Удары судьбы

Ринг, где я не знаю правил

- Держи дистанцию! Вот! Не дай ему задать темп! – кричит мне Русик.

Мой второй финал чемпионата мира по кикбоксингу. Опять тот же соперник, что и в прошлый раз. Люк из Америки. Шустрый засранец, еще и здоровый.

Разрыв дистанции, мне в голову летит его хайкик, сокращаю дистанцию, не даю закончить удар, вот и моя атака, удар в печень, нырок под хук, аперкот ему в челюсть. Мимо! Он пытается разорвать дистанцию, я бью лоукик, продолжаю поджимать его, пропускаю джеб, отвечаю прямым в корпус, два в голову, сдвоенный лоу завершаю серию хайкиком. БАМ! Хайкик прошел! Он упал!

- Ай хорош! Саняяяя! – кричит тренер.

Ухожу в свой угол. Судья отсчитывает нокдаун.

- Не вставай… Не вставай… - думаю я про себя.

- 6…7…8… Готов продолжать? – спрашивает судья.

- YES! I’M READY! – отвечает Люк.

Сука! Встал. Ладно, у меня еще хватит сил на раунд.

Бой продолжился, его длинные ноги мешают, его скорость бесит, его упертость заслуживает уважения, но ему не везет, ведь я вошел в азарт.

Снимаю джеб, коротки прямой в челюсть, он уходит в лево…

Разрывает дистанцию, кидает лоу и продолжает двойкой, ныряю под оверхенд (как же повезло), бью правой в челюсть, он уходит… опять в лево.

У него было столько шансов за бой, контратаковать или сократить, разорвать, но он или что-то готовит или привычка его и погубит.

Провожу двойку в голову, он принимает на блок, кидаю мидл передней ногой, опять блок и вот шанс, показываю ,что бью прямой , вижу как он уводит голову в лево, но я уже кручу вертушку с разворота! ВОТ И ВСЕ! Чуствую, как попадаю… в перчатку…. Чёрт! И тут прилетает удар в мой затылок и тьма….

- Знал зараза, что я выкину что-то подобное. Опять я ему проиграл, опять в финале. Он хорош сука. Но ничего, я его в ринг закатаю в следующий раз! Хеехее!

Время шло, я обдумывал наш бой, но я не просыпался. И почему я вообще могу мыслить? Это сон? Я уже выспался, алеее, просыпайся!!

Вот оно, просыпаюсь, я чувствую , как болит рука, голова, живот … эм…… че все болит то!? но не так , как должно болеть..

-ААААААААААА, не трогай его! – раздался у меня в ушах чей-то женский крик.

- Эта сопля тебе дороже мужа!? Я позволил тебе его родить!!! Я знаю от кого он! Этот… этот чертов Хель…. Выродок! – кричит на этот женский голос мужчина.

- Ты же знаешь, Роши, он изнасиловал меня… я… не могла ничего сделать.

- ЛУЧШЕ БЫ ТЫ СДОХЛА ВМЕСТЕ С ЭТИМ..этим ребенком. – в конце его голос затих, в нем слышалась боль, злость, ненависть, такой спектр чувств.

Но кто я? Я не могу открыть глаза, но слышу их перепалку, у меня болит все тело и, мне кажется, я стал меньше размером. КАКОГО ТУТ ПРОИСХОДИ!? Я был в Китае на чемпионате мира, а щас я слышу, как в больнице ругаются муж и жена?! Че за передача Малахова.

Стараюсь открыть глаза, с восьмого раза получается, но за это время я понял, пока я тут разбирался, че за шоу у меня тут происходит, мужик ушел со словами:” У тебя час чтобы убраться с моего дома’’

Вот теперь я растерян. Первым делом вижу темноту… Че!? Ээээй, почему я не вижу?! Помогите! Хулиганы зрения лишают!!! А, ой, я лежу лицом между мягких … эм шаров женщины. Подняв взгляд, вижу заплаканное лицо, черные, как смола волосы, они такие длинные, я пока не вижу на сколько, но уверен, они достают ей до пояса. Аккуратный маленький носик, очень красивое лицо, но ее радужка глаз, она почему-то черно-красная, это так завораживающе выглядит, как будто черный пытались смешать с красным, но они не смешивались, а были отдельными расплывчатыми цветами. Очень трудно объяснить, но это так красиво, единственное, что портило это прекрасное лицо, так это слезы.

- Эм, девушка, вы очень обворожительна, но можно меня не вжимать в ваши , эм… мягкости? – сказал я, но у меня не получилось, я только промычал эти слова.

Стоп, почему я не могу говорить? И что у меня с руками! Я младенец???????

А не, судя по всему, мне лет 5… Но нихуя не легче от этого!!!

- хнык. Милый мой Тео, не бойся, мама рядом. Мама всегда будет рядом. Мы сейчас пойдем гулять, правда не знаю, как долго нам придется гулять, но мама обязательно что-то придумает. – нежно и с такой чистой любовью говорила мне эта девушка.

Взяв какую-то сумку в одну, второй рукой держала меня, мы ушли с этого дома, кстати насчет него, он был очень старый, знаете, такой, который в деревне со времен второй мировой, и по нему еще стреляли часто. Даже подробно описывать не буду, я больше его не увижу.

Не знаю сколько прошло времени, но все это время я приходил в себя, пытался понять, что вообще происходит, и я пришел к такому выводу. Я умер. Умер от удара по затылку и оказался тут, но тут это где? Информации не много, ведь ёжили мы в какой-то глуши и идем щас по лесу. И ТУТ ВОЗНИКАЕТ ЕЩЕ ВОПРОС. Моя названная мама держит меня двумя руками… Ну с одной стороны ничего странного, с другой же… эх… СУМКА ГДЕ!

Моя мама где-то посеяла сумку. По запаху, который я чувствовал еще на выходе из дома, это была еда. Кстати о запахе. Тут такой чистый воздух, им так приятно дышать, нет этого привычного запаха бензина, какой-то потекшей канализации или прекрасный, вонючий запах беляша из какого-то странного ларька.

А виды тут. Вроде только лес, но таких деревьев я еще не видел. Огромные стволы деревьев уходят высоко вверх, а листья так красиво колышутся на ветру. Облака, белые и пушистые, небо на столько голубое, что я бы придумал, какой-нибудь новый цвет в честь такого. Пока я любовался видами, заметил, что моя мама не разделяет моего восхищения. Она с виду спокойна, но это взгляд… она сосредоточена, внимательна, она дергается на каждый шелест, будь то трава или листва

БАХ! Я уже в воздухе, слышу, какой-то звук, похожий на хруст вафли и оп, я опять на руках мамы, но есть одно, но, рядом лежит зеленый человечек, длинный горбатый нос, бородавки по всему телу, ростом он не больше полтора метра, даже меньше и из его голову текла кровь… очень много крови. Я понял сразу, что это был гоблин, и почему-то я не испугался этой информации, я больше в недоумении, когда и кто успел его так приложить, пока я был секунды две в полете.

- Гоблины, противные глупые создания, не должны доставить проблем, а как только придем в Варос , все наладится и мы заживем новой жизнью с Тео – проговорила полушёпотам моя новая мама.

Мда, новая жизнь начинается с приключений, много непонятного, а точнее вообще ничего, кто я , где я , почему я, кто она. Много вопросов, но нет ответов. Но имя Хель мне почему-то запомнилось… Хах, хрен знает, может понравилось просто, прикольное ,загадочное, звучит , как…. СМЕРТЬ?

Первая кровь в новом мире

Дальше наш путь был спокойный, я аккуратно лежал у мамы на груди, пока она меня крепко прижимала к себе. Ветер был легкий и тихий, ее черные волосы двигались вместе с ним. Время близилось к вечеру, за это время я успел осмотреть и себя, как то раз мы остановились у речки и отражении , увидел детское лицо, с черными короткими волосами, аккуратным маленьким носиком, пухлыми щечками и губками. Но глаза, глаза цвета моря, в них утонула бы любая девушка. Маленькое хрупкое тело в коричневой футболке, зеленых шортах и маленькие ботинки.

- Если меня одевала моя новая мама, то я уже боюсь ее ужасного вкуса на одежду, еще бы в розовый одела. Где черный или голубой? Ужас! Ладно, сейчас мне грех жаловаться, спасибо, что хоть в одежде и обуви. Есть еще одна проблема, я не умею разговаривать, мычу, но нет ни одного слова. Кстати, мама говорит на русском, но немного странном. Иногда говорит незнакомые слова, которых я пока не знаю. Я пытался поговорить с ней, но она сразу мне затыкала рот и оглядывалась по сторонам. Странно это все.

В какой-то момент пока мЫ шли, я слез с ее рук и пошел сам, услышал конечно возмущение с ее стороны, но мой взгляд дал ей понять, что больше не намерен сидеть на ее руках. Тело было легким, хоть и чувствовал, что хрупким, я чувствовал, что был достаточно быстр для своего возраста. Попробовал пробежаться и был, мягко говоря, удивлен. Я был очень быстрым, наверное, никогда так не бегал в прошлой жизни. Мне все больше нравится этот мир! Я так был счастлив, что не заметил корягу и полетел кубарем.

- Аяяй, тссс, зараза, деревья конечно прекрасны, но подножки от них я не ожидал. – лежал я и рассматривал маленькие порезы и счесанные колени.

- Тео! Ты в порядке!? Ну что такой неуклюжий. Мой маленький проказник. - с беспокойством и любовью смотрела на меня мама.

Она села рядом со мной и приложила руки к моим ссадинам.

- АЙ, аккуратнее женщина, не очень приятно, когда трогают свежие раны! -подумал про себя я и с возмущением посмотрел на неё.

- Потерпи Тео, сейчас уже будет не больно. – сказала она и прикрыла глаза.

- И? Щас будут волшебные слова тренера: “У собачки поболи, у киси поболи , а у Саши не боли?”

Но вопреки моему сарказму, она сказала лишь одно слово…

- Фейм… -довольно тихо сказала мама и ее руки загорелись зеленым огнем.

- Какого?! Магия?! Я попал в мир магии!???? Ххахахаха! Да это самый лучший день в моей жизни! Ну, он первый в этой жизни, но тем не мение самый лучший!

Я был зачарован этим зеленым огнём. Не просто зеленым светом, а именно огнём! Пламя было теплое, спокойное. Оно медленно окутывала все раны.

Ссадины и порезы исчезли, осталось только легкое покалывание. Я посмотрел на неё такими удивленными и восхищенными глазами, что она не могла не обратить на это внимание.

- Нравится? Это магия, Тео. Она будет помогать нам в нашем пути до Вареса.

Я потянулся к ее рукам, где еще был легкий остаток зеленого пламени и начал мычать и делать жесты руками, пытаться сделать также. Я понимал, что не знаю, как это сделать, но пытался донести до мамы, что тоже так хочу. Но вместо, её улыбки, я увидел грусть и печаль.

- Милый мой мальчик… Как бы я хотела тебя научить магии, но не могу… Ты не можешь… Прости меня Тео… - в ее голосе было много печали, но еще я услышал нотку злости и ненависти…. Она злилась не на меня, а на кого-то

- Я не смогу колдовать……… но почему? Все же так хорошо начиналось. Блять! Почему!!! Сука! И как мне выжить в мире с магией, без магии????

Наступил вечер, я был подавлен, расстроен. Мама это видела, но ничего не могла сделать… Мы остановились на какой-то маленькой полянке. Я сел облокотившись на дерево, мама достала откуда-то сумку. Ту самую, которую она забыла (как я думал).

- Ну да, как я не догадался. Тоже магия. Какая-нибудь пространственная.

Она протянула мне вяленое мясо. Я взял его и съел почти не жуя, не потому что был голоден, а чтобы просто чем-то занять руки, чтобы не выдать, как сильно меня трясёт от этой несправедливости.

- Не расстраивайся, Тео, магия, это не вся жизнь.

Я посмотрел на неё печальным, но уже более спокойным взглядом.

- Она права, это не конец, уверен тут есть и мечники и что-то подобие ауры, как в аниме.

Послышался треск. Как-будто кто-то сломал ветку. Мама напряглась сразу и достала короткий кинжал. Из кустов показались гоблины. Противные создания этого мира. Их было около восьми. У всех были дубинки в руках, кроме одного, у него был меч. Ржавый, по его лезвию было много сколов, трещин, но это был меч.

Страх окутал меня, но за страхом было странное чувство… азарта?

- Тео, спрячься и не высовывайся! – крикнула мама.

В одно руке у нее был кинжал, в другой формировалась какая-то сфера ярко-рыжего цвета.

Я смотрел на это завороженно, не моргая… Но стояло моргнуть, как мама исчезла и уже снесла голову одному зеленому. Остальные не испугались, не дрогнули, сразу кинулись на нее. Удар, блок, протягивает руку с огненным шаром и сжигает второго. Разрывает дистанцию. Ждет. Тяжело дышит. Этот путь и видимо заклинания, которые она использовала по дороге (а я уверен, она колдовала, что-то еще) вымотали её. А осталось ещё шесть гоблинов, и мечник стоит на месте. Ждет.

- Я должен помочь ей. Не зря же я кикбоксингом всю прошлую жизнь занимался, да и я быстрее этих засранцев. Да, от моих ударов толку будет мало, я мал и слаб, но отвлечь смогу и помогу маме.

Пока я думал, её атаковали пятеро. Её не теснили, но и не давали нанести удар.

Я рванул на них со всей скоростью, до них было метра три, которые я преодолел я за пол секунды. Вылетаю из-за спины, бью ногой в челюсть первому.

- Тс, больно, тело слабое, ударил я, а больно мне, но отвлечь я смог.

Мама не растерялась и сразу всадила кинжал в череп ему.

- Тео! Я же сказала не лезть! – посмотрела на меня грозно мама.

Я твердо смотрел в ее глаза с легкой улыбкой на лице и показал ей большой палец вверх.

- Ох Тео, так ты у меня боец – с улыбкой сказала она.

Все это время гоблины были в ступоре, видимо не ожидали, что ребенок влезет в сражение. Гоблин с мечем начал движение, он был чуть больше других.

- АРАРШ БАУЛУШ – сказал он что-то в нашу сторону.

- КУБАШ НУМ ЗАКУР – смотря на меня с оскалом произнес он на своем языке.

- КИНААААХ ХИ!!! – закричал он и рванул на нас с оставшимися четверыми.

Беру по камню в каждую руку, чтобы он спрятался в кулаке, к силе удара прибавит нехило. На меня бежит один с занесённой дубиной за головой. Ухожу в сторону , бью двойку в челюсть и добавляю мидл в корпус. Вижу, как вылетели зубы.

- Хах, минус два гнилых, не благодари!

Не теряю времени пока он не очухался, начинаю забивать его по затылку. Он падает и пытается закрыться. Наступаю ему на колено, слышу хурст.

-АГХХХХХ!!! -кричит зеленый хватаясь за колено.

-Получай тварь! ААААААААА! – кричу и забиваю его.

Он не двигается, руки болят, много крови, его крови.

Смотрю в сторону мамы, она убила троих, но у нее есть легкие раны, остался тот, что с мечем и еще один с дубинкой, но тот еле стоит.

Бегу в их сторону. На бегу кидаю камень в того, что с мечем. Он закрывается им. В этот момент мама кидает кинжал в его ногу.

- ГУНШАКУ!!!!!!!! – закричал он, держась за кинжал в ноге.

- Видимо обзывается зеленый.

- Сурф! -крикнула мама и коснулась земли. Через секунду из-под земли вырвался столб пламени и сжёг гоблина с мечем. Мама упала на колено и тяжело дышала.

- Тео, последний твой.

Я кивнул и взяв камень в руку пошел на оставшегося.

Он с криком кинулся на меня, но этот рывок был медленный, тяжелый, мне ничего не стояло уклониться и выбить дубинку из его рук. Взяв его дубинку, забил его до смерти.

Мой первый бой в этом мире, первое убийство за две жизни…

Бросив дубинку, я будто очнулся, азарт растаял, как утренний туман. Руки дрожали, на пальцах запеклась чужая кровь….

- Убил, я убил… Жестоко, долго.

- Тео, не переживай. Ты молодец. Ты защитил меня. Ты показал мне, что у меня растет защитник, воин. В этом мире нужно уметь защитить себя и близких. – подойдя ко мне ,она обняла меня и начала гладить по голове.

Спокойно… Тепло… Тянет в сон…

- Мама… -произнес я уже закрывая глаза, не поняв, что я это произнес в слух, произнес свое первое слово в этом мире. Жаль я не увидел это лицо наполненное удивлением и счастьем.

В ритме дома и боя

- Ах, как же болит тело. По мне будто катком проехали. Чеж так больно то – думал про себя я.

Открыв глаза, я огляделся, деревянный потолок, сделанный из какого-то красного дерева, каменная печь, от которой исходи приятное тепло, кровать на которой я лежу. Кстати, я в новой одежде, белая льняная рубашка, темно-серые штаны с маленьким кожаным поясом, сандалии из плетёной кожи с закрытым носком.

- Вот этот стиль одежды мне нравится! Прост, но удобен и красив.

Пока я радовался новой одежде, я не заметил темноволосую фурию, которая влетела в меня с объятиями.

- Тео! Мой милый Тео. Ты проснулся! – обнимая с такой силой, что у меня хрустнуло пару костей.

- Отпусти женщина! Сломаешь ведь… ааай. – кряхтел я, чувствуя, как ребра возмущаются от такого порыва любви.

Настал момент, когда она выпустила из этой хватки, но не долго я радовался, мне прилетел смачный подзатыльник, от которого я влетел лицом в кровать.

- Ай, мать моя женщина, за что!? -издав непонятные для неё звуки, промычал я и посмотрел с возмущением и непониманием на неё.

- Я говорила не лезть! Ты меня не послушал! А если бы, что-то случилось! Если бы ты не умел драться?! Стоп… Кстати….. когда ты научился драться? А ну рассказывай! Чёрт, ты у меня еще не говоришь. Ну ничего, когда заговоришь, ты обязательно мне все расскажешь! И не дай бог ты мне соврешь!

Ладно, пора кушать, вставай, умывайся и иди за стол! Тётя Айша уже накрывает.

- Айрис! Покажи, Тео где умываться! …….

Прошло время — не так много, месяца два-три. За эти недели дом тёти Айши стал для Тео не просто укрытием, а чем-то вроде маленькой крепости, где каждый предмет знал своё место, а каждый звук имел значение.

Тётя Айша оказалась женщиной, которую язык не поворачивался назвать доброй в привычном смысле. Она не сюсюкалась, не гладила по голове без причины и уж точно не рассыпалась в похвалах. Но в её строгости чувствовалась надёжность — как в старой каменной стене, что стоит веками и не дрогнет даже в бурю.

Ей было, наверное, лет пятьдесят, а может, и больше — возраст угадывался не по морщинам (их почти не было, лишь тонкие лучики у глаз), а по тому, как она двигалась: неторопливо, но без лишней медлительности, будто каждое движение было заранее просчитано. Волосы у неё были чёрные, с проседью, собранные в тугой узел на затылке, и в них никогда не попадалось ни одной выбившейся пряди. Одевалась она просто: тёмно‑коричневая длинная юбка, льняная рубаха цвета пепла и широкий кожаный пояс, на котором висели ножны с коротким ножом и несколько мешочков — Тео подозревал, что в них сушёные травы, коренья и порошки, которые Айша использовала для настоев.

Говорила она редко, но если уж открывала рот, то слушали все. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, будто она много кричала когда‑то давно и с тех пор берегла связки. В её словах не было ни капли мягкости, но и жестокости тоже не было — только голая правда, которую Тео, привыкший к тренерским окрикам, понимал с полуслова.

Айрис, её дочь, была ровесницей Тео — и в то же время казалась ему совсем другой. Если Тео внутри был взрослым, запертым в детском теле, то Айрис была настоящей пятилетней девочкой: живой, шумной, любопытной до неприличия и при этом удивительно чуткой. У неё были такие же тёмные волосы, как у матери, но не собранные в строгий узел, а свободно рассыпанные по плечам, и глаза — не холодные и внимательные, как у Айши, а яркие, блестящие, будто в них всегда горел маленький огонёк.

Она носила простое платье из грубой ткани, подол которого вечно был в пятнах от травы, земли и сока ягод — Айрис не сидела на месте ни минуты. То залезала на забор, то пыталась догнать курицу, то собирала цветы, чтобы потом с серьёзным видом «лечить» ими всех подряд. Тео она приняла сразу, без вопросов, будто так и должно быть: есть он, есть она, есть этот двор, и вместе они — команда.

В первые дни Айрис пыталась разговаривать с Тео, задавала ему сотни вопросов, на которые он мог только мычать и кивать. Но она не обижалась и не сдавалась. Вместо этого она придумала свой язык жестов и мимики, который понимала только она, и упорно «переводила» его мычание на нормальный язык, так что со стороны казалось, будто они ведут долгие беседы.

— Он говорит, что гоблины пахнут мокрой шерстью и гнилью, — уверенно заявляла она матери, когда Тео просто поводил носом и морщился. — А ещё он хочет, чтобы я показала ему, где прячется ёжик за сараем. Правда, Тео?

Тео лишь улыбался и кивал, чувствуя, как внутри теплеет от этой детской веры в то, что он всё может объяснить, даже не произнося ни слова.

За эти два‑три месяца Тео понемногу привыкал к новой жизни. Он научился умываться у колодца, где вода была такой ледяной, что перехватывало дыхание, и где каждое утро Айрис смеялась, глядя, как он фыркает и трясёт головой, словно мокрый щенок. Он выучил, что завтрак у тёти Айши всегда начинается с ложки густой каши, которую нужно есть молча, пока хозяйка не задаст первый вопрос. Он узнал, что в этом доме не принято шуметь без дела, но можно смеяться, если смех идёт от души.

Но самое главное — он научился чувствовать этот дом. Здесь пахло дымом, сушёными травами, свежим хлебом и чем‑то ещё, неуловимым, что Тео никак не мог назвать, но что заставляло его каждый вечер, перед тем как лечь спать, глубоко вдыхать этот запах и думать: “Пусть это будет моим домом”

Однажды утром, когда солнце только начинало золотить крыши, Айша позвала их обоих во двор.

— Хватит крутиться под ногами, — сказала она, глядя на Тео и Айрис, которые снова затеяли какую‑то игру с камешками. — Пора учиться не только бегать и падать.

Тео тяжело вздохнул, но без пререканий отложил камешек. В груди слегка кололо — он знал, что сегодня будет нелегко, но и совсем уж беспомощным себя не чувствовал. Он умел бегать, умел кувыркаться, просто получалось у него не так гладко, как у Айрис: иногда он бывал неуклюж, а порой и вовсе падал, но каждый раз поднимался и пробовал снова.

— Сегодня будем работать над выносливостью, ловкостью и рукопашным боем, — продолжила тётя Айша, скрестив руки на груди. — Никакой игры. Только дело.

Она махнула в сторону тропы, что вилась вверх по склону:

— Сначала бег до большого дуба на вершине и обратно. На каждом повороте — кувырок. Чтобы учились держать равновесие даже на ходу.

Айрис тут же сорвалась с места, лёгкая и стремительная, будто сама тропа звала её вперёд. Тео побежал следом — не так быстро, но уверенно. Он не летел, как Айрис, зато не сдавался на первом же неровном месте. Ноги привычно отбивали ритм по земле, дыхание поначалу сбивалось, но вскоре вошло в ровный лад: вдох на два шага, выдох на три.

На первом повороте он сделал кувырок — не идеально, без той изящной лёгкости, с какой это выходило у Айрис. Перекат вышел чуть тяжеловатым, плечо ударилось о землю чуть резче, чем нужно, и Тео едва не завалился на бок, но всё же удержался и тут же вскочил, не теряя темпа. Айрис на том же повороте крутанулась в воздухе, будто танцевала, и, обернувшись, подмигнула Тео. Он в ответ только коротко кивнул — и этого хватило, чтобы она поняла: он старается, просто не может сказать.

Склон становился круче, и дышать становилось тяжелее. Тео чувствовал, как в боку начинает тянуть, а мышцы ног наливаются усталостью, но он не замедлялся. На одном из участков, где тропа резко уходила вверх, он поскользнулся на мелких камешках и неловко рухнул на колено. На секунду замер, стиснув зубы, потом быстро поднялся, отряхнул штаны и побежал дальше, будто ничего и не случилось. Айрис хотела было броситься к нему, но сдержалась — она знала: Тео не любит, когда его жалеют.

Когда они добежали до дуба, Айрис уже стояла, уперев руки в бока, и улыбалась, будто это была просто весёлая прогулка. Тео остановился рядом, сделал пару глубоких вдохов, вытер со лба каплю пота и снова кивнул — мол, готов к обратному пути.

На спуске он снова сделал кувырок на повороте — на этот раз чуть увереннее. Плечо уже привыкло к перекату, корпус сам нашёл нужный наклон, и даже когда нога чуть поехала на влажной траве, он сумел сгруппироваться и не упасть. Айрис рядом звонко рассмеялась:

— Ты почти как я!

Тео лишь слегка приподнял уголки губ и снова кивнул, будто говоря: «Почти — это уже неплохо».

Когда они вернулись к тёте Айше, та одобрительно хмыкнула:

— Неплохо. Особенно для тебя, Тео. Ты не сдался, когда стало тяжело. А это важнее, чем бегать быстрее всех. Теперь займёмся ловкостью. Вон те камни — прыгайте по ним, как по островкам. Не касайтесь земли. Коснулись — возвращайтесь к началу.

Камни стояли неровно, между ними были промежутки разной ширины. Айрис тут же запрыгнула на первый, легко перелетела на второй, третий, будто камни сами подставлялись под её ноги. Тео ступил на первый камень осторожно, но твёрдо. Второй был чуть меньше, и он перенёс вес, слегка наклонившись вперёд, чтобы удержать равновесие. Прыжок на третий вышел не таким высоким, как хотелось бы, но он приземлился точно, не качнувшись.

А вот на четвёртом камне его всё же качнуло — камень оказался чуть скользким от росы. Тео взмахнул руками, попытался удержаться, но пятка всё же коснулась земли. Он тихо выругался про себя, стиснул кулаки, вернулся к началу и начал снова — уже медленнее, но внимательнее.

Второй проход по камням дался ему чуть лучше: он просчитывал каждый прыжок, заранее выбирал, куда ставить ногу, и старался не торопиться. На предпоследнем камне его снова повело, он едва не упал, но в последний момент сумел удержать равновесие, резко отклонив корпус назад. И прошёл всю цепочку, не коснувшись земли.

Айрис радостно хлопнула его по плечу.

Тео улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло — не от усталости, а от того, что он справился. Вместо слов он просто коротко махнул рукой — будто говорил: «Спасибо, я старался».

— Теперь рукопашный бой, — строго сказала тётя Айша, но в её голосе уже не было прежней жёсткости, скорее любопытство. — Продолжаем с контроля тела, а потом попробуем простые связки: уклон, шаг, удар.

Айрис тут же встала в стойку, лёгкая и собранная, будто ждала этого момента всю тренировку. Тео тоже занял позицию, но теперь в его движениях появилась какая‑то новая уверенность. Он не спешил, не пытался казаться быстрее, чем есть, — он просто знал, как стоять, как дышать, как чувствовать пространство вокруг.

Тётя Айша начала показывать связку: короткий уклон влево, перенос веса на переднюю ногу, резкий прямой удар, тут же возврат в стойку. Айрис повторила сразу, чётко и изящно, будто это был танец. Тео сделал медленнее, зато без единой лишней дрожи — каждое движение шло от центра, от той самой точки внутри, которую он наконец научился ощущать.

— Ещё раз, — сказала тётя Айша. — Только теперь представьте, что противник не ждёт, пока вы всё сделаете красиво. Он бьёт первым.

Она сама сделала резкий выпад — не по-настоящему, но достаточно быстро, чтобы заставить ребят реагировать. Айрис привычно скользнула в сторону, уходя от удара, и тут же попыталась контратаковать. А Тео… Тео сделал нечто совсем другое. Он не ушёл в сторону — он шагнул чуть вперёд, внутрь траектории удара, уклонился так, что кулак тёти Айши прошёл в волоске от его плеча, и тут же, используя инерцию, коротко и жёстко ударил вбок — не сильно, но точно, в воображаемое ребро.

На секунду воцарилась тишина. Тётя Айша замерла, её брови поползли вверх.

— Это что сейчас было? — тихо спросила она, глядя на Тео так, будто видела его впервые.

Тео лишь слегка наклонил голову, будто извиняясь за то, что сделал не так, как показывали. Но в его глазах читалось: «Я знаю, что делаю».

— Он… он ушёл внутрь удара, — пробормотала тётя Айша себе под нос, скорее для себя, чем для ребят. — И тут же контратаковал. Без паники. Без суеты.

Айрис смотрела на Тео с открытым ртом.

— Ты откуда это взял? — выдохнула она. — Ты же раньше просто старался не упасть!

Тео только пожал плечами. Он живет вторую жизнь и прошлой был хорошим бойцом, так что, конечно, он легко увернется от такого.

— Давай ещё, — сказала тётя Айша уже другим тоном — не строгим, а заинтересованным. — Связка, но быстрее. И теперь ты, Айрис, нападай на него.

Айрис кивнула и бросилась вперёд, привычно полагаясь на скорость. Она сделала выпад, хотела обойти Тео сбоку, но он снова шагнул внутрь, уклонился, перехватил её движение лёгким поворотом корпуса и мягко, но уверенно вывел её из равновесия — не бросил, просто показал, что мог бы.

Айрис остановилась, удивлённо моргая.

— Эй… ты меня почти уронил!

Тео усмехнулся — совсем чуть‑чуть, одними уголками губ — и снова встал в стойку.

Тётя Айша скрестила руки на груди, и на её лице медленно расплылась широкая, почти гордая улыбка.

— Ну ничего себе… — протянула она. — Кто бы мог подумать. Ты, Тео, сегодня меня удивил. Серьёзно. У тебя сейчас вышло лучше, чем у Айрис. Не потому, что ты сильнее или быстрее, а потому что ты думаешь телом. Чувствуешь его. Это редкость, особенно в твоём возрасте.

Тео не мог ничего сказать, но ему и не нужно было. Тёплый взгляд тёти Айши и ошеломлённое восхищение Айрис были лучше любых слов. Он просто глубоко вдохнул, расправил плечи и кивнул: готов к следующему раунду.

— Ещё пять минут, — сказала тётя Айша, уже не требуя, а предлагая. — Пусть это закрепится.

И Тео снова встал в стойку — не как тот неуклюжий мальчик, который падал на каждом повороте, а как юный воин, который наконец нашёл свой путь в бою.

Пять минут растянулись в десять — тётя Айша не торопилась останавливать тренировку. Она теперь не просто командовала, а наблюдала, подсказывала парой коротких фраз, иногда показывала движение заново, но смотрела при этом на Тео так, будто перед ней раскрывалась какая‑то важная тайна.

Когда она наконец подняла руку, давая знак остановиться, все трое стояли, тяжело дыша, но по‑разному: Айрис — будто только что завершила стремительный танец, тётя Айша — с видом человека, который увидел, что‑то редкое и ценное, а Тео — с ощущением, будто он наконец нашёл своё место в этом мире.

— Сегодня ты сделал больше, чем я ожидала, — сказала тётя Айша, глядя прямо на Тео. — Ты не просто выучил движения. Ты их понял. А это самое главное. Завтра будем усложнять. Но сейчас — отдых. И еда. Ты заслужил.

Она хлопнула его по плечу — не сильно, но так, что в этом жесте чувствовалось уважение. Тео кивнул, не пытаясь скрыть улыбку. Впервые за долгое время он не чувствовал себя тем самым неловким мальчиком, который всё роняет и падает. Он был тем, кто встал, попробовал снова — и у него получилось.

Айрис подбежала к нему и, не сдержавшись, обняла:

— Ты был крут! Честно!

Тео смущённо улыбнулся, кивнул и легонько постучал её по плечу, будто говоря: «Ты тоже крутая. Просто мы крутые по‑разному».

Они пошли обратно к дому, где уже пахло свежим хлебом и травяным чаем. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки, и Тео вдруг подумал, что даже усталость сейчас кажется ему хорошей, правильной. Он прошёл через эту тренировку, не сдался, научился чему‑то важному — и теперь был готов к следующему дню, к новым урокам, к новым трудностям.

Потому что теперь он знал: даже если он упадёт — он поднимется. И сделает лучше.

P.S. В этой части я решил использовать ИИ исключительно в исправлении пунктуации и орфографии, ведь ,какие-то банальные ошибки портят картину и впечатления моего произведения.

В обычном дне всегда прячется сказка, а мы её просто нашли

Дни тянулись ровной чередой, и в этой рутине постепенно прорастало что‑то настоящее. Тренировки не становились легче — просто я понемногу учился держать темп, не срываясь на панику, когда мышцы начинали гореть, а дыхание сбиваться. Прогресс шёл не рывками, а крошечными шагами: сегодня удержал равновесие на скользком камне, завтра не завалился после резкого разворота, послезавтра поймал тот самый миг, когда противник ещё только решает, куда ударить.

Айрис тем временем будто родилась с мечом в руке. Тётя Айша дала ей деревянный клинок, лёгкий, но с настоящей балансировкой, и с первых же дней стало ясно: у неё талант. Она не просто повторяла связки — она их проживала. Для неё бой был танцем, песней, игрой, где каждое движение имело свой звук и цвет. Когда тётя Айша показывала новый приём, Айрис схватывала его почти мгновенно, тут же добавляла что‑то своё, крутила, пробовала под другим углом, будто искала, как сделать его ещё красивее.

— Ты гений, — написал я однажды на восковой дощечке, когда мы сидели у колодца, смывая с себя пыль и пот. Буквы выходили неровными, но читаемыми: язык здесь был похож на русский, только чуть сдвинутый, будто знакомый узор, в котором поменяли пару нитей.

Айрис фыркнула, стряхивая капли воды с волос, и ткнула меня локтем:

— Да ладно тебе! Ты просто не видишь, как ты делаешь вещи, которые я даже пробовать боюсь. Ну, этот твой шаг внутрь удара… Я пытаюсь, а у меня выходит, будто я нарочно под кулак лезу.

Я улыбнулся и вывел ещё одну строчку: «Ты не под лезешь. Ты танцуешь. А я… я просто помню, куда ставить ногу».

Она прищурилась, вчитываясь, потом хмыкнула:

— Ладно. Пусть будет так. Только не думай, что я теперь буду тебя учить. Я и так всё время болтаю, а ты киваешь или пишешь. Мама говорит, что иногда лучше просто рядом быть, чем всё объяснять.

И правда, она больше не пыталась растолковывать мне каждый свой приём, не показывала по десять раз, как правильно держать клинок. Вместо этого она просто была рядом — то молча встанет плечом к плечу, когда тётя Айша объясняет стойку, то коротко кивнёт, мол, «сейчас будет сложный момент, держись», то, если я спотыкался, не бросалась с советами, а просто пододвигала камень чуть ближе, чтобы мне было удобнее сделать шаг.

А тётя Айша, понаблюдав за мной несколько недель, вдруг покачала головой, когда мне в очередной раз протянули деревянный меч:

— Нет. Меч — это её стихия, — она кивнула на Айрис. — А тебе нужно что‑то другое. Что‑то, где важнее не размах, а точность. Где сила — в близости, в умении чувствовать дистанцию.

Она достала из сундука небольшой деревянный кинжал — короткий, с закруглённым остриём, но с отчётливым балансом. Рукоять была обмотана грубой кожей, будто её много раз сжимали в ладони.

— Попробуй, — сказала она. — Пусть он станет продолжением твоей руки.

Я взял его, и сразу почувствовал разницу. Меч требовал пространства, размаха, силы. А кинжал… кинжал хотел тишины. Он ложился в ладонь так, будто был создан именно для моих пальцев. Его не нужно было «нести» — его нужно было чувствовать.

Сначала мы работали просто с хватом: как пальцы обхватывают рукоять, как большой палец ложится вдоль спинки, как запястье остаётся гибким, чтобы клинок мог двигаться вместе с телом, а не вопреки ему. Потом — медленные движения: короткий выпад, срез по дуге, быстрый возврат. Тётя Айша учила меня не атаковать, а контролировать пространство вокруг себя: «Кинжал — это не про то, чтобы ударить сильнее».

Однажды Айрис всё-таки не удержалась и сделала шаг вперёд, будто хотела показать мне один хитрый приём, но тётя Айша мягко остановила её:

— Пусть Тео сам найдёт, как ему удобно. У тебя свой путь, у него — свой.

Айрис надулась на секунду, потом вздохнула и пожала плечами:

— Ладно… Просто иногда хочется помочь.

Я написал на дощечке: «Ты помогаешь. Просто тем, что ты рядом».

Она хмыкнула, но уголки губ дрогнули в улыбке:

— Ну, если так… Тогда ладно.

И с тех пор всё встало на свои места. Айрис не учила меня — она просто делила со мной тренировки. Мы бежали по тропе, и она не подгоняла, а подстраивалась под мой темп, чтобы я не чувствовал себя медленным. Мы прыгали по камням, и она молча показывала, где лучше поставить ногу, одним коротким движением, без слов. А когда мы отрабатывали связки, она не пыталась переделать мои движения под свои, а наоборот — старалась понять, почему я делаю именно так, и иногда даже перенимала что‑то у меня.

Как‑то раз, когда мы с Айрис сидели на крыльце и она пыталась подобрать слово, чтобы описать, как ей нравится, что я не сдаюсь, я не стал ждать и написал: «Мы не учим друг друга. Мы просто идём рядом».

Айрис долго смотрела на эти буквы, потом медленно кивнула:

— Да. Так лучше.

Мама приходила с рынка ближе к вечеру. Она работала у одной торговки, помогала раскладывать травы, смешивать специи, считать монеты. В её пальцах всегда оставалась тонкая пыльца сухих цветов, а в глазах — усталость, которая тут же исчезала, стоило ей увидеть меня.

— Ну что, мой боец, — говорила она, обнимая меня так крепко, что на секунду весь мир становился меньше и уютнее. — Опять весь в царапинах? Это хорошо. Значит, стараешься.

Я кивал, а потом доставал из кармана сложенный листок и протягивал ей. Там было написано просто: «Я в порядке. Тут хорошо».

Она улыбалась, прижимала записку к груди, будто это было что‑то очень ценное, и шептала:

— Я знаю. Я вижу.

Когда мы закончили очередную тренировку, тётя Айша, наблюдавшая со стороны, едва заметно кивнула:

— Неплохо. Совсем неплохо. Завтра добавим скорость. Но не торопись. Пусть это останется твоим, а не чьей‑то копией.

Айрис радостно хлопнула меня по плечу:

— Видишь? Ты уже почти как я! Ну, почти!

Я улыбнулся, достал дощечку и вывел: «Почти — это уже победа».

Позже, когда мы с мамой сидели на крыльце, глядя, как звёзды зажигаются одна за другой, она тихо спросила:

— Тебе тут спокойно?

Я взял уголёк, вывел на клочке бумаги: «Да. Тут мой дом».

Она прижала мою руку к своей щеке и прошептала:

— Значит, и мой тоже.

И в этот момент я вдруг понял: не обязательно учить друг друга, чтобы становиться сильнее. Иногда достаточно просто идти рядом, знать, что кто‑то не ждёт от тебя идеальных движений, а принимает те, что у тебя есть. И этого было достаточно.

Время идет, а темп моей жизни не меняется. Нам уже по 6 лет. Как-то утром мы с Айрис проснулись раньше всех — даже петухи ещё не успели разойтись. Тётя Айша только-только разжигала печь, а мы уже шмыгнули за сарай, где в тени лежала связка сухих стеблей — тётя собирала их для растопки.

Айрис тут же схватила два самых длинных, тряхнула ими, как мечами, и прошептала, строя грозную гримасу:

— Это не палки. Это посохи великих магов! Я — волшебница ветра, а ты… ты маг тишины. У тебя самое сильное заклинание — не шуметь.

Я закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. Достал дощечку и вывел: «Тогда я накладываю на тебя заклинание „не урони посох“».

Она тут же, разумеется, уронила. И тут же расхохоталась, плюхнувшись на траву:

— Ой… Ну вот, ты его уже применил!

Мы катались по траве, пока не заметили, что тётя Айша стоит в дверях и смотрит на нас, уперев руки в бока. Вид у неё был строгий, но в глазах плясали смешинки.

— Если это тренировка магов, то пусть будет с пользой, — сказала она. — Соберите-ка крапиву у забора. Только аккуратно. А то будете не магами, а красными и визжащими детками.

Айрис скорчила рожицу, когда мы подходили к зарослям:

— Ненавижу крапиву. Она кусается!

В голове вдруг щёлкнуло воспоминание из прошлой жизни: не про изящество и не про тактику, а про грубую, простую правду — когда крапива стоит стеной, её не уговаривают, а сбивают. Палкой, жердью, чем придётся. Чтобы перестала быть угрозой, чтобы легла и больше не цеплялась.

Я поднял свою палку, посмотрел на заросли и решительно написал на дощечке: «Сначала побьём. Чтобы не кусалась. Потом соберём».

Айрис замерла, потом медленно расплылась в широкой улыбке:

— Ух ты… А это хорошая идея! Пусть сначала получит, а потом мы её спокойно сложим!

И мы принялись за дело. Я бил уверенно, короткими, чёткими ударами — сбивал верхушки, прижимал стебли к земле, чтобы они не хлестали в ответ. Айрис подхватила ритм и теперь колотила с восторженным азартом, выкрикивая какие-то придуманные боевые заклинания:

— Получай, злая трава! Это магия силы! Бам! Бац!

Крапива падала, стелилась по земле, уже не такая грозная, не такая колючая. Мы смеялись, палки мелькали в воздухе, и в этом шуме и грохоте было столько детской радости, что даже злость крапивы казалась смешной.

Когда заросли заметно поредели, Айрис остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на меня сияющими глазами:

— Видишь? Теперь она знает, кто тут главный!

Я кивнул и дописал на дощечке: «Теперь можно собирать. Она уже не кусается».

И правда, теперь собирать было легко: стебли лежали смирно, не цеплялись, не жалили. Мы быстро наполнили корзинку, а когда принесли её тёте Айше, та только брови приподняла, оглядывая наши раскрасневшиеся лица и взъерошенные волосы.

— Ну-ка, ну-ка… — протянула она, чуть наклонив голову. — И как же вы её так… усмирили?

Айрис не удержалась и выпалила:

— Мы её победили! Тео сказал: сначала надо побить, чтобы не кусалась, а потом уже собирать!

Тётя Айша на секунду замерла, а потом вдруг рассмеялась — тихо, но искренне:

— Что ж… В чём-то он прав. Иногда с упрямым делом надо сначала договориться по-своему, а уж потом браться всерьёз.

Я слегка покраснел, но всё же написал: «Так раньше делали».

Тётя Айша посмотрела на меня чуть дольше обычного, потом кивнула:

— Значит, хороший способ. И главное — без ожогов.

После завтрака Айрис потащила меня к колодцу.

— Смотри, — шептала она, водя ладонью над водой, будто творила чары. — Если очень тихо сидеть, то можно услышать, как вода рассказывает сказки. Ну-ка, помолчи… Слышишь?

Я сел рядом, притих, сделал вид, что прислушиваюсь изо всех сил. Но вместо того, чтобы снова шутить про водяного, я вдруг захотел рассказать ей настоящую сказку — такую, какую когда-то слышал сам. Я достал дощечку и начал медленно выводить буквы, а Айрис замерла, склонившись над ней, будто боялась спугнуть слова.

«Жил-был Водяной, — писал я, — и не был он ни злым, ни добрым, а просто очень одиноким. Целыми днями сидел он на дне колодца и слушал, как сверху падают капли — каждая капля была для него чьим-то словом, чьим-то вздохом, чьим-то смехом. Но слов он не понимал, поэтому всё время грустил. А однажды сверху упала монетка. Водяной поймал её и вдруг услышал не звон, а чей-то тихий голос: „Пожалуйста, береги нашу воду“. И с тех пор он перестал ворчать. Он стал сторожем. И каждый раз, когда кто-то приходил к колодцу, он тихонько поднимался, смотрел на людей сквозь толщу воды и улыбался: ведь теперь он знал — о нём помнят».

Айрис дочитала до конца, подняла на меня глаза, в которых светилось что-то очень важное — будто она увидела не просто буквы, а целый мир:

— Тео… это ты сам придумал?

Я покачал головой и дописал: «Нет. Это старая сказка. Но сегодня я рассказал её тебе».

А сам про себя думал:

— Спеть бы тебе песенку про водяного, та не могу, эх, я водяной, я водянооооооой, поговорил бы кто со мноооооой.

Айрис тихонько вздохнула, будто вбирала эту историю в себя, а потом прошептала:

— Тогда водяной теперь наш. Наш сторож. И мы должны его беречь.

Она достала из кармана ту самую потёртую медную монетку, которую хотела бросить в колодец, и вместо этого бережно положила её на край сруба:

— Пусть он знает, что мы о нём помним.

Я улыбнулся и вывел на дощечке: «Он уже знает. Он ведь всё слышит».

А потом как-то раз мы решили, что можем быть не только магами и стражами, но и настоящими акробатами. Айрис забралась на забор, гордо выпрямилась и заявила:

— Сейчас я сделаю тройное сальто!

Я не замахал руками и не стал хмуриться. Наоборот — вдруг понял, что если сейчас начну её отговаривать, она точно обидится. Поэтому я просто встал поближе, на случай если она плюхнется, и… не сдержался. Улыбнулся. А потом и вовсе расхохотался — так заразительно, что Айрис на секунду даже растерялась:

— Ты чего смеёшься? Я же серьёзно!

Я достал дощечку и быстро вывел: «Ты такая смешная, когда „серьёзная“!»

Айрис насупилась, но тут же хихикнула:

— Ладно, может, не тройное… Нет, я смогу!

И прыгнула.

Только приземлилась не на ноги, а прямиком на куст крапивы.

Крик стоял такой, что из дома выскочила тётя Айша, а следом и мама. Пока тётя снимала Айрис с куста и ворчала, что «акробатика — это глупость, а я дурак», мама успокаивала её, прикладывая к покрасневшим местам холодный компресс.

А я не сжимал кулаки и не чувствовал себя виноватым. Я стоял рядом и всё ещё тихо посмеивался — не над тем, что ей больно, а над всей этой нелепой, яркой, совершенно невозможной картиной: Айрис, взъерошенная, красная, с видом обиженного, но непобеждённого воина.

Достал дощечку и написал: «Зато теперь ты знаешь: сальто — это громко».

Айрис шмыгнула носом, потом вдруг тоже прыснула, хотя из глаз ещё катились слёзы:

— Да уж… Громко. Очень громко.

Мама посмотрела на меня, потом на неё, и уголки её губ дрогнули в улыбке:

— Вы хоть друг друга веселите. Это уже неплохо.

Тётя Айша покачала головой, но тоже не смогла долго сердиться:

— В следующий раз сначала потренируйте приземление. И подальше от крапивы.

Айрис шмыгнула носом, потом вдруг хитро прищурилась:

— Зато теперь я знаю: акробатика — не моё. Зато я могу быть волшебницей, которая лечит ожоги взглядом! Смотри! — она уставилась на своё колено, будто пыталась исцелить его силой мысли.

Я снова не выдержал и фыркнул. Потом вывел на дощечке: «Тогда я буду твоим помощником. Буду смеяться, чтобы тебе было не так обидно».

Она рассмеялась уже в голос:

— Ладно. Пусть так. Но только сегодня. Завтра я опять попробую… ну, не сальто, а что-нибудь поменьше. Может, просто кувырок.

Бывали и тихие шалости — те, которые никто не видел. Например, мы тайком кормили старого петуха, которого все боялись, потому что он щипался. Мы называли его «драконом двора» и приносили ему самые лучшие зёрна, шепча, что если он будет добрым, то мы сделаем его королём всех птиц. Петух, конечно, всё равно щипался, но мы с Айрис смеялись и говорили, что это он так выражает свою королевскую благодарность.

Или прятали друг для друга маленькие сюрпризы: то я оставлял для неё на подоконнике гладкий камешек, то она подсовывала мне в карман сушёную ягодку, будто это «волшебное зелье для силы». Однажды я нашёл в своей шапке пёрышко и записку, нацарапанную её неровными буквами: «Для мага тишины. Пусть оно делает твои шаги совсем неслышными!»

Я улыбнулся, спрятал пёрышко за пазуху и позже написал ей в ответ: «Теперь я самый тихий маг на свете».

А вечером, когда дом затихал, мы с Айрис сидели на крыше сарая — туда можно было забраться по крепкой лестнице, и тётя Айша знала, но делала вид, что не замечает. Отсюда было видно, как закат красит небо в золото и малиновый цвет, как над лесом собираются тучи, похожие на спящих великанов.

— Знаешь, Тео, — тихо говорила Айрис, прижавшись плечом к моему плечу, — когда я вырасту, я стану самой сильной мечницей. А ты будешь самым умным и быстрым воином. И мы будем защищать этот дом вместе.

Я кивал, смотрел на горизонт и выводил на дощечке, которую всегда держал при себе: «Мы и сейчас его защищаем. Просто по-своему».

Она читала, потом вздыхала с таким видом, будто я сказал что-то очень взрослое и правильное, и клала голову мне на плечо.

В такие минуты слова были не нужны. Даже те, что я мог написать. Достаточно было просто сидеть рядом, чувствовать, как её волосы щекочут мне щёку, слышать, как где-то внизу курица квохчет, укладываясь спать, и знать: мы с ней — семья.

И эта тишина была громче любых слов.

Щит, который погас

- АААААААЙ, Айрис, за что!!!- прокричал в мыслях у себя.

Это бестия решила разбудить меня очень оригинально. Она запрыгнула на меня и начала трясти, как какую-то куклу.

-Теоооо, вставай, че ты так много спишь, так и всю жизнь проспишь!

Я скинул эту бестию легким движение бедра и перевернулся, а другой бок.

-Теооо, хехе, может мне поцеловать тебя? Разбужу спящую красавицу, как из сказки, которую ты мне рассказывал.

Не знаю почему, но подскочил я резко. Меня, как током ударило. Я сразу отполз к стенке и замахал руками в знак протеста.

- Нет! – прокричал я.

Айрис сидела в шоке. То ли от моей реакции, то ли из-за того, что я сказал свое первое( для неё слово). Честно сказать я и сам был в шоке. К слову, целитель этой деревни не знает почему я не могу говорить. Тётя Айша и Мама тоже не знают.

-Говорииит! Он заговорил! Мама! Тео говорит! – крича и прыгая от радости побежала по дому Айрис.

— Тео… ты сказал слово? — мама шагнула ближе, голос дрожал. Я только кивнул. Горло будто сжалось — не хотелось снова пробовать звук, будто он мог рассыпаться, если я его слишком сильно трону.

— Он сказал «нет»! — Айрис подпрыгнула на месте, аж пятки мелькнули. — Потому что я хотела его поцеловать, как спящую красавицу!

Тётя Айша хмыкнула, скрестив руки: — Ну, своевременный выбор.

Мама всё-таки не выдержала — обняла меня, крепко-крепко, будто боялась, что я снова замолчу. — Мама… — тихо выдохнул я. Это слово легло на язык легче, чем «нет», будто было родным с самого начала.

Она замерла, потом прижала меня к себе ещё сильнее, и я почувствовал, как у неё в груди что-то дрогнуло. — Слышу, мой хороший… Слышу.

— Раз уж все проснулись, — тётя Айша кивнула на дверь, — крапиву у забора кто-то должен собрать.

Айрис тут же выпалила: — Я могу! Только если Тео со мной.

Я посмотрел на неё, потом достал свою дощечку и медленно вывел: «Нет… то есть… мама, я пойду». Буквы выходили неровными — руки всё ещё дрожали.

Айрис наклонилась над дощечкой, вчитываясь, и заулыбалась так, что, кажется, даже в комнате светлее стало: — Видишь? Ты теперь можешь всё говорить! Хоть словами, хоть вот так. Даже «не хочу крапиву»!

Тётя Айша приподняла бровь: — А крапиву всё равно надо. Без разговоров.

Я чуть улыбнулся и снова взялся за уголёк. На дощечке появилось: «Нет. Я не про крапиву. Я про… про поцелуи».

Айрис на секунду застыла, потом хихикнула и ткнула меня локтем: — Ладно, ладно! Никаких поцелуев. Обещаю. Ну… почти.

Мама погладила меня по плечу: — Идите. Только аккуратно.

Мы выскользнули за дверь, и Айрис тут же схватила меня за рукав, шёпотом: — Знаешь, это самые крутые слова на свете. «Нет» и «мама». Потому что они твои.

Я пожал плечами, но внутри всё будто расправилось немного. Достал дощечку, поколебался секунду и вывел: «Мама». Просто так, без причины. Будто хотел ещё раз убедиться, что слово никуда не делось. Потом кивнул: «Пойдём».

Айрис тихонько вздохнула, будто это было самое важное согласие на свете, и потянула меня вперёд: — Тогда бежим, пока тётя не придумала ещё что-нибудь!

И мы побежали — не спеша, но так, будто день уже обещал быть хорошим… Так мне казалось…

Пока мы с Айрис били крапиву, услышали крики. Кто-то звал на помощь, кто-то матерился, плачь детей и женщин, это было так резко.

- Тео, что там происходит!? – с испугом в голосе спросила Айрис и прижалась ко мне.

Я схватил ее за руку, и мы побежали в дом.

- Дети! Быстро прячьтесь! – Громко и грозно сказала Тётя Айша.

Я оглядел комнату и не увидел её.

- Мама… -одно слово вырвалось у меня, и я рванул на рынок, туда, где обычно она работала

- Стой! Тео! – крикнула Тётя и Айрис. Но я уже не слушал, я бежал, бежал так быстро, как мог.

Минута бега, и я вижу …. Трупы людей, детей, гоблинов.

- Зеленые мудаки! – уже про себя думал я.

Чем глубже я заходил в деревню, тем больше трупов было.

- Только бы с тобой было всё хорошо. Пожалуйста… Мама.

Оббегая еще один дом, я вижу столб пламени со стороны площади. Только она так могла. Я помню это заклинание. Я бежал со всех ног и, когда добежал, увидел, то, что никогда не забуду. Мама, в ранах, без руки, защищала детей от огромной толпы гоблинов. От шока и эмоций, переживания, страха, я закричал.

- МАМАААА!!! – крик был на столько громкий , что гоблины не могли не обратить внимание на меня.

Этого хватило, чтобы мама произнесла, какое-то заклинание и окружила гоблинов стеной огня. Она и дети сразу побежали в мою сторону.

Я не мог сдвинуться. Ноги будто в землю вросли, а в груди всё сжалось так, что дышать было нечем. Мама бежала ко мне, прижимая к себе малышей, а за её спиной пламя трещало и рычало, как живой зверь, не пуская гоблинов вперёд.

— МАМА!!! — снова вырвалось из груди, и этот крик будто сорвал с меня какую-то корку, ту, что годами держала всё внутри.

Она на секунду глянула на меня — только на секунду, но я успел увидеть: в её глазах не было страха. Только сталь и какая-то отчаянная решимость.

— Беги, Тео! Сейчас не время! — крикнула она, не замедляя шага. Её голос был хриплым, будто она уже отдала слишком много сил.

И тут я очнулся. Не от страха — от того, что если я буду стоять, она не сможет ни защитить детей, ни уйти. Я рванул ей навстречу, схватил одного малыша, который цеплялся за её юбку, прижал к себе, и мы побежали втроём — нет, вчетвером, потому что ещё один ребёнок вцепился в мою рубашку, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет.

Мама прикрывала нас сзади. Я чувствовал спиной жар от её пламени, слышал, как оно шипит и щёлкает, будто злится, что его заставляют держать границу.

— К дому тёти Айши! — выдохнула мама. — Там есть тайный ход под полом!

Я только кивнул, слова опять не шли, и вместо них снова потянулся к дощечке, которую по привычке сжимал в кармане. Но тут же сунул её обратно — сейчас не до букв. Сейчас надо было просто бежать, держать малышей, не дать им упасть.

Мы влетели во двор, и тут из-за угла выскочил гоблин — низкий, жилистый, с кривым ножом в руке. Он оскалился, будто уже праздновал победу, и рванулся к нам.

Я не успел даже подумать — просто шагнул вперёд, закрывая собой детей. В голове мелькнуло: «Нет!» — но не как слово, а как приказ самому себе: нет, я не дам им тронуть тех, кто слабее.

Но мама оказалась быстрее. Она вскинула руку — ту, что осталась целой, — и из её пальцев вырвалась не просто искра, а волна жара, которая ударила гоблина в грудь и отбросила его назад, в пыль. Он рухнул, заскулил, и больше не поднялся.

— Не стой! — рявкнула мама, хватая меня за плечо. — В дом! Сейчас же!

Мы ворвались внутрь. Тётя Айша уже стояла у люка в полу, откинув половицу. Айрис была рядом, бледная, но с палкой в руках — она не пряталась, она защищала вход.

— Сюда! — крикнула тётя Айша. — Быстро!

Мама втолкнула детей в узкий лаз, уже хотела толкнуть меня, но шум со хода отвлек её. Там стоял гоблин, не обычный гоблин, высокий, накаченный, он был в легкой броне и мечем в руках.

Гоблин шагнул вперёд, и половицы под ним застонали, будто сами боялись его веса. Меч он держал не как дикарь — не замахнувшись для удара, а спокойно, уверенно, будто знал: ему хватит одного движения.

— ШЕНЩИНААА! ТЫ СЖЕЧЬ МОИХ! Я УБИТЬ ТЕБЯ! — снова рявкнул он, и от этого голоса у меня внутри всё сжалось. Не от крика — от того, что он говорил на нашем языке. Это было хуже, чем если бы он рычал и щёлкал зубами. Это делало его… почти человеком. Почти тем, кто понимает, что делает.

Мама пошатнулась. Я видел, как она пытается стоять ровно, как сжимает пальцы, чтобы не показать, насколько ей плохо. Раны она прижгла магией, но это не лечит — это просто не даёт умереть прямо сейчас. Её лицо было белым, как зола, а в глазах — усталость, которая тяжелее любой брони.

— Что тут делает гоблин из леса Стикс?! — повторила мама, но теперь в её голосе не было испуга — только горькое понимание. Будто она складывала кусочки в одну страшную картину и ей не нравился ответ.

Я не мог стоять просто так. Не мог смотреть, как она держится из последних сил. Я шагнул вперёд — не к люку, а чуть вбок, перекрывая ей путь, будто моя тонкая фигура могла хоть что-то значить перед этим монстром.

В кармане снова нащупал дощечку. Пальцы сами потянулись к ней, как к чему-то родному, к тому, что всегда спасало меня от тишины. Но сейчас буквы не помогут. Вместо этого я сжал рукоять кинжала — того самого, что дала тётя Айша. Он казался игрушечным рядом с мечом гоблина, но я вспомнил её слова: «Пусть он станет продолжением твоей руки». Сейчас он и правда стал — будто не я держал его, а он держал меня.

— Тео, назад! — голос мамы был резким, как удар хлыста. Она не просила — она приказывала, и в этом приказе было столько любви, что я на секунду замер.

Но тут Айрис тихо, но очень твёрдо сказала:

— Я держу дверь. Если он шагнёт сюда — я ударю.

Она стояла у входа, сжимая палку так, что костяшки побелели. Лицо бледное, но взгляд прямой. Не как у ребёнка, который играет в героя, а как у того, кто знает: сейчас надо быть твёрдым.

А гоблин вдруг замер. Он не бросился вперёд, не взмахнул мечом. Вместо этого он наклонил голову, будто прислушивался к чему-то, чего мы не слышали. Его глаза скользнули по мне, по Айрис, по пустому месту, где должна была стоять тётя Айша, и задержались на маме.

— Ты… — прошипел он, и в этом звуке не было прежней ярости. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня мурашки побежали по спине. — Ты та, что жжёт. Та, что не даёт нам пройти.

Мама выпрямилась, будто нашла в себе ещё немного сил.

— Я та, что защищает свой дом, — сказала она спокойно. Слишком спокойно для того, кто едва стоит на ногах.

Гоблин хмыкнул, и этот звук был почти человеческим — как будто он оценил её слова.

— Дом… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Дома нет. Есть только лес. И те, кто в нём живёт.

Он сделал ещё один шаг. Пол скрипнул. Палка в руках Айрис дрогнула, но она не отступила.

И тут мама подняла руку. Не для пламени — просто подняла, будто хотела остановить его одним жестом.

— Стой, — сказала она. Не крикнула. Просто сказала. И в этом «стой» было столько силы, что даже гоблин на секунду замер. — Зачем ты пришёл? Чего ты хочешь?

Он прищурился, будто пытался понять, шутит ли она. Потом медленно опустил меч, но не до конца — оставил его на уровне груди, готовый ударить в любую секунду.

— Хочу… — он запнулся, будто слово давалось ему тяжело. — Хочу, чтобы огонь перестал гореть. Хочу, чтобы вы ушли.

— Мы не уйдём, — тихо сказала мама. — Это наш дом.

Гоблин снова хмыкнул. Но на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на усталость.

— Тогда… будет кровь, — сказал он и снова поднял меч.

Лезвие сверкнуло в тусклом свете комнаты, и я понял: ждать нельзя. Я не мог позволить ему снова заставить маму тратить силы. Не сейчас, когда она и так держится на одной воле.

Я шагнул вперёд и выкрикнул единственное слово, которое сейчас имело смысл:

— Нет!

Гоблин на секунду повернул голову ко мне. Его глаза расширились — не от страха, а от удивления. Будто он не ожидал услышать голос здесь, в этом хаосе.

Мама резко выдохнула:

— Тео! Назад!

Но я не отступил. Вместо этого я крепче сжал кинжал и посмотрел прямо в эти жёлтые, звериные глаза.

— Не трогай её, — прошептал я. И, хотя голос дрожал, в нём была твёрдость. Та самая, что копилась во мне все эти дни тренировок, всех этих «почти», всех этих попыток просто не упасть. — Она устала. Но она всё равно будет защищать нас. А я… я буду защищать её.

Гоблин медленно наклонил голову, будто пытался разобрать не слова, а то, что за ними стоит. Потом вдруг опустил меч ещё немного — не до конца, но достаточно, чтобы показать: он слушает.

— Защищать… — повторил он. — Я тоже защищаю. Своих.

И в эту секунду я вдруг увидел в нём не просто врага. Я увидел кого-то, кто тоже стоит на краю, кто тоже держит на плечах тяжесть, которую не просил.

Но прежде чем я успел подумать, что делать дальше, из-за спины гоблина выскользнули ещё трое — мелкие, юркие, с ножами в руках. Они не говорили, не кричали — они просто метнулись вперёд, как тени, целясь в Айрис, в детей, в меня.

Гоблин-вожак дёрнулся, будто хотел крикнуть им остановиться, но было поздно.

Один из мелких рванулся прямо ко мне. Я вскинул кинжал, но движение вышло неуклюжим, запоздалым.

И тогда мама рванулась вперёд — быстрее, чем я мог представить, будто последние крохи сил вспыхнули в ней ярким, отчаянным огнём. Она шагнула между мной и клинком, её рука метнулась, и вспышка магии ударила мелкого гоблина в грудь, отбрасывая его назад.

Но второй уже был рядом. Его нож мелькнул в воздухе, и мама даже не попыталась увернуться. Она просто прикрыла меня собой.

Острая сталь вошла ей в бок. Она вздрогнула, будто от неожиданного холода, и на секунду застыла. Потом медленно подняла глаза на меня — и в них не было боли. Только тихая, спокойная уверенность.

— Беги, Тео… — прошептала она, и голос её был уже совсем тихим, будто ветер уносил слова. — Беги… и живи.

Её колени подогнулись, но она не упала сразу. Она ещё успела толкнуть меня плечом, разворачивая к люку.

— Вниз! — выдохнула она, и это был её последний приказ.

Айрис вцепилась в мою руку, тянула, тянула изо всех сил.

— Мама! — закричал я, и крик этот был таким громким, что, казалось, мог бы разрушить стены.

Но она уже не слышала. Она осела на пол, прижимая руку к ране, и смотрела на меня — так, будто хотела запомнить моё лицо навсегда.

А потом время будто треснуло.

Всё стало медленным. Даже воздух стал густым, как смола. Я увидел, как из тени метнулся ещё один клинок. Как он вошёл ей в грудь. Как её глаза на мгновение распахнулись — широко, удивлённо, будто она и сама не верила, что всё закончилось вот так.

И потом они медленно прикрылись.

— Мой мальчик… будь сильным… — прошептала она так тихо, что я не знаю, услышал ли это кто-то ещё. Или это осталось только для меня.

Айрис рванула меня к лазу. Я споткнулся, полетел вниз по ступеням, ударился о стенку, но даже боли не почувствовал. Айрис рухнула рядом, задыхаясь от слёз. Сверху раздался тяжёлый звук — крышка люка захлопнулась, отрезая нас от света, от криков, от всего, что было наверху.

Мы оказались в темноте. В полной, глухой темноте, где слышно было только моё рваное дыхание и тихие всхлипы Айрис.

Я нащупал в кармане дощечку, достал её, провёл пальцами по шероховатой поверхности, будто это была единственная ниточка, которая ещё связывала меня с тем, что осталось наверху. Уголёк царапнул дерево, и в темноте, почти на ощупь, я вывел одно-единственное слово:

«Мама».

И прижал дощечку к груди, будто так мог удержать её рядом. Но темнота давила, будто сама земля хотела поглотить меня, стереть из мира, чтобы не чувствовать этой боли. Я сидел, прижав дощечку к груди, и не понимал, что происходит. В голове звенело, а перед глазами всё ещё стояла она — мама, с этим спокойным, стальным взглядом, будто могла удержать весь мир одной только волей.

— Тео… Тео, ты слышишь? — голос Айрис доносился откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. — Тео, пожалуйста…

Я не отвечал. Не потому что снова не мог говорить — а потому что слова казались бессмысленными. Как можно сказать хоть что-то, когда самое главное вдруг исчезло?

Пальцы скользнули по шероховатой поверхности дощечки, нащупали выцарапанное «Мама». Я вглядывался в эти буквы, будто они могли вдруг ожить, прошептать мне: «Всё хорошо, я здесь». Но дерево молчало. Холодное, равнодушное.

Где-то наверху снова что-то грохнуло. Айрис тихо всхлипнула и прижалась ко мне, но я даже не почувствовал её тепла. Внутри всё онемело, будто вместе с маминым последним вздохом у меня забрали способность чувствовать.

— Она сказала… «будь сильным», — пробормотал я, сам не зная, кому это говорю — себе, Айрис или пустоте вокруг. — Но я не знаю… я не понимаю, как.

И правда не понимал. Сила — это когда ты можешь защитить. А я только стоял и смотрел, как её забирает тьма.

Айрис обхватила меня руками, уткнулась лицом в плечо, и её дрожь понемногу начала пробиваться сквозь мою ледяную пустоту.

— Не оставляй меня одну, Тео, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я медленно, будто каждое движение давалось с трудом, опустил руку и коснулся её волос. И в этом простом жесте вдруг шевельнулось что-то живое — не радость, не надежда, а просто тихое понимание: она здесь. И она верит, что я смогу.

Но я всё ещё не верил. Мир стал чужим, слишком тяжёлым, слишком тёмным. И единственное, что оставалось настоящим, — это дощечка в руке и слово, которое я не хотел отпускать.

P.S. Я очень долго думал, обрывать ли сейчас эти счастливые дни Тео и Айрис или же продолжить и более плавно подойти к этому, но решился сделать так, как получилось. Честно сказать, даже я, как автор, не знаю справиться он с этим или нет. Не потому что не продумал его характер, а потому что в такие минуты никакой характер не даёт гарантий. Боль не спрашивает, готов ты или нет. Эта растерянность, наверное, и есть самое честное, что я могу дать этой истории. Пусть и автор, и герой стоят на краю и не видят, что будет дальше.