением сказал. Ясно же, что иначе его постиг бы разрыв сердца от неразделенной любви. Ведь он, хоть и красавец, и деньгами не обделен, но из торгового сословия, а фройляйн Арина — из графского рода. Значит, разрешили ему свадьбу сыграть. Ведь только, почитай, фройляйн выздоровела немного, сразу же к ее родным и отправились. Все ведь ясно, как день, папочка.

Герберт покачал головой. С Игорем он сегодня успел поздороваться, случайно пересекшись в городе, так что никуда они жениться не поехали. Но развеивать дочкины фантазии он не стал. Всяко лучше, если она проболталась бы о выдуманных слухах, чем о правде. А докапываться до правды не было причин. Игорь стоял явно повыше Арины в сословной иерархии, и был (несмотря на отпущенную острую бородку) крайне привлекательным мужчиной без единого внешнего изъяна, будто бы выпил молодильное зелье, в отличие от ладной, но худой и немного странной Арины. Однако он этим не пользовался, собственное происхождение он скрывал. Деньгами не сорил, но не поскупился во всём помочь той, кому “жизнью обязан”. Выводить эту парочку на чистую воду, особенно Арину, совершенно не хотелось.

Ну… и возможно еще потому что она, оказывается, хвалила его съестной паек и поставила Герберта вровень аж с собственным отцом, который иногда делал то же самое.

Глава 38

Усадьба Вереничиных.

Мы вчетвером — я, Митя, Арина и Сорокушка, вошли в гостиную. Плюс один служка, из ново-нанятих, который нас, собственно, и проводил, а теперь напряженно оглядывался по сторонам.

— Здравствуйте, вашество, госпожа Василиса Сергеевна, — я поклонился, как только вошла графиня, — Фома Никитич.

Проигнорировав мое приветствие, Василиса цепко оглядывала своих деток. Скорее всего, в поисках каких-либо травм и увечий.

— Здравствуйте, маменька. Со мной всё почти что хорошо! — сказала Арина.

За спиной графини появился рослый, но худой, сильно небритый, парень с почти землистым цветом кожи и большими синяками под глазами. Одет он был в форму прислуги. Волосы его были прилизаны. Кажется, это и был тот самый Абдельазиз.

Да… Загонял он себя конкретно.

— Т-так и есть… п-почти, — выдавил из себя Митя, — Аринушка чуточку надорвалась, но уже скоро будет почти в порядке.

— Можешь идти, но попроси подать чаю, — Василиса отпустила слугу и снова оглядела нас.

— Здравствуйте, детки, присаживайтесь… — сказала она, когда тот удалился, — и вы.

Мы с Сорокушкой тоже послушно сели, хотя графиня продолжала стоять.

— Абдель, принеси, пожалуйста, вот этой барышне свои выкладки. Все свои выкладки, — продолжила графиня уже по-французски, указав на Сорокушку. Я услышал автоматический перевод с небольшой задержкой.

— Это Ракушенька, — встрепенулась Арина, убеждающе глядя на Абделя, — вернее, не она сама, конечно, но ей можно доверять.

— Как скажете, барыня, и почтенная Арина Ильинична, — отдельно выделил последнее обращение Абдель, и вышел из комнаты.

Повисла тишина.

— Матушка, — вдруг начал Митя уже куда более уверенным голосом, — мне удалось разузнать множество важных сведений. И… В общем, я уверен, что совершенно не зря задумал свой побег. Честно!

— Вы, — не ответив сыну, вдруг необычно резко указала на меня графиня, — отойдемте.

Я не стал перечить, поднялся с места и пошел за ней.

Топали мы не долго, но добрались до пока еще заброшенного крыла усадьбы, где успели только вымести пыль, но щели и подтеки еще были не все ликвидированы.

— Чую, что вы не вполне Никита, но не важно. Поймите уж старую, — проговорила она, развернувшись ко мне лицом и вдруг опустившись на колени, взяв мою руку, как будто хотела поцеловать. Но вместо этого прижала ее к своему опущенному лицу. А спустя несколько секунд я ощутил влагу слез.

— Что-то не так? — аккуратно осведомился я. Причины плакать при виде вернувшихся из побега детей у Василисы были, но я-то тут причем? Не я их вернул назад…

— Всё так, всё так, — пробормотала она, — невыносимо страшно мне за деточек моих. Невыносимо. Но ведь как раньше мне было страшно? Думала, что Митрофанушка мой до совершеннолетия Богу душу отдаст. А Аринушка в посудомойки, иль швеи после окончательного разорения и смерти моей пойдет. Да внуков мне так и вовсе увидеть не суждено. А теперь — что? Аринушка сейчас на брата смотрит, будто побить жаждет, если что-то ляпнет, за что ей оправдываться придется. Значит истинно полюбила его… Раньше очень уж исстрадалась она вся, когда мы покойных детей наших отпевали. И потому с Митенькой раньше словом перекинуться боялась, не то, что тронуть иль поиграть. А теперь…

— Ну… это… — замялся я.

Откровение, конечно, отчасти было приятно. Да и не думаю, что Василиса часто кому-то показывала глаза на мокром месте. Но сейчас это было немного избыточно. Ведь я сбежал и практически бросил всё посреди реализации своего плана.

— Не перечьте. Я их мать, я лучше знаю. Скажите мне сами, кем стал бы Митенька, когда подрос бы? Служкой на конюшне? Половым? А теперь он… мальчишка еще, а грандиозные дела с враждебным космическим флотом совершает. Илюшенька бы безмерно рад был... Правда, и страшно мне за Митеньку, нет смысла лгать. Но спасибо вам, что мне на старости лет столько гордости за родных деток дали. Только вот… Не науськивайте их, пожалуйста. И так шило в одном месте у моих родимых. Поберечь бы им себя…

— Клянусь, не науськивал. И не стану, графиня, — проговорил я, — приму меры, чтобы чуть умерить их пыл.

— Спасибо. И простите уж… Хотела бы, но не смогу за вас свечку в церкви поставить. Но благодарность…

— Да ну что вы?! Я — просто неполная копия Никиты. Это все равно, что за здравие портрета или скульптуры свечку ставить. Такое не принято, — отбрехался я. Но какое-то странное послевкусие от исповеди Василисы у меня появилось. Почему-то вдруг посетила посторонняя мысль: “Вереничины” — в жизни раньше такой фамилии не встречал (что, в общем-то, неудивительно, если учесть кривость их генетического материала). Да, я надеялся, что найду кого-нибудь вменяемого и подходящего для получения наследия в виде Станции и моих личных вещей. И этот остаток семейства Вереничиных вполне удовлетворял критериям. Только вот сейчас показалось, что чего-то я, кажется, не учел. Но чего?

Сделав всё, чтобы сомнения и переживания не отразились на лице, я продолжил развивать мысль:

— Ни ада, ни рая для простой искусственной копии, вроде меня, быть не может, как их нет для человеческих теней, отражений, портретов и тому подобного. Но это всё ерунда, Василиса Сергеевна. Давайте просто устроим веселый вечер. Вернее, обед. Поиграем вместе в настольные игры. Ведь жизнь, которая не оставила за собой приятных воспоминаний — сущая растрата дара, принесенного рождением, не так ли?

Судя по взгляду, графиня все-таки пыталась считать что-то с моего лица и языка жестов. А внутри меня все еще бурлила какая-то противоречивая каша внезапно возникших сомнений.

— Иногда мне действительно кажется, что вы старше меня, — ответила Василиса.

— Мне-то, копии, разумеется, меньше года от роду. Но Никита абсолютно точно старше ваших жалких сорока пяти лет, — радушно улыбнулся я, — правда, в мое время люди и к шестидесяти годам выглядели, как ваши тридцатилетние. Так что внешностью ни настоящий Никита, ни я, вас не обманываем.

Кажется, эти слова несколько успокоили Василису. По крайней мере, она отпустила мои руки. А то становилось уже неудобно.

— Сорокушка! — позвал я через через открытый канал, — как освободишься, подготовь нам какую-нибудь игру настольную. Хочу этого Абделя проверить.

Говорить ей о собственных внезапно возникших параноидальных мыслях касательно Василисы, я не стал. Да и о чем говорить? “Ой, я-настоящий чего-то, кажись не учел — найди мне то, чего я не учел.” Сорокушка, как единица сопровождения в роли телохранителя и так ежесекундно задавалась подобными вопросами.

* * *

Усадьба Вереничиных.

Абдель пребывал в некой прострации от того, что незнакомая девушка с нелепым прозвищем “Сорокушка”, прислуживавшая Фоме Никитичу, едва пролистав отчеты для графини, обрушилась на него с множеством уточняющих вопросов. Причем говорила она на арабском. С крайне сильным незнакомым акцентом, но зато очень грамотно, как если бы каким-то образом окончила королевский медрес. А вот Абдель терялся и спотыкался в ответах. В происходящем был один единственный плюс — Арина, которая могла услышать его ответы, не смогла бы понять их неуверенность и слабость. Нет, был и второй плюс — вопросы Сорокушки один за другим указывали на возможные белые пятна в проведенной работе или требовали уточнения сделанных выводов.

— Для счетовода, у вас отвратительный уровень базовой арифметики, — по итогу допроса заключила та, кою Арина называла “Ракушенькой”, — аналитика на среднем уровне. Но некоторые находки крайне неплохи. Как вам это удалось?

— Мое объяснение может показаться странным, но я всегда мог притвориться обычным человеком известного мне призвания. Вот я мысленно притворялся и притворялся разными людьми до тех пор, пока не начал понимать подноготную этих дел, — проговорил он, — измышлял себе подобных людей, которые вели бы дела таким образом, пытался притвориться ими. И пытался понять их дела.

— Ясно. Благодарю вас. Отличная работа. Действительно, на удивление отличная работа, — ответила Сорокушка и внезапно окатила его ледяной водой следующего вопроса, — кстати, вы влюблены в Арину Ильиничну?

— Я… Мне… крайне… В некотором смысле… Ведь… Такая… Никогда… я… Она ведь…

— Не поворачивайте голову направо. В данный момент она уголком глаза пристально следит за вами. Ведь вы сейчас вздумали краснеть и потеть при общении не с ней, а с другой женщиной. Со мной, — чуть улыбнулась Ракушка, подходя ближе.

— Что ты задумала?... — в некотором испуге тихо прошипел Абдель, делая полшага назад, — не смей сейчас прикоснуться ко мне при ней… или когда бы то ни было.

— Проверку. Скажем так: я считаю Арину своей подругой и хотела бы отвадить от нее негодных кавалеров, дабы избежать проблем. Вы почти прошли проверку. Пока почти прошли. Это ясно?

Абдель промолчал.

С подобными личностями он никогда ранее не встречался. Ощущение было двойственным, если не тройственным. Начать с того, что девушка спокойно изъяснялась на арабском и разбиралась в финансах на уровне академика, если б в академиях учили созданию мошеннических схем. И, наконец, то, что Сорокушка представилась подругой Арины, и той, что взялась проверить достойность его притязаний.

Но как она могла узнать о его чувствах?

— Еще обязательно попросите у графини пару дней отдыха. Она вряд ли откажет, — продолжила Сорокушка, — вы слишком загоняли себя, а мы ограничены в лекарствах.

Вскоре настало время обеда, который прошел на удивление молчаливо. Возможно, от того, что Фома отослал куда-то Сорокушку. Абдель думал, что, как и ей, ему не позволят сидеть за столом при госте семейства. Но нет — ему предложили стул. К слову, перед едой помолились только Вереничины.

Правда, Фома будто бы и не стал ничего есть, только выпил немного киселя.

Единственный завязавшийся за едой разговор был о некой “записи бала”. Василиса Сергеевна интересовалась тем, как бал прошел на самом деле и всё ли действительно было хорошо.

Арина отвечала, что в тот вечер с ней действительно приключились некоторые скандальные вещи, но первый бальный танец в свете оказался вовсе не страшным. И она позже получила письмо с благодарностью от своего кавалера. От этих слов Абделю стало совсем тоскливо. Похвастаться умением танцевать он не мог совершенно, но от этого было только больнее.

После обеда Фома Никитич пригласил всех “к игре”. По первости, Абдель несколько насторожился. Незнакомец предлагал нечто азартное, но никто из воссоединившихся Вереничиных не выразил ничего, кроме воодушевления и интереса. Правда почти тут же Абдель возблагодарил судьбу, потому что Арина осторожно подсела ближе и прошептала на французском, что “прочтет ему карты”, но взамен попросила помочь ей. Протестовать против подобного он, конечно же, не стал. По правую руку от Арины без приглашения присела вернувшаяся Сорокушка.

Что именно Арина имела в виду, стало ясно очень скоро. Вместо игральных карт или лото Фома выложил на стол стопку карточек с рисунками и текстами, пригоршню фишек, игрушечные монетки и фигурки.

Подобную игру Абдель видел впервые, но составить собственное мнение о ней пока не мог, потому что млел от шепота Арины, переводившей ему инструкции с карточек в его руке.

В общем и целом, смысл этой невиданной игры дошел до него — игроки получили карты с различными событиями, вещами и действиями, за воплощение которых нужно было платить, но и получать прибыль, либо воздействовать на планы других игроков.

События игры происходили будто бы в какой-то строящейся промышленной общине на новых землях. Спустя примерно полчаса Абдель уже нашел в себе силы трезво оценить собственное положение в игре (оно оказалось не лучшим), к тому же он успел позабыть о значении нескольких карт, выложенных на стол другими игроками. К тому же Арина иногда поглядывала на него намекая на то, чего ждет от него на следующем ходу, но половину намеков он был не в силах понять.

— Дамы и господа, я вынужден выйти из игры, — поднялся он со стула.

— Мне! Мне! — тут же подняла руку Сорокушка, — отдайте свою лесопилку мне, она у вас загибается.

— Почему? — нахмурился Абдель.

— Причины есть, — ответила Сорокушка на арабском и загадочно ухмыльнулась, — а вот карту “подарок губернатору” Арине можете отдать.

В ее словах чувствовался подвох. В игре встречалось прилично карт о взятках полицмейстерам и прочему чиновничеству, и иные сомнительные вещи. К тому же, это была всего лишь игра. Но…

— Оставляю это вам, госпожа, — Абдель передвинул лесопилку по скатерти Арине, а затем обратился к Сорокушке на арабском, передав “подарок губернатору” из карт в руке, — а это вам. Поступать по-вашему мне что-то не хочется.

От чего ухмылка Сорокушки стала более, что ль, одобрительной.

Особой реакции за столом его побег не вызвал. Правда, он услышал только приглушенный вопрос Арины “что он сказал?”. Ответ Сорокушки не удалось разобрать.

— А! Абдельазиз! — вдруг вскочил Митя, когда он уже почти закрыл за собой дверь, — проверьте пожалуйста сумку мою, с которой я приехал. И вердикт дайте. Макара попросите — отопрет вам мою комнату.

— Как скажете, — кивнул Абдель и пошел искать Макара. Дыхание сбилось и сильно участилось сердцебиение. Но, в целом, он был горд собой, что смог так долго сдерживаться. И что удалось покинуть игру до полного разорения и позора. И рад. Арина была крайне любезна с ним сегодня. Как же славно вышло, что Фома не стал противиться пускать его за игру.

Только с Сорокушкой нужно было держать ухо востро.

Глава 39

Я наблюдал, как после ухода новичка шушукаются Арина с Сорокушкой, всё более тормозя игру. В этот раз как-то не задалось, хотя все Вереничины были, вроде бы, рады моему предложению. Видимо, просто желали отвлечься.

— Случилось еще что-то плохое, о чем я не знаю? — аккуратно спросил я у Мити.

— Ну… возможно, я свой последний терминал тоже заразил… и крепко внешние скафандры потрепало, — признался он.

Беда не большая.

Я глянул на графиню. Та тоже внимательно прислушивалась к ответу сына. Похоже, что тоже чувствовала некоторую недосказанность.

— Это я знаю. Не переживай. Я привез запасных частей и всего по-мелочи, — отмахнулся я, — что-то еще?

— …а вы… часом, не приметили ли чего-то странного с пистолетом, который я Аринушке отдал? — спросил Митя. Кажется, ему было некомфортно говорить об этом при матери.

— Имеешь в виду, что не ты научил ее выключать гражданское оружие? — все-таки надавил я.

В ответ Митя только зыркнул на меня, как на идиота:

— Нет. И вот что еще. Когда я Аринушку в гостинице оставил, то на внутреннем ее скафандре взвел эту… ну чтоб… — он показал на себе руками и я понял: он выставил активную защиту на максимум, чтобы от любой идентифицированной угрозы, волокна и кристаллические решетки материалов костюма в местах потенциального поражения дополнительно временно армировались. Толка от этой настройки особого не было при работе в атмосферном давлении, и энергии требовало много.

Я задумчиво хмыкнул.

— Так вот, в ту ночь, когда… гость пришел, не только пистолет выключился, но и вся батарея разрядилась, — почти шепотом сказал Митя.

— Прошу, подробнее. Что за гость? — попросил я.

— Гость этот… Поклонник Аринушки, великий князь тот, сказали, что он на разные голоса говорил. Сперва ее же голосом. Сиделка ее так вообще чувств лишилась со страха. А сама Аринушка говорит, что разглядеть не сумела, но, дескать, единица это бесхозная.

— Тааак, — проговорил я. Ранее у меня была версия, что зомби на фрегате сделали против таких, как Фердинанд — единиц с других кораблей распавшегося флота, либо от моих. Это была предварительная версия, потому что к ней было много вопросов — во все времена было верно одно простое утверждение. “Если у тебя нет в распоряжении разумной живой силы, то ты защищаешься неживой силой — ловушками и стенами, либо сбегаешь.” Однако создание живых мертвецов и зомби-вируса — ни разу не оптимальная, блин, стратегия, как ни посмотри.

— Доченька, это правда? — веско задала вопрос графиня.

— Д-да… — ответила чуть сгорбившаяся Арина, — меня навещало нечто. Оно задавало вопросы. Но я не их поняла, маменька. … я… ч-чуть испугалась эту единицу… в особенности потому что оно не хотело меня пугать…

Плечи графини немного опустились. Она отвела взгляд от Арины и произнесла:

— Так значит ты свою мать боишься больше, чем потустороннюю нечисть, что мне этого сразу не рассказала?

— Нет! — выпалила Арина, резко вставая, — мне… мне очень страшно вас волновать, маменька! В этом все дело! Я т-точно сама справлюсь с любой нечистью, только вы не волнуйтесь, маменька!

Заверения на этом не кончились. Она снова и снова почти-что выкрикивала свои мольбы и заверения.

А до меня дошел один ранее упущенный психологический момент — это Митя, останься у него только один единственный попорченный терминал, будет довольствоваться им, как ранее променял доступ ко всей мощи Станции на один шахтерский кораблик, зато поближе к родным. А вот Арина была другой — ей нужен был дом-крепость. И, походу, в ней крайне болезненно отпечаталось то, что родовая усадьба была заложена-перезаложена (и потому, по сути, уже продана), а Станция была более недосягаема. И единственный призрак настоящего дома она видела в том месте, где могла бы спокойно жить ее мать. Потому и была готова утаить любые собственные страхи, только бы они не отравили последнее спокойное место, где ждала ее мама.

Мда.

— Что делать будем? — обратилась ко мне Сорокушка, не открыв рта.

— Чтоб я знал… — ответил я в тот же приватный канал, и посмотрел на то, как Василиса уже подорвалась к дочке и, успокаивая, приобняв, гладила ту по голове, — мне вот прям не очень хочется появляться рядом со штуковиной, которая может пистолет вырубить. Значит и мне тело вырубить сможет, а то и себе заграбастать.

— Предварительный анализ: обезврежены были только средства нападения, защиты и сканирования, — продолжила Сорокушка, — попытка речевого контакта либо провалена, либо та единица преследовала иные цели. Сам факт демонстрации собственного существования имеет большой вес для дальнейшего анализа. Облако возможных стратегий, для которых этот шаг не является проигрышным, может…

— Помолчи, я только-только что-то важное, кажется, вспомнил.

Я вырубил канал и огляделся. Мимолетное воспоминание не вернулось.

Но, как бы то ни было, при таких раскладах соватся своим собственным телом куда-либо я больше не хотел. Мелочная мысль, с учетом того, что срок для этой копии был ограничен, но блин! Я же здесь, чтобы разведывать, а не на рожон лезть! И с Ариной хоть пару раз хотел успеть выступить — хотелось лично дождаться того момента, когда опасливое непонимание оваций наконец-то сменится на ее лице на благодарность слушателям (да и в отношении меня). И очередной дружеский спарринг устроить (желательно, не один. Арина — восхитительная ученица). Погонять с Митей на шаттле и посвятить его в очередные не вполне легальные технические тонкости, которые не были загружены в процессе обучения. И несколько вечеров с Василисой за сериалами провести. Вереничины ведь мне доверились. Поэтому в тысячу раз сильнее не хотелось опять покинуть их, на этот раз просто вырубившись раньше срока из-за хрен-пойми откуда взявшейся шальной единицы…

— Мы какао привезли хорошего. Я приготовлю? — спросила всех Сорокушка.

— Так, знаете что? — я поднял руки, желая высказать, что ставлю мораторий на неделю на все заботы, но тут же понял, что ни недружественный флот, ни та сверхъестественная хреновина, не станут его придерживаться.

— Хорошая идея, Сорокушка, — я опустил руки и бухнулся назад на стул.

— Ага! — рьяно поддержал Митя, потом чуть сдвинул стул ближе ко мне и продолжил существенно тише, — не переживай дядь Никита, то есть… Я бы и сам струхнул, если б первая же встреча с этой штуковиной всю жизнь могла бы из меня вытянуть или тело мне выключить. Понимаю тебя. Самому страшновато. Да только вот чую, что-то сестрица не доглядела. Не могла та штука просто единицей быть. Человек к этому причастен. Или не только человек.

— Почему так думаешь? — немного удивился я. Конечно, где-то в цепочке событий, которая привела ко встрече Арины и этой беглой единицы, участвовали люди и вычислительные мощности какого-то корабля. Но Митя почему-то имел в виду непосредственное участие какого-то человека.

— Ну сами посудите, дядь, как глупят единицы? А как — люди? Ну ведь совсем-совсем по-разному.

Аргумент был так себе — в процессе противодействия заражению, кластер вполне мог допустить частичное разрушение искусственных личностей некоторых единиц, приоритезируя защиту собственных более фундаментальных систем. А единицы с испорченными личностями чудили так, что понять предпосылки некоторых их действий (тем более, по пересказу) было однозначно невозможно.

— Ну… буду иметь в виду, спасибо, — я пожал плечами, не желая разубеждать Митю.

* * *

За час до ужина настало время проверить масштабы беды, в которую угодила Арина. То, что Митя не поделился данными телеметрии с Проспектора, в который он (придурок) додумался посадить ее, могло означать разное.

В любом случае, проверить то, насколько именно надорвалась Арина и насколько успела восстановиться, можно было уже ставшим привычным образом — дружеским поединком. От которого она, по счастью, не отказалась. И даже была относительно рада предложению.

Лучшего способа определить степень деградации ее контроля за опорно-двигательным аппаратом здесь было сложно сыскать. Даже играй мы в настольный теннис, получилось бы заметить отличия — какие именно приемы исчезнут из игры, какие появятся и всё в том же духе. А с поединком — вообще раздолье. В любую точку тела тыкай, где заметишь странность, любую группу мышц на блок или уворот провоцируй, и тут же получишь честный ответ. Обожаю историческое фехтование.

Конечно, не только поэтому.

Я вышел во двор, поправил перевязь и застыл.

…

Вот поэтому.

В мое время невозможно было не подчиняться множеству правил. Даже работая с контрабандой и погрузившись по самую макушку в серую зону. Поединки тоже имели небольшой свод правил, который каждый из участников брал на себя. Только вот безукоснительное следование им, в отличие от правил современного мне мира, означало “быть человеком чести” или нечто вроде. С честью в контрабандном бизнесе у меня было не все гладко. Но, вот хоть убей, обязательная регистрация биометрии при пересечении границ секторов, не принесла бы ощущение того, что честь появилась. А вот эта дурацкая игра с железками и неукоснительным соблюдением ритуалов, которые и в девятнадцатом веке уже начали отмирать, приносила удовлетворение. И я был счастлив, что удалось заразить этим Арину.

И вот она вышла.

Как и на Станции, была одета в спортивный костюм, защитные перчатки и высокие ботинки. Но почему-то выглядела совсем-совсем зажатой.

— Арина Ильинична, у вас что-то случилось? Нам отложить дружеский поединок? — спросил я.

— П-простите, я всего лишь впервые в этом костюме на Земле, да вне дома… — проговорила она, — как голая.

Это было немного странно. В записях с ее оружия, она не так давно прекрасно чувствовала себя в куда более облегающем внутреннем скафандре. Возможно, виной тому было ее подспудное ощущение того, что скафандр мог даже остановить выстрел из местного ружья. Либо то, что одно дело — на чужбине и ради медицинской необходимости, а другое дело — в родной усадьбе.

Большинство аспектов местного менталитета для меня продолжали оставаться загадкой. Я точно помнил, что во времена позднего Возрождения некоторые знатные дамы дома перед слугами не только не стеснялись “ненадлежащей одежды”, но наоборот — это простой народ должен был отвернуться и мгновенно разбежаться при виде барской наготы, иначе непоздоровится. Впрочем, неважно:

— Только скажите, и мы прекратим, Арина.

Вместо ответа она встряхнулась, распрямила плечи и салютовала мне рапирой.

— Благодарю вас, — улыбнулся я, тоже отсалютовав, — тогда нападаю.

Я подскочил ближе и провел несколько простеньких медленных выпадов, не связывая их в серию, и почти не работая ногами. Арина несколько вяло отбила их, даже не делая намека на контратаку.

— Вы точно размялись? — уточнил я, отскочив на шаг назад.

— Да, да, — она успокаивающе махнула дагой.

— Тогда продолжаю.

Я нанес несколько ударов чуть быстрее и размашистее, нарочито открываясь, и снова почти не переходя с места на место. Арина продолжала пребывать в глухой обороне, но ее взгляд высматривал что-то. Это радовало — это означало, что она не дергалась из последних сил, отбивая выпады, а у нее хватало ресурса на обдумывание некого плана. В реальной схватке с опытным фехтовальщиком это было бы фатально — он бы уже догадался, какой именно возможности она ждет, выманил бы и обломал. Но у нас дружеский бой, а я — далеко не самый опытный фехтовальщик.

Все же решив, что продолжать так уже бессмысленно, я перешел в более осмысленную атаку, увел ее рапиру вверх, целясь в голову, а затем решил ткнуть прямо в центр корпуса.

В следующий миг я успел среагировать и разжал пальцы правой руки, выпуская рукоять, а затем резко отклонил голову назад, отчетливо почувствовав скрип в керамических позвонках. Каблук ботинка Арины едва не впечатался мне в челюсть.

Выпустив дагу, я схватил ее за лодыжку возле собственного лица:

— Ты дура так рапиру выбивать?! Ты чуть себе коленную чашечку не сломала о рукоять моей рапиры, если б я ее не выпустил!... То есть… госпожа Арина… — я мотнул головой, проверяя шею, — прошу простить за грубость! Прошу простить! Вы сейчас совершили очень глупый прием! Как ваше колено?

Она несколько раз моргнула и скосила глаза.

Я посмотрел в том направлении. Дага была подставлена так, чтоб если б я рухнул назад после удара каблуком в челюсть, то собственным весом об нее себе бы правую почку хорошенько повредил бы (конечно, будь это тело человеческим).

— Сорок очков за дагу ведь? — неуверенно уточнила Арина.

— Тридцать очков за частичное разоружение — это да, — покачал я головой и заявил строго, — но вы же едва-едва колено мне о рукоять не сломали. Не разожми я пальцы — сломали бы! Это никуда не годится, барышня. Конечно, если б живой человек пальцы на рукояти не разжал бы, то запястье бы себе выломал точно.

— Значит, еще плюс десять? И ногу мою отпустите уже в конце концов, — увереннее сказала она.

Спохватившись, я отпустил ее лодыжку и снова покачал головой.

— Простите, не засчитываю. Давайте продолжим как обычно. Только надеюсь, больше без подобных попыток сломать себя об меня, — я отступил и сделал пируэт воображаемой шляпой.

Арина промолчала, глядя себе под ноги. По виду она еще не казалась уставшей, да и совсем не вспотела.

— Конечно, госпожа, если вам еще не наскучило, — попытался я сгладить ситуацию, — и еще раз искренне прошу прощения за незаслуженные ругательства в ваш адрес.

— Да ч-что уж там, — проговорила она, не поднимая лица, — я видела ваши глаза, как вы за меня перепугались… а тут ведь не Станция. Сустав быстро не срастить… дура и есть.

— Не скажите, Арина! — чуть ободрил я. Но хвалить подобные выпады уж точно не хотел. Ведь все тренировки имели цель вбить в нее на подсознательном уровне то, что отбиваться от опасности можно только сложными инструментами и комбинациями, а не разбивая собственные руки-ноги о противника.

— Из нашего дружеского поединка я понял, что вы… конечно, еще совсем не успели восстановиться, — через несколько секунд молчания продолжил увещевать я, — но всё не так уж и плохо. Не могу дать гарантий, но, думаю, вы восстановите прежний уровень, Арина. А сейчас, если вы устали, то…

— Нет, — остановила она и, помолчав, салютовала шпагой, — я, наверное, впервые так хорошо вас поняла, “Фома”. Мне довелось давеча скрестить клинок с одним швейцарцем. И, не поверите, я, не прилагая усилий, почувствовала его душу. Вернее, часть ее… И по-иному взглянула на вас. Признаться, ранее я всё-таки подумывала, что эти уроки — просто ваша нелепая блажь. Но вы оказались хорошим учителем, и мне было безмерно приятно, что у меня что-то взаправду начало получаться хоть и в подобном странном деле. Так что я не противилась. Однако… В общем, защищайтесь!

Арина подняла лицо и искренно улыбнулась.

На мгновение захотелось кинуться к ней и приобнять. Но потом я осознал, что моя-то рапира валяется в нескольких метрах справа. И тут до меня дошло, что мелкая Вереничина ни в чем не соврала мне (она вообще очень болезненно относилась к вранью). А вот цель не огласила, хотя та была ясна.

И я принял бой с одной лишь дагой в левой руке.

Цель была понятна — Арина все-таки довольно сильно сдала, ее выпады больше не заставляли конец рапиры щелкать о воздух, превышая скорость звука, подобно кнуту. Вокруг нее больше не существовало смертоносной полусферы зоны поражения. Так что она поперла на меня в ближний бой, не дожидаясь того, что я сам сокращу дистанцию.

Признаться, мне было до сих пор не по себе от того, как она запоминала и воспроизводила движения моего искусственного тела. Но дополнительно поучить ближнему бою я был все же не против. Тем более с такой старательной ученицей — что бы ни происходило, она продолжала держать себя в руках и (с большим трудом, но) останавливала собственные удары, которые можно было зачесть, как поражающие.

— Одна тысяча семьсот тридцать очков! — я поднял руку, прекращая дружеский поединок, — против моих двух тысяч четырехсот пяти. Прекрасный результат. Госпожа Арина, вы уже довольно сильно вспотели. Думаю вам пора идти переодеваться к ужину. Благодарю за дружеские поединки.

Это был действительно впечатляющий результат. Конечно, раньше она бы запросто перевалила за две тысячи, но и в таком состоянии очень неплохо держалась. Да и сама Вереничина осталась довольна.

Я еще раз поблагодарил, поцеловал ей усталые ручки и отправил готовиться к ужину. А сам направился по чужую слишком любопытную душу.

* * *

Макар оказался именно там, где я засек его во время дружеского поединка — за сараем.

— Приветствую, — сказал я, оглядывая сваленный тут скарб. Уборкой этого закутка приусадебной территории нанятые работники явно пренебрегли. Неплохо было бы намекнуть об этом Василисе.

Сильно смутившись и сняв шапку, Макар тоже поприветствовал меня.

— Давайте на “ты”, старик. Я ж не из благородных и даже не из купеческого сословия, — попросил я. Вряд ли он был сильно старше меня. А то и вовсе мог оказаться ровесником, — и по-простому. Отойдем?

Тот закивал и пригласил идти за ним.

Вскоре мы вошли в “хозяйственную цеховину”, оказавшуюся каморкой-мастерской, заваленной всякой утварью разной степени исправности. Особенно мое внимание привлек “прядильный станок” с большим деревянным колесом и облупившейся росписью. Даже здесь он выбивался из стилистики и казался музейным экспонатом из времен сказок про змеев горынычей и царевичей.

— О чем поговорить хотел, дедушка Макар? — спросил я, присаживаясь на табурет.

— Какой я тебе дедушка? Молодой барыне Аринушке Ильиничне я, мож, и почти что дедушка, а тебя, мил человек… — встрепенулся он, но сам собой заткнулся.

— Хорошо-хорошо, — взмахнул я рукой, — к делу. Зачем подглядывал? Арина говорила, что наказала никому во дворик не соваться. Хорошо ли это?

— А… это… как бишь я высказать хотел?... Хорошо тебе нашу болезную барыню заставлять мужицкую одёжку со штанами и сапогами надевать? Да саблей и ножом ее, как турка, тебя бить?!

Высказав это, Макар почему-то зажмурился.

— Конечно хорошо, — я решил взять радетельного старика на понт, — сам ведь подглядывал? Госпожа Арина мне едва череп каблуком не снесла. В юбках срам бы вышел, когда так ногу задрала. А как в прыжке сверху пронзить пыталась? Панталонами светила бы. А что до избиения… Вот держи.

Я извлек рапиру и дагу из ножен и передал ему рукоятями вперед. Макар приоткрыл один глаз, затем принял оружие.

— Сам посмотри: настоящие, тяжелые, не правда ли? Одно крепкое касание и кровь пошла бы. А не пошла, сколько ни бей. Талант великий у госпожи Арины от отца передался и не даю я ему затухнуть, — почти не соврал я. Талант Арины был не в фехтовании, а в умении перенимать чужие повадки, даже если это были повадки, показанные моим искусственным телом.

— Страх-то какой… — проговорил Макар, тщательно оглядев клинки, — у Лукьянишны вон старшая дочурка всего лишь оцарапала живот корягой, а и то преставилась сразу, как первого ребеночка понесла. А ты таким страхом в нашу барыню бил…

Насколько я помнил историю, подобными натальными суевериями мужики в эти времена не страдали. Наоборот — беременных крепостных женщин даже на поздних сроках на работы отправляли, а беременных дворянок особо не ограничивали в кутеже. Но Макар звучал искренне.

— Я бы не начал бой, если б не был уверен, что Арину не поцарапаю, — спокойно сказал я.

— А кто на барыню гаркнул, что дура она и чуть не ранилась?! Мне сам барин, его благородие, завещал за ее сохранностью следить. Порода у них такая, что ежели не следить со всем возможнейшим тщанием, наследника барыня Арина не понесет! Вот прямо так барин и наказывал мне. Что даж если во грех мне для спасения его внука придется впасть, всё до крупиночки на себя с моей души берет. На кресте, и на колене передо мной, дворовым, клялся!

Вот и ответ.

Видать, Илья догадался, что проблемы с деторождением из-за наследственности могут наступить и у его дочери. Вот и потребовал установить строжайший контроль. Правда странно, что подобных наставлений не было в отношении официального наследника семейства — Мити. Но, возможно, это, как раз, было следствием здешних нравов. Раз у Ильи всё работало по мужской части, он решил, что и у наследника все тоже должно быть в порядке, и беда кроется исключительно в организме жены, а не в том, что их гены не слишком совместимы с обычными человеческими. Впрочем, к чести Ильи, он не списал ни жену, ни дочь из будущего генеалогического древа, а, как мог, и, как понимал, старался помочь им.

Мда… Я все больше переживал, что прибыл в это время слишком поздно и не успел пересечься (и, возможно, спасти) Илью. Никаким великим интеллектуалом он не был. Но я прямо-таки чувствовал в нем непонятого никем одинокого воина, который не использовал свои таланты, чтобы выбиться из кавказской ссылки, но делал всё, чтоб его жена и дети выжили.

— Так что в оправдание скажешь? — немного неуверенно, но все же с вызовом, продолжил Макар.

— А за что мне оправдываться? — вздохнул я, — я попросту раскрывал врожденный талант. Вот представь, отправится госпожа Арина в большой город, войдет в темную подворотню. А там лиходей с ножом? Или два?

С моей стороны это, конечно, была чистая манипуляция. Против двоих мужиков, немного смыслящих в ножевом бое, ни один безоружный человек без бронекостюма (или имплантов) не выстоит. О чем, к слову, я многократно предупреждал Арину.

Макар поживал губами, раздумывая.

— Всё ж… никак не могу допустить непотребства, и барыне Василисе Сергеевне доложу. Бог миловал барыню Арину пораниться с тобой. Но гдей-то видано? Графья ведь доченька…

— Василиса Сергеевна знает. Но докладывай, конечно. Еще вопросы? — я встал и взял с верстака шило, взвесил его в руке, позволяя телу рассчитать его характеристики, и указал на муху на стене, — целюсь в правое крыло.

Затем метнул шило. Макар обернулся гулкий на звук удара воткнувшегося шила и, подслеповато щурясь, подошел посмотреть.

Некоторое время охал и ахал, но обвинений и больше не было.

— Вопросы? — напомнил я.

— Да… вот… кошка еще эта приблудная. Ходит-бродит везде… А мышей-то не ловит вовсе. Сам видел, стороной их обходит…

— Эта кошка лично была графиней Арине Ильиничне подарена. Особой породы. Еще вопросы? — продолжил опрос я, чувствуя, что услышал далеко не все его переживания.

Макар опасливо поглядел по сторонам.

— Перестали барыня с детьми на исповеди ходить… Да и чую я, что пост перестали держать… Раньше вот…

На тему постов я имел с Василисой небольшой теологический спор еще на Станции. Считать ли синтетическое мясо и рыбу скоромной пищей или нет. В итоге сошлись на том, свеженапечатанные стейки и всякие изыски, хоть и являются де факто постными, но подчиваться ими — противоречит духу поста. А вот пищевые брикеты, синтезируемые автономными юнитами охраны, кушать вполне можно. Это все равно что пользоваться их средствами переработки углекислого газа обратно в кислород и медицинскими средствами.

Не удивительно, что Вереничины и на Земле налегали во время поста на белковые брикеты от оставленной здесь Лямбды и смущали Макара своим необычайно сытым видом.

С этим проблем не было. А вот про исповедь я как-то не подумал.

Вопрос этот надо было как-то решать. Расслабился я. Ведь, зная, что я-то не религиозен, Вереничины и не думали спрашивать у меня советов. Вот я и решил оставить им эти вопросы. Но воцерквленными они были не для галочки. И, видать, наткнулись на большую проблему с исповедями. Хорошо еще, что кто-то (скорее всего, Василиса) постановила притормозить исполнение этого обряда до момента нахождения наилучшего решения.

Нужно было срочно думать о том, чтобы где-то найти им духовника, который не стал бы ругаться на то, что его дурят небылицами. Ведь не только Вереничины, а большинство здесь относятся к вере не как к почитаемой традиции, а как к неотъемлемой части собственной идентичности. И еще я вспомнил запись от единиц охраны Василисы, когда она приходила на исповедь. Местный батюшка конкретно так на нее запал, будто увидел впервые. Ничего плохого не сделал (по крайней мере в просмотренном видео, само покаяние Василисы я, разумеется, не смотрел), но чуть ли ни опьянел от своих чувств.

— Да… беда, Макар, беда, — покивал я, похлопав его по плечу, — про пост не переживай. А вот с исповедями… Я постараюсь что-то сделать.

— Ясно… ясно… — согласился Макар, но прищурился и выдал следующее, — а еще говорят, безбожник ты, как и отец твой, Никита Терентьевич.

— Правильно говорят, — улыбнулся я, — в юности верил. Но однажды, когда впервые почти помирал, начал читать Отче наш про себя. В голове, понимаешь, каша. Едва-едва слоги складываю, в словах путаюсь. И тут вдруг понял. Не верю я. Только силы последние на чтение зря трачу. И так мне сразу легко стало. Понял, что просто себе врал. Врать, что веришь — хуже, чем не верить, но быть честным с собой и другими. И, как видишь, все оставшиеся силы собрал и выкрутился. Выжил. И Вереничиным выжить помогу. Спасибо тебе, Макар, что заметил и мне сказал. Я к тебе еще раз по этому вопросу потом обращусь? Графиня-то со мной, безбожником, по церковным вопросам советоваться точно не станет. А ты мне уж подсоби советом, чтоб я не напутал.

Глава 40

Мой предутренний “сон” оказался бессовестно прерван кошкой. Не то, чтоб мне, копии, был нужен сон. Но, как известно, человеческая личность определяется совсем не только памятью, заключенной в мозге. Даже после починки одного надпочечника палеными средствами, личность человека может измениться до неузнаваемости. Не говоря уж о замене распорядка дня и продолжительном отсутствии сна.

Поэтому я старался воспроизводить паттерны сна и бодрствования оригинального “Никиты”. И, соответственно, был недоволен внезапным пробуждением.

— Арина? Что с ней? — сонно спросил я беснующуюся кошку. Но не получил положительного ответа, — не Арина? А что тогда? Ладно-ладно. Иду. Веди.

Проверив сумку с аптечкой и заряд в обоих пистолетах (одном гражданском, и одном взломанном), я открыл шире окно и сиганул прямиком за кошкой.

Все-таки автономное создание. Построено практически без коммуникационных модулей, по заказу графини, в целях оберегания дочки. Устойчивое ко взлому и недружественному воздействию — так что следовало уважить. Только вот откуда взялась такая срочность, что ни Сорокушка, ни Лямбда не среагировали первыми?

Как бы то ни было, я перемахнул забор усадебки и несся прямиком за кошкой, стараясь не создавать лишних звуков ботинками. Вокруг уже начал рассеиваться туман, птицы почти не пели. И не было никаких привычных земных звуков.

Впрочем, к отсутствию дронов и иных машин я давно почти привык, как и к омерзительному качеству воздуха. Не знаю какой извращенец первым придумал превозносить старинную пастораль. Повсеместное печное отопление, наверняка, пока гадило несколько меньше сотен фабрик, которые возникнут к концу девятнадцатого века, и меньше первых десятков ядерных испытаний, меньше миллионов автомобилей со свинцовыми добавками к топливу и так далее, но, будь я в родном теле, я б без дыхательной маски в здешней пасторали не появлялся бы. Хотя запах догорающих под утро печей, забитых (в сравнительно теплую весеннюю пору) чем ни попадя, был почему-то приятен. Должно быть, естественный отбор в моей родословной выкосил всех страдавших и болевших от подобного загрязнения. Как почему-то, в итоге, выкосил всех, подобных Вереничиным.

Впрочем, пофиг.

Я услышал женские голоса и плеск со стороны речной заводи и чуть снизил темп бега, прислушавшись. Кажется, там просто стирали белье, что было логично. День предстоял пасмурный, и до вечера стиранное вряд ли бы высохло, не начни они в такую рань. Сути разговоров я не смог разобрать, но никакого напряжения и конфликтности в голосах я не считал, потому снова прибавил темпа.

Вскоре, кошкина цель предстала передо мной. Ею, как я и предполагал, оказался Митя. Он, с отсутствующим видом, сидел на низкой ветви раскидистого вяза (правда, я не был уверен в названии этого мрачного старого дерева). Никаких явных маркеров случившихся или будущих трагедий вокруг него видно не было, так что я мысленно выдохнул.

Впрочем, рановато. Я давно заметил, что мимика у Вереничиных несколько особенная: всякие мелочи выражает сразу же, а вот самые серьезные желания почему-то скрывает, к тому же, без всяких видимых усилий с их стороны. Исключений вспомнилось только два — первый атмосферный полет с Митей, когда тот прочувствовал откликнувшееся управление и чуть ли ни бился в экстазе, ощущая внезапно свалившуюся на него невиданную послушную мощь. Да вернувшаяся с канадской вылазки Арина. После того, как она там конкретно так надорвалась, и ее мимика несколько изменилась, перестав замыкаться при появлении бурных эмоций.

Так что сейчас я мог чего-то не заметить…

— Привет, Митрофан Ильич! — я запоздало вспомнил, что забыл надеть топ хэт, так что помахал рукой, не сняв отсутствующую шляпу.

Он медленно повернул голову ко мне и так же медленно приложил палец к губам. Потом кивнул примерно в сторону заводи.

— Ты что ль за деревенскими подсматривал? — тихо спросил я, стараясь звучать заговорщецки и без всякого наезда.

Я подошел ближе:

— Ну и как там? Можно мне с тобой?

— Не теплая еще пора, чтоб мылись, — снисходительно объяснил Митя и замолчал.

Это показалось мне небольшим успехом. Малой не стал отбрехиваться, закрываться или оправдываться, что никогда так не подглядывал. Даже объяснил, что в эту (пока прохладную) пору девушки там еще не моются. Поэтому я всем видом постарался продемонстрировать внимание.

Затем он продолжил задумчиво:

— Посмотреть хотел… Жуть как волнующе дылда стирает… Полотно парусом эдак кидает, как будто с самой себя грязный саван срывает и выбрасывает, а потом известью трет-трет и медленно поднимает уже чище и чище… И снова…

Я вспомнил, как он вскользь уже упоминал некую Катьку-дылду.

Но дослушав, признаться, я в который раз прифигел от здешних нравов, хотя, наверное, должен был уже привыкнуть:

Паренек, который едва-едва вошел в пубертатный возраст, который любит книги про пиратов (считай, бандитскую романтику), на полном серьезе уже имел поэтические созерцательные переживания, касательно объекта вожделения. Вот откуда у них здесь такое? Не из-за набожности и пуританства ведь. Митя сам косвенно признался, что подглядывал, и то, что знает, когда и где девушки тут моются. Но вот представить себе такого мелкого парня из моей эпохи (кроме напрочь поехавшего), который будет подглядывать за повседневными занятиями любимой, и поэтически наслаждаться увиденным, я не мог.

Тайком слюни пускать — да. Сотворить художественный или поэтический подарок — да. Но превозносить бытовуху…

Хотя…

Я задумался.

Не парень, а совсем юная девочка вполне могла бы пялиться на утренние фитнес-упражнения и иную рутину своего объекта обожания именно в поэтическом смысле.

Я почесал голову.

Всю жизнь я был уверен, что прогресс привел общество к “феминизации”, где даже у самого закаленного мужика на самой опасной работе имеется куча систем защиты и помощи. Где больше не нужно принимать собственной грудью удары судьбы, превозмогать холод и зной. Где больше не осталось эксклюзивно мужских профессий — при сбоях и отказе систем жизнеобеспечения мужчины и женщины страдают и гибнут практически одинаково. Большое сильное тело часто является скорее негативным фактором. Требует больше кислорода, хуже переносит костную дистрофию, имеет тупо больше клеточной массы, которую может поразить радиация и так далее, и так далее.

А теперь я видел Митю, который неиллюзорно всю свою недолгую жизнь превозмогал дикарские бытовые условия (включая невообразимо мучительное отсутствие квалифицированной медицинской помощи), собственную честь и честь родных держал много выше ценности ценности своей жизни, был готов принимать и принимал тяжелые, смертельно опасные, но взвешенные решения, рьяно брался за сложную шахтерскую работу и честно старался в ней преуспеть. Настоящий несгибаемый будущий мужчина.

Но при всём этом сейчас витал в поэтических любовных облаках. Реально, как младшеклассница из моей эпохи, которая, разумеется, не в постель хочет, а именно, что помечтать и насладиться увиденным.

Откуда тут, в этом дремучем обществе, что воспитало Митю, получилась такая, блин, “феминизация”?

И чего он так загрустил? Не пришла та девочка? Ну и ладно. Он же за мечтаниями пришел?…

Я окончательно запутался.

— Что? Жалок я, дядь Никит? — вдруг спросил Митя.

Мои мысли немного сменили направление. К тому же, доверительные отношения с Митей стоило бы развить. И с пользой:

— Слууушай… — заговорщицким тоном спросил я, — не знаю, с чего ты там жалок, ты ж ничего покамест не объяснил. Но, говоришь, что они, когда солнце пригреет, мыться сюда приходят?

— Тут не станут, — отрезал он и снова замолчал, слегка отпихнув взобравшуюся на его ветку кошку.

— Так чего стряслось-то? — все-таки спросил я.

— …не живет тут Катька больше…

— А… где живет? — осторожно уточнил я.

— Не в том дело. И деньги на выкуп ее теперь имеются у меня от Фердинанда. Хотел бы, вольную всей ее семье дал, а не… Или купчую оформить могу, пусть бы у нас во дворе хлопотала б. Паршиво мне, дядь Никит. Ой паршиво…

До меня, кажется, начала доходить суть проблемы. По нынешним временам, будущему главе рода (и, фактически, миллионеру), было неуместно связывать свою жизнь к крепостной — это стало бы большой проблемой для семьи, а если прибавить сюда его панический страх личностных изменений при переходе к совместной взрослой жизни… Плюс пример отца-однолюба. Плюс невозможность разделить с вожделенной девочкой призвание космических полетов. Плюс идеалистическая руссоистская пропаганда от Арины, не дававшая просто взять и купить себе человека. (Марфа с Макаром для него были, скорее, членами семьи, ранее разделявшие с ним практически нищенское существование.) Плюс, наверное, понимание того, что его музу довольно-таки скоро могут и замуж выдать.

Словом, Мите было не позавидовать.

Хорошо, что я доверился кошке. В таких расстроенных чувствах он мог плюнуть на всё и устроить какую-нибудь глупость.

— Ну, брат, — я подошел ближе к ветви, на которой он восседал, и похлопал его по колену, — тут только грустить и остается. Не собираться же в Сибирь на поиски ссыльных декабристов и переучреждать порядки.

Я мысленно прикусил себе язык, заметив, как загорелся взгляд Мити. Однако его вопрос меня ошарашил:

— А кто это такие — “декабристы”, дядь Никита?

— Ну… там… на Сенатской Площади, кажется, не так давно восстание было… лет пять-десять назад, — протянул я. Признаться, я не мог похвастаться знанием истории (и не подтянул их, будучи на Станции). Ведь собственные дела у меня были в приоритете. А политического веса у Вереничиных не имелось. Я надеялся “проскочить под радарами” всякой политики, так как и без того был ограничен во времени.

— Короче! — я поднял руку, — примерно понимаю твое горе. Чего делать — решай сам. Но я бы предложил тебе выкупить ее семью. Местоположение их известно?

— Ну и что я им скажу? А, Никит? — Митя спрыгнул с ветви и с вызовом уставился на меня снизу вверх, — и уедут же! Как пить дать, уедут! Какой тут в глуши им вольным будет заработок? До ближней ярмарки сорок верст!

— А ты прям хочешь смотреть, как твоя милая чужому мужику детей рожать станет? — припечатал я и достал из-за пазухи переговорник, — держи. Попроси Сорокушку составить бумаги о вольной на ее семью. Я пока сгоняю в село за приличным извозчиком. Прямо сегодня и поедем.

Предложенный мной вариант, возможно, был ошибочным. Но следовало заставить Митю двигаться и принять какое-то решение, так как ситуация для него была безвыходная. А так — пусть хоть свободу людям купит.

Так казалось мне.

Глава 41

Поиски прилично-выглядящего извозчика и возвращение в усадьбу затянулись до полудня. Но заявляться (пусть и к небольшому) помещику пешком было нельзя.

Параллельно я слушал отчет от Сорокушки. Она слегка подкорректировала план, решив впутать в него Василису — заключение сделки с одним лишь Митей и сопровождающим (никому неизвестным мной), могло натолкнуться на недоверие и препятствия со стороны “продавца”.

До соседней усадьбы, куда якобы переехали перекупленные Саватеевы (такова оказалась фамилия “дылды”), мы добрались только в шестом часу вечера.

Главный дом, еще до того, как нас встретили, произвел на меня положительное впечатление. Выполнен в псевдо-античном стиле, без особой помпезности и особых барельефов. Однако на нем не было заметно ни единого пятнышка или подтека. Что несколько удивительно видеть по весне, при имеющихся здесь материалах.

Я первым спрыгнул с повозки, подбежал к дверям и позвонил.

Вблизи впечатление только подтвердилось — десятков слоев штукатурки я не заметил, но имевшаяся отделка была положена на совесть.

Двери открылись довольно скоро — за ними, оказывается, дежурил какой-то мальчишка.

— Соседка графиня Василиса Сергеевна Вереничина с сыном просит прощения, что без приглашения. Доложи, — попросил я.

Я прождал за вновь закрывшейся дверью всего минуты две, как мальчишка вернулся и попросил проходить.

Мы все — Василиса, я, Митя и Сорокушка, вошли внутрь и проследовали за ним.

— Пожалуйста, взгляд ниже, копия, — послышалось в приватном канале от Сорокушки, — не музей.

— Да ладно тебе, пусть думает, что я деревенщина, а то все за иностранца меня принимают. А я только английский и китайский нормально понимаю, — огрызнулся я.

— Тем не менее, я прошу. По моим расчетам, так проблем будет меньше.

— Ладно-ладно…

Тем временем мы вошли в небольшой прокуренный зал с бильярдным столом, где находился владелец поместья Павел Густавович Гусеничкин с каким-то важным нетрезвым типом в подобии фрака. Оба были в летах, но не слишком заплывшими.

Василиса спокойно поздоровалась и представила Митю и меня.

— И по какому вопросу, любезная соседушка? — спросил помещик.

— Мой сын Митенька пожелал с первого своего заработка потратить кое-что. А я взялась его сопровождать.

— Вот как? — он покосился на своего бильярдного коллегу, — тогда прошу вас в мой кабинет.

— Позвольте, Пал Густыч? — не согласился тип и пододвинулся к Сорокушке, опираясь на кий, — а почему нам не представили сей дивный цветок юности?

— Оставьте меня с ним, — попросила в общий канал Сорокушка, так что было слышно и в переговорнике Василисы.

— Сугубо ради вас, — улыбнулся я этому незнакомому грузному типу, — пока графиня быстро уладит дела, вы сможете насладиться беседой и раскрыть тайны этого “цветка юности” самолично. Ведь так будет интереснее, не так ли?

— Как плетет, шельмец! — разулыбался незнакомец, пока Василиса метнула на меня неодобрительный взгляд, — ладно, Пал Густыч…

Спустя еще несколько минут мы оказались в кабинете “Густыча”, где Митя, несколько запинаясь, но всё-таки сумел изложить свою просьбу, передав бумагу о выкупе на волю.

— Помню, помню… Неделя едва ль прошла, как купчую оформили, — задумчиво сказал Павел, — только не пойму… с чего вам, Митрофан Ильич выгода-то в том? Саватеев — каменщик от Бога. Вот отпущу его, куда он вольным пойдет? Печи складывать разве что ль, да в столице камень для мостовых тесать? Не те его года, чтоб в подмастерья к архитектору наняться. Среди голытьбы ж помрет.

— Вот здесь еще пятьсот французских франков, Павел Густавович, — робко протянул деньги Митя, — это в довесок… Эти франки ваши при любом вашем решении.

Черт! Я предупредил его взять “бонус”, если сделка окончательно застопорится, но не подумал, что он сунет их сразу же.

— Не приму, пока не скажешь, Митрофан Ильич, — нахмурился он.

— Берите. Мной деньги заработаны. Мне ими и распоряжаться. Как сказал, так распорядился, — набычился Митя, но всё еще смотрел в пол.

— Ну-к, Саватеева, который… ты понял, мигом ко его мне, — обратился Павел к дежурившему камердинеру, а затем снова обратился к Мите, — к деньгам у меня нет вопроса. И бумага чин по чину справлена. Но выгода-то ваша в чем? Ежели усадьбу перестроить маменьке решил, дело благое, так можем и дешевле договориться. Работников, сваи, камень мой приказчик поставит и сверху не возьмет. Всё построим, и мне отпускать Саватеева надобности не будет, только опыту наберется.

Жаль, что мне “не по чину” было вмешиваться. И Василиса почему-то не спешила помогать.

А Митя продолжал играть в молчанку.

Однако затем реализовалось пресловутое “мигом ко мне” — в кабинет ввалился запыхавшийся высоченный мужик. Метра два ростом. Большая редкость здесь.

— Сказывай, голубчик, какие дела у тебя с моим соседом Митрофаном Ильичем? — спокойно переключился на него Павел.

Оглядев кабинет и уставившись почему-то на меня, тот перекрестился и залопотал:

— Не видел сего господина, даж издали, барин. Не видал.

Не став корректировать ошибку Саватеева, Павел продолжил нейтральным тоном:

— Только вот вольную на тебя с семьей, с Анфисой, Еремкой, Катей и Прокопием будущий граф Митрофан Ильич оформил и ко мне пришел подписать…

— А как же шь? — пришибленно согнулся мужик, — корова как же шь?

— Какая корова?

— Так таковая, барин. У кузнеца вашего Аристарха, выменял. У меня ж старшáя длинная такая дурнуха, слов нет. Выменял… Без свого молока куда я на новом месте? Помрут же мои малые… Да и Катька в прибытке, Аристарх и не таких дурнух приголубливает — вот и ей счастье настанет, барин. Не лишайте коровы, барин.

Я выпал в осадок.

Едва не дернулся за Митей, дабы пресечь то, что он мог отчебучить после таких адовых новостей. Но он, смертельно бледный, чеканя каблуками шаг, с непроницаемым лицом вдруг подошел к столу Гусеничкина, взял вольную и аккуратно, без театральщины, разорвал ее пополам от верха до низа.

— Писец, — проговорил я в открытый канал связи, не открывая рта.

— Где? — чуть навострившись, заозирался Митя, услышав мой комментарий.

— Пардон. Выражение такое, песцов в кабинете нет, — успокоил я и продолжил вслух, — уважаемый Павел Густавович, примите извинения.

Извиняться за графиню с сыном мне было мягко говоря неуместно. Но по митиному демаршу помещик догадался, что случилось что-то неприятное. И, разумеется не стал разыгрывать скандал при лишних ушах:

— Яс… ясно, голубчик, отправляйся к себе, — махнул мужику он.

Когда тот снова робко попросил за корову и попрощался, помещик встал из-за стола и, раскурив трубку, подошел к Мите и подал назад стопку франков:

— Ну будет тебе, Митрован Ильич, уроком.

— Я от своих слов не отказываюсь. Деньги уже ваши, — механическим голосом проговорил Митя, не протянув руки и взглянув на Павла, чуть ли ни как на придурка, — мы, пожалуй, пойдем. Да, матушка?

И тут я вспомнил один примечательный момент, который пропустил из-за своих эмоций. Совсем недавно Митя “сдал в служение Фердинанду” близняшек не чьи-то за деньги, а под честное слово обеих сторон. С чего-то он начал воспринимать подобные отношения, как норму… А вот отданные фанки дополнительной взятки, как нечто нехорошее…

— Уж простите моего сына, Павел Густавович, — скромно поклонилась Василиса.

— Что ни делается, всё к лучшему, дорогая соседушка! Не поверете, сам вот недавно думал весточку вам отправить. Мне Таисия, супруга моя, все уши прожужжала, в каких красивых ливреях нынче у вашей усадьбы слуг видели. И приказчик вот ваш, Фома, — он ткнул в мою сторону трубкой, — будто из города Лондона прибыл. Не удовлетворите ли любопытство супружне, не отужинаете ли с нами сегодня?

Дождавшись согласия графини, он позвонил в колокольчик и попросил проводить соседей.

— Митя, пока вы там размещаетесь и едите, я посмотрю пока, что там и как? — снова спросил я в общий канал, — ну… для очистки совести.

— Для “очистки совести”. Это такое же выражение, как “писец”? — едва слышно ответил он в переговорник.

— Примерно.

* * *

Спустя примерно минуту, когда меня почему-то аккуратно отстранили от прохода к столовой (чем я с удовольствием воспользовался), я связался с Сорокушкой:

— Можешь поднять записи недавних “переговоров” с Гусеничкиным?

— Уже в курсе, копия. Думаю, лучше оставить эту затею. Но направление к кузне тебе обозначила. Ты ведь туда пробираешься?

— Это почему еще оставить? — удивился я, но продолжил аккуратно перемещаться к черному выходу из усадьбы, примерно в направлении переданного маркера кузницы, — проверю. Потом перед Митей разведу руками, скажу, что не вытащить его “зазнобу” Катьку. Что не так?

— Всё не так. Во-первых, ментальное состояние указанной особы находится в крайне угнетенном состоянии. В том числе, на чисто биологическом уровне. Во-вторых, недавняя смена специализации указанной особы была результатом соглашения между подневольными крестьянами. Нарушение оного соглашения дестабилизирует функционирование данного имения. В третьих, в самом Митрофане не обнаружено показателей, гормонально соответствующих влюбленности или наличию реальных дружеских уз.

Подойдя к черному выходу, я пропустил мимо несколько потенциальных свидетелей, и, незамеченным, выскользнул наружу.

— Кстати, а какого черта ты уже с записью переговоров ознакомилась? — спросил я, совершив незаметную перебежку к конюшне.

— Это является в некоторой степени секретом, но госпожа Арина, как узнала о том, что Митя решил состряпать вольную семье приглянувшейся ему девицы, не могла сдержать чувств и потребовала от меня “засвидетельствовать для нее во всех подробностях” то, как ее братик “будет биться за свободу своей первой любви”. И “всячески ему поспособствовать”.

Мда…

Только вот Митя проявил чудеса самоконтроля, когда попросту разорвал вольную, а не сделал что-то более одиозное, когда узнал, что его музу взяли, да и перепродали за корову. Ну а я… я просто хотел лично засвидетельствовать нынешнее положение музы.

Перебежками я перебрался еще ближе к точке назначения.

— Краткий анализ цели, — продолжила Сорокушка, — подтверждено наличие тяжелой травмы мозга в затылочной области, нанесенной в первые месяцы жизни или до рождения. Сознание находится в перманентно-угнетенном состоянии. Наблюдается значимая эрозия зрительной коры головного мозга. Обмен веществ сбалансирован. Рост цели — 178 сантиметров. Из проведенного анализа сделаны следующие выводы: цель получила серьезные травмы в младенчестве, но была особенно тщательно вскормлена ныне покойной матерью. Значимых генетических дефектов не имеет. Имеется гельминтологическое заражение. Аномалий развития, кроме травмы не выявлено никаких.

Я покачал головой.

Прислушался к галдежу детей на лугу неподалеку. Картавые, шепелявые. Один — вообще заика. Как будто в зоне ядерной бомбардировки родились — даже такие явные дефекты речи у них никем не были устранены. Ведь здесь соответствующих служб и близко нет…

Кстати, в вольной Анфиса Саватеева значилась супругой. А Сорокушка тут заявила про покойную мать:

— Стой, Сорокушка, — переспросил я, — так эта девочка тоже приемная?

— Тоже? Она просто приемная у Саватеевых, — отчиталась Сорокушка.

Впрочем, чему удвляться? При здешней рождаемости и смертности, принять ребенка от почивших близких родственников — не странность и не редкость. При живых родственниках взять ребенка, а не сдавать в приют — логично.

— Ладно, пофиг, — выдал я, подбираясь к кузне, — лично проверю, перед Митей отчитаюсь, чтоб совесть у него сравнительно чиста осталась.

Пригнувшись, я вошел в приоткрытую дверь избы кузнеца, придержав свой топ-хет (снимать шляпу перед мастеровым, вроде, было бы уместно, но ни мастера, ни его помощников было не видно). Заметив икону в одном из углов, я наскоро перекрестился, как тут полагалось.

Оглядев пустоватую “зону для посетителей”, я постучал по высоченной скамье, служившей здесь, видимо, вмето прилавка.

Ждать пришлось не очень долго — из-за холста, занавешивавшего дверной проем, почти выбежал крепкий коренастый мужик, весь пропахший гарью:

— Прощеньица просим, барин. По экой нужде пожаловали-с? Рессоры, аль шкворни коляски? Аль сбрую-стремена чинити велеть изволите? Прежде здесь вас не видывал-с. Подмастерье я у Аристарха, кузнеца. Чай, из столицы проездами?

Я снял цилиндр и перчатку с правой руки:

— Не из знатных я, — сказал я тише и протянул руку для пожатия, — по делу. Касательно девицы одной. Хочу проведать. Говорят, у мастера Аристарха теперь к работе пристроена. Екатериной звать.

Жест сработал — подмастерье чуть-чуть, с опаской, но пожал мне руку.

— А что об нее спрашивать желаете-с? — осторожно переспросил он, — как по мне, так дура дурой оказалась. И так, и эдак ее нахваливали. Дескать, по хозяйству всё, что ни пожелаешь, поручишь ей — и сладит. А, как бы не так! Как ни на есть дурой полной оказалась.

— А, для начала, покажите ее мне? — попросил я.

Он не стал отнекиваться и повел меня в “техническую зону” избы, а затем — на задний двор.

И тут я заметил “дылду”. Перепутать из-за роста было сложно, но дело было далеко не только не только в этом. Движения. Все ее движения были чуть медленнее, округлее и плавнее, чем у обычного человека. Хотя она всего-то драила какой-то противень. Правда, ничего так завороржившего Митю в этом не было. Скорее, наоборот…

Видел я очень похожие манеры у одного придурка из “повстанцев”. Когда глаза, сетчатка и зрительные нервы, в общем-то целы, а вот обвязка — в труху из-за левых имплантов. Рефлекторное распознавание предметов и обстановки вокруг практически сведено к нулю, вот и приходится каждое движение осознанно высчитывать и, соответственно, замедлять, как ленивцу…

— Сами поглядите… как бишь вас по-батюшке? — указал на нее подмастерье.

— Фома Никитич, — отозвался я, проводя дополнительный скан.

Вердикт Сорокушки подтверждался. Починить такое в нынешних условиях на Земле я не мог. Теоретически, можно было удалить поврежденную часть мозга, вырастить ее заново и приживить. С моими навыками успех операции — процентов 20. Но чего ради? Здесь вокруг меня ходили тысячи и тысячи людей, которые в скором времени умрут в мучениях от всякой дифтерии, коклюша и прочих зараз, от которых еще нет прививок и самых простых таблеток. Если наладить конвейер перепрошивки иммунных систем у местных, то можно было бы спасти тысячи жизней… Да вот только если после моей собственной смерти Вереничины не совладают со Станцией и конвейер загнется, человечество столкнется с проблемой — гипериммунизованное стареющее меньшинство станет полигоном для распространения настолько опасных болезней, которые бы никогда не выжили среди обычных мгновенно дохнущих людей-носителей с обычным человеческим иммунитетом.

То же самое касательно иных “даров” человечеству. Именно поэтому я выбрал всего одну семью. Если ошибусь — гибель одной семьи предпочтительнее гибели человечества.

Ведь, например, с нынешним уровнем инженерии, при желании, здесь уже возможно было построить грязную, но настоящую атомную бомбу. А нахрен мне такая история, где, скажем, в грядущей крымской войне одна из сторон начала бы херачить урановыми фугасами?

Так что и “спасать” эту митину зазнобу я не планировал.

Если б меня кто так “спас”, я бы благодарить точно не стал. “На тебе, девочка, мозги с полностью чуждым тебе нормальным восприятием визуальной реальности. Прости, на коленке сварганил. Возможно, еще раз пять-шесть тебе черепушку придется вскрыть, чтоб они нормально заработали. А старые фрагменты мозга, которые от мамы с папой достались, где? Выкинул, конечно.” Да за подобное вмешательство я бы навеки таких благодетелей во враги себе записал.

К тому же, заворожившие Митю движения после операции так или иначе исчезли бы…

— Что ж ты еле телишься! Сам показывал же! — подмастерье, тем временем, взялся за наставления и был готов перейти к кинетической части новой демонстрации.

— Постойте, — прервал я, прихватив его за рукав, — особенность это такая.

— Какая такая особенность-с? Особенность, это когда в миг работница управляется. А тут беда проклятущая.

— Вам виднее. Но поручение мною получено, — я решил не спорить, а просто соврать, — в целости эту девицу держать и чтоб не в черном теле. Работу поручать, но ругать не сильно. На полгодика во сколько это вам и кузнецу Аристарху затрат станет?

— Да что это я… я и нянькой? — вытаращил он на меня глаза в праведном гневе.

— Я — человек подневольный, — слегка улыбнулся я, как можно более казенной улыбкой.

— Подневольный он, гляди ж ты… А говор-то не местный… “Фома”, говорит… — забурчал подмасерье, — десять целковых.

— Как скажете, — я достал бумажник и извлек несколько бумажек местных денег.

— То бишь… Пятнадцать, — еще сильнее вылупился он.

— Здесь двадцать пять. На полгода. Но чтоб ее ни парни, ни девки не задирали. Особенность у нее такая, что быстро двигать руками не может, как ни старается, — объяснил я.

— А… зачем…? — выдавил он, дрожащими руками принимая деньги.

— Это мне неведомо.

На самом деле, мне просто не хотелось, чтобы Митя, если снова вспомнит об этой девчушке, обнаружил бы ее в окончательно замордованном виде. Он сегодня и так метафорически получил под дых, когда его недостижимую музу обменяли на скотину даже не баре, а какие-то мужики.

— Кстати, — вспомнил я, — а по какому праву ее в веденье Аристарха передали? Как в книгах записали?

— Так… не записанная она… Вон, оспин на лице вовсе нету. Стало быть, через год-два от оспяного поветрия и отдаст Богу душу. Потому таких не записывают.

Я вздохнул, похлопал его по плечу, и надел свой топ-хет.

От этого объяснения у меня у самого промелькнула гадкая мыслишка, что хорошо бы так оно и стало. Детей здесь полчища. К кузнецу обращаются множества семейств за починкой скарба. Так что вероятность словить ветрянку у “дылды” была действительно огромна. Мать так старалась выходить и откормить травмированную дочку, что у той и кости вытянулись много больше среднего для этого времени, и работающие остатки мозгов получили достаточно микроэлементов и витаминов, что смогли кое-как наладить функционирование.

Но сколько их здесь было таких? Даже на некоторых детей самых-самых богатеев в эти времена без слез не взглянешь. Повсюду какой-то сраный постапокалипсис, где у каждого второго либо глисты, либо вши, либо еще какая-то дрянь. Где к тридцати годам люди выглядят развалинами.

Я двинулся прочь.

— Мил… Фома Никитич! А расписочку-то за целковые? — попытался остановить меня подмастерье.

— Тратьте, как заблагорассудится. Через полгода спрошу не по расписке, а по совести. Всего хорошего, — попрощался я. В тайне надеясь, что об этом деле забудется.

Глава 42

Ужин, который устроил местный помещик для Василисы и Мити, я успешно пропустил. Палить Вереничиных собственным присутствием я и сам не желал. Почему-то мне не удавалось полностью воспроизвести никакой из здешних говоров (хотя я пару раз пытался имитировать иностранные акценты, ведь слуга с какой-нибудь шотландской родословной здесь не был такой уж невидалью). Но почему-то меня всегда вычисляли, как “подозрительного типа”, если не “загадочного шпиёна”.

Короче, я был доволен тем, что помещик не проявил особой демократичности и меня не позвали к столу.

Однако назад мы отправлялись в повозке вчетвером. Я, Василиса, Митя и Сорокушка. Несмотря на всю йогу и асаны Василисы, напряжение прямо-таки застыло в воздухе — за ужином что-то все-таки случилось. Но я не спешил допытываться (и обращаться за материалами, собранными на этот счет Сорокушкой).

Вереничины отчего-то слишком легко относились к концепции постоянного наблюдения. Наверное, виной тому было их дворянское происхождение — когда в “нормальных обстоятельствах” к тебе обязательно приставлен кто-то, кто в прямом смысле слова выносит за тобой горшки, подмечая особенности содержимого, то концепция приватности становится чем-то совсем иным, по сравнению с тем, что привычно мне. Но все равно…

Короче, я не спешил поднимать записи с ужина и задавать наводящие вопросы.

…До тех пор, пока не вытерпел:

— Что-то случилось на ужине, Василиса Сергеевна? — спросил.

— Митенька изволил себе выпить лишнего, — нарочито задержавшись взглядом на сыне, чопорно ответила она.

Я удивленно обернулся к нему.

— Да нейтрализовал я всё… — он тут же вынул инъектор из притороченной к поясу сумочки первой помощи, и помахал им, — матушка, что вы? … Здесь пятьсот миллиграмм. Осталось четыреста семьдесят. Что же он еще сможет нейтрализовать, кроме простого токсина, вроде этила, матушка?

Кажется, это был какой-то злой подкол со стороны Мити. По крайней мере, почему-то прозвучало именно так.

— Нельзя позволять себе лишнего в гостях, — произнесла Василиса.

— Потому что дурень этот Пал Густавич! — взвился Митя.

— Хулу на Господа нач…

— А вот скажу я, как есть, матушка! — вдруг взорвался он, — как есть, так и скажу! Хулу? Ненавидел я того попа Серафима! Лютой ненавистью ненавидел! “Бог терпел и нам велел!” От одних этих словесов его мне яд антихристов в душу лился! Да всё б я отдал за то, чтоб ажно на четвертом десятке лет меня к кресту римляне бы прибили и до смерти в пустыне иеремейской заморили! Вся жизнь моя болью была! Без надежды даж второй десяток лет разменять! И что слышал я?!

Митя закашлялся и продолжил чуть более хрипло:

— “По образу и подобию своему человек был сотворен”. И эти слова хуже антихристовой лжи душу мою резали, матушка! Кричал я в мыслях, просил Творца тогда дать мне и тело бессмертное, и разум всеобъемлящий, каковой образу и подобию Творца причитается, раз в Писании сказано! Как думал, так вам, матушка и говорю сейчас истинно! Вам, с папенькой ране не говорил, но таковы мысли у меня были! Молил избавить меня от плоти болезной…

Снова откашлявшись, он продолжил:

— А затем Никита нам явился… Безбожник, и за то он на Страшном Суде ответит… Но проверил и перепроверил я логи ребалансировки метаболизма тела моего. Не подменял и не заменял Никита ничего. Обмана не совершал — как есть, дарованное мне вами, матушка и, покойным папенькой, тело вернул мне под контроль. А потом глаза мне раскрыл. И смог я отринуть ложь антихриста, и с новой силой уверовать. Потому как Творец подарил мне и всем людям бескрайнюю Вселенную. Положил к ногам нашим. Наградил свободой воли… Не выкатил нам “спойлеров”, когда из сада Эдема изгнал, а позволил наслаждаться познанием…

— За ужином я слышала другое, — строго сказала Василиса.

— Потому как дурак Пал Густавич. А вам я повторю, как есть. Даже если будет мне доподлинно доказано, что нет ни Бога, ни Творца. Буде кто докажет мне, что нет Троицы, грудь моя все равно будет разрываться от счастья дарованной мне жизни. Ведь не только вы, матушка и папенька, породили меня на свет. Я обязан этому чему-то еще, первопричине! … Этот мир… — он вдруг чуть нахохлился, сложив руки на коленях, — иногда бывает омерзителен, совсем не замечает красоты. Но я… не видел… Нет. Я даже помыслить себе не могу чего-то более великого и грандиозного, чем мир наш. И благодарность за то, что увидел его, у меня не отнять никакими разговорами.

— Всё же, Митенька, за ужином ты говорил несколько иное, — повторила Василиса несколько менее уверенно.

— Потому что Пал Густавич слеп. Он не способен полюбить бытие таким, каковое оно есть, — чуть сдувшись, проговорил паренек, — да что он? Даж дылда… Нет у меня умений вдохнуть в нее… эх, если б только мог я…

Повисло молчание.

— Мир наш крайне сложен, дай-то Бог годкам к двадцати хоть что-то поймешь. Потому я не буду ругать тебя за то, что высказывал вслух такие негодные мысли… — негромко сказала Василиса, — но и сам с соседями больше никогда таких разговоров не води, пока на службу не…

Василиса умолкла недоговорив. Понятное дело — Митя уже вряд ли поступит в училище и пойдет на государственную службу.

А у меня внутри вдруг что-то перемкнуло.

Искренняя “благодарность за жизнь”.

Митя сейчас прямо-таки лучился ею. Видимо, за ужином Павел начал вещать нечто масонское или спиритическое (или что здесь сейчас было в моде?). В риторической полемике Митя наверняка не смог одержать верх и сказал что-то не то.

Но вот только он действительно полюбил Вселенную со всеми ее неразгаданными тайнами. Из маленькой обветшавшей каморки, где за его угасанием следила выбивающаяся из сил мать, Вселенная превратилась в бескрайние космические просторы, где, конечно, тоже можно погибнуть, где вовсе не безопасно. Но зато в этой Вселенной он чувствовал себя счастливым. Передать подобное чувство помещику, который вложил столько сил в поддержание собственной усадьбы в приличном состоянии вопреки капризам природы — непосильная риторическая задача.

— Не буду, матушка, — продолжил Митя, — сам уже понял… Сам не смог в дылду вдохнуть… чего уж о барине Павле Густавиче говорить…

И еще… На самом деле — это редкость. Особенно после того, как младшие детские годы оказались сожраны длительным недугом. Но Митя искренне мечтал “вдохнуть в дылду” волшебную силу, к которой сам прикоснулся. Он осознал, что ему дарованы необычные силы, но начал переживать, что не может поделиться с запримеченной им девочкой.

Если б мне даже в сравнительно зрелом возрасте дали ключ к чему-то сверх-системному, какая бы моя первая мысль была бы? Как бы спрятать этот ключ от других. Что будет, если узнают, что ключ у меня?

Митя мечтал поделиться силой с той, кому не повезло, как комсомолец с древнего плаката, как святой бессеребренник из Писания, как буддийский монах.

А я — малодушничал. Считал это излишним.

Да не просто “считал это излишним”. Я и после всей интроспекции в данный момент считал эти поползновения опасными и излишними.

* * *

Спустя 3 часа.

Я пробрался к избе Аристарха.

По дороге я много раз взешивал “за” и “против” затеи.

Из списка “против” — шансов на успешное проведение операции на Земле подручными средствами, у меня почти не было. Оставалось только вживить примитивные импланты.

Еще в категории “против” были возможные побочки. Но Сорокушка вывалила более подробный отчет. В отсутствии квалифицированной медицинской помощи у “дылды” шансы различных смертельных исходов были, в общем-то неизбежны.

Из списка “за”, было то, как именно оценит Митя мое наследие и мою персону, когда я уже не смогу вставить слово в свою защиту. Из его пламенного спича до меня только сейчас дошел тот факт, что, помимо положительных черт, он — хренов фанатик. Из той породы, которая не просто горит, а распаляет и ведет за собой (я не заметил этого только потому что он был куда менее харизматичен, чем мой детский друг Бао Ле). Оставайся Митя обычным обедневшим полусиротой, самое худшее — банду бы сколотил. Но в нынешнем положении, когда ему стукнет семнадцать-восемнадцать, с него станется, например, появиться парящим над площадью перед Зимним дворцом, толкнуть пламенную религиозно-фундаменталистскую речь, подкрепленную лазерными проекциями светлого будущего вокруг. А там уж и до лже-мессии не далеко.

Я лично ему говорил, и в своем завещании написал, чтоб он особенно не выпячивал свои сверхъестественные ресурсы. Сейчас я для него (и, кстати, Арины) еще являюсь авторитетом. Но после моей смерти… Если Митя узнает, что я мог помочь важному ему человеку, ничем не жертвуя, но не помог, мой авторитет смениться на отрицательный. Типа, “это вот так ты меня просишь в стороне держаться?”

Поэтому я и выбрал провести эту идиотскую во всех отношениях операцию.

Впрочем, не во всех — в новом визите к Аристарху ко мне присоединилась Сорокушка, получившая карт-бланш от Арины на “всяческую помощь первой избраннице братика”. При любом раскладе хотя бы Арина по итогам вылазки получит Сорокушкин романтический рассказ.

И откуда у нее такие матримониальные планы? Почему так хочет впутать Митю в проблемные отношения? Это же ударит и по ее социальному положению.

— Ой, никак опять вы, господин хороший… — отпер дверь слегка осоловелый мастер, — Фрол… не… Фома Некодимыч. Сейчас кузнеца кликну. А это кто с вами? …ик…

Он пригляделся к Сорокушке, но не дождался ответа и умотал.

Спустя минуту появился также подвыпивший Аристарх. Видимо, отмечали полученные деньги.

— Требуется вновь осмотреть прибывшую к вам. Приготовьте любую комнату и приведите ее туда, пожалуйста, — попросил я, еще сильнее ощущая, что делаю что-то не то. Но решение было уже принято.

Дико и страшно. В моем родном времени бывало, что я и себе, и другим вскрывал кожный покров и резал кости, но исключительно ради того, чтобы “убедить” вживленные датчики в том, что ни в какие засекреченные места никто не наведывался, записи о пересечении границ ошибочны, и всё в таком духе. Обычного гражданского человека, не вовлеченного в контрабанду, я даже в шутку никогда бы не пожелал вскрыть…

Однако никакого противодействия кузнец не оказал и вопросов особо не задал. Больше заверял, что договоренность о “половине года” чтит и помнит.

В конце концов, нас с Сорокушкой оставили в комнатке неясного предназначения, куда вскоре привели и сонную “дылду”. Привел ее не сам кузнец, а какая-то пугливая девица (видимо, очередная родственница). Это меня немного напрягло — мало ли — вдруг Аристарх помчался докладывать о неправомерном вскрытии.

При пугливой гостьи имелась и еще одна свеча, в дополнении к той, что была в комнатушке. Вроде бы, довольно дорогое удовольствие для крепостных.

— Я действую от лица наследника графского рода Вереничиных, — начал со лжи я и поднял руку, — что видишь, Катя?

— …рука… в перчатке… от господина в пинжаке и цилиндре… — спустя пару секунд, ответила она. Особого страха от оной Кати я не заметил. Как и прочих эмоций. Некоторое напряженное непонимание имелось, но оно не было непониманием только что разбуженного человека, которого притащили невесть к кому. А вот сопровождающая перетрусила знатно. Как будто ее против воли на ритуал какой-то заманили.

— Можешь идти, — сказала ей Сорокушка, — подожди за дверью.

Лично я бы не стал прогонять свидетельницу, чтоб не распускать лишних слухов, но доверился своей единице.

Пугливую как ветром сдуло. Только дверь тихонько хлопнула.

— Ляг лицом вниз, — Сорокушка спокойно попросила Катю, указав на скамью.

— Так как же это? — удивленно спросила та, но начала опускаться и зачем-то распускать завязки на платье.

У меня был тот же вопрос к Сорокушке. До любых процедур, в результате которых могут наступить перманентные последствия для тела, нужно заручиться хотя бы формальным согласием. Хотя бы попробовать объясниться…

— Будьте милостивы, господа хорошие. Подайте, пожалуйста, чем рот заткнуть чем… Перебужу ж своих же благодетелей… — попросила она, начав оголять спину. Я успел заметить довольно свежий зарубцевавшийся шрам от розг или чего-то подобного, до того, как остановил ее. А ведь кузнец совсем-совсем не показался мне тем, кто будет устраивать порки.

Мдааа…

Из плюсов увиденного действа я мог отметить только то, что Катя, в первую очередь, начала оголять для порки спину, а не попу. Значит, не до полной крайности ее тут унижали.

Оставалось только снова согласиться с Сорокушкой. Та верно расценила ситуацию и вычеркнула всякие формальности с донесением факта грядущей операции до Кати. С тем же успехом я мог бы попытаться донести суть дел на хинди. Объяснять и заручаться согласием в разумные сроки было попросту невозможно. То, что казалось мне само собой разумеющимся, осталось очень далеко. Здесь царили другие законы.

Дождавшись, когда она уляжется, я поднес руку к плечу и всадил солидную дозу снотворного. Затем подержал пальцы возле виска, отслеживая затухание электромагнитных ритмов и полное отключение сознания.

Я до сих пор не был в восторге от этой идеи, но решительно обернулся к Сорокушке:

— Ладно, оперируй.

— Нет. Ответственность взята тобой, копия. Тебе и оперировать.

— Чтоб тебя… — махнул рукой я. Решение, и правда, было принято мною, — помогай тогда.

Никакой серьезной операции все равно не планировалось, так что даже моих кривых рук бы хватило. Приняв от Сорокушки скальпель, я вскрыл затылочную кость, наложил “герметик” на поврежденные сосуды, стараясь не сильно пачкать волосы, извлек срезанный (несколько деформированный) фрагмент черепа и уставился на то, находилось под костной оболочкой.

Я повидал разные мозги, хоть и не знал что где и как в них называется. Например, у моих собственных пленка, покрывающая их, местами несколько видоизменилась от перегрузок, как иногда бывает, например, у любителей рукопашных боевых искусств. Да и у моих корешей видел разное. Но вот подобного — никогда. Даже моих знаний хватило, чтобы понять и глубину, и застарелость повреждений.

Наверное, в моем бы времени за подобные данные я бы мог выручить неплохую сумму. Провести детальный скан только и рррраз.

— Сорокушка, сама видишь, — проговорил я в приватный канал, — если трону чего, могу поломать. Режь сама. От моего имени.

— Опасения приняты. Как будет угодно. Приступаю. Действительно, крайне интересный и сложный образец.

Я некоторое время зачарованно наблюдал за деятельностью своей единицы. Не знаю почему, но меня вид операций на вскрытом человеческом теле успокаивает. Не знаю почему. Возможно, потому что видел собственную пузырящуюся и плавящуюся кожу под действием излучения. И то, как меня латали. Поэтому могу на уровне подсознания отличить вид квалифицированного вторжения от вида разрушения живой плоти. Или почему-то еще. Но картина вскрытого живого человека, над которым орудуют точные инструменты и ничего не ломают, отчего-то вызывает у меня умиротворение.

Как бы то ни было, Сорокушка действительно ничего рискового не совершила. Правда, почему-то не извлекла почти никаких тканей, чем несколько меня удивила. Это в первоклассных клиниках можно заказать имплант, который организм не отличит от собственных тканей, не отторгнет и не запустит аутоимунную реакцию. А всем остальным приходится извлекать фрагменты органов, дорабатывать их и вживлять назад, так, чтоб тело и не поняло, что в нем появились искусственные вставки.

Но Сорокушка не могла выбрать откровенно негодный вариант. Да и череп пациентке залатала очень качественно. Так что придираться я не стал. Да и вообще развивать всю эту тему мне не хотелось — ненавижу “прямую благотворительность”. Особенно когда еще хрен знает — пользу вмешательство принесло или вред. На сотню процентов уверен, что в радиусе нескольких десятков километров можно было найти босяка, вручение куска хлеба которому произвело бы больший положительный выхлоп.

Но я ненавижу прямую благотворительность не только поэтому. Должно быть, специфика моих занятий сказывается. Я не возил то, что можно купить на черном рынке. Я возил полезные вещи, которых иначе было нигде не достать. Я видел десятки умных, расчетливых людей, которые удовлетворяли собственные потребности сделками со мной. Получали от меня товар. Каждого из них можно было назвать благотворительной организацией имени себя, своей семьи, своей корпорации. Большинство из них были компетентнее и опытнее меня в своих областях. И последний свой сеанс прямой благотворительности я сорвал…

И только поэтому я здесь.

И вот я уже бежал с Сорокушкой по тракту примерно в направлении усадьбы Вереничиных. (Пользоваться транспортом на таких коротких дистанциях казалось излишним, а идти пешком или искать телегу было бы слишком долго.)

— Блин, по-моему, зря я ввязался в дела с этой “дылдой”, — начал разговор я.

— Конечно зря, — согласилась Сорокушка, — почти всё, что вы делаете… я имею в виду Никиту и тебя, копия, зря. Почти всё то, что делают смертные — зря по определению.

— Ой, не начинай тут мне. Сама-то…

— Мир, где ни один смертный щеночек никогда не попрыгает зря в лужице, не очень-то подходит людям. Удивительно, что об этом я должна напоминать тебе — копии настоящего человеческого индивида.

— Да иди нафиг! — огрызнулся я, — ясно же, что я хотел услышать твои прогнозы насчет последствий вскрытия той несчастной.

— Арина расценит вмешательство крайне положительно. Так как ее оценка вашей биотехнической квалификации крайне завышена. И из-за того, что, когда поголовно все отвернулись от “первой любви” ее брата, ты сразу ринулся подстелить ей соломки.

— Не замечал у нее восторгов на счет моей биотехнической квалификации… Эх… влип Митя, возьмет ведь и женит бедолагу, — проговорил я.

— Арина испытывает к вам с Никитой огромное доверие широкого спектра, включающее в себя практически всё. Напомню, она щеголяла перед Никитой в спортивном костюме и до седьмого пота носилась на тренировках. Бухнуться на колени от усталости в прилипшей к телу насквозь мокрой облегающей одежде — здесь куда более скандальное поведение, чем даже сходить по малой нужде на травку рядом с тобой.

Я недоуменно хмыкнул. Никакого пересиливания скромности и социальных норм на наших занятиях я не замечал. Немного мялась Арина только в начале, когда даже ноги у нее были в чудовищном состоянии, но это быстро прошло, когда она поняла, что я не акцентирую на этом внимания. Да я бы сам мялся, окажись в таком состоянии. А дальше я видел в ней только искренний азарт от того, что начинает получаться всё больше и больше. Общение через металл клинков не оставляло недосказанностей.

Наверное, сумма жизненного опыта, где существенную часть жизни она провела с незримой тенью скорого на расправу отца, который бы прикончил любого, кто решил бы домогаться ее, плюс собственный калечный вид ранее, не способствовали появлению рефлекса “скромности пред мужским взором”.

Впрочем, нет. На выступлениях и на публике Арина обычно держалась очень зажато и довольно чопорно. Да чего там, она фактически местного молодого кронпринца наградила своей дружбой, а тот предложение принял со всей серьезностью и ответственностью.

Так что Сорокушка, наверное, была права. А мне следовало быть внимательнее, ценить и не продолбать ее особое доверительное отношение.

— А вот Митя действительно влип, — продолжила Сорокушка, — сильно влип. По моей предварительной оценке.

— Детали? — уточнил я.

— Не поверишь, накаркать не хочу.

Глава 43

Следующий день прошел в таком же неведении, как и вчерашний. Новых данных по таинственному визитеру, как и по деталям задач Фердинанда, не появилось. Мой шаттл не засек эпизодов внешнего сканирования, Лямбда валялась в неглубоком стендбае, автономная кошка ластилась к хозяйке, не дергаясь по новым инцидентам.

Лишь часам к пяти (которые здесь считались вечером), нагрянул посыльный с личной депешей для Василисы. Но там была только очередная отписка на тему продолжающихся разбирательств на тему пенсионного довольствия по смерти супруга. Соответствующие ведомства вошли в клинч — за покойного сосланного разжалованного офицера, представленного к боевым наградам, полагались диаметрально противоположные вещи.

К четверти седьмого, после небольшого камерного концерта с Ариной, графиня собрала всех на ужин.

Мы с Сорокушкой спокойно подождали, пока Вереничины удовлетворят голод. Вернее, спокоен я был только внешне. Нервы от того, что приходится сидеть в практической безвестности, у меня были на взводе.

Затем начался чай под обычные разговоры:

— Сон мне давешней ночью приснился… — задумчиво сказала Василиса Сергеевна, — чудной сон.

— Матушка, вы же сами всегда учили не верить языческим приметам… — аккуратно запротестовала Арина.

— Не было в том сне примет. А была там огромная доска из игры той черно-белой, вроде го, — не смутилась графиня, — будто мельком успела я на чужую партию посмотреть, пока господа отлучились. И почудилось мне в той доске нечто странное. Есть одна сила — Никита Терентьевич, вторая — единицы и юниты его, третья — Фердинанд, сотоварищи. Четвертая — тот странный гость, что доченьку мою в Баден-Бадене напугал…

— Не очень-то я и испугалась тогда, матушка, — почти проблеяла Арина.

— Не о том я, доченька, — Василиса неспешно отпила чаю, — недруг может перехватить контроль над единицами Никиты. Кибербезопасности меня в бытность мою в пансионе, разумеется, не обучали и воспротивиться подобным материям я не смогу. Но вот вопрос имею: фишки Фердинанда и того странного гостя — одного ли они цвету?

Я мысленно бахнул себя ладонью по лбу. Единицы Фердинанда вполне себе влились в местные отношения и даже успели заработать хренову кучу денег, часть которых отсыпали за работу Мите. А вот гость был иной природы. Возможно, тоже из единиц, но под управлением совсем другого кластера, либо…

Без конкретных данных гадать было бессмысленно. Но Василиса правильно заметила отклонения в балансе сил. Было даже немного обидно, что пожилая дама из дремучих веков оказалась первая способна распознать вещи, которые должны были быть очевидны мне со всем моим опытом и цинизмом. Фердинанд наверняка знал о существовании единиц третьей силы, раз носился по всей Земле в течение нескольких лет до меня. Устроил мутную историю, засветив свой линкор, отчего сработали протоколы безопасности у моих кораблей. Хотя на моем месте мог оказаться псих или просто неисправный автопилот, который бы просто развернул защитные системы собственного флота рядышком с ничем не защищенной Землей. Вряд ли по итогу этого погибло бы прям уж больше половины жизни на планете, но все равно мне реально хотелось увидеть список за/против, легший в основу того решения. А вот “третью силу” эта выходка с линкором с поверхности не сдула. И тут возникал важный вопрос:

— Дамы и госпо… дин Митя, — потребовал я внимания, — вы уверены, что Фердинанд и его соратники не давали вам инструкций, возможно, завуалированных, на тему общения с чужими единицами?

— Эмиль прочел мне лекцию, дабы я не раздавала искусственные украшения, — сказала Василиса, — к сожалению, суть его претензий ускользнула от меня. Но просьба была именно такова.

— Дядь Никита, я ж говорил уже, не единица тогда в Баден-Баден наведалась. Не единица. Пистолет с наскоку вырубила. Скафандр Аринушке разрядила, — недовольно заявил Митя, — ну где ты такую единицу увидишь? Сбойный автономный юнит это, как пить дать! Или…

— Им категорически запрещено имперсонацию голосов живых людей производить, — не согласился я, — и зачем ему? Из гражданского оружия автономное железо очень сложно вывести из строя. Сами ведь видели.

— Так вот, касательно сна моего… — продолжила Василиса задумчиво, — стою я в той игровой зале возле стола с доской, на преферансный походит, только очень большой. Но вокруг доски таблички и микрофоны, как на прессконференции. А я даже слов на табличках разобрать не могу, кроме одной, на который мои собственные вензеля. И стало мне неспокойно. Опозорю фамилию, правил не зная. Потому решила я разыскать крупье или отлучившихся господ, чтоб мне хотя бы правила растолковали. Вышла в одну дверь — там пусто, вышла в другую — слышу разговор, иду на него. И вижу того самого монгола-капитана, что на фрегате служил… с планшета того антикварного. Он весь при параде — генеральский китель орденами сверкает, беседует с какой-то служебной единицей. Называюсь ему, говорю, что заочно должна была уже, наверное, быть ему представлена сыном моим, и прошу помочь с игрой в соседнем зале, так как правил не знаю. А он только отмахивается. Какая, дескать, игра, дамочка. Всё уже проиграно, демедж-контроль остается теперь, с которым ваш покорный слуга не справился.

Я снова поразился ее прозорливости. Ведь это было очевидно — на зараженном фрегате зомбифицировали единиц не потому что добились своих целей, каковыми бы те ни были. Фердинанд отправил Митю на корабль собирать сведения не потому что был в курсе всего и контролировал ситуацию. Все они уже в чем-то проиграли, причем не мне. При этом совершили опасный маневр, чтоб я почти гарантировано отвел свои силы и не высовывался.

В то, что в этом времени существовал еще один путешественник во времени, о силы которого они обломались, обладая целым Материнским Кораблем, я до сих пор поверить не мог. Конечно, некоторые отличия в истории этого мира я замечал. Но они бы носили более явный характер, если б тут успели схлестнуться такие силы. На поверхности оставалось два варианта — саботаж или разлад внутри их рядов. Допустим, одна фракция хотела предложить какому-нибудь королевству поставки тонн драгоценных металлов откуда-нибудь с Меркурия и штат неубиваемых автономных юнитов, а другая фракция не желала высовываться и кардинально менять ход истории и прогресса.

Я встал и прошелся по столовой, поглаживая подбородок.

Гипотеза плохо объясняла появление вируса и многое другое… фракции могли вцепиться друг в друга, но не шибануть по собственной материальной базе вирусом стратегического класса.

— Давайте, что ль, я пока на Луну сгоняю, проверю, правильно ли ты Митя военные штуковины у того кораблика выхолостил, — предложил я, — подниму его. На земной орбите припаркую, запущу сборку запасных тел… да и пусть висит себе — вдруг “на живца” на него чего поймаем… И для Фердинанда кое-что гуманитарненькое там напечатаем… — закончил я с широкой улыбкой.

Отличная идея. Произвести незараженный кит для единиц Фердинанда. Конечно же с закладками. У них просто не будет выбора не принять то, чего их линкор вскоре уже не сможет производить!

— Страшный вы все же человек, Никита Терентьевич, — проговорила Василиса странным голосом, как будто с нажимом.

— С чего это? Правда, гуманитарненькое, — удивился я и вздрогнул. В дверном проеме стояла Сорокушка, приведшая сильно осунувшегося Абделя с очередным докладом. Но, кажется, он не услышал моих речей.

— С того, как вы это говорили.

Я сделал вид, что слегка обиделся, а то ведь слова матроны для ее деток имели слишком большой вес, чтобы оставлять их без внимания. А потом понял, что не на шутку разозлился. Я всерьез внимательно ее сны выслушиваю. Чего ей стоит подыграть? И вид еще на себя такой трагично-решительный напустила, хотя это я здесь сделаю всё, чтобы Вереничины меня пережили.

— Позвольте, призвание у меня такое, — расплылся я в шутливой улыбке, — доставлять необходимые вещи тем, кто в них нуждается. Не моя вина в том, что некоторым людям или неживым системам бывает нужно то, чего у них нет. И я не какой-то великий стратег. Могу запросто ошибиться и погибнуть прежде срока в этой затее. Скажите, графиня, вы всерьез считаете, что я готовлюсь совершить нечто злое?

— Не фиглярствуйте передо мной, пожалуйста, — Василиса снова отпила чаю.

Ну да, если б у меня была злая кнопка “взять под контроль остатки чужого флота и с концами стереть из мировой истории все непонятные дела их людей-хозяев”, я бы нажал ее не задумываясь. И ради конструирования подобного рычага я и хотел вывесить на всеобщее обозрение тот выхолощенный корабль.

— И не поймите меня превратно, Фома Никитич, — весомо продолжила графиня, — я соглашаюсь знаться с вами и помогать вам всем, чем смогу, потому как нахожусь в неоплатном долгу за себя и за детей своих. И даже за Марфу с Макаром, коим больше не нужно на старости лет круглыми сутками гнуть спину на убогом моем хозяйстве. Я слаба умом, чтоб раскрыть дела чужих единиц, но уж уважьте старуху, больше не прячьте от меня за улыбочкой свои жестокие планы. Я всё понимаю, поэтому обязана разделить эту ношу.

Да иди ты нахрен! — заорал я про себя. Чтоб я искренне верующим Вереничиным сказал, что мне, например, придется изничтожить десяток собратьев из моей эпохи или иных вовлеченных?! Ради них и Станции. Не говоря уж о том, чтоб напрямую вовлекать. Они ж реально посчитают, что в ад попадут от соучастия в подобном. Детки, когда вырастут, от такого осознания во все тяжкие пуститься могут, раз ад им гарантирован. А я — что? Я — вообще здесь копия. Про души копий здешнее христианство вообще догм не имеет по понятным причинам.

Ладно, пофиг.

Я подошел к Василисе, взял ее руку и поцеловал со всей картинностью:

— Прошу прощения за свое малодушие. Я обязате…

Графиня внезапно влепила мне пощечину свободной левой рукой. Не сильно, но точно и осознанно.

Ну да…

Я сдержал себя в руках. Вырубил мимику полностью.

Здесь мне не дома… Ведь она только что завуалированно сказала мне, что отдаст душу за детей, и чтоб я не прятал свои будущие грехи, а разделил с ней. И, разумеется, заметила, что я в ответ демонстративно продолжил фиглярствовать над ее самопожертвованием.

Но всё-таки…

— А иди-ка ты нахрен со своей жертвенностью, — прошептал я ей на ухо, — детям помоги и не лезь, где я сам разберусь…

Вышло куда грубее и злее, чем я хотел.

Я отстранился и кашлянул.

Да еще сильно перепугал ее сдуру — Василиса мертвенно побледнела и на лбу у нее выступил пот. Она начала заваливаться.

Арина бросилась к маме первой, затем Митя.

И дети, и даже почему-то Абдель поглядывали на меня волком, хотя вряд ли могли слышать мое последнее пожелание.

— Илюша?... — прошептала графиня, глядя куда-то в пространство, — Илюша…

Поняв, что я продолбал примерно всё хорошее отношение к себе на сегодня, я было думал поклониться и убраться из столовой. Но ума хватила свалить без поклона. А то бы выглядело “тадам-с! Я просрал здесь всё! Выступление окончено.”

* * *

Ночью и ранним утром следующего дня я потихоньку готовился к отбытию на Луну — составлял схемы того, что планировал напечатать для чужих единиц (да и для себя). Пересекаться с Вереничиными или открывать канал к Сорокушке не хотелось.

И извиняться вообще не хотелось. Серьезно, какая может быть польза от соучастия немолодой графини в потенциальных преступлениях? У нее и так непростая задача — привязать деток к Земле и не допустить уплывание их моральных норм от принятых здесь стандартов. У меня вот, мягко говоря, не получилось. Думал, что фурор на выступлениях Арины, где она копировала исполнение единиц, станет для нее важной частью жизни. Даже планировал способы того, как купировать возможную звездную болезнь. Но славу и внимание она воспринимала лишь с настороженностью. Митя — вообще…

Одна надежда была на Василису — якорь и точку притяжения, чтоб после меня всё не пошло в разнос.

Когда в окнах уже брезжил рассвет, раздался тихий стук в дверь.

Я открыл и увидел на пороге Абделя.

— Что? — спросил я, но потом вспомнил, что он не обучен русскому.

— Госпожа Ракушенька говорила, что с вами можно общаться на английском, — со странным шотландским акцентом заявил он, проговорив “Ракушенька” в русской транскрипции.

— Можно, — согласился я, — так что?

— Вы были тем учителем, который обучал госпожу Арину Ильиничну фехтованию?

— Не совсем. Проходите, не стойте, — пригласил я Абделя в комнату.

Он робко вошел, но я заметил, как он кинул взгляд на нетронутую кровать и порыскал глазами в поисках иных улик того, чем я мог тут тайно заниматься.

— Спасибо, — сказал он, — возможно ли и мне взять у вас несколько уроков?

— Пока — точно нет. Вы себя в зеркало видели? Уработались так, что смотреть страшно.

— Госпожа Ракушенька высоко отмечала мои результаты, — довольно гордо ответил он, — я справлюсь.

— Сорокушка, — спросил я в приватный канал, — что там Абдельазиз такого в бумагах накопал? И как он там?

— Его аналитика оставляет желать лучшего, но есть и крайне интересные наблюдения, которые сложно переоценить. А что? Он пришел тебе морду бить, копия?

— За что? — удивился я. Абдель был напряжен, старался выглядеть важным и солидным, но вот ненависти или агрессии от него я не замечал ни в чем.

— Он до одури влюблен в основополагающий объект моей искусственной личности и знает о ее, Арины, особых отношениях с вами — Никитой и тобой.

— А на тебя он еще, часом, не запал, “Ракушенька”?

— Нет. Я протестовала против такого имени, но он заявил мне на каком-то певучем древнем диалекте арабского, что “уста Светлейшей Чистой Девы дали мне истинное имя и потому не будет мне иного”.

— Капец. Он не чокнутый?

— Ну… Себя пока контролирует.

— А Арина?

— Не видит. Он вокруг нее, как вокруг священной реликвии, держится — дышать и опорочить взглядом боится. Вот она и не видит. Я уже ей несколько раз намекала. Но, сам понимаешь, сводничать не могу. Он же не христианин. Тут это слишком серьезно.

— Ладно, — сказал я вслух, — что-то еще?

— Я выдержу любые уроки, — повторил Абдель, чуть склонив голову, — я должен хоть на толику приблизиться к ее силе… Достойным и не помышляю стать, но…

— Так-так-так! — прервал я, — я абсолютно серьезно. Вы себя в могилу сведете, работая без отдыха. И еще один момент. Неужели вы думаете, что графиня вас приняла на работу в качестве охранника?

— Нет… но ведь вы же должны понимать весь мой позор, если я останусь более слабым на службе у столь воздушной, тонкой, ни с чем несравненной юной леди?! — он кашлянул, — то есть… конечно, работаю я на службе милостивой графини Василисы Сергеевны… но вы же мужчина. Вчера ведь…

— Что вчера? — жестко спросил я. Если этот больной влюбленный начнет меня поучать, то это стало бы хорошим поводом послать и его нафиг.

— Госпожа графиня разрыдалась, как вы ушли. Потому как вы высказали ей почти то же, что и ее супруг перед смертью. Так она сказала… Кошмарное было зрелище… Из нее будто душа наружу рвалась вслед за покойным. По человеку чести она горевала. А раз вы напомнили…

— Ну я, если что, даже наград не имею. И далеко не дворянского сословия, — остудил его я.

— Так про себя и должен говорить человек чести, — серьезно согласился Абдель.

Да блин.

Короче, получается, вчера я надавил на какую-то очень болезненную травму Василисы — последние слова Ильи вполне могли быть грубым требованием не лезть и не жертвовать собой. Вот и поплохело.

В то, что графиня прям-таки увидела покойного мужа во мне, я сильно сомневался. Особо беспринципным человеком я никогда не был. Однако окажись я на месте Ильи, и некоторые взятки бы брал, и потихоньку семейство бы подальше с Кавказа перевез бы в более тихие места, даже если это стоило бы коррупции, подсиженных сослуживцев, доносов и тому подобного. Василиса должна была видеть это во мне.

Гордиться и злоупотреблять такими методами я бы, конечно, не стал. Радости от выгоды за счет чужих страданий никогда не испытывал. Но ради сохранения целостности и здоровья такой самоотверженной и благородной пассии, как Василиса, я б запросто поступился очень многими принципами.

Вероятно, поэтому ко мне в той жизни самоотверженные барышни и не прибивались, а только такие же морально-релятивистские засранки, как я сам.

— Короче, отказано. Когда увижу вас в менее предсмертном и более выспавшемся виде, подумаю, — заявил я, — еще вопросы?

— Признаюсь, мне довелось услышать краем уха ваши слова про корабль и луну. Это какие-то тайные обозначения?

— Как сказать… Лучше об этом не говорите никому. Но Митя действительно имеет удостоверение временного капитана корабля, стоящего на приколе на Луне, — я указал в потолок, — я планирую сегодня же сгонять туда.

Судя по замершему Абделю, Вереничины его еще не посвящали в такие материи. Он цепко оглядывал мою мимику в поисках ответа на вопрос “что это сейчас было?”.

— А лучше не верьте в это, — сказал я.

— Простите, но мне действительно сложно поверить вам до конца. Вы вчера использовали эвфемизм, заставляющий подумать, что вы торговали чем-то незаконным…

— Без комментариев.

— Тогда еще одна вещь… Не сочтите это за грубость… просто всю жизнь мне крайне легко давались устные языки — я чую кирпичики звуков речи и мне отчего-то легко удается разбирать и складывать из них точные реплики услышанного, — глаза Абделя слегка забегали, — но вот вы… и госпожа Ракушенька говорите не как человеческие существа.

Вот оно как. Снимаю шляпу. Ладно допотопная Сорокушка. Но мое-то тело — гибридизированная двухсот тридцатая серия. Гортань мокрая и идентичная человеческой.

— Про это тоже никому не говорите, пожалуйста. Считайте, что мы используем запасные тела, — я доверительно подмигнул. Но Абдель подобрался, мельком глянув на прикрытую не запертую дверь.

— Я б-буду вынужден доложить графине, — решительным, но тихим голосом, проговорил он.

— Они знают.

Вот теперь он мне точно не поверил, вернее, посчитал своим долгом доложить о вопиющем факте во что бы то ни стало. Скомкано попрощался, стараясь не выдавать спешку, и помчался в спальню Василисы. Подумав, я двинулся следом.

Получив разрешение и ворвавшись внутрь спальни, он пожелал доброго утра и принялся сбивчиво говорить о том, что “Ракушенька и Фома — не люди, а порождение неизвестной ему силы” и всё в таком духе (к слову, на кривом, но живом и, в целом, довольно правильном русском). Василиса успокоила его парой фраз и произнесла громко:

— Фома, доброго вам утра. Я знаю, вы тут, зайдите.

— И вам доброго утра, Василиса Сергеевна. Как вы меня почувствовали? — спросил я, входя. Вид она имела какой-то невесомый. Как будто успела еще сильнее исхудать. Возможно, виной тому была обширная перина, которой она прикрылась, на фоне которой она казалась совсем небольшой. И необычно опущенные сутулые плечи.

— В терминале моем сенсор пререк… проксимити теперь постоянно включен, сами понимаете. Вот, сами скажите, правильно ли я объяснила Абдельазизу, не наврала и не ошиблась ли?

— Всё примерно так и есть, — кивнул я, — позволите ли принести извинения за вчерашнее?

Она повеяла рукой, отпуская Абделя. На мгновение ее плечи начали расправляться, но не вышло.

Я занял позицию прямо перед кроватью и вытянулся.

— Мне нет оправданий за грубость слов. И за фиглярство в ответ на вашу жертвенность, я прошу прощения, — отчеканил я, — но от своего убеждения я не отказываюсь. Моя цель — сохранить то, что я смог принести сюда из своей далекой жизни. Возможно, в предстоящих делах мне придется замараться кровью. Для меня важнее, чтобы вы, люди, которым я передам мои “семейные реликвии” были в безопасности. Я готов пожертвовать Станцией и всеми кораблями. Такова моя блажь. Но я просто не хочу заканчивать свой “земной путь”. А самое близкое к выполнению этого желания, из того, что мне доступно — это передать реликвии вам и сохранить вас любой ценой.

— …Простите и вы меня… — после паузы сказала Василиса, — в последний раз я чувствовала себя такой бессильной, когда в последний раз видела Илюшеньку живым. Я сказала слова о том, что вы страшны и жестоки, отчасти, чтобы убедить себя и вас. Потому как тому, что завелось в нашем мире с приходом путешественников из будущего, у меня и названия нет. Только страшный и волевой человек может выжить в схватке с таким… Погибший капитан фрегата… Я много думала о нем. Оттого, видится мне, он и приснился. Митенька показывал его достижения и регалии. Такой достойный человек не справился, хотя не сделал ни шагу назад до последнего… Мне очень страшно. Простите. Но, пожалуйста, не пренебрегайте моей жизнью, если такова окажется цена.

— Пффф… — раздосадованно выдохнул я, — и не подумаю. Снова извините, но у вас вышло никуда негодное убеждение. Если хотите меня убедить… Лучше скажите, “у тебя уникальная деловая хватка на сомнительные схемы”.

— У тебя уникальная деловая хватка на сомнительные схемы, Никита Терентьевич, — с тенью улыбки проговорила она.

— Благодарю вас за неожиданный комплимент, графиня, — до пояса поклонился я, — обязуюсь оправдать его десятикратно.

Затем извинился за ранний визит и голов был уже уйти.

— На Луне… — она несмело сделала жест рукой, как делали во времена смартфонов, прося созвон. А я вновь ощутил себя полным придурком. Ведь Василиса искренне пыталась впитать культуру будущего ради более продуктивного общения со мной, искренне пыталась подыграть. Но у всего есть свои пределы — после того, как обнищавшая офицерская вдова с больными детьми на руках получила мои бонусы, она получила и экзистенциальный страх от путешественников во времени, нагрянувших с натурального апокалипсиса, о котором нельзя было ничего узнать ни из одного тайного манускрипта. Изучала регалии одной из жертв — тысячекратно большие чем у любого местного адмирала. Дзен упражнений йоги не смог перевесить факт того, что военный, контролирующий огромную мощь, предпочел устроить зомби-апокалипсис и все равно не сдюжил. И ее родные дети взялись во всем этом рыться, чтобы пролить хоть какой-то свет.

При этом Василиса, разумеется, мне не плакалась, не забивалась под лавку — воспитание не позволяло.

То, что это увенчалось нервным срывом, когда она в полуобморочном состоянии начала звать свою последнюю надежду, любимого защитника, это еще не самое плохое, до чего я мог довести.

Странно только, что Ракушка не вмешалась раньше. Правда она строила свою личность ради близкого психологического контакта исключительно с Ариной. Надо было личную “Ракушеньку” выделить и графине…

Глава 44

В шахтерском кораблике. Около сорока тысяч километров от Земли.

Путь до Луны был не пройден еще и на десятую часть.

Я листал выжимки из расследований Абделя и поражался витиеватости здешних стандартов описания финансовых схем, которые протекли в отчеты даже после фильтрации Ракушкой. Сперва я думал, что нанятый Вереничиными “финансист” просто тупо раз за разом перелопачивает собранные документы, пытаясь доказать свою нужность семейству, где родилась его избранная. Что можно было из них узнать, кроме масштабов воровства и махинаций? Ведь в эту эпоху еще не существовало никаких регуляций, вроде KYC (благодаря которым можно было бы деанонимизировать и связать участников цепочек), ни методов обхода этих регуляций. Да и финансовых инструментов еще толком не существует. В документах, разумеется, не было ни имен заказчиков, ни их частных переписок и прослушек. Однако Абдель крайне ответственно подошел к вопросу. С, так сказать, научным подходом. Указал на места, которые оказались не затронуты собранными документами. Затем задался целым рядом довольно простых вопросов: “почему украдено именно столько”, “как можно было украсть больше”, “кому и почему о воровстве уже должно быть известно”, “что еще вероятнее всего будет украдено в будущем”, “какие именно действия возможно были предприняты для скрытия”, “какие действия будут предприняты в будущем”.

Из всего выходило, что, предположительно, примерно пару лет назад в мошеннических схемах началась радикальная трансформация. Вместо максимизации выведенного капитала, начал допускаться в несколько больший урон — потери товаров и трудовых ресурсов, в угоду скрытности и невозможности доказательства существования действующего преступного сговора. Впрочем, до Вереничиных благотворительность их старика как не доходила, так и не начала доходить.

Краткий вывод из сведенных Ракушкой доков был таким — прибыль выжималась минимальная. В дойных хозяйствах и предприятиях наводился контролируемый бардак, в условиях которого можно было бы и половину оборотных средств “потерять” в нужный карман, но проценты именно вывода средств оказались на удивление низкими.

Неплохо было бы вытянуть из Абделя какие-нибудь его смелые гипотезы, касательно этих странностей, которые он постеснялся включать в свои отчеты, но я решил повременить. Отчасти потому что я очень сильно плавал в здешних финансовых реалиях. (Вот, например, откуда разница в наборе учредительных документов между страховым обществом “на паях” и акционерным, что они даже учредительными документами во втором случае не зовутся?!) Не хотелось откровенно тупить перед ним.

Второй причиной было то, что, оказывается, Василиса оттягивала “инициацию” работника именно до моего возможного визита — не рассказывала ни о каких технологических штуковинах, доступных членам ее семейства. Этот аспект меня снова немного задел. Василиса косвенно подтвердила, что она поняла, что вначале на Станции я медикаментозно купировал их излишний стресс. И теперь не хотела, чтобы ее ценный работник слетел с катушек. Надеялась на то, что я проведу его посвящение со всеми предосторожностями.

В общем на кораблике мы находились втроем — Митя в кокпите, я с пока еще спящим Абделем — в одной из технических коморок.

В принципе, вычисленный психотип у Абделя был даже несколько более подходящим, чем у Вереничиных, так что особых проблем возникнуть было не должно. Его личная история подтверждала это — из сына революционера и будущего султана — во французский плен — в подчинение вороватому губернатору, в качестве символа для местных (типа, вот, сына уважаемого вами человека не казнили) — в теневого счетовода — в частного наемного расследователя при русской графине. На всех этих позициях он адаптировался быстро. Как и недавно принял факт пилотирования Ариной Проспектора (хотя тут уже могла сыграть свою роль его любовная лихорадка).

В данный момент Абдель был пристегнут к койке и уже потихоньку просыпался.

— Как спалось? — спросил я на английском, — как самочувствие?

— Что это за казематы? — с трудом проговорил он, — тяжело дышать…

— Это шахтерский кораблик Мити, на котором я хочу посетить Луну, — напомнил я.

— Руки не слушаются… — он с трудом высвободил правую руку из креплений, — как свинцом налились. Вы же сказали, что дали мне просто снотворное?...

— Да… Иначе было никак. Митя такой орбитальный маневр спланировал, что при выходе из атмосферы семикратные перегрузки были для выхода на нужную траекторию. Вы бы все равно сознания лишились и только бы перепугались зря. Не знаю откуда у него такие лихаческие замашки… Ну а сейчас мы летим на Луну, как запланировано. Тяга примерно равна двум джи, вот и кажется вам, что вы стали двукратно тяжелее, чем на Земле.

Он продолжил молча выпутываться.

— Простите, а где здесь латрина? — наконец спросил он.

— Митя, сколько сейчас до реверса тяги? Абдель по нужде просится, — спросил я в приватный канал кокпита.

— Больше часа есть. Проснулся? Арина говорила, что у него от восхищения буквально челюсть упала, когда он впервые кабину ее скафандра увидел вблизи. Сам не свой стал. Так что предложи ему потом сразу ко мне сползать?

Я жестом предложил следовать за мной.

Добравшись до нужного люка, я вкратце обрисовал, что кораблик маленький, простенький, шахтерский, поэтому, как ни прискорбно, здесь для справления таких потребностей используются шланги с насадками. А рукомойник представляет собой прозрачный короб с эластичными прорезями для рук. Затем оставил Абделя одного.

Вышел он аж минут через двадцать, если не больше, когда я начал уже беспокоиться.

Вид имел растрепанный и задумчивый. Прическа лишилась бриллиантина и топорщилась вихрами. На лице виднелся красноватый след от дыхательной маски, которую, видимо, он недавно изо всех сил прижимал к лицу.

— О! — обрадовался я, — вы сумели и с душевой кабиной разобраться?

Побывать внутри чего-то вроде посудомойки, сделанной для работы в микрогравитации, где ты плаваешь в воздушно-водном вихре, дыша через маску — должно быть, шокирующее переживание. Я был рад, что Абдель вылез оттуда без криков.

— Это… построили… приверженцы учения, предписывающего, что мыться и… остальное нельзя делать самому? — тщательно подбирая слова, спросил он.

— Нет, это построили приверженцы техники безопасности, которые запрещают покидать пилоту свой пост при включенных двигателях. При движении меж планет, если выключить двигатель, силы тяжести, считайте, что нет. Жидкости сами собой никуда не польются. Для того все тамошние ухищрения и нужны.

Он отрицательно покачал головой:

— Отец для нас с братьями нанял лучших учителей. Этим меня не обмануть. Даже не будь под нами Земли, вода должна тянуться к… центру массы этих казематов.

— Правильно, — довольно улыбнулся я, — только сила тяжести эта столь ничтожна, что даже незаметные перемещения воздуха сильнее.

— Позволите ли мне снова прилечь? — спросил он, — и позвольте спросить еще кое-что?

— Конечно-конечно.

Я предупредил Митю, что визит в кокпит снова откладывается.

Когда Абдель забрался обратно на койку, дознания на тему физики не продолжились.

— Каков ваш родной язык, господин Фома Никитьевич? — после раздумий спросил он.

— Чем обязан такому вопросу? — удивился я, — расскажите, если не сложно, без купюр. Мне крайне интересно.

— Я слышал, как вы говорите по-русски с графиней и не только. У вас очень сильный акцент. И вы совершенно не понимаете ни французского, ни немецкого. Что для… европейца, который неплохо умеет играть на фортепьяно, прекрасно фехтует историческим оружием… практически невероятно. Теперь же я слышу еще более сильный акцент и в вашем английском.

— Однако все же мой родной язык — русский. Еще знаю английский и чуть-чуть китайский, — я пожал плечами, — продолжайте, пожалуйста.

— Потому что вы служили где-то в Азии? Если не сложно, расскажите “без купюр”. Это выражение верно значит “ничего не утаивая”?

— Да. Удивительно, но вы почти попали в точку, — я уселся поудобнее и принялся за рассказ, — в раннем-раннем детстве у меня был друг Бао Ле. Ему тогда было лет 8-9. Младенец по нашим меркам. Я — где-то на год младше. Сам он был Вьетнамцем, но его отцу сделали какой-то грандиозный офер по работе в Китае. Бао Ле взялся учить один из диалектов китайского вместе со мной и еще двумя своими друзьями. Он сиял для нас, как путеводная звезда. Встречаются такие люди, с которыми хочется сделать какое-то общее сложное дело. Которые не давят харизмой, а заражают и заставляют поверить. Он утверждал, что сможет перетащить за собой нас, своих друзей. Мда… Но однажды семья Ле уехала. А его контакты перестали отвечать. Так что да — в своих детских планах я чуть не отправился “служить в Азию”.

Абдель некоторое время переваривал сказанное, но так ничего и не уточнил.

— Могу вам музыку включить, чтоб не скучно было, — предложил я.

— Объясните мне, Фома Никитьевич, причем здесь я? — он с трудом поднялся на кушетке и посмотрел на меня как-то даже беспомощно, — ни имя моего покойного отца, ни французских чинуш никто так ни разу не помянул… Милостивая графиня дала мне следственные и бухгалтерские документы для работы. Ее неповторимая дочь правит живой скульптурой, созданной неизвестными мастерами. Сын — кораблем, сошедшим с потусторонней верфи. И получает за свою работу несметные деньги и векселя от некого Фердинанда, который то в Мавритании, то у графини на родине, то непойми где. И вы еще с Ракушенькой… Зачем всё это? Зачем графиня приказала мне исследовать бумаги? И зачем вы посадили меня в эти казематы? Зачем посвящать меня в тайну их существования, когда мне всего-то велено вычислять подлоги усушки овса?

— Тут всё очевидно, — кивнул я, — семейство Вереничиных обладает, например, вот этим самым корабликом. К вам пригляделись и посчитали правильным ввести вас в известность об этом факте. Зачем вы? Затем, что вы, попав на космический кораблик, спрашиваете “что мне теперь делать”, а не бьетесь в истерике и не были парализованы культурным шоком. Зачем вы роетесь в тех документах? Вот тут самый большой вопрос.

— Вот! Согласитесь же! — потряс он рукой вокруг себя, — если эти казематы — мистификация, призванная задурить гостей, она стоит безумных денег, особенно, коль учесть фокус с тяжестью! А господин Митрофан получил за свою работу столько ассигнаций и ценных бумаг, что суммы, потерянные в том мошенничестве, с которым мне поручено разобраться, просто смешны.

— Всё так и есть. И это самое странное. Мне доподлинно известно, что “люди” Фердинанда участвуют в том мошенничестве, которое вам поручено расследовать. При этом мне доподлинно известно, что они не могут испытывать дефицита в серебре, платине, золоте и иных драгоценных материалах. Мне и вам доподлинно известно, что они очень щедро заплатили за услуги Мити. Те, кто крал и продолжает красть средства на покупку курочки к обеденному столу, не станут платить тому же человеку несколько миллионов за день (пусть и полезной) работы. Но стали.

Абдель задумчиво почесал затылок:

— Почему же? Помнится, на мелиораторских работах до трети воровалось. Однако премия от Коллегии с континента главному инженеру выплачивалась полностью. Сумма ведь в высочайшей грамоте записана… хотя постойте…

Он снова лег и начал ворочаться, явно тяготясь нынешним весом.

— Как часто Фердинанд или его люди письма или иные вести получают от своего начальства? Известно ли это? — спросил он.

— Доподлинно неизвестно, но, смею предположить, очень нечасто, — ответил я, памятуя рассказы об “исчезнувшем” линкоре и Материнском Корабле.

— Простите… Вы не могли бы пока уйти? Мне подумать надо… — попросил Абдель.

Я с довольным видом закивал и покинул комнатушку.

Здоровое тщеславие Абделя я заметил почти сразу — когда он полунамеками с гордостью объяснял, что работает личным следователем графини. После должности счетовода при коррумпированной колониальной администрации — это можно было понять. А тут он поверил, что от него зависит раскрытие куда больших тайн, и совсем позабыл о страхах и “казематах”.

Удачного типа Вереничины нашли без меня! А всего-то ориентировались на схожую сигнатуру схожей “нелегальной генетической модификации”.

* * *

Луна. На борту выхолощенного корабля.

Первым же делом я направился на капитанский мостик, проверить всё ли Митя отключил и отстыковал. Не хотелось случайно стать легитимной целью чужого флота — всё-таки непонятное судно с отключенными коммуникациями, мертвым кластером и тому подобное. Старая поговорка гласит, что в космосе нет невооруженных судов: ведь даже розовый кораблик с самыми безопасными современными реакторами и двигателями, груженый исключительно мягкими игрушками, ромашками и конфетами, можно разогнать до сотни километров в секунду. А это секстиллионы джоулей, как ни посмотри.

Запрыгнув в капитанское кресло, я взялся за анализ. Митя (увязавшийся следом, хотя я просил его последить за Абделем), пыхтел рядом. Его сильно задело мое недоверие, касательно проведенной “реклассификации” корабля. Но я бы и свою работу перепроверил бы, раз теперь придется не просто скрываться в скорлупе выключенного судна, а взлетать и тереться рядом с Землей.

— Мне тут еще полчасика потребуется, — сказал я, перебирая данные корабля, — может, все-таки побудешь с Абдельазизом? У него жар небольшой…

— Да зачем еще? Ты ж ему все равно снотворное опять ввел, дядь Никит…

— Это потому что у него на фоне переработок и стресса что-то вроде простуды начало появляться. Серьезно, пусть, когда очнется, рядом с ним кто-то будет. Чтоб чувствовал, что он нужен. Он же нужен?

— Ну… так… В кокпит так и не зашел…

— Он нужен? — повторил вопрос я.

— Матушка говорит, что да, очень нужен. А я вот уже и не уверен. С бумагами теми, как одержимый возится и возится… Уже наизусть выучил, небось… Ему-то языки легче легкого даются. Не то, что нам с Аринушкой… — еще больше помрачнел Митя, — и от сестры вечно отворачивается, и даже дышать почти перестает, как только она заходит. Будто воняет от нее… Изредка действительно, воняет она от пота, но мог бы и потерпеть. … И это: матушка учить его вздумала. Посадит его у себя, про презентации всякие учит. Нас вот с Аринушкой не учила такому.

— Да вам и не нужно это особо… — проговорил я, не отвлекаясь от проверки.

— А… и еще давеча старушка Марфа, — вспомнил он после продолжительной паузы, — отозвала меня в сторону и сказала мне за Аринушкой глаз да глаз держать, потому что якобы сильные амурные намерения у иноверца к ней. Тьфу… Буквально вчера ранним утром, как мы с Аринушкой умылись и возвращались в дом, встретили его. Она из своих волос подснежник вынула и ему дала… На венок не набралось всё равно. Так я когда потом к завтраку шел — он всё так же и стоял, в вытянутой руке цветок держал. Хорошо еще не выкинул. Но ведь мог же хоть каплю уважения показать? В лацкан, там, его вставить. … А! И еще вопиющий случай был…

Не выдержав, я закашлялся.

— Пожалуйста, не продолжай, — молитвенно попросил я.

Ракушке было не позавидовать. Впрочем, пока она не просила подмоги и действий с моей стороны, значит, считала, что справится.

С проверкой я закончил довольно скоро, пока Митя со все более и более победным видом поглядывал на задействованные мониторы, подкидывая свое серебряное яблочко.

— Вот этот трекер, — указал я, поднимаясь из кресла.

Яблочко упало на пол.

— Так он жешь гражданский, — запротестовал ошарашенный Митя, — дальние микрометеориты фиксировать...

— Прошивку посмотри. Она вот проприетарная и совсем не гражданская. Давай, сгоняй на свой шахтерский, скопируй прошивку со своего трекера и влей в тутошний. Справишься? — подмигнул я.

Он густо покраснел и совсем нахмурился. Поднял яблочко с пола и щелкнул каблуками, так ничего не ответив.

— Мить, а ну прекращай! — улыбнулся я, — спецы из моего времени на неделю бы всю работу растянули и, условно, чемодан денег бы за это попросили. А ты за сколько справился? Вооот. Ты, считай, уникум. У меня просто опыта раз в сто больше твоего. У тебя только нелегально влитый в голову восьмилетний курс и поддельные удостоверения. А ты ж такой весь из себя уверенный сейчас был. И по делу, — я потрепал ему волосы, — не каждая инспекция такое бы засекла. Просто поверь: делать вид, что вверенное мне судно кристально чисто и ни в чем не подозрительно — мой хлеб. Так что гордись… повод достаточный… Ну и трекер перепрошей.

— Перепрошью, — буркнул он, — в лучшем виде. … я, вон, фазовые детекторы перепрошил на отладочный манер, а то их иначе отстыковать не выходило вовсе…

— Видел-видел, — заверил я, — первоклассная работа. Я ж говорю, есть чем гордиться!

Следующие полтора часа я занимался реанимацией принтеров и заливкой в них моделей всех тех вещиц, которые могли бы помочь в переговорах с Фердинандом. Правда, заготовленных материалов для печати на борту оказалось совсем мало — в совокупности, чуть меньше восьми тонн. Причем большая часть — органика. А, скажем, палладия — вообще кот наплакал. Мой план по сборке нескольких десятков единиц, подчиненных небольшому изолированному кластеру, провалился. Но оставались и другие.

— Дядь Никита, — послышалось в общем канале, — Абдельазиз пришел в себя… Наружу просится…

И тут я вспомнил, что забыл “позвонить” графине…

— Ну пусть погуляет по кораблю, — предложил я.

— Не, он на какое-то море поглядеть желает…

— Он… в адеквате?

— Ну… Не буйный…

Через пару секунд до меня дошло — лунные равнины и в моем времени звались морями и океанами. Правда, в ходу больше присутствовали топонимы, произошедшие от имен корпораций, исторически ассоциировавшихся с тем или иным регионом, где они вели работы.

— А, понял. Ну давай… — согласился я, — встретимся у верхнего пассажирского шлюза в хвосте.

— Принято!

Пока двигался к месту, заглянул на “плантацию”. Кусты помидоров разрослись знатно, цвели здоровенными желтыми цветами. Подумав, я наугад нарвал несколько цветов и устроил “опыление”. Вряд ли из конкретно этой затеи что-то могло выйти, но огородничество Василисы хотелось поощрить — не безделье. И результат какой-никакой.

Возле шлюза уже во всю командовал Митя, забравшись в маленький внешний скафандр (изначально около двух с половиной метров в высоту, но сильно ужавшийся по габаритам Мити). Он почти насильно запихивал Абделя лицом вперед во второй раскрытый, закрепленный в стене, скафандр. Похоже, Абдель полностью перехотел увидеть всё своими глазами, как бы Митя всё ни живописал.

Не то, чтоб я сам жаждал посмотреть очередной безжизненный пейзаж, но понимал, что Митя расстроится от того, что так и не смог ни с кем поделиться своими восторгами от космической техники, когда наконец-то появился редкий шанс.

— Кто там говорил, что не хочет перед кем-то ударить в грязь лицом? — спросил я по-английски.

Я положил на пол терминал, снял туфли, подошел к соседнему скафандру и уткнулся в его раскрытое нутро. Визор ожил, поругался чуть-чуть на тему происхождения моего тела и невозможности проверки документов, но скафандр все же послушно закрылся за моей спиной и отстыковался от стены.

Спустя еще минуту Абдель был также запихнут внутрь своего. Я кое-как настроил его коммуникацию, поднял с пола терминал, указал на створку шлюза и пригласил идти.

— Голос… — сказал Абдель по-английски, — ваши голоса как будто совсем близко, но испорченные…

Створки закрылись за нами и началась откачка воздуха.

— Всё в порядке, — ответил я, — иначе мы не услышим друг друга.

— М-мне… мне кажется… или мой доспех надувается…?

— Так и должно быть.

Я включил терминал, проверил соединение с нашим импровизированным орбитальным спутником (оно было предсказуемо хреновым и с многосекундной задержкой), подключил свой скафандр, как гарнитуру, и всё же нажал на видеовызов контакта “Графиня”.

Тем временем открылись внешние створки шлюза и Митя затараторил что-то на французском.

— Василиса Сергеевна? Меня слышно? — спросил я, заметив, что подключение, вроде, состоялось. Но изображение оставалось черным.

— Никита? — донеслись до меня слова, раздробленные помехами, — у вас всё в порядке? Как добрались? Не переживайте, что поздно, я еще не спала.

Стало неловко. Выходило, что сейчас в ее часовом поясе еще около одиннадцати вечера. Я переключил камеру на встроенную в мой скафандр и показал:

— Всё в полном порядке. Вечерний променад совершаем. Потом отужинаем и спать.

Как назло, тут Митя с разбегу подпрыгнул, совершил два сальто и приземлился в груды реголита, в который вкопался корабль.

— Ну что за сорванец! — испуганно сказала Василиса, — скажите ему!

— Митя! Я с Василисой Сергеевной на связи, — я поднял терминал выше, — она просит так не прыгать.

Он помахал рукой:

— Скажи матушке, что я уже скучаю! По пути кушал хорошо! — почти прокричал он, — о! А спроси у нее! Давай я вон тот кусок скалы срежу и домой привезу! В саду поставим! Будут и мои дети по лунным камням с детства лазать, чего бы с техникой ни стряслось и как бы всё ни повернулось!

Я передал его идею.

— Вы на него только поглядите… — вздохнула Василиса, — ну раз Митенька такими прожектами грезит, значит и вправду у вас всё ладно. … Но вы уж проследите, чтоб радик… радиоактивных камней себе не набрал. Хорошо, Никита?

Согласившись, я дежурно спросил о том, как дела в усадьбе, попрощался и отключил соединение.

Нет, всё-таки, я слишком большие стандарты предъявлял Василисе… Еще и позабыл позвонить сразу по прилету. А ведь она два года назад вряд ли бы отпустила сына дальше соседней губернии всего лишь в компании сравнительно знакомого человека. А тут — на Луну, да в условиях, когда существует ненулевая вероятность атаки. У меня аж щека зачесалась от былой пощечины. Несерьезно относиться к проявленному ко мне доверию было, мягко говоря, некрасиво.

— С твоего разрешения, Митя, я вас покину. Пойду займусь предполетной подготовкой и всем таким, — сказал я.

Абдель уже тоже успел спуститься с борта и самозабвенно копался в лунной поверхности, стоя на четвереньках. Поэтому ему вернуться я не предлагал.

* * *

Там же.

Абдель перестал понимать, что есть что.

Небо. Солнце. Земля.

На чернейшем небе были видны знакомые созвездия.

При этом сияло солнце. Палило неестественно ярко, высвечивая каждую неровность камней и “корабля”. Стеклянное забрало тут же темнело от его жгучих лучей.

Корабль — гигантский, созданный неизвестными силами, циклопического масштаба артефакт, покоился среди груд камней неизвестного мира.

И брат Арины вдруг сиганул с борта на ближайшую скану, дважды кувырнувшись в воздухе. От приземления в стороны брызнуло облако пыли. Абдель рефлекторно отмахнулся, чтобы отогнать ее, но рука прорезала в облаке полосу, никак не затронув остальные частицы. Похоже, этот мир жил по каким-то своим законам.

Аккуратно сойдя вниз, Абдель опустился на четвереньки и принялся осматривать здешнюю странную породу… Всему должно было найтись объяснение.

Раньше он формально признавал верховенство Митрофана. Но паренек, хоть и был братом досточимой Арины, имел ветер в голове. Наставников в усадьбе не имел, учебников не читал. Вместо этого увлекался книгами про пиратов. А не так давно посмотрел некий “старинный фильм” про Джека Воробья, о чем долго вещал близким. Глупость, не иначе.

Но теперь всё изменилось: так уверенно влезть доспех, будто растущий на механических лианах из стены… и который, как хищный цветок захлопнулся позади него и начал скукоживаться… По словам Фомы именно он “пилотировал” свой “шахтерский кораблик”, в котором столь странная, нечеловеческая уборная. Нет. Несмотря на противоестественный вид, всё было удивительно… функционально и удобно — как будто создано нечеловеческими существами, но с расчетом для людей. И именно для каких-то каторжных шахтеров — даже в тюрьмах, которые строят французы в колониях, имеется какой-никакой декор. А в казематах-кораблике не было ни единого резного орнамента или барельефа.

Сколько времени прошло в думах, Абдель не заметил. Очнулся, только когда Митя позвал его, дескать, ужин готов. За руку вытащил на борт и сделал жест дверям, чтобы их открыли.

Когда вошли внутрь и они также беззвучно закрылись…

— Секунду! — потребовал Митрофан, вынимая из стены какую-то палку со шлангом, — надо смыть всё. Воняет жутко… А отмывать сразу весь шлюз — страшно будет.

— Это будет, как душ на вашем корабле? — аккуратно уточнил Абдель и решил щегольнуть собственной невозмутимостью, — прелюбопытнейшее устройство.

— О, наш человек! — довольно улыбнулся он, — и удобное! Я недавно думал, что голову брить придется, так волосы от крови ссохлись. А в душ фшшик — и готово. То-то я смотрю, у тебя сегодня прическа вихрастая. Я думал — из-за Аринушки.

— Пардон? — мысли о том, где и из-за чьей именно крови слиплись волосы, обрубило последней ремаркой.

— Она терпеть не может, когда на прямой пробор волосы прилизывают. Вроде, папенька однажды про одного штабного ворюгу, с волосами на такой манер, ей сказал, чтоб с такими, как он, никогда в жизни не зналась… Вот я и думал, что она-таки тебе про это сказала. Кстати, эдак, как сейчас, тебе больше идет. Всё, включаю!

Со всех сторон закружилась буря капель. Отчего-то часть из них мгновенно превращалась в пар, когда касалась правой стороны его доспеха.

— А Макар? — Абдель вспомнил старика. У того был прямой пробор в оставшихся волосах…

— Что с ним?

— У него такой же пробор. Я думал, здесь у работников… потому себе и сделал…

— Ну ты даешь! Во-первых, Макар не кремами волосы зачесывает. Во-вторых, в совсем трудные времена Макар матушке отдавал то, что ему родные привозили, а сам чуть ли не голодал и всё строгал-латал, чтоб усадьба окончательно не развалилась. Хотя где такое видано? Жизнь он нам с Аринушкой спас. Никогда не забудем. И носа кривить не станем, даж если ирокез носить изволит.

Вихрь вокруг стих, и кто-то незримый открыл двери внутрь. Его посетила мысль о том, как и где он мог бы спасти Арину. Чтобы заручиться таким же отношением. Но не мог представить… Однажды он уже смог подсмотреть за “дружеским поединком” с Фомой. Тогда-то и решил набиться к нему в ученики, будь тот хоть джинном, хоть иной нечистью. Чтоб, случись что, хотя бы не стать Арине обузой… Ведь рано или поздно, возможно, графиня отправила бы его для сопровождения дочери. Такой момент рано или поздно бы настал.

— Ну… давай уже, — подбодрил Митрофан, — хотя согласен, зарядно-ремонтный док тут — загляденье!

Абдель понял, что уже некоторое время стоял возле пришедших в движение щупалец и суставчатых механических конечностей.

Сглотнув и закрыв глаза, он шагнул вперед и почувствовал, как его приподняли и притянули к стене. Доспех тут же спасительно открылся позади.

Стараясь не выглядеть дерганно, Абдель выпутался и бросился надевать свои оставленные неподалеку туфли и ливрею.

— Да, поспеши. Ужин остывает, — одобрил Митрофан, — Фома Никитич уже сервировал… и… ту-ту.

— Простите, что?

— Ужин. Слушай, давай на “ты”? Это на публике ты должен с почтением к нам обращаться, а так-то ты и происхождения знатного, и скафандр вижу тебе понравился. В нём ты вот нормально ходил, а теперь опять шажками, — Митрофан взял его за руку и потащил на ужин, чуть ли ни двухметровыми прыжками.

Привыкнуть к собственному изменившемуся весу Абдель всё еще не мог.

Хотелось немного развенчать уверенность паренька в том, что ему так уж понравился “скафандр”. Да, в нем было неимоверно удобно. Но, не менее того, жутко. А с другой стороны, он понимал Митрофана. Если б в таком возрасте сам Абдель посетил подобный сказочный мир (пусть даже созданный при помощи некой мистификации), то его бы снедала жажда поделиться этим хоть с кем-нибудь. Митя вертелся с надеждой услышать “скажи, что здорово!” и даже придумывал за Абделя несуществующие восторги здешними чудесами. Бить по живому было некрасиво.

Но один вопрос, все-таки, следовало прояснить, пока они остались вдвоем:

— Знаешь ли ты, что Фома этот — не русский. Я могу расслышать многое в говоре. И клянусь. Он не только не русского происхождения, но…

— Почему? В нашу первую встречу он не осаждал меня, как бы я ни правил такси… У меня из желудка все наружу ажно выдавило от перегрузок, а он сказал “как говорится, какой русский не любит быстрой езды?”. И такооое присовокупил. Переживал за меня, но был рад. Он точно был рад. И нежно взял меня на руки, хотя сначала даже, вроде, брезговал ко мне прикасаться. Так что…

Как это объясняло, что он — не чужеземец, Абдель не понял. И Митрофан вдруг осекся, как будто только что чуть не сказал чего-то лишнего.

— Я никогда и никому не скажу. Продолжай, пожалуйста, — попросил Абдель, — мне нужно знать, чтобы верно нести службу.

— Он… скоро умрет. И он вверил матушке кое-что. Но это к делу не относится… Потому говорить не хотел. Ты обещал. Я тебе этого не говорил, понятно?

— Никому, никогда, — решительно кивнул Абдель, — но, прости, я не понял… Что за “такси”, что за “перегрузки”... И как это…

— Я ж говорю. Он так матюгнулся, как бурлаки постеснялись бы. Но по-нашему. Таким манером, что сразу понятно, что из переживания за меня… Да и с чего ему врать? Ну будь он швед или португалец — ничего бы не поменялось. Ведь не из Империи он родом. Но против короны не злоумышляет. … Так! Мы пришли, — Митрофан указал на здоровенный стол в очередной аскетичной зале, заставленный множеством блюд.

Пришлось признать логичность доводов. Происхождение Фома не скрывал, ругался на русском. Но ведь Фома был вообще не человеком. Как объяснить такое, не показавшись сумасшедшим?

Усевшись, Абдель начал молча молится. А вот паренек сразу принялся за какой-то невероятный салат.

— Митрофан… не мне это говорить, — осторожно начал он, закончив молитву, — но не следовало бы сначала…

— Это… — Митрофан нахохлился, — как бы… Арина и матушка тоже корили меня… Но не могу я… То, что сейчас скажу, тоже тайна. Никому и никогда.

— Сначала скажи… — предчувствуя недоброе, попросил Абдель. Графиня была слишком набожна, чтобы он мог скрывать подобное поведение ее сына. Это было бы предательством.

— Если кратко — в корабле этом запасы не из нашего мира, — поведал Митрофан, — и корабль сам… Фома пригнал из того мира, где уже конец света настал. Да вот только настал вовсе не так, как Святом Писании сказано. А раз в их мире нарушен был Символ Веры и Писание, то вдруг и Бог там ложный? В нашем мире я всю благодать и милосердие Творца сам и глазами, и сердцем узрел. Потому воротит меня возносить молитву за то, что, быть может, ложный бог персоналу этого корабля послал. … Только тайна это. Понятно?

— Но… — Абдель отложил вилку с уже насаженной на нее какой-то изумительно пахнувшей закуской, — ты хочешь сказать, что это всё вокруг может быть творением дьявола?!

— Нее, — прожевав, ответил паренек, — это всё люди задизайнили и построили. В конечном счете. Их труду, и труду их машин я воздаю честь и хвалу!

Он поднял бокал с каким-то пузырящимся напитком и, чокнувшись с воздухом, отпил из него.

— Как ты можешь быть уверен?! Если… конец света… и…

Слова не находились.

— Я и сам такой корабль построить смогу, — горделиво пожал плечом Митрофан, — … Ну не такой-прям-такой. У реакторов тут половина обвязки была проприетарная. И у двигателей тут ингибиторы допотопные и дорогущие — аж гелий-палладиевые. Но, худо-бедно, замену какую сварганю. Честно! Не вру!

Абдель молча принялся за еду.

Глава 45

Ужин был вне всяких похвал. Хотя однажды в детстве Абдель присутствовал на обеде самого шейха Ибари, известного своими знаменитыми поварами. Но тогда он больше боялся как-то запятнать честь родителя, чем насладиться невиданными деликатесами. Смешно, что практически детский восторг от неизвестных блюд он впервые получил, будучи уже взрослым и рассудительным человеком. Слова Митрофана о том, что здешние припасы “не из нашего мира”, больше не выглядели преувеличением. Каждое блюдо было произведением искусства и, одновременно, отзывалось в животе ощущением “да, именно это мне и нужно”.

Однажды он, набравшись храбрости, предложил Арине кормить ее безымянную кошку, причем сделал это по-русски (надеялся так завести больше тем для разговоров, да и не видел, чтобы хозяйка сама подкармливала питомца). Арина тогда ответила странное: “ей не нужен корм”.

Абдель уточнил, что значит “корм”, не вполне поняв иностранное слово. Представилось, что оно означает нечто вроде “кормящий слуга”, дескать, пусть кошка сама ищет себе пропитание. Но Арина объяснила, что, оказывается, для питомцев существует еда, сделанная специально для их потребностей, а человеческие объедки им не всегда подходят. Кратко подобная еда зовется кормом. Но конкретно ее кошке он не нужен.

Тогда ему стало любопытно, где и кто создает подобную еду. Ведь никто никогда и нигде не готовил специальную еду кошкам и собакам. Но Арина свернула разговор, сославшись на то, что такова была “инструкция эксплуатации подаренной кошки”...

Глупость же — готовить еду специально для кошек и собак. Любой зрячий может видеть, как они довольны обычным мясным обрезкам. К тому же, поваров и традиций кухни у бродячих собак и кошек никак не может иметься!

Однако, памятуя тот разговор, Абдель вдруг осознал, что ест что-то именно вроде “человеческого корма”. Неимоверно вкусно, крайне изысканно, наполняет тело удовлетворением и силой, а не тяжестью. И тоже отсутствует в привычной кухне у “бродячих людей”, которых хозяева не привели подчиваться на сказочный корабль… И, к слову, вспоминая недавний душ, псари моют охотничьих собак не так, как купаются бродячие…

По всем этим темам к Фоме накопилось еще несколько вопросов:

— Митрофан, а не скажешь, почему Фома не посетил нас за ужином?

Тот помрачнел:

— Да это… Начал включение кластера и сам в него отправился… Безумец… безумец, как есть… Да, ты ж не знаешь. Кластер — это вроде мозга этого корабля. Только он уже заражен может быть. Для нас — обычных людей — то не страшно, но его…

— То есть ты знаешь, что Фома не человек?! — вскрикнул Абдель резко встав и опрокинув слишком легкий стул (здесь всё было слишком легким).

— Человек. Ну почти. Кстати, тело свое он мне пока оставил… тут где-то лазает. Я отправил его обследовать… Так что, если увидишь, не пугайся. Фомы в нем пока нет. А встроенная соображалка у него, разумеется, плохенькая.

— Ответь мне, в конце концов! Он человек или демон?!

— Считай человеком. Когда перестанет им быть, я тебе скажу. Хотя ты и сам поймешь, — окончательно помрачнел Митя, — прекрати кричать на меня.

— Прости…

— Скажу еще одну тайну, а то ты не отвяжешься. Обычный человек он. Просто на последнем задании своём в ловушку угодил, каковая гарантировано убивает непрошенного гостя. Но он на одной силе воле вылез-таки, и до нас дополз, и пока держится из последних сил. Потому не лично тут ходит, а искусственными телами пользуется, дабы с нами общаться, пока сам присмерти лежит, — обреченным тоном проговорил Митрофан и навел на него какую-то нелепую красно-оранжевую штуковину, — а теперь клянись всем, что эту тайну с собой в могилу унесешь. Потому как если узнают… Выждут лет пять, пока он точно Богу душу отдаст, и плакала наша Ст… Не важно. Клянись.

Абдель пригладил волосы, думая, как лучше сформулировать уточнения. Обещать и клясться он не хотел, так как следовало бы рассказать обо всём графине… Целиком всю непонятную историю про “ловушку” и “искусственные тела” и то, что сам Фома якобы присмерти. Точно следовало доложить графине. Если та знала, то…

Раздался оглушительный хлопок и Абдель развернулся к нестерпимому жару, внезапно разверзшемуся позади.

В строгой аскетичной стене позади сияла раскаленными краями здоровенная дыра. Виднелись какие-то порванные тросы и шланги. Медленно опадал раскаленный пепел.

Абдель обернулся назад. Митрофан сидел всё в той же позе, но непонятный артефакт был направлен уже прямиком на него:

— Клянись.

Мысли завертелись с утроенной скоростью. Раз у Мити оказалось вверено такое страшное оружие, которым тот запросто продырявил идеально выкованную перегородку внутри корабля, то сын графини не был рабом “нечеловеческих сил”. Сколько стоил ущерб и сколько стоило ручное оружие подобной мощи, было страшно и представить.

И могло ли оно выстрелить дважды?

Могло! Могло!

Хват его руки на рукояти орудия никак не поменялся. Взгляд парня не поменялся. В нем читалось нечто вроде “поверь мне уже и перестань донимать такими вопросами, и так дела — бедовые”. И еще ощущалась некоторая подспудная неприязнь.

— Клянусь. С этого момента считаю Фому обычным человеком. Верю твоим словам, как каждому слову Арины Ильиничны, — проговорил Абдель.

— Ты шутить со мной надумал? — Митрофан сузил глаза, не опуская пушку.

— Нет!

— Я сам видел, как ты вечно глаза от нее отводишь и нос воротишь! И говорить с сестрицей сторонишься! “Каждому слову”... тьфу! Так я и поверил.

Такая неожиданная интерпретация его попыткам не оскорбить ее своим вожделением и боязни брякнуть какой-нибудь слишком одиозный комплимент в разговоре, была сейчас даже на руку. Ведь что было бы иначе? Перейти в веру Арины для него значило бы предать память всех казненных французами родственников. Убедить Арину принять Ислам, значило бы лишить ее всех оставшихся родовых привилегий и обречь на жизнь с простым иноземным клерком. Низвергнуть сияющую звезду, такую, как она, к подобной жизни, было бы просто бесчестно.

— Я… — проговорил Абдель, — просто боюсь… поставить твою сестру в неудобное положение. Это истина.

— Это правильно! — успокоился Митрофан, — за это хвалю… А то давеча один ее знакомый… высокопоставленный. В такие неудобные положения ее ставил… ох… Я даже часть записей стёр.

— Ч… что, — выдавил Абдель, покрывшись красными пятнами, — кто?! Ответь мне! Я должен знать! Уб…

— Обо всем рассказать не могу, — он убрал оружие и откинулся на стуле, — дела важного Рода. Почти императорская тайна. Но, в общем, недавно пригласил сей именитый друг сестрицу мою на званый вечер. Хотел там продать портреты ее… И поразвлечь. Многого я не видел... Запись с дрона из аукционного зала видел. Вышла Аринушка к публике в таком расстроенном и грозном виде, какого раньше я не видал. Я даж подумывал не подходить и свой подарок в другой день вручить… Потом в сад вышла. А друг тот так и не объявился, не сопроводил, не объяснил где лучше ходить… В общем, только подуспокоилась она. Я уж думал подойти, но снова неловкость вышла.

— Так почему же ты сам не подошел?!

— Под горячую руку попасться побоялся… — отвел глаза Митрофан, — Аринушка, хоть еще и не здорова вовсе, но… пришибла бы еще случайно… Вот такие дела. Доволен? Не замечал я раньше, что ты сплетни любишь.

Побарабанив пальцами по столешнице, Абдель поднял стул и снова оглянулся на пробоину, потом на почти пустую посуду:

— А… что теперь с этим…?

— Двести трииидцать, статус? — позвал Митя, коснувшись уха, затем кивнул и посмотрел на Абделя, — поздно уже. Спать пора. Я отведу тебя в каюту.

Глава 46

Спустя четыре дня. Усадьба Вереничиных.

Взлет выхолощенного корабля и его выход на высокую орбиту оказался проигнорирован всеми и вся — никаких запросов связи или целенаправленной пеленгации или чего-то подобного. Но я был, в целом, доволен вылазкой на Луну. Пока я потихоньку включал кластер и настраивал принтеры, мое безмозглое тело облазило все жилые помещения корабля и обнаружило несколько тайников прежней команды, которая на гуманитарных судах была эвакуирована со Станции. Потому нелегальные вещи им пришлось оставить. А мне — забрать. Конечно, не всё. Большая часть была бесполезна. Но имелась мелочевка, вроде механического оружия (напечатанного недавно, но по старинным образцам), стимуляторы и иная химия военного образца (Вереничиным не понадобится, но мало ли), и прочее.

Главное, теперь принтеры корабля медленно, но верно, производили барахло для единиц Фердинанда. Самое главное — черные ящики.

Ведь по мере распространения заражения, начнет страдать целостность искусственных личностей единиц. Этому можно противостоять только создавая резервные копии в черных ящиках, а затем восстанавливая жертв заражения из них. Так что даже если корабль возьмут на абордаж, это напечатанное барахлишко рейдеры будут вынуждены взять и использовать. Как и примитивнейшие (зато не зараженные) коммуникационные терминалы и иные вещицы.

Конечно, я бы предпочел всё это продать в обмен на сведения, но можно и так.

И так…

Итак пришло время нашего полуденного спарринга с Ариной.

В отличие от вечерних, на полуденные упражнения она являлась в платье. До седьмого пота мы здесь не игрались. Это была, скорее, замена оздоровительным прогулкам. Не поздневесеннюю же грязь по округе месить, чтобы оздоровиться?

Настроение у меня было приподнятым, да и у Арины тоже. Она потихоньку, но неуклонно, приходила в форму и радовалась этому. Даже начала чуть-чуть подшучивать со своими финтами.

Кстати, раньше я думал, что гигантские женские юбки и шляпы — просто вычурная мода, вроде ботинок на гигантской платформе и иных демонстративных вещей. Но, повидав вживую, понял, что это еще и очень действенный физический барьер для соблюдения личного пространства. И вообще полезная вещь во многих иных отношениях. Не говоря уж про веера…

А вот на дружеском поединке здоровенный колокол юбки позволял Арине прятать стойку, то скрывая ногу, которая должна была стать ведущей при следующем выпаде, а то и вовсе спутывая мне все комбинации неожиданными уходами. Ведь из-за здоровенной колышущейся ширмы не узнать, что визави уже одной ногой подготовился отступить для уворота (причем в неизвестную заранее сторону).

Однако вся эта идиллия была внезапно грубо прервана чьим-то грозным рыком:

— М-мерзавец! Опусти орружие, или стрреляю!

Я мгновенно переместился в сторону между источником звука и Ариной, и поднял рапиру и дагу. Источником оказался какой-то молодой здоровенный военный в яркой-яркой форме, сплошь расшитой золотом, и с высоченным кивером. В руке у него и правда был поднятый вверх местный пистолет. Позади него во двор бежало еще два типа в таком же обмундировании.

— Никита… — испуганно сказала Арина.

— Это что еще за парни? — проговорил я.

— Н-не знаю…

— Сударыня! — громогласно провозгласил первый, — бегите! Я застрелю его! Бегите же, пока он не опомнился!

— Никита?... — прошептала она.

— Просто держись за мной. У меня двухсот тридцатая серия. Такими пулями не пробить.

А сам я судорожно думал — кто это? Кто и по какому поводу их натравил? Первый был слишком ярким и сам по себе, не только из-за формы. Яркий блондин с волевыми чертами лица и ухоженными усами, да и голос зычный, говор чеканный, как для парада, в наемных бандитах такой типаж не сыскать. Да и двое других тоже, как на подбор… И чем занимается Сорокушка, оставляя свою подопечную на произвол судьбы?

Вместо нее откуда-то сверху с громким мявом сверзилась кошка и, оттолкнувшись от земли прыгнула мне за спину, видимо, прикрывать хозяйку.

— Брось оррружие, или стреляю! — парень навел пистолет на меня.

Я дал на откуп автопилоту свою левую руку, а сам поглядел на двоих других. У них на лицах были некоторые сомнения касательно происходящего. Это хорошо… Наверное…

Грохнул выстрел. Дага в моей руке дернулась, встретив пулю точнехонько возле середины лба. Я оглянулся назад. Почти присевшая на землю Арина, конечно, не была на линии выстрела, но что-то он совсем безбашенным типом оказался.

— Всё в полном порядке. Вас они не смогут тронуть, — улыбнулся я.

Пару секунд тип ошарашенно хлопал глазами, затем отбросил пистолет и извлек из ножен саблю.

— Майор Давыдов Алексей Харитонович. Защищайся! — рыкнул он, двинувшись на меня с самым свирепым видом.

— Фома Никитич, — салютовал я в ответ.

Бой он открыл совсем бесхитростной комбинацией… Если это вообще можно было назвать комбинацией. Просто попытался зарубить с наскока. А дальше все стало только хуже — он все больше и больше полагался на свою силу, пытаясь пробить мои блоки напрямую. Силища в нем конечно была немереная. И корпусом он работал очень хорошо, дополнительно вкладывая вес в удары. Но стоило бы мне просто пустить удар вскользь, как он всей своей бульдозерной мощью напоролся бы на дагу, которой вообще, кажется, не замечал. Спустя еще несколько всё более тяжелых ударов я просто вывернул его саблю из руки и приставил дагу к его горлу.

Настала немая сцена.

Я судорожно прикидывал варианты. Решительность у этого типа никуда не подевалась даже в таком положении.

— Фууу… — вдруг раздалось от Арины, — а такой крепкий и статный… Даже ни одной комбинации не разыграл, правильно я поняла Ни… Фома Никитич?

— Да, всё так, — согласился я.

— Но… ноги менял хорошо… И корпусом — ух…

— Да, к работе корпусом никаких вопросов. Если б из седла в галопе — небольшое бревно бы с таким замахом перерубил бы. Всего себя вкладывал, — снова согласился я. Чувствовалось, что Арина переключилась с режима “нападение бандитов” на режим “анализа спортивного фехтования”. И я был только рад этому.

— А можно… — начала Арина.

— Подождите, — прервал я и посмотрел на парня, — кто вы и почему напали?

— Это ты… ты, мерзавец, на юную даму с мечом средь бела дня напал, — несколько неуверенно проговорил он, — я майор Давыдов Алексей Харитонович. Из личного императорского… Не скажу тебе, подлец!

— Да чего ты заладил? “Мерзавец-подлец”. У нас с госпожой Ариной Ильиничной полуденная тренировка. И тут вы на частную территорию врываетесь. Стреляете, — я перехватил дагу, чтобы продемонстрировать ему след рикошета.

Он выкатил глаза.

— Святая правда! Дя… Фома Никитич со мной ради поддержания моего здоровья дружеские поединки устраивает. И вот, глядите… Я уже и не совсем немощная ста… — Арина зарделась и отвернулась.

— П-прошу простить, — смущенно пророкотал парень, — что на личного учителя поднял руку… Но вы должны понять, что когда на столь худую девочку кто-то поднимает меч, я не мог оставаться в стороне…

Я практически услышал, как внутри Арины от этих слов счетчик его привлекательности обрушился вниз. Впрочем, с такими внешними данными он мог излагать свои мысли прямо. Число восторженных дам это бы прорядило не сильно. Да и то, что он без всяких раздумий мгновенно бросил свою жизнь на спасение незнакомки, характеризовало его, скорее, как человека порядочного. И то, как он сражался. Даже у Арины, которая болезненно относилась к любой лжи, в фехтовании было множество финтов и полутонов. А этот парень рубил исключительно прямо.

— Всё же, по какому вы делу? — спросил я.

— Мы прибыли к ее сиятельству Вереничиной. По личному распоряжению Императрицы. Иное разглашению не подлежит, — сурово отчитался он и обернулся к Арине, — нам было поведано, что Арина Ильинична Вереничина тяготится неизлечимой немощью.

— Так и есть, — грустно согласилась она, — Фома Никитич подтвердит.

— Это правда, — кивнул я троим, уставившимся на меня с подозрением, — госпожа пока очень далека от пика своей силы и здоровья.

Пока мы развеивали недопонимание, я связался с Сорокушкой:

— Слушай, тут… — начал я.

— Я в курсе. Занималась делами внутри усадьбы. Ты бы все равно не позволил никому тронуть Арину, так что…

— Какими, блин, делами?!

— Нужными. Уговорила Абделя не высовываться. Молодой красивый магометанин иностранного подданства в доверенных лицах вдовствующей графини — скандал и подозрения. Это здесь все знают, что Василиса никогда память Ильи не предаст. И уже купчихи, да и просто девушки на базаре начинают глазки Абделю строить и просить в счетных ведомостях разобраться вместо своих распорядителей. … Но самое главное — они пришли за Митей.

— Это еще почему?

— Потому что он в “Канаде” направо и налево всем представляться начал. Три газеты вышли со статьями, где Митя Вереничин был описан по-разному. В одной — как российский офицер, который заявился с тайной военной миссией. Во второй… Ну, короче, вчера утром газеты с выдумками попали во дворец. Соответствующие министерства нашли личное дело графини и ее детей, а императрица пожелала немедленно видеть семейство. Примерно так.

— Да Митя с Ариной там же просто беженцев спасали… — не понял я. Как и то, откуда Сорокушка это узнала такие подробности.

— Митя как бы на их территории новое озеро сделал. Не говоря уж о громогласной трансляции ремикса Seven nation army в честь погибшего капитана. Ну и другие подробности. Короче, международный скандал. Так что императрица желает лично и как можно скорее увидеть виновников. По понятным причинам. Наверняка есть и иные нюансы.

Я вздохнул.

А ведь еще утром я считал, что заграничная прогулка Мити прошла без шума. Но в эту эпоху, оказывается, только скорость корреспонденции в тысячи раз меньше. Жар от информационных пожаров — схожий.

— Кстати… А почему “императрица”? Сейчас, вроде Александр или Николай первый должен быть?... Прости, не очень в курсе… — спросил я.

— Евгения Константиновна Романова, в девичестве Вяземская, императрица.

— Хоть убей, не помню, чтоб такая была. Тут что — переворот случился?

— Не похоже на то, — спокойно ответила Сорокушка, — но исключать нельзя. В данный момент я готовлю графиню к визиту этого внезапного императорского энвоя. … Ты их, надеюсь, не прикончил, копия?

— Нет, я не настолько дурак, — огрызнулся я.

— Дашь мне еще буквально минут семь, пока я всё прячу?

Все это мне очень не нравилось.

— Любезный, отойдите уже, — обратился ко мне один из спецпосланников. В течение всего недавнего разговора Арина старалась держаться у меня за плечом, в чем я ей, разумеется, помогал, чем раздражал их всё сильнее. Но хотя бы свои требования успели Арине огласить.

— Если таков будет приказ моей нанимательницы.

— Глаза раскройте! — он указал на какую-то (безусловно красивую) золотую висюльку у себя на груди. Что она означала я, к сожалению, не знал.

Если поддаться им, то число таких недопониманий будет увеличиваться и увеличиваться, пока не перевалит за грань преступного поведения. Если послать их, то — уже, считай, сразу совершится преступление.

— Господа! Есть прекрасная идея! — сказал я, радушно улыбнувшись, — у вас же есть при себе текст причины вызова ее сиятельства и детей в столицу?

Давыдов важно кивнул, стоявший за ним подручный простоватой внешности чуть скривился. Видать, не хотел постороннему об этом сообщать.

— И нужно сделать всё для того, чтобы к императорскому двору пришли верные сведения, не так ли? — продолжил я, — а теперь представьте, вдруг за время пути графиня и дети сговорятся, чтобы утаить что-то или выставить в ином свете?

Арина за плечом запыхтела со всей праведной яростью.

— У меня нет сомнений, что Вереничины — верные и кристально чистые подданные ее императорского величества, — чуть поклонился я, — но этих сомнений не должно остаться не только у меня, но и ни у кого другого. Поэтому почему бы не сделать так: вы позволите Вереничиным написать каждому свой ответ до того, как они окажутся вместе. … Кстати, вы обронили во время упражнений. Раз уж тренировка все равно безнадежно испорчена, то можете надеть, — я обернулся к Арине, вытащил из кармана капельку-переговорник и передал ей.

Моя идея была проста — сфабриковать отписки, согласиться на поездку, а на полпути симулировать болезни у детей или устроить какой-нибудь иной форс-мажор по обстоятельствам и убедить “тайных” посланников императрицы довольствоваться пока этими отписками. А дальше — тем или иным способом уйти с радаров политики.

— А как вы узнали о нашей инструкции, голубчик? — прищурился Давыдов, — неужто вас сюда до нас секретной миссией до нас успели отправить? Назвались Фомой, а говор-то у вас какой-то странный.

У стоящего позади него коллеги реально задергался глаз.

— Возможно, вам сообщат позже, — максимально серьезно сказал я, стараясь не грохнутся от смеха, — извините-извините господа. Очень глупая шутка у меня вышла.

* * *

Чуть ранее.

Афанасий Юрьевич Мирниченко ждал отмашки, покуривая трубку, опасливо отстранив на противоположный бок кожаный планшет на ремне. Конвой для этих Вереничиных в столице собрали огромный. Как будто не пожилую бедную вдову с больными детьми из глухомани везти собрались, а оттоманское золото. И документы эти… Доверили лично ему с очень четкими инструкциями. Что было хорошо — не Давыдову же. Тот так продвинулся по службе, потому что без колебаний и в ледяную реку прыгнет, и в горящий дом войдет, если для дела нужно. И всегда трезво и четко приказы отдаст, что бы с ним и вокруг ни происходило. Ну… ежели, конечно дело не юных дам касается…

Послания Вереничиным упакованы были в особый мешок с капсюлем с бечевкой — дернуть ее, мешок тут же вспыхнет и в пепел всю бумагу обратит.

Вот и как с таким на плече трубку прикуривать?

Афанасий бросил взгляд на злосчастный планшет. И вдруг заметил краем глаза девушку глубоко в зарослях. Так бы и не заметил, если б не светящиеся красным точки глаз, направленных точно в его сторону.

Миг — и нет там больше никого.

Он перекрестился и пробормотал несколько строк. Стало страшновато.

Но в течение следующих минут пятнадцати ничего не происходило. Изредка, если сильно прислушаться, можно было различить девичий смех и металлические щелчки.

Тут, наконец, подошли вести от отставших, прочесывавших ближайшие места, где могла бы находиться графиня. Сведения подтвердились: дворовые (всего двое) были не в усадьбе. Макар уехал праздновать рождение внука, Марфа поехала за каким-то ситцем. Давыдов скомандовал выдвигаться.

Дверь на территорию усадьбы оказалась не запертой, но ее сторожил какой-то мужик в добротной ливрее. (А ведь по документам у графини было всего двое душ.) Мужик, поколебавшись, пропустил внутрь и обещал повременить докладывать хозяйке.

Проблемы начались сразу, как вошли во двор. Афанасий заметил поджарую девицу, которая с довольной улыбкой едва-едва уворачивалась от резких, страшных, смертоносных выпадов какого-то рослого господина в дорогом костюме английского кроя. И сама отвечала пируэтами рапиры и укусами кортика.

Давыдов заревел и принялся угрожать, хотя девица явно испугалась его больше, чем “напавшего мерзавца”. Затем он выстрелил. И, видимо, не заметил в облаке порохового дыма, как господин мгновенным, нечеловечески быстрым движением… отбил пулю.

А потом пошел в атаку с саблей. Исход был предрешен. Пусть и ценой жизни, но незнакомец будет убит.

Но тут Афанасий заметил одну странность — от первых угроз этот “мерзавец” испугался и подобрался. И сейчас он сделал шаг с опаской, но какой-то странной. Далее странности повалились одна за другой. “Мерзавец” не только без труда выдерживал удары. Он еще и отдергивал нож, которым уже пару раз чуть не проткнул Давыдову живот. Другими словами, старался не ранить. А затем неуловимым движением выбил (успевшую погнуться) выщербленную саблю, оказался вплотную, приставил нож к шее и прижал за затылок второй рукой.

Афанасию стало страшно — он понимал, что это не остановит ничего. И смерть сослуживца неотвратима. Алексейка Давыдов не сдастся… И никак ему больше не помочь. Но повисшую тишину перед неизбежным уничтожило “фуууу” от девицы. Прозвучало это столь искренне и разочаровано, что все обернулись.

Она принялась совершенно спокойным манером обсуждать бой. Далее прояснилось то, что Фома являлся наставником этой графской дочки, которая, по документам, едва ли могла встать с постели.

И тут Афанасий понял одну из выданных инструкций: дескать, для объяснений перед императрицей, Вереничиным может потребоваться предоставить нечто в доказательство чистоты своих намерений. Ему же следует найти и привести всё, что может доказывать и обратное.

“Обратное” стояло перед ним и не стесняясь сначала лгало, что “госпожа пока очень далека от пика своей силы и здоровья” (конечно, отъесться бы девице не помешало, но и только). Этот наемный учитель в бедной семье, не назвавший титула, а, стало быть, простолюдин, смотрел на форму личных тайных гвардейцев императрицы, как несмышленое дитё. Просто с интересом, но без толики пиетета. И вздумал еще подшутить над униженным Давыдовым… Хотя тот тоже хорош. Привык, что от одного его вида простой народ к стеночкам жмется, вот и задал вопрос глупее некуда.

Но, словом, этого вольнодумца Фому однозначно следовало доставить любой ценой. Понятно теперь, почему столь много народа в сопровождение выдано.

Когда выдалась секунда подальше от остальных, Афанасий прошептал:

— Ну что ж ты, Алексейка, такую глупость про инструкции наши, да про его секретную миссию сказанул?

— Глупость, да не глупость. Не ответил он отрицательно. Ни в положительном смысле. Сам ведь слышал? И прилюдно приказ графской дочки выше нашего поставил. И бровью не повел.

— Раз такой вольнодумец, — согласился Афанасий, — его тоже надо б в столицу доставить. Согласен? Отлично, что согласен. Но сам пойми, позоришь нашу честь такими вопросами глупыми, что видно было, как он смех едва сдерживает. А честно он все равно тебе бы не ответил, раз такой.

— Пусть покамест смеется, раз смеется ему. Я, хоть поначалу голову потерял, потом понял. Слишком уверенный он в себе. Но нас убивать попросту боится. Меня на дагу чуть четырежды не насадил, но руку отдергивал. Так пусть думает, что всех умнее. Так, глядишь, без потерь его к императорскому двору доставим. Если я наших людей сохраню, пусть хоть круглый день смеется, — мрачно проговорил Давыдов.

— И откуда он взялся только…

— Одно скажу точно. За Арину, а, может, и за всех Вереничиных, он дров наломать может, как верный пёс. Авось, и не слишком гнилой он. Потому сам понимаешь, наилучший комфорт графине в дороге надобно обеспечить.

Я выключил занимательную трансляцию их перешептываний с дрона Сорокушки и снова вздохнул. Всё пошло через одно место. Начать с Арины, которая напрочь отказалась вводить в заблуждение государственных людей, после того, как выслушала через переговорник мои просьбы.

А как не вводить-то? Первым же вопросом в присланной “анкете” было нечто вроде: правда ли вы, Вереничина Арина Ильинична, находились в таких-то числах такого-то месяца на территории Британской Империи на североамериканском континенте? Далее бред про таможенные разрешения и какие-то пассажирские штуки.

Пытался убедить ее. Но тщетно. Пришлось махнуть рукой. Ведь то, что она читала мне вслух документ еще туда-сюда, но ее голосовые ответы мне могли всколыхнуть подозрения у солдат, караулящих поодаль.

Ну что с такими людьми делать? Давыдов этот действительно ведь убиться об меня был готов на ровном месте. Арина тоже… вроде и объяснял ей раньше, что нельзя в политическом смысле ее ресурсами козырять, иначе весь мировой баланс навернется с катастрофическими последствиями. И, вроде, понимала. Условия Фердинанда вон приняла уже однажды, страдала из-за этого. Но тут — на ровном месте возомнила себе “измену отчизне”. И ведь Руссо девчонка мне цитировала, шепотом кляла крепостничество…

— Слушаешь? Не отвечай, — снова подключился я к переговорнику Арины, — ты…

— Заткнитесь оба… — прошептала она.

И отключила связь.

Отлично… Мда…

Глава 47

Первый день дороги в столицу.

Я тихо офигевал с “тайной миссии”, посланной за Вереничиными.

Кавалькада из двух, запряженных четверками, карет, множественной вооруженной охраны и нескольких телег привлекла бы внимание слепых и глухих шпионов, буде те решили бы мониторить обстановку на пути в столицу.

И еще этот Алексей…

Я думал, что он окажется кем-то вроде советского особиста или каким-то агентом Штази из старинных фильмов. Так что я демонстрировал ему поверхностную открытость и лояльность… Но нет. Он оказался до смешного открытым и прямолинейным малым. Несмотря на подслушанный мной разговор, тайные игры у него выходили очень туго. Из государственных секретов, конечно, ничего не выдавал, но сам открывался в ответ полностью. Мне даже немного стыдно было. Человек старался усыпить мою бдительность. Но иногда такое ляпал… Вот, скажем, с какого перепуга он называл имена и должности соратников? Будь на моем месте действительно какой-то шпион, через одного из них бы нашел путь, как привязать ему гирю на ногу или посадить на крючок. И ничего не докажешь. Думаю даже, что Абдель, наделенный трудным опытом общения с колониальной администрацией, спокойно бы нашел путь, как до него докопаться, раз сумел нащупать тайны Фердинанда по чужим скудным документам.

— Да в конце концов, — возмутился я после нескольких часов тряски в неудобной карете под несмолкающий разговор. Понимаю, что здесь в дороге мало иных развлечений. Разве что в карты играть. Но могли они просто поспать? Вон Митя, сидевший подле меня, дремал и к нему не приставали. Суровые ребята напротив — тоже молчали. Не умолкал только Давыдов.

Арина с мамой и Сорокушкой ехали в первой карете, но, судя по отчету моей единицы, там было тише.

— Что такое? — насторожился Алексей.

Раз он решил позволить мне смеяться и считать себя самым умным, я решил повыпендриваться:

— Благодарю, что развлекаете меня разговорами. Это очень познавательно. Но вы можете хоть чуть-чуть помолчать?

Он пожевал губами, но ответил по существу:

— Я подозреваю вас… Потому, согласно современной науке, пытаюсь мысленно составить наиподробнейшее описание вашей личности…

— В чем именно вы меня подозреваете? — уточнил я.

— Вот именно в этом вас и подозреваю, — он обвинительно поднял в мою сторону палец.

— Да в чем?

Сложно было представить причину, почему такой, как он, не говорил прямо. Я посмотрел на его разодетых помощников. Те также были невеселы и поддерживали наезд Давыдова.

— Вы ни капли не боитесь, — он указал на какую-то висюльку на мундире, — приказ ученицы ставите выше интересов императрицы, смотрите на нас, как на диковинок. Вздумали запретить моим ротным здесь курить… Виданое ли дело?

Я немного удивился.

Вереничины ведь тоже не слишком боялись. Графиня больше переживала, как не ударить в грязь лицом, и чего взять из одежды и украшений. Мите стали интересны служивые и он с ними разговорился, живописуя пересказы похождений своего отца. Арина также вполне положительно восприняла мое утверждение о том, что указания я готов принимать только от нее, а не от них.

— Так вы сами, Алексей Харитонович, не курите, — парировал я.

— Длинным пробежкам и скачкам мешает, вот и пришлось отказаться. Опять же, дерзите…

— Какая дерзость? Длинным пробежкам и скачкам болезного сына графини это тоже помешает. Сущая правда ведь, — снова перебил я.

— И вот это тоже… Сидите недвижно, как изваяние, придерживаете мальчишке голову, будто верный раб его. Смотрите вокруг так, как недавно с Ариной Ильиничной было, — проговорил он, — если б у гильотины были глаза, такой же взгляд бы у нее имелся.

— Ваше благородие, графиня милостиво доверила мне часть заботы о родных детях. Делаю всё в моих силах, чтоб оправдать ее доверие. … Не понимаю сути претензий. Если вам интересно, никого никогда не убивал своими руками. И очень не хотел бы пробовать. Куда уж мне гильотиной быть?

— Взятый вами долг я понимаю, — сказал Давыдов, — но как вы можете ставить его выше долга Империи? Возможно это из-за того, что вы… как я слышал, безбожник?

— Ваше благородие, не брал я никаких долгов, — вздохнул я, — и, если быть откровенным, бесит меня это слово “безбожник”. Да я в этих богов могу поверить в самых разных. Увижу, например, рассвет красивый или цветущее дерево, могу поверить, что в нем есть свой особенный и неповторимый бог именно его красоты. А не верю я в две вещи — в то, что могу допроситься помощи от какого-либо бога, а второе — что дьявол или дьяволы, которые, если где-то и существуют, могут совершить больше зла, чем самые обычные люди.

Один из мордоворотов внезапно сильно призадумался. Ну да, крепкий парень, успевший повидать многое, но не сломавшийся, не замаравшийся и потому прошедший отбор в ряды мускулов местных особистов. Наверняка вспомнил то, чего хотел бы не видеть.

А Митя, кажется, начал просыпаться.

— Если то, как я на вас смотрю, показалось вам не почтительным, искренне прошу меня простить. У вас действительно диковинная форма. Но очень внушительная, — продолжил я, — но, если можно, давайте помолчим?

И тут до меня дошло, что именно Давыдов имел в виду под “ни капли не боитесь”. Здесь же правовая и исполнительная система многоуровневая, если говорить мягко. Хоть это мое тело нигде и ни в чем не засветилось, прав конкретно у меня, по факту, не было. Если что, то даже в монастырь сбежать не выйдет. Поэтому мое поведение было вдвойне подозрительным.

— У меня остались вопросы по существу, — холодно сказал Алексей, — госпожа Арина Ильинична утверждает, что ее “телохранительница” не имеет ни фамилии, ни отчества. А имя — “Сороковая”, “Сорокушка” или же “Ракушенька”.

Опять! Ну хоть чуть-чуть бы соврала!

— Соглашайся, — послышалось в приватном канале от Сорокушки.

— Что сказать? Это правда, ваше благородие, — вздохнул я и поспешил развеять возможные подозрения, — а слово телохранительница означает нечто вроде личной защитницы.

Митя зевнул.

— С пробуждением, Митрофан Ильич, — обратился к нему Давыдов, — вы слышали то, что я сейчас говорил?

— А да… — вяло проговорил он, протирая глаза, — всё именно так. А с чего вы удивляетесь так? Даже мне видно, что она сороковая. Ну уж точно не из пятидесятых…

— Попридержи язык, пожалуйста, — сказал я в канал его переговорника.

— А, точно, сонный я чего-то… Не знаю, чего плету… — подыграл он.

— Фуф! Спасибище тебе огромное! А то Арина как на зло всё выбалтывает, — передал я.

— Правда ли, что этот индивид занимался и вашим лечением? Если да, то какими средствами? — сказал Давыдов.

— Да, было такое… — закивал Митя, — известно какими средствами. Трудом и тяжелой нагрузкой. Отлично помогло.

Пилотирование с регулярными сильными перегрузками и правда совершило чудо. Не пришлось даже каких-то особых упражнений добавлять. Но хорошо, что Митя не вываливал детали.

— Видели ли вы, как он лечил вашу сестру?

— Дааа, — снова закивал Митя, — тоже тяжкими упражнениями… но вы б только видели… Сейчас Аринушка еще не совсем в форме. Но вот раньше — красотища. Прям-таки летала и разила, как и он…

— А вас ничего не смутило?

— Смущает, — подумав, согласился Митя, — за рапирой и дагой своими Аринушка теперь чуть ли ни как за детьми ухаживает. И так протрет, и эдак отполирует. Даром, что пеленки не меняет. Вот это жутковато, как по мне…

— А вы сами не брали уроков фехтования у Фомы?

— Не… Смотреть интересно. А так нет. Он меня стрелять чуток поучил — вот и ладно…

Я напрягся.

— Пусть соглашается продемонстрировать, если попросят, — сказала Сорокушка.

— Ты в конец с катушек съехала?! — заорал я в ее канал.

— Весь кластер шаттла задействовала, все варианты пересчитала. Скрыть всё не получится. Я просканировала депешу, которую вперед отряда в столицу выслали. Они выяснили у местных про “араба”, про первый визит Никиты, про то, что Вереничины исповедоваться перестали. Что-то из этого замять не удастся. Если б нами заинтересовался какой-то губернатор, я решила бы всё легко и просто. Но тут международные озабоченности. Похоже, Императрица оказалась на своем месте чуть ли не случайно и уже опростоволосилась пару раз. Она не может просто плюнуть на такие скандалы.

— Ты забываешься! Что там может не получиться? Как они могут доказать перелет на другой континент? Сейчас еще Фердинанд наверняка почешется, ему тоже высовываться никак нельзя со своим коррупционным бизнесом. … Да даже если ничего не делать, на частной аудиенции во дворце сделать хорошее предложение и всё. Почти всегда у меня всё получалось. Твое дело помогать, а не совесть Арины от единого пятнышка беречь.

— У тебя, копия, пока мало что получалось. Кстати… Если хочешь знать, Арина написала в ответах почти то, что ты просил. После того, как к ее переговорнику Митя подключился и попросил ее соврать, что ее там вообще не было.

Так вот что означало “заткнитесь оба”. Я думал, что Сорокушка подбадривала, как обычно, и это сильнее разозлило ее. Но нет.

Поступилась-таки своими принципами…

— Передай ей, что я прошу прощения, — сказал я.

— Говорит, что это, дескать, она повела себя совсем по-детски, — спустя некоторое время ответила Сорокушка.

* * *

Поздний вечер. Постоялый двор.

Я был морально полностью выжат. Давыдов не затыкался до упора, хотя было видно, что ему самому уже тяжело говорить. Но он желал найти новые несостыковки и признаки моего “вольнодумства” чего бы это ни стоило. Ну хоть не прибег к физическому воздействию. Хотя уверен, что это сугубо из-за нежелания потерять своих людей.

Удивительно, но я стал думать о нем несколько лучше. Правда, одновременно уже всерьез рассматривая некоторые варианты его тихой физической нейтрализации. Хотя бы временной. Интересно было бы посмотреть логи его состояния и вычисленные мысли: вдруг он догадался об этом.

Но это позже.

Решив вбить гвоздь в крышку гроба россказней Мити о том, что он сумел научиться стрелять за неделю и может поражать цели с расстояния ста шагов, Давыдов предложил пари.

Я не оставался в стороне и тоже пошел на подготовленное “стрельбище” за оградой. Разумеется, в компании приставленных мордоворотов.

* * *

Там же.

Алексей Харитонович успел даже несколько проникнуться к этому наглецу. Ведь наглость у него была какой-то детской, будто и он всерьез не понимал насколько различаются их с ним положения. А касательно лечения трудом и упражнениями, похоже, он говорил всерьез. И добился успехов — по документам оба ребенка графини раньше были практически прикованы к постели. Это обстоятельство непременно следовало включить в отчет. Чтоб козырять им потом, когда ему в очередной раз начнут пенять, то, что его орлы валятся хворые после зимних экзерсисов. Раз валятся, значит плохо работали.

То, что Фома вылечил отпрысков героического офицера, точно хорошо. Но вот мысли мог им неправильные привить. И соврать человеку государыни — якобы за неделю стрелять на сто шагов научился…

Алексей попытался ткнуть Митю тем, что Фома этот — безбожник и наверняка как-то пытался столкнуть с общепринятого пути. На что получил от парня такую долгую и яркую проповедь, что натурально стыдно стало, насколько мало он сам благодарен Всевышнему за подаренную жизнь.

Но ложь про стрельбу следовало разоблачить.

— Вон там, Митрофан Ильич, перед кустами за поворотом дороги, дюжину кирпичей сложили. Видно? Могу приказать фонарь рядом поставить, — снисходительно сказал он. Парень прищурился:

— Да какие же тут сто шагов? Отойти бы еще...

Махнув рукой, Алексей и вся охрана с факелами пошла дальше. Как и безымянная “Сороковая” с какой-то коробкой. Ее, в отличие от зевак, не отогнали, а приглядывали.

Дойдя до какого-то забора, Митрофан обернулся. Расстояние было все еще чуть меньше сотни шагов. Но отсюда сам Алексей уже однозначно не смог бы попасть. Он вручил Митрофану свой пистоль:

— Зарядил на сорок гран пороха. Пять попыток. Попадете — спор улажен.

— Это? — удивился он, оглядывая пистоль, — красивый… Но… из такого не сумею. Сорокуш!

Пресловутая телохранительница с кукольным личиком необъяснимым образом вдруг оказалась рядом и протянула ему свою странную коробку. Затем открыла ее и принялась извлекать какие-то жуткие черные металлические штуки, быстрыми движениями собирая из них угловатую конструкцию. Затем она надела на Митрофана какую-то стеклянную полумаску на глаза, забрала коробку и вложила в его руку собранную штуковину.

— Прицел вот, захват здесь… — затараторила она, — нет, он полностью ручной… Правильно. … Так как это старинная механическая модель, взведите затвор. Нет, вот тут. Правильно. Предохранитель вот.

Ее пальцы бегали по жуткой конструкции, но Митрофан лишь спокойно кивал.

— Он какой-то легонький совсем… для механического-то… в первый раз такой вижу, — с сомнением проговорил он.

— Думаю, вы справитесь. У вас ведь пять попыток. У меня есть запасные магазины.

— Лан… — вздохнул паренек и поднял штуковину на уровне бедра. Постоял пару секунд, сделав несколько движений пальцами. А затем раздался короткий оглушительный рык, сопровождающийся мерцающими вспышками пламени и полетевшими в бок маленькими блестящими палочками.

— Стоять! Всем! — мгновенно рявкнул Алексей, остужая было кинувшихся вперед подчиненных. Паренек, как будто чуть погрустнел, но никуда не бежал. Сороковая тоже оставалась невозмутимой и недвижимой.

Алексей поднял с земли одну из палочек, которая оказалась пустой с одного конца и очень горячей, так что едва не пожгла перчатку.

— Ну… вы говорили пять попыток? — замялся паренек, — с первой я только десять из дюжины снес. Думал что он легкий совсем… А у него эвон какая отдача…

— Десять чего?

— В десять кирпичей попал, а в два — нет, — понурился он.

Распорядившись проверить, Алексей попросил осмотреть чудное орудие.

Взяв в руки и приблизившись к факелу вместе с остальными любопытными, Алексей вдруг почувствовал себя нехорошо. В сравнении с его пистолем, где был виден приятный благородный рисунок дерева под лаком, резьба, гравировка, эта штуковина выглядела машиной для уничтожения, лишенной любого флера гуманизма и поэтики. Раньше бы Алексей рассмеялся от подобных мыслей — он видел, как вырывает кишки картечь и многое другое. Но у любого самого обычного ружья имелось хоть что-то… человечное. А вот эта штуковина была составлена из ювелирно выточенных, идеально подогнанных, идеально полированных частей. Что за что отвечает понятно не было, но ни одной лишней детали тут, очевидно, не было. Ранее Фома уже навеял мысли о человеческом подобии гильотины. Но, при взгляде на этот образчик, поделка французских революционеров показалась деревенской игрушкой. В бездушном отсутствии любого декора в купе с непревзойденной точностью изготовления виделось нечто пугающее.

— Докладываю, ваше благородие! Десять кирпичей в пыль. Один расколот. Один пока ищем. Улетел-с, — рапортовал кто-то из посланных проверить.

Значит, за пару секунд десяток целей превращены в пыль. При том, что малец целился от бедра… и никакого дыма.

Алексей продолжал оглядывать эту вещь. Нигде не было заметно даже клейма мастера, не то, что украшений. А ведь даже самые дикие островитяне-людоеды, судя по гравюрам, украшали чем-то свои копья, щиты и дротики, будто даже у них было больше гуманизма и поэтики, чем у мастеров, создавших подобное.

Чем бы ни было это оружие, следовало сделать вид, что об этом уже известно короне. По прибытии оповестить всех. Отобрать превосходящими силами. И немедленно пресечь слухи.

Сделав жест всем отойти подальше, он приблизился к Митрофану и вернул кошмарную штуковину ему:

— Интересная вещь… Никогда лично не видел подобного… И кто же своих солдат вооружает таким? — всё-таки тихонько задал Алексей терзавший его вопрос.

— Да кому взбрело бы в голову такими смешными малютками настоящих солдат вооружать? — подавил смешок паренек, — Сорокушка и взяла-то его небось, потому что… ой… я вам ничего не говорил, Алексей Харитонович.

Та как раз снова появилась рядом вместе со своим ящиком и принялась разбирать и укладывать эту штуковину на место.

— Необычайно хорошо и быстро ведь бьет… — недоуменно проговорил Алексей, — тогда почему бы и не вооружить?

— Ну… раз вы, вродь считаете, что выиграл я, вы мне свои карманные часы дадите внутри поглядеть… Да ведь? — с надеждой спросил паренек.

— Отдам. Но под моим приглядом. Вещь дарственная, сами понимаете… Так почему бы таким не вооружать? И что значили слова Сороковой? Затвор, захват, предохранитель?

— У нас уговор был, ваше благородие. Я показываю, что стрелять действительно обучен. Вы мне даете механизм ваших часов посмотреть. Про остальное вам Ракушенька ответит куда лучше меня. Я ж больше шахтерскому делу, чем стрельбе, учился. Про породы разные рассказать могу. Да и интереснее это — простые же камни. Даром! Повсюду! А пользы почти из каждого можно извлечь… И соорудить, что душе угодно. Вообще, что угодно. Вы хоть понимаете насколько милостив Всевышний, что вообще никак и ни в чём копирайт не энфорсит?!

— Простите, но что это значит?...

— И меня простите, — стушевался Митрофан, — увлекся. Мне книги про пиратов нравятся, вот… Фома мне и рассказал всякое. Понабрался словечек…

Когда Митрофан был возвращен на постоялый двор и несшие караул днем и вечером были расквартированы, Алексей смог-таки переговорить со вторым куратором экспедиции:

— Афоня, какая сейчас диспозиция у графини и дочки? — спросил он, — они вообще представляют, что эта “Сороковая” в их багаже хранит? Ты ведь слышал?

— Спать легли, — устало ответил Афанасий, — даже словечком об этом не обмолвились. Ну… как приставленная к ним Настасья говорит. Сам-то я их приготовления ко сну, как понимаешь, не лицезрел. А Митьку этого ты проводил ко сну?

— Да… но поцарапал всё ж часы мои, когда вскрывал… Ладно хоть крышку назад вернуть сумел, — вздохнул Алексей, — попросил меня отвернуться, чтоб не мешать, пока механизм изучает. Дескать, необычно они у меня тикают. Но не поломал — и то хлеб. А ты что такой смурной?

— Да Настасья…

— Что на этот раз? — насторожился Алексей. Будь его воля, он бы мигом погнал всех женщин из личной тайной гвардии императрицы — не дело это заставлять девиц жизнью рисковать, пусть и ради блага Империи. Да и страшно было представить, что выкрадут и пытками станут выведывать из служивой девы все детали тайного поручения. Невыносимо! Но как иначе? Заставлять знатных дам ночевать по дороге с незнакомыми им офицерами или оставлять их вовсе одних? Или полагаться на непроверенных служанок на каждой остановке?

— Не как обычно... Сам знаешь, она любит козырять, дескать, “по высочайшему велению”... Только когда, пардон, из нужника госпожа Арина пошла назад в свою комнату…

— Почему просто не попросила себе ночную вазу?! Зачем к холопам?! — оторопел Алексей.

— Вот-вот. Но госпожа Арина говорила, что “не желает утруждать здесь никого лишними хлопотами”. А Настасья, как и велено, сопровождала ее в этой глупой блажи. Но, разумеется, про повеления императрицы возле отхожего места говорить не говорила. Снаружи ожидала. Да вот только навалилися на нее три мужика с промыслов, вусмерть пьяные. Заткнули Настасье рот и потащили. Так вот… когда госпожа Арина сделала всё и пошла назад, то не сразу беду заметила.

— А наши куда смотрели?! — почти прорычал Алексей.

— Тут уж, извиняй, твоя вина. Сам в прошлом месяце крепко избил поручика, что на стену пансиона возле отхожего места лазал. Теперь каждый часовой по пять раз подумает перед тем, как за дамой возле…

— Так я что? — смутился Давыдов, — подглядел бы девичьей красотой на помывке, я б ему разве что устное высказал или вовсе простил. А он же, гад, в самом неприглядном виде дев увидеть хотел… Омерзительно это! Вот хотел бы ты, Афоня, чтоб тебя так прохожие увидели? А каково это для девичьей чести? А?! Правильно я его, гада, тогда приложил. И маловато даже. Ох, маловато!

— Лексейка, не заводись! Меня слушай! Внимательно слушай и никому больше не говори, пока я не разберусь.

— Ладно, слушаю. Так что там произошло-то?

— В том-то и беда, что леший его знает, что там произошло. Настасья толь боится, то ли не хочет говорить. О всём деле этом меня здешний поваренок оповестил, что в тот час помои с кухни выносил, заметил и прямиком ко мне побежал... Я сразу послал на поиски наших, и ее вмиг нашли. Целехонька. Как и госпожа Арина… за шиворот нашу коллегу отчего-то держала. Потому не уверен я покамест ни в чем. Настасья отказывается пока говорить. Госпожа Арина, как уж ты ее видел многократно, опять стоит вся скучающая, усталая, да скромненькая. Однако тех мужиков напавших так и не нашли.

— Сбежали, стало быть… — задумчиво покивал Алексей, — патруль вокруг гостиницы усилить бы…

— Да постой ты. Знаешь, что госпожа Арина по этому делу сказала? Что нашла их и “кажется, попросила уйти”. А затем, говорит, ей дурно стало. И добавить к сим показаниям ничего не имеет.

* * *

Я выключил прослушку и почесал затылок. Вести были так себе. Если во время просмотра телеметрии из “канадской вылазки” у меня еще были некоторые сомнения, то теперь их стало меньше. Там Арина уже однажды неосознанно “загипнотизировала” беженца, который едва-едва не отдал ей себя в качестве пищи. Это было не катастрофично, но довольно плохо:

Из “нелегальных модификаций” у Вереничиных было две группы особенностей — способность к прямой мимикрии под обычных людей — гипертрофированное умение повторять за окружающими независимо от того, что на самом деле происходит (благодаря чему они, почти независимо от собственной воли, адаптировались в космосе, следя за единицами). Вторая группа особенностей, существенно менее исправная — способность провоцировать нужные эмоции у окружающих. Судя по проведенному анализу еще на Станции, обе группы были крайне сильно повреждены после смешения с общечеловеческими генами. А всякая дичь, вроде желания и возможности усваивать человеческую кровь, оказалась вообще на рудиментарном уровне. Так что я не сильно переживал. Но вот теперь призадумался, как именно тормознуть “гипнотическую” часть их возможностей. Ведь ситуация тут была примерно как у некой экзотической птицы, которая привыкла расфуфыривать свой яркий хвост, дабы отпугнуть хищников. Только вот хвост был от рождения ощипанным. Чинить хвост я не хотел — это значило бы уменьшить долю их человеческой природы, которая преобладала в Вереничиных. Удалять — тем более.

Я ударил кулаком по столу.

— Пофиг, прорвемся, — проговорил я в приватный канал.

— Не факт, — отозвалась Сорокушка.

— Ты можешь чутка побыть дружелюбной, а, “Ракушенька”? — процедил я.

— Ты лучше меня знаешь, копия, что мне нельзя демонстрировать эмоции, которые могут привести к снижении твоей бдительности или ложному чувству защищенности. Я здесь чтобы продлить жизнь Вереничиных и твой срок службы, а не чтобы усып…

— Помолчи. Я еще от этого Давыдова не отошел, — перебил я, — не тараторь.

— Не переживай. До столицы не такой уж долгий путь остался, — слащавым успокаивающим голосом промурлыкала Сорокушка, — ты спрааавишься.

— Не беси.

— Есть “не бесить” в ближайшие пятьсот секунд! Кстати, я только что подготовила наше “завещание” Василисе Сергеевне. На случай если мы снова столкнемся с Фердинандом и его единицами. Близость их или их техники может оказаться для нас слишком опасна и нам придется опять убегать.

— …”наше”. Я думал, что ты останешься с Ариной в любом случае, — насторожился я.

— Это тоже возможный вариант. Не исключено, что я оставлю с ними данное тело в автономном режиме.

— Все равно не хотелось бы… — я кивнул “охраннику”, приставленному ко мне, чтобы тот отпер дверь наружу. Хотелось лично обследовать место недавнего происшествия и заодно продемонстрировать, что и у меня есть естественные потребности, — ты прикинь, каково им — каждый раз в критический момент — хоп. И мы исчезаем.

— Пока можно не сильно париться. Арина недавно спрашивала, не следует ли ей чем-то руки протирать перед общением со мной, чтоб заразу случайно не передать. Заверяла, что ей и маме лучше будет, если мы останемся живы в дальних далях, чем мертвы поблизости.

Я спустился на первый этаж, где какой-то красный от гнева купец приглушенно (чтоб не слышали часовые) ругался с владельцем. Судя по обилию поклажи и грустным лицам его семейства, речь шла об отсутствии свободных комнат.

— А вы что, за ручку гуляете? — уточнил я, — аа… вспомнил, Арина тебя вышивке учила, вроде бы.

— Ага.

Выйдя наружу, я наклонился к уху “охранника”-конвоира и попросил доверительным тоном:

— А нет ли возможности меня в подпол какой поселить? Сами же видели там у дядьки… вернее, у супруги его ребенок грудной. А ночь сегодня прохладная будет… Простыть может. Поселили б в мою комнату. А меня и в каморку какую можно. Замок снаружи повесьте и вам не надо меня сторожить будет.

Хотелось хотя бы у конвоиров создать впечатление, что я весь такой добрый альтруист. Но на самом деле просто не хотелось спать под присмотром. И, случись что, если мне придется резко действовать, чтобы тревога поднялась не сразу.

— Не положено. Велено устроить всё так, чтоб к постою никаких претензий не было, — твердо ответил он.

— Ну так вот же моя претензия, милейший, — улыбнулся я, — не хочется валяться в теплых кроватях, лишая крова ни в чем неповинных людей.

Некоторое время пришлось попрепираться. Но весть о моей просьбе все же была отправлена.

— Кстати, а что ты видела с дронов по тому инциденту? — уточнил я у Сорокушки, когда пришел-таки на место не случившегося преступления.

— Ничего особенного. Арина просто попросила пьянчуг убраться. Они послушались. Дальше я некоторое время следила за ними. Кажется, и приставленная к ней дама бросилась наутек. Арина ей помешала и поймала, по мере сил. Единственная странность, что после этого ей стало нехорошо. Сильно упало кровяное давление и вырос кортизол, когда я вернула дрон поближе к ней.

— Могло ли это всё быть чьей-то провокацией? Или чем-то вроде? — уточнил я.

— Крайне маловероятно. Выглядела госпожа, конечно, чуть более сердито, чем когда охотилась за Митей, укравшим любимый роман, но никто ее не успел заметить, кроме, собственно, сопровождающей.

Я дополнительно просканировал окрестности, но ничего примечательного не засек.

— Что вы здесь делаете? — вдруг окликнул меня Давыдов, когда я уже возвращался назад. Я чуть не взвыл.

— Често, ваше благородие? — спросил я.

— Разумеется, — нахмурился он.

— Не верю я в такие совпадения. Нападение на государственную служащую вашей “тайной” экспедиции, на каждом шагу бряцающей недвусмысленными знаками отличия… Вот решил сам поглядеть. Но, — я развел руками, — ничего не нашел.

— Молчи-молчи-молчи, — вклинилась Сорокушка через приватный канал.

— Понятно-с… — серьезно кивнул Давыдов, — я искал вас касательно просьбы переселить вас… Имеется только пустая чердачная каморка. Но там — будет не разогнуться. Так что…

— Отлично! Согласен. Конечно, требую там подмести и чистую простынь, — приподнял я свой топ хэт.

Давыдов вдруг залихватски хрястнул меня по плечу:

— Суровый ночлег закаляет мужчину. Прекрасно понимаю. Не будем оскорблять вас, запирая снаружи, будто вора. Я готов поверить вашему слову.

— Спасибо. Ваше благородие безусловно может верить моему слову, — расплылся в улыбке я, снова притронувшись к полям шляпы, — но только слова, что не сбегу, я вам не дам. Ведь произойти может разное. Поэтому настаиваю на замке снаружи.

Пока он переваривал сказанное, а затем, посмеиваясь, отправился давать распоряжения, Сорокушка вещала “горячие новости”.

Выяснилось следующее: Афанасий все-таки провел допрос один на один с конвоиршей Арины, слегка подпоив ту и развязав язык. Он действительно подговорил тех мужиков утащить Настасью подальше от постоялого двора. И потребовал у той звать именно Арину, а не подкрепление. Дело было в том, что его слишком впечатлила механическая пухалка, продемонстрированная Митей, и он желал узнать об остальных козырях, припрятанных у Вереничиных, до того, как экспедиция доберется до дворца.

В миллионный раз я мысленно сделал фэйспалм. Нет, конечно, я понимал, что насильный личный досмотр дворянской особы без предъявления обвинений и не на месте преступления — здесь дело практически немыслимое. А бомбы, или подобие химического и бактериологического оружия уже вполне имелись. Я слышал шепотки обывателей касательно этой экспедиции. Несколько раз упоминалась “Женя грознявая” — над почти случайной императрицей смеялись за попытку учредить новую опричнину, но, разумеется, без чрезвычайных полномочий настоящих опричников Ивана Грозного. Для простого народа оно казалось пародией. Власть имущие очевидно бы не простили, окажись это не пародией. Потому насильственное перетряхивание личных вещей графини создало бы неприятный прецедент. Вот ребята и пытались выманить скрытые козыри Вереничиных хитростью.

— Но не таким же тупым способом…? — простонал я.

— Не самый тупой способ. Илья был разжалован за дуэль случившуюся в после похожей ситуации. … И этот способ может дать плоды, если они кое-что заметят. Я попросила тебя молчать, потому что ты ведь ни с кем не говорил вслух о случившемся нападении.

— Уфф… — теперь фейспалм был адресован мне.

— Сильно переживать не стоит. Вот если б мы взяли тактику полного сокрытия всего “сверхъестественного”, это событие стало бы одним из практически неисправимых проколов, — заметила Сорокушка.

— Так что в итоге?

— Настасья плакала, извинялась, говорила, что недостойна возложенной на нее ответственности…

Как выяснилось, ничего криминального ни в прямом, ни в переносном слове, Арина не совершила. Просто рассказала пьяницам в общих чертах, что бы с ними следовало бы сделать и потребовала убираться. Затем попыталась успокоить сопровождающую. Помогла подняться с земли и слизнула кровь с разбитого локтя. После чего заверила, что кровь Настасьи во сто крат слаще, чем у сбежавших бражников.

Это было уже немного на грани…

Что было дальше Настасья плохо помнила. Разве что то, как попыталась сбежать. Когда окончательно пришла в себя, ее локоть был перевязан платком Арины.

Глава 48

Василиса Сергеевна почти уже уснула, как почувствовала какое-то шевеление. Сдвинув спальный капор, она открыла глаза.

На столе догорала свеча — символ того, что выданная комната — особого класса.

Доченька уже, кажется, спала. Полюбившаяся ей единица “Ракушенька” тоже делала вид, что отошла ко сну, либо вправду отключилась. Бедовая Настасья, которую приставили государственные люди, посапывала, скорчившись в неудобной позе на сундуке.

Василиса подождала. Ведь шевелений в этой дешевом клоповнике было — на любой вкус. Тараканы, блохи от прежних постояльцев… Разве что мыши больше роились на первом этаже, близ кухни, а не здесь.

— Переговорник, — вдруг прошептала Ракушенька, открыв глаза.

Поняв, что нужно делать, Василиса как можно тише сползла с постели, наощупь взяла переговорник из шкатулки на трюмо, и вставила его в ухо.

— Я потеряла один дрон, — продолжила Ракушенька уже через него, — в восьми верстах на северо-запад.

Единица встала и воззрилась Настасью, глаза мигнули и зажглись красными точками. Василиса не любила эту особенность, хоть и понимала необходимость — не сигнализируй единицы о включении сканера, который способен глядеть и под одеждой, и сквозь бумагу, было бы неправильно.

— Сейчас последний не замазанный дрон я вернула. Раз вы пока уже спите, Василиса Сергеевна, пожалуйста, возьмите его и спрячьте пока у себя. В нем хранится несколько чистых вещей. Поднимите руку, — попросила Ракушенька.

На поднятую руку со стрекотом приземлилось искусственное создание размером с упитанную крысу. Пока не совсем понимая, что происходит, Василиса обернула дрон платочком и убрала к себе в ридикюль. В это время Ракушенька принялась отвязывать от сложенной в углу поклажи какую-то коробку. В полумраке было сложно разобрать, но, кажется, из тех, что недавно привезли с Луны.

— Если вам не сложно, Василиса Сергеевна, — в переговорнике раздался голос копии Никиты, — отключите пока коммуникаторы.

— Конечно, — прошептала она, — но что происходит?

— Если вкатце, сударыня, не то, что может происходить. После недавнего конфуза, когда я прошляпил визит этих солдат, Сорокушка постоянно держит свои дроны на некотором отдалении вокруг. Один из них просто бесследно исчез… Упс… уже два. В более западном секторе.

В комнате вдруг мигнул неяркий свет. Краем глаза Василиса успела заметить, что Ракушенька на миг включила и выключила вокруг себя нечто похожее на световые фокусы, примерно каковые бывали в “ночных клубах” из сериалей… Затем, звякнув щеколдой, она вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь.

“К Алексею Харитоновичу меня, живо,” — донесся ее приглушенный голос.

— Это, в целом, обычные поисковые дроны… — продолжил Никита, — вроде того, с которого Митрофан Ильич снимал видео первого светского бала вашей замечательной доченьки. Проблема в том, что мгновенно изничтожить их совершенно невозможно, даже если допустить, что они почему-то не смогли увернуться от пуль. Ведь аплинк меньше пяти наносекунд. Эмм… Прошу извинить за терминологию… Суть в том, что в процессе поражения обычной пулей, они бы сотню раз успели передать Сорокушке данные о том с какой стороны началось разрушение корпуса, как быстро оно происходит и всё в таком духе, до того момента, пока не развалились окончательно. Надеюсь, я не слишком непонятно излагаю.

— Нет… Но почему…?

— Хотел бы я знать, сударыня, — процедил Никита, — не исключена вероятность не уничтожения, а перехвата управления. Поэтому мы вынужденно пришли к решению переместить тело Сорокушки подальше. До выяснения причин. Чтоб никому не пришлось иметь дел ее телом после возможного перехвата контроля.

Василиса почувствовала какой-то ранее незнакомый страх.

Хотя напряженные предостережения копии Никиты, скорее, успокаивали. Конечно, он предупреждал об опасности. Но от него и Ракушеньки создавалось ощущение, что они стараются, трудятся над предотвращением возможной беды. Раньше и быстрее всех замечают неладное.

* * *

Давыдов с трудом продрал глаза. По ощущениям было еще где-то около часа ночи.

— Кто? — сонно переспросил он.

Дежурный тоже просыпался с трудом, поэтому ответил не он, а кто-то еще каким-то дерганым голосом:

— От ее сиятельства-с, требовали прямиком к вам-с, вашбродие…

— Быстрее.

Этот голос Алексей узнал. “Сороковая” .

— …что там? Лекарь надобен? Который час? — спросил Алексей, поднимаясь с кресла, где задремал.

— Стрелять ведь умеете? — перебила Сороковая, — быстрее идите за мной. Шума не поднимать.

— Да по какому ты праву?... — начал было он, но запнулся, глядя на часового, пришедшего с ней. Тот медленно осел по стене. Сороковая отвела от него руку с какой-то необычной вещицей, зажатой в пальцах.

— А с вами-то всеми что? — недоуменно спросила она, — вы нормально себя чувствуете?

Только в этот момент Давыдов действительно понял, что чувствует что-то давно забытое — потребность сбежать как можно дальше отсюда. Это был даже не страх. Всякий обычный страх за время своей карьеры он сумел запереть глубоко в подвалах подсознания. Сейчас же ощущения были сродни тому, как если бы на горизонте поднялась океанская волна, высотой в сотню саженей…

Он спрыгнул с кровати, чувствуя, что какой-то животный ужас все настойчивее сжимает когти вокруг его колотящегося сердца.

— Корректировка планов, — кажущееся фарфоровым, личико Сороковой вдруг приблизилось почти вплотную и смотрело совершенно ненастоящими глазами. В неровном свете свечей даже мерещилось, что вокруг ее подрагивающих сузившихся зрачков раскрылись по три новых.

— Ал… ал… ваше благр… — в комнату ввалился еще один из караульных.

— Да что за писец?! — проскрежетала Сороковая, не отрывая взгляда, вдруг расцветившегося красными и желтыми огоньками, — не вижу чем вас так! Но ты… ведь еще держишься?

— Что здесь происходит? — смог выдавить Алексей и даже сумел сохранить достаточно ровный тон голоса, — что ты с ним сделала?!

— Дала снотрного, — Сороковая поднесла руку ко второму караульному и тот тоже рухнул, перестав что-то блеять и заикаться, — так им будет лучше. Мы в большой опасности.

Алексей сделал над собой невозможное усилие — вытащив саблю из ножен, висевших на стуле, он направил острие в сердце юной девицы.

— Первоочередная задача, — никак не отреагировав, произнесла она, — защитить Вереничиных… А эти вам не помогут, и, напротив, могут помешать. Я участвовать не смогу по схожей причине. Поэтому не поднимайте тревогу. Вам придется взять на себя, возможно, решающую роль. Идемте, коль руки и ноги еще слушаются.

Ноги (и всё естество) вопило бежать как можно дальше отсюда.

Следовало немедленно отдать своим людям приказ.

— Объяснись, почему не поднимать тревогу? — Алексей снова смог взять тон голоса под контроль, — или проткну. Ей богу.

Не убирая саблю, он медленно переступил к упавшему караульному, опустился на колено и проверил дыхание. Живой.

Но что делать?

Все же проорать во всеуслышание о возможном мятеже?

Но графиня доверяла этой служанке…

Пока он искал ответы на эти вопросы, Сороковая открыла окно, вылезла наружу, сиганула наверх и протянула вниз руку. Алексей мгновенно схватился, чтоб, если Сороковая свалится, удержать ее. Но та, вместо того, чтоб терять равновесие или падать, с удивительной легкостью втащила его на крышу постоялого двора.

Одной рукой, будто даже не напрягшись. Одним легким движением.

Вытащила в холодный ночной воздух, который он удивленно глотал ртом.

У этого завалящего постоялого двора была несколько необычная черепичная крыша. Оказавшаяся вполне недурной — крепкой, ровной, и не сыплющейся под сапогами. Наверное, сложенная мастером из Остзейских провинций.

— Значит так, — Скороковая протянула жутковатое орудие, одновременно накинув на его шею ремень, — ничем себя не выдавать. Держите за рукоять вот так. Молчать. Дышать тихонечко.

Алексей едва не выпустил чужеродное оружие из рук…

Попытался собрать мысли воедино. Раньше это всегда удавалось, почти в любых условиях.

Но сейчас всё смешалось. Стыдно сказать, но все еще больше всего хотелось немедленно сбежать или укрыться с головой одеялом, будто в раннем детстве.

— Держите за рукоять вот так. Молчать. Дышать тихонечко, — абсолютно тем же голосом попросила Сороковая, — тут шесть зарядов. Начинать огонь строго по сигналу. Сигнал подаст кто-то из Вереничиных. Целиться рядом с этим “кто-то”, так, чтоб ни в коем случае не зацепить, но как можно ближе. Это ясно?

Давыдов несколько раз хлопнул глазами.

А милое личико было у этой Сорокушки при лунном свете, прямо-таки фарфоровое. Одно это было истинно в разворачивающемся безумии.

[сбой записи и аналитика эмоционального состояния. Аналитика мыслительного процесса вовлеченных людей также затруднена]

[вместо этого приведена отредактированная выжимка из дневника герцогини Корнуэльской Вереничины Арины Ильиничны]

В ту памятную ночь изменилось многое, как, возможно, и я сама. Изменения происходили со мной уже множество раз.

Скажем, за пару лет до описанных событий я и подумать не могла, что настолько полюблю старинную разновидность фехтования. Дорогая моя маменька заметила эту перемену во мне и даже подарила мне кошку. Молюсь, чтобы я обрела хоть часть ее неповторимой житейской мудрости.

Так уж вышло, что я до крайности пристрастилась к занятиям с Н. Из уважения к Н и его наукам я, конечно же, тщательнейшим образом следила за оружием и всецело соблюдала отчего-то столь важные и любимые им дуэльные ритуалы. Для меня же стократ большим удовольствием было иное. Игра с огромным страшным львом, как будто игра травинкой с котенком. Как Н довольно жмурился и чуть ли не урчал от моих выпадов, если те почти доставали жизненно важные мест. Будто я его удачно почесала. Как котенок, он всегда сразу же перехватывал мои попытки почесать, и нападал в ответ, но всякий раз его смертоносные когти останавливались за долю мгновения до того, как разорвать, разрезать или проткнуть мою плоть. Должно быть, я была еще совсем незрела. Мне хотелось смеяться от ощущения, сходного тому, что сильные руки подбрасывают меня в воздух и ловят, подбрасывают и ловят, и никогда не допустят того, чтоб мое болезное тельце разбилось о булыжную мостовую.

Однако силы мои малы. И предаваться подобным играм чаще двух раз в день мне было тяжко. Потому автономная кошка оказалась столь желанным подарком. Конечно, с ней было не так весело играть, как с Н, но что поделать с моим слабым телом?

Почему я вспомнила именно о кошке?

Потому что в ту памятную ночь Н пришлось эвакуировать и ее. А я сама повела себя невероятно безрассудно. Как если б все на свете были такими же, как Н, готовыми просто дружелюбно поиграть со мной.

Что-то из событий я уже запамятовала. Но помню, что разбудила меня матушка после полуночи. Она была напугана чем-то и собирала наши вещи. Митенька сидел на кровати матушки, накрывшись с головой одеялом. Ракушеньки не было и следа. Я тут же связалась с ней. Ее тон и слова меня несколько успокоили: она заверила, что привязывает за ногу того майора-грубияна, дабы не свалился. Я прекрасно понимала, что начало происходить нечто дурное, но раз Ракушенька оказывала помощь человеку государыни и оставалась на связи, катастрофы не случилось.

Телохранительница огорошила меня вестью о том, что, возможно, к постоялому двору движутся единицы Фердинанда. Так и эдак допытывалась о моем самочувствии, а затем долго извинялась насчет того, что вынуждена вместе с копией Н и Лямбдой покинуть нас, отозвать все оставшиеся дроны и забрать часть вещей.

Я знала, что в дорожном сундуке в нашей комнате должно было остаться немного всякой мелочи, которую успел захватить копия Н после лунной экспедиции. Сорокушка попросила взять с собой образцы и предложить их непрошенным гостям в обмен на гарантии безопасности, как и коды доступа к самому кораблю, где оный скарб продолжал печататься.

В случае неминуемой опасности Ракушенька попросила меня во весь голос крикнуть “пли”.

Делать было нечего. Как бы ни упрашивала матушка, как бы ни тянул назад Митенька, я пошла навстречу загадочным гостям. По правде сказать, влекло к ним неимоверно. Как сейчас помню, что даже прядь волос потянула, когда платок завязывала, так спешила. А сверху на себя просто накинула “меховой” плащ еще со Станции.

Как и просила Ракушенька, далеко от постоялого двора не отошла (хоть и хотелось пойти навстречу). Встала так, чтоб всю крышу этого здания с моей позиции было видно.

Ждать пришлось не очень долго.

Каково же было мое удивление, когда ко мне не вышел ни Фердинанд, ни какая-либо иная уже виденная единица, а я, собственной персоной. На мне была знакомая накидка, под которой угадывался обычный внутренний скафандр со сложенным шлемом.

Мне подумалось, что это что-то двухсот семидесятой серии, потому как я будто бы в зеркало гляделась.

Мы обменялись приветствиями. Я представилась и попросила о том же единицу. Она отказалась. Лишь заявила, что однажды у меня уже был неудачный опыт контакта с ее предшественником. Затем спросила, правда ли у меня есть подобное ожерелье — распахнула накидку и показала то самое, что подарил Н (либо очень похожее). Мне стало очень неудобно. Отдавать полюбившееся украшение не хотелось. Но и не отдавать, если нашелся настоящий владелец, было бы не по-людски. Видя мое смущение, единица заверила, что вещь эта — безусловно крайне ценная, но дело в другом. После чего начала экивоками расспрашивать о Станции и иных материях, связанных с Н.

На это я категорически отказалась отвечать, потребовав сперва назваться и подробно объяснить причины и цели визита. Затем поклялась на нательном крестике, что не разболтаю никому и ничего из сказанного, но помогать вслепую не намерена.

Клятву эту я нарушаю лишь здесь, на страницах своих мемуаров. Так как это может быть неоценимо важно для человечества. Хотя, по прошествии лет, полагаю, что часть поведанного единицей было ложью, если не всё целиком.

Материнский Корабль, о котором поведал в нашу первую встречу Фердинанд, попал в нашу эпоху не просто так. Собранная команда имела своей целью первой добраться до того, за чем позже пожаловали пришельцы. С помощью этого они хотели предотвратить апокалипсис. Ответы на вопрос, что это за “это” такое, понять мне почти не вышло.

Поэтому привожу здесь часть объяснений, какие удалось запомнить:

“Если взять где-то растения и живые организмы и посадить их на пригодной безжизненной планете, планета обретет жизнь.

Если взять где-то разум и посадить его в пригодные носители, получится разумная жизнь.

И “эта” штука подобного порядка. Единица для простоты назвала ее “магией”.

Она, как когда-то жизнь, вызревала в нашей Солнечной Системе. Сами ли пришельцы ее сюда подсадили и ждали вызревания — неизвестно.”

У прибывшей миссии начало получаться найти и подчинить себе эту “магию”. Они научились бесследно скрывать собственные корабли. Это было первоочередной задачей, на случай появления конкурентов. Разработали средства психологического воздействия. Один из которых сработал сейчас, дабы выманить “парламентера” и отвадить остальных.

Однако на Материнском Корабле два года назад начались проблемы. То ли магия оказалась недозрелой, то ли закрались ошибки в методах работы с ней. Когда проблемы превысили определенный порог и начали грозить преждевременным концом Солнечной Системы, был запущен механизм самоликвидации всего флота — был выпущен вирус стратегического класса. Самоликвидация в условиях, когда постоянно ведутся неизвестные заранее эксперименты и Материнский Корабль мог находиться близко к Земле, была бы опаснее. А так все системы понемногу сбоили и хирели, давая команде возможность свернуть все особо опасные активности.

Но не все были согласны с таким исходом. Фердинанд Миттерлихт (настоящее имя владельца одноименной единицы), решил раскинуть по всей Земле сеть подпольных схем с помощью которых изыскать средства для продолжения работ даже после окончательного краха главного корабля. Другие придерживались иных тактик. Пытались создать из единиц магические гибриды. Иные становились жертвами собственных экспериментов, как тот странный визитер в Баден-Бадене.”

— Всё же… от меня вам что требуется? — проговорила я, — я не ученый, не маг…

— Доступ к оборудованию Станции, — ответила единица, — есть вероятность, что с его помощью возможно совершить еще один скачок. Глубже в прошлое. И предотвратить ошибки, совершенные при экстракции и исследованиях на Материнском Корабле. Вы можете попросить за это всё, что пожелаете, себе и семье. Раз вам было подарено это колье, ваше слово имеет вес среди команды Станции. Возможно гарантировать размещение всех членов команды на нашем корабле после того, как он снова прибудет в эту эпоху.

— Но… вы же заразите Станцию?

— Рано или поздно это всё равно случится, сколько бы их единицы не сбегали бы при любом контакте, — она оглядела постоялый двор, — а так вы поможете всему человечеству.

— Но… если заразите… — сжалась я.

— Похоже, вы не понимаете. Вы не оставляете мне выбора. Придется несколько иным путем добыть из вашей семьи сведения.

— Пли!!! — заорала я.

Грохнул выстрел и одновременно совсем рядом ухнула земля. Но взрыва не случилось. В глазах всё немного поплыло и по позвоночнику изнутри будто корова лизнула.

— Автономный режим, — сказала единица механическим голосом и встала столбом.

Волна благодарности Ракушеньке, окатила меня и смыла всё лишнее. Что бы это ни было, телохранительница сумела дать шанс спасения.

Быстро! Под накидкой!

Как и у меня в Баден-Бадене, у единицы там оказалась перевязь с рапирой и кортиком.

Секунда и они оказались уже в моих руках. Да вот толку-то? Будь это даже обычный человек — скафандр на большей части тела не пробить.

В этот миг что-то сигануло со стороны гостиницы, но не сюда, а куда-то дальше за деревья.

Это, наверное, могло подождать.

— Как мне с тобой-то быть?! — проговорила я, глядя на, практически идентичную мне, единицу перед собой, пребывающую покамест в не подключенном состоянии.

Мысли роились. Начиная с намерений “гостьи”, которым нельзя было потворствовать… или можно? Что было заложено в автопилот единицы? Где и как она принесла с собой “магию”, коей воздействовала на участников экспедиции, остановившихся на постоялом дворе? Не попадут ли эти вещицы в руки сопровождающих офицеров? А если попадут, то каков будет результат?

Так продолжалось долго, донельзя долго в такой-то напряженной ситуации.

Начав замечать какие-то подобия осмысленных движений у незнакомки, я снова во всё горло заорала:

— Пли!!!

Вновь бахнул выстрел и всколыхнулась земля неподалеку.

— Восстановление подключения оказалось неудачным, — отчиталась единица, вновь замерев истуканом.

Послышались шаги чьего-то торопливого бега. Я приподняла рапиру в их направлении.

— Стойте! — послышался чей-то басовитый возглас, — там может быть опасность!

Но первым из-за кустов жимолости выбежал Митенька:

— Придержи тех за мной! — крикнул он, — вижу! Я ей капот подниму и того!

Он смотрел безумно-решительным взглядом прямиком на нее.

— Нет! Вот она я! Это я! Я! — запротестовала я, в страхе подняв, на всякий случай, и дагу.

— Я тебя родненькую — что?! С этим смогу перепутать чтоль? — огрызнулся он и помчался со всех ног к единице.

Следом выбежали двое очень бледных служивых, но быстро затормозили, глядя на светящиеся в лунном свете лезвия рапиры и даги.

— Сударыня… — проговорил один, — это воспрепятствование… Потрудитесь опустить. Или же…

Гарантировать то, что владельцы этой единицы оставят их целыми, раз даже из нее самой решили добывать сведения не только уговорами, у меня не было. И я совершенно не могла сказать, что обладаю достаточными сведениями касательно Станции и номенклатуры тамошней техники. А уж у простых офицеров ничего нужного не было и подавно. Зато проблемы с императрицей от дальнейшего развития событий представлялись во весь рост.

Гвардейцы были бледны, пошатывались, будто добежали сюда лишь на чувстве долга.

— Господа! Молю, не подходите! Опасно! — смогла выкрикнуть я.

— Сударыня… это вам не игрушки, — первый сделал шаг вперед и протянул свободную руку, намереваясь забрать рапиру, но заметил коленоприклоненную единицу позади нее, — уж не побег ли вы с Митрофаном замыслили? Кто это там?!

В глубине леса раздался грохот.

— Господа! Все ответы потом! Отойдите, здесь опасно, — взмолилась я.

— Тем паче! — возмутился второй, вглядываясь во тьму среди деревьев.

— Вскрыл, прошил, — шепнул Митя из-за спины, — что у тебя за двойник тут выискался?

— Это якобы с Материнского Корабля. Будь аккуратен, при них некая “магия” имеется… — прошептала в ответ я.

— Что за “магия”? И отчего по нашу душу эти единицы явились?

— Чтоб я знала! — сквозь зубы выдавила я.

— Ясно. Попробую сбегать и разобраться. Только не придержишь ли, покамест, этих болезных здесь?

— Попробую, — проговорила я.

Н множество раз подчеркивал, что учит меня, скорее “спортивному фехтованию” ради восстановления здоровья, и чтоб она не смела пробовать выученное против настоящих мастеров или тренированных людей, которым нечего терять. Но, кажется, сейчас был похожий случай.

Несмотря на подобные рассуждения, я недвусмысленно встала в стойку защиты (ведь вряд ли собственные надсмотрщики стали бы нападать в эдакой странной ситуации).

— En guarde! — выпалила я старинную церемониальную фразу. На мгновение стало несколько стыдно — ляпнуть такое перед гвардейцами ее императорского величества… Но, с другой стороны, именно так во время тренировок говорил Н, хотя почти ничего не смыслил во французском.

Смерти этот выкрик не принес. Замявшись, гвардейцы сделали парочку неумелых выпадов, дабы выбить рапиру из моей руки.

Это сильно воодушевило меня. Выпады оказались крайне примитивными. Старайся я сжать рукоять со всех своих ничтожных сил, рапира бы улетела прочь от первого же удара, либо сломалось бы запястье. Однако Н всегда наставлял меня, что противиться грубой силе — гиблое дело. Важнее всего оставить рукоять в своей руке, что бы ни случилось, и оставить за собой право диктовать последние условия.

— С перепрошивкой я кончил… Только будь уж добра, объясни мне, откуда у Фердинанда единица с твоим лицом взялась? — прошептал Митя сзади.

— Не у него. Эта, кажется, с Материнского Корабля притащилась… — шикнула я, — сваливай уже отсюда!

— Фома сейчас куда-то, где взрывы, сбежало. Боюсь ему подвернуться… Ну… что ль…? бывай, сеструх…

За сим я и распрощалась с Митей.

А схватка всё больше походила на какой-то фарс. Оба гвардейца пытались меня разоружить. Однако из приемов “разоружения” у них имелось лишь выбивание оружия силой, либо рубка предплечий. Но у обоих оказалось достаточно соображения и здравомыслия, чтоб не обрушиться с этими приемами в полную силу туда, где всякий раз весь мощный замах поджидала моя дага, готовая принять всё атакующее тело на себя.

А взмахи их сабель? Даже не смешно. Конечно, безоружному они могли бы уже десяток раз снести порезать плечи и уж точно отрубить руки. Длинное изогнутое сабельное лезвие страшно в качестве режущего. Но в качестве парирования — это просто подарок. Легкая смена угла — и больше не нужно противостоять всей силе тренированного гвардейца. Крепкая режущая кромка сама собой соскальзывала туда, куда пожелаешь!

Н показывал мне это на монгольских и янычарских ятаганах, но с тонкими крепкими саблями эффект оказался во сто крат приятнее — они сами соскальзывали прочь с крепкого дрына рапиры, стоило лишь чуточку скорректировать угол.

Мне стало безумно весело. Я без шуток фехтовала с лучшими из лучших и, в кой-то веке, почти не чувствовала собственной ущербности. Но, спустя еще некоторое время, стало очевидно, что противники просто-напросто сдерживаются:

— А… п…. П-простите… … — сбросив очередной выпад вниз, попросила я отскочив назад, — постойте! Стойте!

К месту стычки бежал со всех ног давешний капитан-грубиян. Уверенности в том, что удастся противостоять сразу троим (да и с учетом недюжинной силищи Алексея), у меня не было никакой.

Но дела, в который раз, приняли безумный оборот — подбежавший Алексей начал с того, что залепил две крепкие затрещины подчиненным за “распускание рук”, и осведомился, не ранена ли я.

— Нет-нет, ваше благородие! Вон тот могли мне бок распороть, но не стали… И до этого горло мне не проткнули. Лишь обезоружить и желали. Ни в чём не навредили!

С глухим рычанием в котором угадывались отдельные слоги, Алексей обернулся к подчиненным.

— Вашбродь! Не видно ж ни зги! А сударыня, будто водопад пляшет… И не угадаешь, и не попадешь — как ни руби, всё по-волшебству само стекает… — он поклонился, протягивая саблю, — придаю к осмотру. Бил со всех сил, даб обезоружить, а зазубрин нет — только искры летели, будто в стальную струю совал, а не ударял… Это… Обезоружить положено было, потому как сударыня первая оружие наставила требовала нас уйти. Твердила, что здесь опасно и против нас меч подняла…

— Он правду говорит, Алексей Харитонович, — вклинилась я, — бил исключительно, чтоб разоружить. И здесь пока крайне опасно. Я настаиваю, чтобы они отошли подальше.

Упоминать о том, что говорливый несколько раз порывался натурально отрубить ей руки, я не стала. Уж очень порадовал его комплемент. Ни с какой “стальной струей” мои потуги сравнить было нельзя — еще бы, оттеснять нападки сразу двоих выходило не слишком изящно. Но, должно быть, они привыкли в столице до поздна сидеть при ярких свечах и совсем паршиво видели в темноте.

К слову об этом — на боку у Алексея болталось старинное ружье. Кажется, звавшееся помповым. Но служивые пока его также не заметили.

— Марш к постоялому двору, ждать моей команды! — рявкнул Алексей уже более человеческим голосом и обернулся ко мне.

— С-спасибо… — выдавила я.

— Я не уйду. Не просите, — отчеканил он.

— П-понимаю… — я собралась с духом, — кстати… с нашей самой первой встречи вы мне оказались несколько неприятны… Понимаю, это в высшей степени самонадеянно, когда об этом заявляет такая, как я… На которую столь бравый молодой господин в чине майора и не посмотрел бы… Просто поймите, что если я в чем-то холодна с вами, то это сугубо из-за моих… личных… Не потому, что я хочу чинить препятствия вашей важной миссии и совершать что-то против интересов императрицы… Клянусь в этом.

— Благодарю за откровенность, но это позже, — кивнул он, — в чём состоит опасность? И что за человек лежит там в кустах? Мне не показалось, там кто-то есть?

— То, что вы сейчас узнаете, не должен узнать никто. Заклинаю вас, когда будете передавать эти сведения государыне, предупредите и ее. Для монаршей особы это может оказаться вдвойне опасно… Фома желал вовсе скрыть это. Я понимала его. Но не смогла согласиться…

Я подвела его к кустам, куда рухнула единица после “вскрытия капота”, и раздвинула заросли.

— Ваш близнец?! — пробормотал Алексей, когда зажег спичку и поднес к лицу единицы.

— Не совсем. Ракушенька доложила, что нашла достаточно волевого человека, чтоб не поплыл и смог шарахнуть экстенсивным зарядом, рущащим связь, рядом со мной, когда я подам сигнал “пли”. Вы ведь слышали?

— Это был я… — Алексей передвинул ружье на ремне и продемонстрировал его в свете спички, — стрелял я. Но что за связь? Кого с кем?

— Связь вот этого искусственного создания и пришельцев, им управляющих… Попробуйте просунуть палец… под веко этой поделке, — вспомнила Арина приличную отличительную особенность. Прочие вещи, вроде сосков, вполне могли оказаться напечатаны при создании кожного покрова.

Сняв перчатку, чуть подрагивающими пальцами, Алексей проверил сначала левый, потом правый глаз единицы.

— Стеклянные, — выдохнул он…

— Не стеклянными, а, вроде б, полимерными зовутся. Мой драгоценный брат лучше разбирается в их дезигнациях. Но теперь вы убедились, что это не вполне человек. И когда оно очнется, вы нас уже не перепутае… а… конечно, проверьте, только аккуратно, — обреченно согласилась я, видя, что он захотел без промедления проверить и мои глаза, — ай!

— Простите великодушно… ваши глаза живые, сударыня… — проговорил он и начал ощупывать собственные глазные яблоки, — снова простите. Как говорил один великий философ, вопрошать реальность бытия дóлжно перед любым судьбоносным решением. Каюсь, запоминать имена философов я никогда не считал важным.

Самой большой сложностью сейчас было вовсе не объяснения с этим майором. С минуты на минуту должна была очнуться единица.

Иллюзий на счет того, что удастся улизнуть, если единица придет к решению по захвату или уничтожению, у меня не имелось. Попытка побега была бы также смешна — у противодействующей стороны вполне могли иметься орбитальные пункты наблюдения, дроны и иные средства.

Нелепо было даже помыслить противопоставить что-то в столь неравной ситуации. Но что-то делать было необходимо.

Как бы повел себя Н? В редкие оказии, когда он на глазах моей семьи сталкивался с чужой прислугой или с наглыми приказчиками или вовсе проходимцами, он вёл себя донельзя странно. Но последствий у этого отношения не случалось. Так что я приложила все силы, чтобы целиком и полностью воспроизвести это странное отношение. И вовремя!

— Подключение восстановлено, — оповестила единица, медленно поднимаясь на ноги, — что вы здесь устроили?

— Что? — я наклонила голову набок и развела руками, полностью подражая отвратным фиглярским манерам Н, — ровно то, что не было предсказано при моделировании нашего контакта. Резонный вопрос — почему?

— Раз задали риторический вопрос, у вас должен иметься ответ, — сказала единица.

— Давайте соблюдать очередность… — будто бы артистичный конферансье, я крутанулась вокруг себя, завершив жест элегантным книксеном, — сперва отвечу на ваш предыдущий почти невысказанный вопрос. Хоть мне и было даровано это колье, но сведениями о станционной машинерии меня никто не наделил. Из того, что я знаю, могу заключить лишь то, что на Станции исправны лишь реакторы, системы жизнеобеспечения и ремонтные доки для кораблей. Вашим целям это никак не поможет…

— Значит, придется извлекать информацию из иных представителей вашего семейства.

— Хрррр… — я вцепилась себе в волосы, больше не в силах повторять манеры Н, — слушай, я не могу больше лицедеять! Я правду говорю! Нет у меня ключей для работы машин, что вам нужны. Негоже так говорить, но скажу правду: мой покровитель — видный преступник Солнечной Системы, хоть ничего дурного он лично мне не делал. Если попытаетесь у него кусок урвать, малой кровью не отделаетесь! Я с ним фехтовала! Потому душу его во всей полноте узрела. Так что… Не нарывайся!

— То, что ты считала за своего “покровителя” — всего лишь двухсот тридцатая серия, — проговорила единица, — безуспешно пытается сейчас обезвредить мою поддержку.

— Гибридизированная, — поправила я, не упоминая о том, что это всего лишь тело оставленной на Земле копии, а не самого Н, — пускай пытается. Раз ты заметила всего лишь это.

Чем в действительности занималось тело Фомы, я не знала. Но напустить тумана очень хотелось. Раз до сих пор никто не свалился с неба и не потащил ее в их логово, был шанс договориться.

В лесу снова что-то грохнуло.

— Да я заметила, — снисходительно сказала единица, — что у него автономных вычислительных мощностей в теле побольше обычного автопилота. Но…

Она щелкнула пальцами:

— Пум.

Столб света поднялся над лесом и снова что-то грохнуло.

— А! Точно! Со всей этой катавасией из головы моей дурной совсем вылетело, — встрепенулась я и указала в небо, вспомнив, что говорила Ракушенька, — мы один наш обкромсанный корабль недавно на орбиту вывели… На нем сейчас черные ящики и коммуникационное оборудование печатается… И еще что-то. Готова продать вам коды доступа на корабль, чтоб шлюзы резать не пришлось и бороться с ним. Не самый плохенький и совсем не зараженный фрегат. С хорошим запасом хода. Моя цена — перемирие и информация с вашей стороны.

— Какого рода информация?

— Ну, по возможности… Документальное подтверждение ваших целей и средств. Дабы с маменькой посоветоваться, — я постаралась выглядеть максимально серьезно, хотя понимала всю оскорбительную нелепость положения — одной стороной договора выступал представитель величайшей миссии в истории человечества, призванной заполучить и подчинить себе артефакты раньше, чем это сделают существа из иного мира. С другой стороны — я просила разрешения поговорить с матушкой.

Единица прищурилась:

— Сперва допуск на корабль.

— И перемирие. Не похищайте меня и иных Вереничиных… Хотя бы до того, как я не исполню волю императрицы, — напомнила я.

— Хорошо. Я и моя фракция Ли Шихоу даем обещание пока не забирать вас. Обещаем постараться принудить к этому остальные фракции. Но контакты с вами будут.

Я нашла свою оброненную сумку и извлекла из нее карточку удостоверения “старпома”.

Вместо того, чтобы взять карточку меня, единица пошевелила пальцами, и прямоугольник поплыл прямо по воздуху, а затем исчез.

— Спасибо, — кивнула я.

— Кстати, вот твой “покровитель”. Нужен? — из зарослей выплыло подергивающееся изломанное тело Фомы, облаченное в обугленные остатки костюма. Краем глаза я заметила, как перекрестился Алексей.

— Ой, нет… Будь любезна, дезинтегрируй.

Потенциально зараженное тело в таком состоянии создало бы больше проблем и для копии Н, и Ракушеньки, когда те вернулись бы, и для объяснений экспедиции.

Глава 49

[отредактированная выжимка из секретных депеш Давыдова Алексея Харитоновича]

Сопоставив все факты, мы не пришли к однозначному выводу. Афанасий Юрьевич считает, что близ постоялого двора и внутри него были разбиты склянки с неким быстро испаряющимся эфиром, имеющим гипнотическое действие, однако я настаиваю на правдивости слов Арины Ильиничны, кои мой коллега называет “сказками”.

К глубочайшему своему стыду вынужден признать, что всего лишь четверо из моих гвардейцев сумели превозмочь себя и не сбежать. И, обязан сообщить, Настасья Михайловна также осталась на вверенном посту. Хотя это графиня ее утешала и успокаивала, а не наоборот. Однако я сто раз из ста предпочел бы, чтоб мои соколы рыдали и пускали пузыри носом, но постов не покидали до конца. За ошибки и недостаточную строгость воспитания своих людей готов понести заслуженное наказание сразу же по завершении экспедиции. Предыдущие мои сомнения насчет Настасьи и ее поведении в инциденте с разбойниками прошу считать недействительными и исключительно плодом моей недальновидности.

Касательно моего участия в происшествии, имею доложить следующее:

Началось всё с того, что около часа ночи меня разбудили ради вестей от Сороковой. Меня сразу насторожило необычное поведение защитницы (“телохранительницы”) Арины Ильиничны. Она была сильно раздосадована чем-то. На моих глазах она неким тайным жестом отправила двоих наших часовых в сон (поутру те были осмотрены фельдшером и никаких жалоб не имели). Утверждала, что они, как и сама Сороковая скоро “могут стать проблемой”.

Она чрезвычайно ловко помогла мне занять огневую позицию на крыше. Затем вверила мне невероятный многозарядный штуцер и потребовала выстрелить из него так, чтоб не задеть ее хозяйку или иных людей. В те секунды я уже прилагал почти все душевные силы ради борьбы с разлитым в воздухе гипнотизмом, требующим бежать, потому доверился защитнице Арины Ильиничны. В ее словах, пусть и несколько грубых при общении со служивым моего звания, я чувствовал желание защитить ее барыню любой ценой. Она просила залечь на крыше и, как только кто-то из ее господ крикнет “пли”, выстрелить в том направлении, но мимо людей. Твердила, что это, практически говоря, почти последняя надежда для ее хозяйки. Потому согласился помочь так, как просила ее верная раба Сороковая.

К стыду своему, соображал я в те минуты до крайности плохо. Все душевные силы уходили на борьбу с разлитым в воздухе гипнотизмом, требующим бежать прочь. Помню только, что заприметил Арину Ильиничну, что вышла сама против некой фигуры одного с нею роста. Но прекрасно помню крик ее “пли”. Простите мое отвлечение, но, к слову, прекрасный сильный голос, будто тысячу раз уже залпами командовала. Те инсинуации, что графиня понесла ее не от героя-офицера, а от некого иностранного магната, коий вдруг нынче взялся помогать Вереничиным, вновь считаю совершенно беспочвенными. Выкрикнуть приказ так, чтоб слышащий пришел в себя и сделал, что требуется, а не бездумно ринулся вперед, подобно охотничьему псу — огромнейший талант.

От произведенного мною выстрела по воздуху прокатилась странная волна, будто бы кости мне омыла. Иначе описать это не имею возможности.

Противник Арины Ильиничны же сей миг застыл столбом.

Спустя минуту, дочка графини вновь затребовала выстрел своим криком “пли”. И я совершил его. Но в этот раз голос ее был уже менее уверенным.

Позже увидел Митрофана Ильича, последовавшего к месту происшествие. А затем и двух своих соколов, которые пошли, согласно инструкции, задерживать “беглеца”, так как покидать ночью место постоя сопровождаемым персонам строжайше запрещено. Арина Ильинична дала им отпор отобранной у противника рапирой и кинжалом. Увидев это, я перерезал страховочную веревку, коей привязала меня к печной трубе Сороковая, чтоб, на случай, если лишусь чувств, я не сорвался с крыши, и бросился прямиком к месту боя. Однако сознаюсь, что спуск с крыши занял у меня продолжительное время.

По прибытии к месту схватки, я отдал распоряжения своим соколам и остался для дальнейшего разбирательства. Клянусь, что видел последующее воочию. Дева в раздраженной манере продемонстрировала мне куклу, созданную по ее полному подобию. Отличаясь лишь в том, что глазные яблоки у ней были тверды и выполнены из стекла.

Внезапно кукла ожила. И между ней и Ариной Ильиничной завязался диалог. Содержание которого я не практически ничего не понял.

Из разговоров на следующий день, я смог выяснить, что брат ее, Митрофан Ильич, “открыл капот” визави Арины Ильиничны. Отчего сея кукла, оказалась в стесненных обстоятельствах. Также Арина Ильинична позже разъяснила мне, что однозначным критерием того, человек ли это или же нет, твердость глазных яблок считать нельзя: у некоторых “серий” глаза мягки, как у людей.

Из словесной конфронтации Арины Ильиничны и ее нечеловеческого двойника я понял лишь то, что она потребовала оставить попытки ее похищения до конца экспедиции. От лица Вереничиных она предложила за это некие вещи неясной мне природы. Позже она пыталась объяснять мне, но я все равно не смог понять их предназначение.

Единственным, что могу поставить ей в вину, оказалось следующее: двойник Арины некой волшебной силой притащил по воздуху тело ее учителя фехтования. Клянусь, именно по воздуху.

Фома имел множественные чудовищные раны и изломы костей, а его выглаженное утонченное платье англицкого кроя совершенно сплавилось с обугленной кожей, превратившись в горелые лохмотья. Выглядел он так, будто несколько раз был колесован, сожжен на костре и протащен за табуном, но всё же остался жив и пытался двигаться и сопротивляться. Без единого стона.

Арина же потребовала его немедленной дес-н-тегирации вместо того, чтоб проявить хоть малейшую скорбь по учителю. (Что значит сие слово — также не ведаю.) После согласия двойника, тело Фомы само собой сжалось почти в точку и распалось пеплом.

Я задавал Арине Ильиничне осторожные вопросы на этот счет, и она подтвердила то, что всё ещё испытывает ничуть не меньшее уважение к учителю фехтования. И попросила не напоминать боле о той жуткой гротескной картине, заверив меня, что ее учитель, к несчастью, довольно скоро умрет. Но не от подобной “мелочи”. Как изволите видеть, этот странный разговор остался одной из множества вещей, которым я не могу найти объяснения и понимания.

Я задавал ей и иные вопросы. И, взвесив всё, считаю, что ее вера в учителя не стала ересью обожествления этого человека или чем-то подобным. Однако отчего-то она твердо уверена, что подобная смерть не способна навредить ему.

Сороковая же вернулась около четырех часов пополудни, встретив экспедицию на тракте возле Калиновки. При себе имела огромную заплечную котомку и кошку Арины Ильиничны. Для допроса я усадил ее сперва в свой экипаж. Она не стала отпираться и подробно объяснила причины своей выходки с часовыми. Рассказала, что все бодрствующие люди в здании оказались под воздействием некого незнакомого ей “психотронного” средства и у них наблюдались крайне повышенные показатели некого “стресса”, грозящие перерасти в “маниакальный психоз”. Она рассудила, что при продолжении сего воздействия, люди могут впасть в бешенство и начать нападать друг на друга или видеть несуществующие видения. Потому и усыпила тех, кто был на грани и вооружен.

Той злополучной ночью Афанасий Юрьевич был разбужен, когда действие дьявольского средства пошло на спад. От того воспринял объяснения Сороковой крайне скептически. Но я пережил всё лично, и с уверенностью заявляю, что предосторожности защитницы Арины Ильиничной были рациональны и взвешены. Ни разу до той ночи я не видел своих соколиков в такой жалкой трясущейся кондиции. Уверен, что в таком виде люди со страху и в тени могли начать палить.

По итогу всего моего опыта общения и пережитых событий, считаю доставку Вереничиных во дворец крайне опасной затеей. И считаю необходимым сменить пункт назначения экспедиции на Западную Крепость, как было велено в случае внезапных засад. Личную встречу Вереничиных с Ее Императорским Величеством считаю в высшей степени опасной ввиду преследования графини неизвестными силами, обладающими потусторонними возможностями.

* * *

На борту шаттла.

Никаких непоправимых происшествий на Земле не произошло. Сорокушка сумела обломать первый контакт Вереничиных с незнакомой силой, которая оказалась просто делегацией с Материнского Корабля.

Я не особо поверил в переданные сводки — якобы они до меня прибыли на Землю и извлекли то, что взращивали в Солнечной Системе пришельцы, а затем не справились с подчинением оной фиговины, и от того их в их главным корабль был выпущен вирус, дабы оборвать их миссию и превратить в подобие дохлого саркофага для этой штуки…

Вернее, в то, что кто-то где-то как-то узнал то, что именно пришельцы забрали из нашего мира, я был готов поверить. И этот кто-то снарядил на операцию экстракции целый Материнский Корабль. Эти факты прекрасно согласовывались с тем, что Станция, оборудованная лишь экспериментальным модулем перемещения во времени смогла-таки уцепиться за некоторую заранее стабилизированную точку континуума, а не разорвалась в пространстве-времени в процессе перемещения. Слишком уж легко мне удалось переместиться и тормознуть не в палеолите.

Верилось и в то, что команда Материнского Корабля разделилась на фракции.

Но вот остальное было бредом. Команда корабля смогла подчинить себе искомую фиговину и скрыть Материнский Корабль со всех радаров Станции. А затем один из своих линкоров. Подобное деяние нельзя было считать случайностью. Гравитационное поле линкора невозможно скрыть. Трекинг траекторий микрометеоритов запросто выдаст самые фантастические стелс-технологии. Однако он не показывал решительно ничего необычного до сих пор.

Это означало лишь одно — специалисты с Материнского Корабля сумели каким-то образом подчинить себе эту украденную штуковину.

А вот дальше у них что-то сломалось. Лезть в это я не желал — совсем не в моем стиле. Раз кто-то существенно более сильный обломался с процессом обретения контроля над этой фигней, либо погряз в дрязгах настолько, что облился маслом и в данный момент медленно горит (дохнет от вируса), я предпочту отсидеться подальше, а затем собрать остатки от тех, кто считал себя особо умелым и удачливым.

Но как бы я ни сторонился всего этого, стратегию дальнейшего поведения разработать следовало как можно скорее.

Вздохнув, я поднялся с шезлонга, поставил маргариту на столик и потянулся, выйдя из под тени пальм. Напоследок глянул на безмятежную заводь атолла.

— Что-то еще? — спросила роскошная официантка в бикини, убирая стакан со стола.

— Да… Атмосферу посерьезнее надо бы. Над опасными вещами нужно подумать. Тут не получится.

Вокруг возникли стены и потолок какого-то военного бункера.

— Отлично! Неприятное место… — похвалил я и указал на официантку, — и личность какую-нибудь в это влей. Если на две ресурсов хватит, то сделай мне два советника…

Напялив первый попавшийся деловой костюм, я сел за стол.

— Итак, что мы имеем? — я решил проговорить всё вслух, — условно знаем причину появления вируса стратегического класса. Корабли, оснащенные секретными разработками, действительно имеют на борту похожие штуковины. В первую очередь, чтобы, при захвате неприятелем, сделать подключение и анализ смертельно опасным для инфраструктуры оного неприятеля. Знаем выдвинутое объяснение того, зачем они докопались до нашей Арины… Прошлая владелица того бесценного колье была, безусловно, какой-то важной шишкой (хоть я и не знаю кем, а следы ее пребывания на Станции подчистили при эвакуации, кроме самого колье), вот они и выдумали себе, что Арина с ней как-то связана. И, возможно, обладает какими-то важными ресурсами.

— Наличествует вероятность, что важные ресурсы на Станции всё же имеются, — высказался седовласый “советник”, расхаживающий у доски, — но эти данные были у нас удалены ради безопасности Станции. Однако ваше предположение, копия, считаю рациональным. Информация о неполноценности системы для перемещений во времени, установленной на Станции, также может являться ложной.

— Это ладно… Самое хреновое, что они, раз получили отказ Арины, могут начать искать Станцию. И найдут. А потом, хотят или нет — заразят, — вздохнул я, — а там — мое настоящее тело… Малейшая дисфункция систем жизнеобеспечения и я помру еще быстрее… Вот это хотелось бы предотвратить. Не говоря уж о том, что не хочется Мите оставлять гниющее и разлагающееся наследие. Он слишком полюбил космос…

— Несколько странно слышать от вас, копия, переживания о сроках жизни настоящего тела, — проговорил советник, — ведь вы в любом случае проживете и того меньше…

— Ничего ты не понимаешь. Правила по стиранию копий не на пустом месте родились… Сознание гоминид сотни тысяч лет естественным отбором тренировалась в направлении хвататься за все возможности выжить. У меня с самодисциплиной всё норм — в безудержные утехи даже здесь, без тела, на шаттле, не срываюсь. А теперь представь, каким монстром я стану, когда не смогу полностью сдерживаться от использования его сверхчеловеческих возможностей внутри собственного сознания. Но не переживай, — подмигнул я, — мне уже пару раз приходилось копировать себя для некоторых особенно неприятных сделок. Когда всё кончается, копия просто засыпает. Настоящий я потом переживает всё, прочувствует всё, что чувствовала копия. Вот и все дела. Я не считаю, что умру, если где-то останется я, помнящий всё то же, что и я.

— Кхм… ваша точка зрения принята к сведенью. Вернемся к стратегии насчет Станции. Противостоять чужому флоту, в общем случае, невозможно. Остается только диспропорционально увеличить издержки попыток абордажа, либо убедить команду Материнского Корабля прекратить поиски Станции и попытки контакта, — проговорил советник.

— И оба варианта невозможны, — пожал плечами я, — большей издержки, чем сдохнуть в их гниющем корабле, создать не выйдет. Убедить не трогать — тоже. Насколько я понимаю, у них не осталось чистых не зараженных судов. Можно, конечно, посмотреть, как они воспользуются нашим общипанным фрегатом. Нельзя полностью исключать, что они смогут перебросить на борт своих людей без аппаратуры и не заразить его. Но… Вирус стратегического класса — практически оружие судного дня. Контейнировать его не слишком-то возможно… Так что на возможность безболезненного сотрудничества я не надеюсь. Нужно найти какие-то точки давления. Какие-то их слабые стороны.

— Но мы не смогли найти даже спускаемый аппарат, на котором их единицы прибыли за Вереничеными в последний раз… Уровень их конспирации совершенно ненормальный…

— И это прекрасно! — улыбнулся я, — Станция размером примерно в полтора их линкора. Понимаете разницу? Ну не бывает такого, чтобы вооруженная группировка с десятками бойцов пришла кошмарить мелкую мастерскую, где из охраны один старичок для вида, но при этом тщательно скрывала свои возможности и тому подобное. Полиции, чтоб их прижать здесь нет. Единственный вывод — они не хотят показывать свои проблемы… Но они их уже показали, если я ничего не путаю.

— В чём?

— Первый визит к Арине, — я постучал пальцем по столу, — технологическая сторона сработала примерно также — вся техника теряла заряд и вырубалась. Те, кто не Арина, иррационально пугались. Но вот сам визитер откровенно бредил. А вот вчерашняя единица говорила связно даже после двух бабахов квантовым дизраптером. Да… Сорокушка бывает жестока… Вручить такую хреновину местному стрелку…

— Не вижу того, чтобы из этого можно было сделать однозначные выводы.

— Однозначных нет. Но я и раньше удаленно пользовался единицами, когда обстоятельства вынуждали, — я посмотрел в сторону, — так вот, от подобного бабаха наступает совсем не то, что от разрыва связи. Говорят, некоторые от такого умирали. Представь, что в одно мгновение все чувства, которые способно передать тело единицы, обращаются в хаос за пределами возможного, а затем… Ну там, в зависимости от системы. А когда подключение восстановлено — перекалибровка. Тоже несколько не очень приятных секунд. Чтобы пережить это дважды и не начать психовать, либо жестко тупить и пускать слюни, нужна сверхчеловеческая выдержка. Обычные люди на подобное не способны. Абсолютно точно не способны.

— Значит, нелегальные импланты или это искусственные личности? — нахмурился советник.

— Пофиг. Прими к сведенью и возможное слабое место ищи. А я пока пойду дальше отдыхать и тоже думать… Блин, как же не повезло, что при свидетелях тело Фомы дезинтегрировали… С таким же телом не вернуться, пока лицо моей запасной двести тридцатой не перекроится…

* * *

Во временном лагере близ тракта.

— Ваше сиятельство, Василиса Сергеевна, я выставил при вашем бюваке часовых на всю ночь. Ежели что потребуется, немедля обращайтесь. И еще раз простите за бытовые стеснения. И вы, Арина Ильинична, — Афанасий поклонился и ей.

Арина снова оглядела походную палатку (скорее, шатер), которую воздвигли для ночевки, снова осталась довольна и снова постаралась подавить внешнее проявление этой эмоции. Все-таки негоже дочке графини так радоваться спартанским условиям сна. Но гвардейцы действительно постарались на славу. Даже землю засыпали речным песком и несколько раз его разровняли перед тем, как класть ковер. Папенька за такое старание перед строем громогласно выразил бы благодарность и потребовал бы дать двойной паек, даже в ущерб своему. А потом бы тихонько объяснил, чтоб не тратили сил на ерунду, а вместо того занялись бы тренировками…

Как бы то ни было, в шатер пока не хотелось — маменька продолжала “терапию” Настасьи, которая чуть умом не тронулась прошлой ночью.

— Ракушенька, не можется мне спать что-то… Без… ну ты понимаешь… — тихонько проговорила Арина, — будто деревенеет и отнимается тело моё.

— Как прикажете, госпожа, — кивнула единица, взяла сумку и обратилась к часовому, — барыня желает совершить вечерний моцион для укрепления здоровья.

— Э… это… Куда? — уточнил он, насторожившись.

— На пастбища к северу, — ответила Ракушенька.

— Там… нашего оцепления нету. В такие места велено сопровождать! — стукнув каблуками, он поднял ружье.

Арина устало кивнула.

Было немного обидно, что не удастся переодеться в спортивный костюм и вновь придется потеть в юбках, раз кто-то будет наблюдать. Но и ладно.