Удар цвайхандера
Льеж. Форт «Баршон» и другие…
Льеж. Форт «Баршон» и другие…
Как бы плохо ни приходилось,
никогда не отчаивайся,
держись, пока силы есть.
А. В. Суворов
Самая лучшая война
- разбить замыслы противника;...
Самое худшее - осаждать крепости.
Сунь Цзы.
«Планирование нападения»
- Внимание! – произнес капитан-комендант Ханнефстингельс, продолжая следить за наступающим густыми цепями противником в бинокль. – Приготовились! – и практически сразу скомандовал. – Огонь! Стрелять беглым без команды!
Даже закопанный в землю и залитый сверху бетоном форт, казалось, вздрогнул, когда одновременно выпалили шесть орудий, калибром от двенадцати до двадцати одного сантиметра. Вокруг башен все затянуло пороховым дымом. А как только канониры начали перезаряжать орудия, тот же дым вытянуло из камор внутрь. Часть артиллеристов, в запарке глотнувших вместе с воздухом дыма, тут же начала кашлять и чихать. Но до капитан-коменданта дым пока не дошел и он спокойно ждал, когда появится возможность корректировать огонь его башни. Остальные орудия стреляли, как он и приказал самостоятельно. Первыми перезарядились и выстрелили спаренные пятнадцатисантиметровки из центральной башни. Опять перекрыв часть обзора вырвавшимся из стволов пороховым дымом. Но и того, что видел Ханнефстингельс, вполне хватало, чтобы управлять огнем его орудия. Пара поправок, наводчики бешено вращали рукоятки, башня чуть-чуть повернулась, а ствол орудия поднялся выше и тут же, наконец, грохнул выстрел. Обзор из башни закрыла очередная дымовая завеса, заставив капитан-коменданта мысленно выругаться. Можно же было перевести орудия крепости на бездымный порох, но как всегда, гражданские не нашли денег на «ненужные дополнительные расходы». А теперь гарнизону форта приходится героически преодолевать созданные ими трудности. Подниматься на обзорную вышку Ханнефстингельс не любил, слишком она замета и уязвима. А гарнизон, состоящий в основном из новичков, призванных в прошлом году, без командира может запаниковать. По крайней мере так полагал сам капитан-комендант, рассматривающий в бинокль радующую глаз картину разгромленной полевой пушечной батареи германцев. На позиции которой сейчас стояли поврежденные и разбитые орудия, да копошились раненые и контуженные солдаты, уцелевшие после огневого налета. Однако продолжали стрелять стоящие за домами деревни Сен-Реми германские гаубицы. Но едва успев об этом подумать, Ханнефстингельс услышал, как телефонист диктует переданные с наблюдательной вышки координаты немецкой гаубичной батареи. А затем и следующей. - Телефонируйте первой и второй башне – огонь по переданным координатам, - приказал он.
Расплывшись в улыбке, которая напоминала скорее оскал хищного зверя, капитан-комендант перевел бинокль на цепи наступающей пехоты. Маршировавшие до того как на параде, густыми цепями, похожими скорее на шеренги, германские солдаты, обмундированные вв новую, мышиного цвета, форму, сейчас вели себя уже не столь самоуверенно. Под шрапнельным огнем тяжелых орудий форта и обстрелом пехоты из охранения они залегли. Но офицеры заставляли солдат подниматься и они опять вскакивали и шли вперед, чтобы упасть под огнем немного ближе к окопам. Тяжелые пятнадцатисантиметровки размеренно посылали навстречу атакующим шрапнель за шрапнелью. К которым присоединяли свой вклад даже противоштурмовые скорострелки из двух малых башен. Их пятидесятисемимиллиметровая шрапнель была намного легче и слабее снарядов тяжелых башенных орудий, зато скорострелки успевали выпустить до десятка таких снарядов в минуту. Трещали пулеметы и рвали воздух залпы винтовок пехоты. Такой своеобразный свинцовый дождь, оставлявший в атакующей стрелковой цепи германцев обширные разрывы. И окончательно задавивший их наступательный порыв. Как с трудом разглядел в бинокль Ханнефстингельс, германские солдаты пытались окопаться. Но без саперных лопаток сделать это оказалось очень трудно. Пехотинцы ковыряли землю штык-ножами, деревяшками и даже запасными каблуками сапог, извлеченными из ранцев. А кое-где, как сообщил наблюдатель с вышки пехотинцы отступали, перебежками отбегая в сторону ближайших деревень, рощиц и оврагов.
- Прекратить огонь! – приказал Ханнефстингельс и закашлялся, вдохнув забивший внутренности башни пороховой дым. Поднявшийся к нему адъютант доложил, также откашливаясь от порохового дыма, что потерь среди артиллеристов нет.
- … Они шли на нас, казалось, плечом к плечу, цепь за цепью, и, как только одни падали, сраженные пулями, на их месте возникали другие, чтобы тут же упасть и пополнить собой все возраставшее перед нами жуткое нагромождение из мертвых и раненых …, - поделился своими впечатлениями возбужденный боем лейтенант Селье.
- Надеюсь, они усвоят этот урок, - ответил ему капитан-комендант, в душе не слишком веря в свои собственные слова. Ведь эти тевтонские варвары так непредсказуемы…
На поле боя медленно опускалась короткая летняя ночь. Стонали сотни и тысячи раненых, глухо стучали копыта и шуршали колеса. Немцы, получившие приказ на ночной штурм от командующего Осадной Армейской Группы генерала Фридриха фон Шольца, подтягивали части к намеченным районам атаки. Планировалось под покровом ночи пройти линию внешних фортов и на рассвете занять укрепления. Каждая колонна наступала по своему направлению, пользуясь фортовыми дорогами, проходящими между фортами. Вслед за передовыми дозорами, разведывавшими путь, шли главные силы колонн. Винтовки были не заряжены. Огонь разрешалось открывать только по команде офицеров. Для распознавания своих на левый рукав мундира каждого пехотинца надели белые повязки и все войска при встрече должны были произносить пароль «Кайзер»…
Прикомандированный к штабу группы фон Шольца обер-квартирмейстер Второй Армии генерал Эрих Люндендорф скакал в сопровождении денщика к деревне Мелен, в которой должен был находиться штаб четырнадцатой пехотной бригады. Донесения, поступившие из этого штаба, оказались столь невнятными и путанными, что Эриху не стоило большого труда уговорить фон Штольца и оправиться туда с инспекцией. К тому же одна из резервных колонн явно заблудилась. Люндендорф собирался по дороге в четырнадцатую бригады найти ее и отправить в нужном направлении. Ему, сыну фермера, лишь благодаря собственному трудолюбию и упорству сумевшему прорваться в ряды офицеров Генерального Штаба, требовалось срочно отличиться. А это, как понимал любой умный офицер, проще всего было именно в бою. Колонну они нашли быстро и оставив с ней адъютанта, отправились дальше. У въезда в деревню они встретили стоящего вместе с часовыми денщика командира четырнадцатой бригады, генерала фон Вюссова, держащего под уздцы оседланного коня. Из разговора с ним выяснилось, что генерал лично возглавил атаку ганноверцев и погиб.
Вот тут Эрих понял, что это его шанс. Быстро добравшись до штаба, он принял командование бригадой. Быстро оценил обстановку по карте, приказал наступать через слабо прикрытый, судя по имеющимся сведениям, промежуток между фортами Флерон и д'Эвенье.
Впереди шли роты Магдебургского полка, понесшего во время дневных атак минимальные потери. Люндендорф отправился в бой вместе с ним, приказав бригадному адъютанту следовать в авангарде, вместе со сто шестьдесят пятым полком. Посередине между колоннами пехоты ехали четыре легкие гаубицы батареи, приданной бригаде для поддержки атаки. Конечно, по штату военного времени полагалось иметь шесть орудий, но батарея, как и прочие части армейской группы отправилась в поход неотмобилизованной.
Сбив не ожидавшее ночной атаки бельгийское охранение, немцы несколькими ротными колоннами промаршировали в нескольких сот метрах от форта д'Эвенье. Гарнизон которого не сразу среагировал на столь наглую выходку немцев. К тому же германские колонны оказались в мертвой зоне всей тяжелой артиллерии форта. И только пара пятидесятисемимиллимеровок успела обстрелять колонны шрапнелью. Но очень неточно, снаряды рвались перелетами и шранель лишь впустую рыхлила землю. Пушки форта Флерон, удаленного на два километра от места атаки, огня не открыли потому что капитан-командант форта Мезон еще вечером приказал стрелять только по явно различимым целям. А в ночной темноте такие цели обнаружить сразу не удалось. Наблюбдательная вышка и прожектор на ней еще днем были повреждены попаданиями нескольких стопятимиллиметровых гранат и починить эти повреждения не успели.
Наступающие германские пехотинцы ворвались в деревню. Завязался ближний бой, переходящий в рукопашные схватки. Тогда Людендорф приказал привести в боевое положение гаубицы и обстрелять деревню. Стопятимиллиметровые снаряды развалили несколько домов, в которых укрывались бельгийские стрелки и пулеметы. В штыковой схватке также наступил перелом, потерявшие огневую поддержку деморализованные бельгийцы частью разбежались, частью сдались. Приказав не задерживаться в деревне, Люндендорф выехал к авангарду, надеясь при свете поднимающегося солнца рассмотреть, что их ждет впереди. А впереди их ждала еще одна схватка. Командир резервной роты собрал беглецов, поставил их в строй и попытался контратаковать магдебуржцев. Ожесточенная схватка продолжалась недолго, бельгийцы начали отходить, отстреливаясь. К тому же становилось все светлее и пришлось двигаться уже не ротными, а взводными колоннами, чтобы не подставляться под огонь артиллерии фортов. Поэтому двигалась бригада медленно, но к четырнадцати часам все же вышла к окраинам города. Но, похоже, артиллеристам фортов было не до прорвавшейся пехоты, они отбивали атаки с фронта. Так что, после упорного боя бригаде удалось овладеть деревней Ке-де-Буа, расположенной на высоком холме, откуда просматривались Маас и городские кварталы Льежа. Здесь полки четырнадцатой бригады начали окапываться. Людендорф, выбрав удобный наблюдательный пункт, рассматривал в бинокль город и окрестности, отметив, что два моста через реку в черте города целы и невредимы. После чего приказал гаубичной батарее открыть беспокоящий огонь по Цитадели, огромному старинному форту на окраине города. Форт войсками занят не были, поскольку настолько устарел, что легко мог быть разрушен даже легкими полевыми пушками. Но Эрих решил ««запугать коменданта крепости и его людей», а заодно дать сигнал своим войскам. Вот только свои войска так и не появились, атаки на всех остальных направлениях были отбиты. Посланные вестовые сообщили приказ фон Шольца держаться до последнего и информацию, что с завтрашнего дня атаки будут продолжены с использованием тяжелых двадцатиодносантиметровых мортир.
На следующее утро гарнизон форта Баршон проснулся от уже привычной канонады и разрывов снарядов. Но в звуках ее добавилась новая нотка. С грохотом рвались тяжелые снаряды, которые Ханнефстингельс сразу опознал как двадцатиодносантиметровые мортирные. И приказал выдвинуть пушечные башни и открыть ответный огонь. Однако подавить укрытые в складках местности никак не удавалось. Между тем, попытка выдвинуть башни гаубиц в положение для стрельбы оказалась не совсем удачной. Башню номер два заклинило после попадания мортирного снаряд в крышу форта, от чего она так и осталась в убранном положении. Однако башня номер один вышла и начала стрелять. Все орудия форта стреляли с максимальной скорострельностью, отчего в башнях скоро стало трудно дышать. В это же время прямое попадание тяжелого мортирного снаряда в башню контузило расчет, повредило одну из пятнадцатисантиметровых пушек и заклинило вторую в одном положении. Выйти из башни, чтобы отремонтировать орудия, оказалось невозможно. Кроме мортир, форт обстреливали легкие пушки и гаубицы, загнавшие весь гарнизон под защиту бетона и стали. Но пока форт держался и отбивался от обстрела и атак противника огнем уцелевших тяжелых орудий и скорострельных противоштурмовых пушек. Артиллеристы начали задыхаться в пороховом дыму. Но капитан-комендант приказал продолжать огонь. Артиллерийская дуэль продолжалась до темноты. И вновь началась на следующий день. В перерыве между обстрелами в форт присылали парламентера с предложением почетной капитуляции. Но Ханнефстингельс отказался капитулировать. И форт продолжал отстреливаться еще сутки, теряя людей и орудия. Через двое суток обстрела все артиллерийские башни оказались повреждены. Гарнизон потерял двадцать два человека убитыми и почти сотня солдат и артиллеристов лежали в лазарете, страдая от ран и отравления пороховыми газами. В принципе, форт еще мог держаться, отражая попытки проникнуть внутрь оставшимися противоштурмовыми пушками. Но гарнизон все меньше хотел сражаться дальше. У капитан-коменданта даже появились опасения, что солдаты просто взбунтуются. И когда немцы второй раз прислали парламентера, он согласился капитулировать…
Начальник гарнизона Льежа генерал Жерар Леман привычным, хотя и несколько нервным жестом поправил усы. Главнокомандующий бельгийской армией король Альберт I прислал телеграмму в которой уверял защитников Льежа: «Солдаты бельгийской армии, мы ждём лишь прибытия наших братьев, чтобы идти к победам». Но Леман отлично понимал, что теперь противник контролирует господствующую над крепостными позициями высоту. И к тому же, по сообщениям дозоров, частью сил немцы переправились через Маас и полуокружил крепость. А когда еще появятся англичане или французы никто точно сказать не мог, даже король. Поэтому генерал приказал полевым войскам, входившим в состав гарнизона отойти за Маас и направиться к реке Жета на соединение с основными силами армии. Одновременно с этим Леман решил уйти из Льежа в форт Лонсен, расположенный у западного подступа к городу, чтобы продолжать оборону крепости силами гарнизонов фортов.
Тем временем полки четырнадцатой бригады захватили старый форт Шартрез, брошенный бельгийцами после обстрела с тыла. Пали форты Баршон и д'Эвенье, теперь бригада Люндендорфа могла спокойно захватить весь город. Что он проделал, передав сообщение об этом в штаб армии. Отчего на следующий день все германские газеты вышли с огромными заголовками, вещавшими о взятии Льежа. А обрадованный первыми хорошими известиями с фронта кайзер наградил Эрика орденом «Pour le merite[1]».
Но остальные форты продолжали обороняться, держа под огнем своих пушек переправы через Маас и железнодорожные пути. Сопротивление фортов ломало плановые графики продвижения войск. Составленные с немецкой педантичностью и точностью до пары дней. Поэтому командующий Первой армией генерал Александер фон Клюк, оценив результаты и понесенные потери, приказал прекратить атаки имеющимися силами и приступить к подготовке «артиллерийского штурма». Для чего выделил из состава армии еще два корпуса и всю приданную тяжелую артиллерию. И назначил командовать этой группой фон Эммиха, командующего десятым армейским корпусом, вернув фон Шольца на место командующего седьмым корпусом.
Несколько дней в Льеже и в окрестностях фортов царило относительное затишье. Отчего у большинства бельгийских солдат и даже у части офицеров появилось мнение, что немцы из-за высоких потерь при штурме отказываются от своих планов и готовы даже эвакуировать войска с бельгийской территории. Тем временем по дорогам к городу тянулись «моторизованные поезда» с тяжелыми осадными мортирами австрийского и германского производства. А заранее переброшенные рекогносцировочные взводы и саперные роты отыскивали и готовили подходящие места для размещения этих орудий.
Все только начиналось…
Примечания:
[1] Несмотря на французское название, этот орден являлся высшей военной наградой Пруссии до конца Первой мировой войны. Неофициально назывался «Голубой Макс» за расцветку лучей восьмиконечного креста.
Воздушные приключения
Воздушные приключения
А вас хочу лишь убедить,
Что в воздухе везде опора…
П. Нестеров, русский летчик
Какой же настоящий моряк
откажется
полетать на аэроплане?
Я. Нагурский
русский летчик
и военный моряк,
интернет-цитата[1]
Сегодня в закусочной Кивелиди было тихо. Моряки ушли на очередную постановку, у гарнизонных устроил большие учения их начальник, комендант Особого района генерал Николай Бржозовский[2], а оставшиеся при посланнике бывшие чины посольства в Константинополе, как всегда, разбрелись кто куда. Поэтому Петр завтракал в практически пустом зале. А потому не удержался и засиделся за заказанной дополнительно чашечкой кофе по-турецки, которое здесь готовили просто отменно. Чашка кофе, три свежие, всего лишь вчерашнего выпуска российские газеты и четырехдневной давности «Таймс»… Что еще нужно человеку для «il dolce far niente»[3]? Еще хорошие новости, пожалуй. Только вот сообщения в газетах отнюдь не радуют, даже с учетом того что немцы застряли под Льежем, а французы ведут успешное наступление в Эльзасе.
«Выступавший на арене клоун Анатолий Дуров коснулся в своих остротах и каламбурах русского воздушного флота, русского мужика с землей и пр. Присутствовавший в цирке помощник полицмейстера потребовал прекращения выступления Дурова и пригласил его для объяснения зa кулисы. Где, между прочим, потребовал предъявления вида на жительство. Причем из документов выяснилось, что Анатолий Дуров - германский подданный. Составлен протокол. По слухам, Дуров передан в распоряжение жандармского управления, - дочитав заметку, Анжу усмехнулся и отложил вторую прочитанную русскую газету в сторону. - Кто бы сомневался. Эти артисты очень любят критиковать власть, только не у себя в стране. Попробовал бы Дуров сказать нечто подобное в Германии – его бы еще до полиции возмущенные подданные Вильгельма хорошенько тростями и зонтиками отходили. Это у нас народ добродушный, просто освистит дурака. Ну, в самом худшем случае – полицию вызовет. А тут и вызывать не пришлось… Что там у англичан?».
«Таймс» с неприкрытым сарказмом описывала последние донесения германцев о взятии города Льежа и целых двух фортов его оборонительного пояса. Корреспондент напоминал, что пока остальные форты держаться и могут держаться еще долго. А пока они не взяты, передвижение в радиусе действия их пушек грозит германским войскам огромными потерями. Впрочем, о потерях корреспондент тоже упоминал, оценивая немецкие потери от двух состоявшихся штурмов не менее чем в пятнадцать-двадцать тысяч человек. В следующей заметке сообщалось о морском бое, состоявшемся несколько дней назад у Нагасаки. Судя по описанию «грандиозного сражения» немецкая канонерская лодка «Лухс»[4] попыталась уйти в Циндао, сопровождая пароход с сотней жителей германского сеттельмента. Но была перехвачена английским колониальным крейсером «Дидо», поддерживаемого двумя миноносцами. Бой продолжался на удивление долго, канонерка смогла продержаться против вооруженного пятью шестидюймовками крейсера и двух миноносцев целых полчаса. После чего получила попадание в машину и, стреноженная, была добита торпедной атакой миноносцев. Судя по тому, что в заметке упоминалось о необходимости для одного из миноносцев «зайти в порт для исправления повреждений», германцы бились до последнего и не без успеха. Петр только покачал головой, представив себе, как маленький кораблик сражаллся против настолько превосходящего его противника.
«Если посмотреть на будущее войны с точки зрения этого боя, - подумал он, - то дело ясное, что дело темное. Германцы упорные и англичане точно. И одной сухопутной битвой или морской блокадой исход войны не определится. Так что придется нам повоевать года три… а то и четыре», - пожалуй, узнай кто-нибудь про эти мысли, Петра точно назвали бы самым пессимистичным пессимистом. Потому что все, от военных до политиков, считали, что война не может продлиться больше полутора, максимум двух лет.
Дальнейшие размышления Анжу прервал половой, с таинственным видом сообщивший, что уважаемого капитана первого ранга просят к телефону.
- Из канцелярии коменданта, - совсем уже тихим драматическим шепотом добавил он, картинно оглядевшись, словно оценивая наличие вражеских шпионов среди немногочисленных посетителей закусочной. Пришлось Петру одним глотком допить оставшийся в чашечке кофе, расплатиться с половым, сунув ему «синенькую».
Телефонировал адъютант его превосходительства коменданта капитан Павел Кольцов, который просил Анжу приехать в штаб, так как на его имя получена срочная депеша из Петербурга. Пришлось срочно ловить извозчика, которых в Особом районе было не так уж и много.
В штабе было по военному времени суетливо. Торопливо ходили посыльные, дефилировали прапорщики и поручики с папками важных бумаг, неторопливо шествовали капитаны и подполковники. Кольцов, высокий блондин в полевом, по случаю военных действий, обмундировании, ждал Петра с нетерпением.
- Петр Иванович, вам срочная депеша из Севастополя, - только-только поздоровавшись, немедленно, без церемоний, сообщил он Анжу новость. – Зайдите к Николаю Михайловичу и прочитайте.
У делопроизводителя по секретной части Николая Прокофьева Петр задержался надолго. Расписался в получении и вдумчиво прочитал депешу. Отложил в сторону, подумал… негромко помянул всех святых апостолов и присных их, заставив Прокопьева отвлечься от очередной бумаги.
- Что случилось, Петр Иванович? – спросил он у Анжу.
- Предписание получил – срочно прибыть в Севастополь и далее в Петербург. На все дается десять дней. А у нас очередной конвой в Севастополь через пять дней. И еще пять дней минимум поездом добираться.
- Да, незадача, - согласился Прокофьев. И вдруг неожиданно улыбнулся. – А ежели я вам в ее решении помочь смогу?
- Вы? – удивился Петр. – Извините, Николай Михайлович, но вы-то как и чем мне можете помочь?
- Ну, вы мне не раз помогали с бумагами разобраться, так что я ваш должник, - пояснил невысказанный вопрос Прокофьев. – Вопросик у меня только один будет – вы высоты не боитесь?
- Гардемарином любил на грот-мачту забираться, - слегка ошарашенный неожиданным вопросом, ответил ему Анжу.
- Ну, коли высоты не боитесь, то и на аэроплане лететь сможете, - хитро улыбнулся Прокофьев.
- Точно! – вспомнил про прилетевшего вчера из Севастополя курьера Анжу. – А вы точно знаете, что он пассажира сможет взять?
- Однако, господин капитан первого ранга, - деланно изобразил обиду и одновременно удивление Прокофьев, - неужели вы, как военно-морской агент и не поинтересовались на чем курьер прибыл?
- На гидроплане, Николай Михайлович, - тоже изобразил обиду Петр. – Новейшем, английской выделки.
— Вот именно! – наставительно поднял вверх палец Прокофьев. – Новейший английский гидроплан, способный летать шесть часов с экипажем из двух человек. Мне Александр… летун, племянник мой, - пояснил он для Анжу. – рассказал, что ему пришлось специально больше пяти пудов всяких железок в аэроплан пихать, чтобы отсутствие второго летуна компенсировать. Так что идите сейчас к Кольцову, пусть он вам бумагу оформить прикажет. А я племяннику телефонирую, чтобы ничего лишнего с собой не брал.
- Попробуем, - согласился Петр. К его удивлению, Кольцов нисколько не удивился его вопросу. Заметив же недоумение Анжу, он пояснил, что Петр – уже второй человек, который отбывает в Севастополь таким путем.
- Так что первооткрывателем вы не станете, - улыбнулся Павел, - но полетать – полетаете.
Пока писарь выписывал необходимые бумаги, Кольцов развлекал Анжу светской беседой. Темой которой стало именно путешествие по воздуху некоего ретивого жандарма, считавшего, что прилетевший из Севастополя летун на самом деле болгарский или даже германский шпион. Потому что ни один известный жандарму аэроплан шесть часов в воздухе продержаться не может. А значит Северский просто морочит голову, прилетая в особый район с ближайшего болгарского аэрополя. Учитывая же родственника летчика в штабе, жандарм надеялся раскрыть целую шпионскую сеть. Поэтому благородно решил «пожертвовать собой», организовав депешу о необходимости срочного прибытия в Севастополь. Рассчитывал, как говорили, заставить летуна вернуться назад, как только они полетят в сторону болгарского побережья. А вместо этого ему пришлось шесть часов болтаться в воздухе, а по прилету в Севастополь в совершенно нетранспортабельном виде оказаться в руках врачей.
- … Он же, Петр Иванович, из «сапогов». На лошади держался, как собака на заборе, - начинавший службу уланом, Кольцов, как истинный кавалерист «серую пехотную крупу» нисколько не уважал. Тем более – перешедших в отдельный жандармский корпус. Впрочем, моряки, включая Анжу, к жандармам относились не лучше. Так что позлословить и весело провести время собеседникам удалось ко взаимному удовольствию. А получив наконец документы, Петр снова отправился к Прокофьеву. У которого и встретил своего «Вергилия» - летчика вольноопределяющегося Северского. Переговорив с ним и обсудив экипировку, количество багажа и время вылета, Анжу опять поймал извозчика и помчался на снимаемую квартиру, собираться в дорогу…
- … действительно, английской, извольте видеть, выделки, - привычно осматривая машину перед полетом, объяснял Петру увиденное Александр. – Германцы, узнав о его характеристиках, пытались заказать у сэра Уайта три такие машины для своего флота. Но правительство британское, ввиду международного положения, приказало этот контракт разорвать, а аэропланы уже были почти готовы. Вот наш военный агент граф Игнатьев и сумел выкупить все три готовые машины «Нэйвиплан» А-1 для наших нужд. Увы, в Россию до начала войны попал только один аэроплан, остальные британцы перекупили прямо на заводе… Ну вот и все. Готово. Можем лететь.
Подождав, пока Анжу неловко залезет в кабину и устроится на месте наблюдателя, Северский ловко заскочил в кабину и крикнул механику.
- Максимыч, заводи!
Тот забежал на поплавок, заставив машину слегка покачнуться и пристроился где-то сбоку от винта.
- Контакт!
- Есть контакт!
- От винта!
Сразу заработал и ровно зарокотал мотор. Рука летчика поднялась второй раз, механик спрыгнул в сторону. Пара солдат оттолкнула гидроплан от берега. Северский, дождавшись, когда машина отрулит от стоянки и развернется по инерции, прибавил газ. Гидроплан, разбежавшись по зеленовато-синей воде бухточки, ушел в полет, провожаемый взглядами всех присутствовавших на берегу. Кое-кто из солдат украдкой крестился…
На крейсерской скорости аэроплан неторопливо-стремительно летел над морем. Сидеть было непривычно и немного страшно, но не страшнее беготни по реям старого парусника. Мотор за спиной ревел, аэроплан слегка дрожал, поскрипывая сочленениями конструкции и заставляя Анжу осматриваться вокруг. Отчего он и заметил эту пару аэропланов первым. Он стукнул Александра по плечу и, немного приподнявшись со своего места, показал рукой в сторону подлетающих аэропланов. Явно вражеских, потому что российские здесь не летали, а болгары, пусть и не вступали в прямое столкновение с русскими войсками, войну России объявили. И пропустили турок на эту сторону пролива. Так что Особый Район и часть Константинополя, удерживаемая англо-французами, оказались в турецкой осаде.
Аэропланы приближались стремительно. В отличие от русского «Нэйвиплана» это были два обычных моноплана германского образца «Таубе» с колесными шасси. Похоже их летуны, ждали именно русский гидроплан. Понятно, что вычислить самый вероятный курс самолета, летящего в Севастополь, было совсем несложно, и они патрулировали именно в этом районе не просто так.
«Как же они собираются препятствовать нам лететь дальше? – удивленно подумал Анжу. – Перегородят дорогу?». Но времени на раздумье у него не оказалось совсем. Заметившие русский аэроплан болгары, мелькнув на вираже нанесенными на киль характерными полосами трех цветов – белой, зеленой и красной, резво прибавили скорость. Причем Петр заметил, как у летящего первым аэроплана над бортом кабины появляются какие-то странные вспышки. И только через несколько мгновений он понял, что это выстрелы. Понял и сразу потянулся за прикрепленной на борту винтовкой Мондрагона. Когда перед вылетом они обговаривали все способные случиться в полете неприятности, именно этот Петр счел самым нереальным. Болгарские самолеты, пытающиеся их перехватить в полете… зачем им это надо? Ну собьют один самолет, лишив командование в Севастополе донесения из особого района за несколько дней. Ничего страшного, отправят вместо него какую-нибудь подводную лодку, «Моржа» например. Или, если посчитают опасность перехвата посланного корабля крейсерами «Мольтке» или «Карлсруэ» небольшой – то эсминец, вроде недавно сошедшего со стапелей «Поспешного». К тому же, честно говоря, не хотелось Анжу воспринимать болгар – «братушек», как явных врагов. И как выяснилось, совершенно напрасно. Вот прямо сейчас два аэроплана немецкой выделки с болгарскими бело-зелено-красными полосами на киле явно пытаются не просто преградить им путь, а сбить и утопить их вместе с аэропланом в море.
- Ну, держитесь, «братушки», якорь вам в хвост, - сквозь зубы пробурчал Петр и грязно выругался. Выхватил из крепления винтовку, сдвинул ползунок-предохранитель. Винтовку зарядили еще на земле, поэтому ему осталось только надавить на спусковой крючок. Выстрел, второй… Третий он сделать не успел, Северский заложил резкий вираж, уклоняясь от приближающихся болгарских самолетов. Анжу с трудом удержал винтовку, снова выругался и почти не целясь выпустил все оставшиеся в магазине в сторону ближайшего самолета. Причем, похоже, зацепил что-то важное. Забыв про погоню, этот болгарин вдруг начал снижаться, плавно разворачиваясь в сторону берега. Но второй явно решил отомстить, бросившись прямо на «Нэйвиплан» и интенсивно паля при этом из, как успел рассмотреть Петр, «маузера». Поэтому Александр вновь бросил аэроплан в неожиданный вираж. Отчего Петр невольно повторил все известные ему непечатные слова и выражения, стараясь не выронить ни винтовки, ни только что вытащенной из подсумка обоймы. Александр тем временем что-то крутанул, мотор взревел явно сильнее. Анжу почувствовал, что аэроплан набирает скорость. Но его больше волновала перезарядка винтовки. Несколько мучительно долгих минут он боролся с затвором, дергая рукоятку и молясь о том, чтобы не выронить и не потерять обойму. Потом все же извернулся не хуже циркового акробата, удерживая обойму и винтовку в одной руке, обхватил рукоятку затвора другой. Сжал, чувствуя, как поддается клавиша на рукоятке. И неожиданно легко затвор открылся. Петр вставил обойму, выдавил патроны в магазин и закрыл затвор. И осмотрелся… Пока он боролся с винтовкой, болгарский аэроплан сильно отстал и стрелять в принципе особого смысла не было. Но разгоряченный боем Анжу решил попробовать. Стараясь тщательно целиться, он быстро выпустил в сторону вражеского аэроплана примерно половину магазина. И, как это не удивительно, попал. Или не попал, но сильно напугал летчика. «Таубе», пытавшийся угнаться за прибавившим ход «Нэйвипланом», вдруг странно клюнул носом, крутанулся несколько раз. И, вращаясь словно осенний лист, начал падать в море. Проводив несколько мгновений ошарашенным взглядом падающий аэроплан, Петр повернулся вперед, к пилоту. Который убавил обороты мотора и теперь их аэроплан летел, постепенно теряя скорость и высоту. Сначала отвлекся на винтовку, которую продолжал держать в руках. Поставил ее на предохранитель, спокойно закрепил у борта… И тут наконец он сообразил, почему они летят все медленнее и медленнее. По аналогии с кораблями, у которых машины для достижения большой скорости набирают мощность и употребляют намного больше угля, двигатель аэроплана тоже должен тратить больше топлива на скоростных режимах. То есть его может и не хватить на весь полет, дошло до Петра. Поэтому оставшиеся часы полета пролетели для него почти незаметно, заслоняемые размышлениями о том, хватит ли им топлива. Бояться Анжу не боялся, но не было никакого желания пропадать без вести или мотаться на дрейфующем по морю аэроплане без топлива и запасов воды.
Надо признать, что о чем-то подобном думал и Северский, даже и не надеевшийся на то, что бензина хватит долететь до самого Севастополя. Поэтому он летел так, чтобы оказаться в известном ему районе патрулирования миноносного дозора. Как оказалось не зря. Мотор зачихал и обрезал как раз тогда, когда Александр заметил идущий на экономичном ходу миноносец. Высоты как раз хватило, чтобы спланировать поближе к кораблику. На котором гидроплан заметили и после посадки его на воду подошли вплотную. Минут пятнадцать ушло на переговоры, забрасывание и крепление каната. А потом миноносец неторопливо поволок их аэроплан к Севастополю…
Когда вечером поезд на Санкт-Петербург двинулся вперед, Анжу вдохнул с облегчением. Если бы не срочность вызова в Адмиралтейство, его бы точно не отпустили из Севастополя еще неделю. Замучив при этом приглашениями на приемы и банкетами. Петр покачал головой, представив себе, как такое переносят популярные артисты и певцы. Тот же Шаляпин или Плевицкая… Ему хватило полдня популярности. Они же терпят такое годами. Артисты… Хотя конечно сначала было приятно. Особенно когда после рассказа о двух подбитых аэропланах люди буквально впадали во что похожее на экстаз. Но… приелось и довольно быстро. Все же он не артист, а обычный морской офицер. Которого больше интересуют причины вызова в Петербург, чем мирская слава.
Через полчаса, выпив чаю с баранками, Петр лег и быстро заснул. Что бы не ждало его впереди, все равно будет не страшнее, чем эти шесть часов в воздухе…
Примечания:
[1] «Главная проблема цитат в интернете в том, что люди сразу верят в их подлинность». В.И. Ленин.
Нагурский – военный моряк, летчик периода Первой Мировой войны
[2] В нашей реальности – комендант крепости Осовец, возглавивший ее героическую оборону в 1915 году.
[3] Иль дольче фар ниенте - «сладкое безделье или блаженное ничегонеделание (итал.)». Это не о ленивых. Это выражение говорит о гармонии и жизни в удовольствие.
[4] «Лухс» -1048 т, 2-105 мм пушки и 2-25 мм картечницы, 14,8 уз, «Дидо» - 6000 т, бронепалуба, 5-152 мм, 6-120 мм, 8-76 мм, 6-47 мм, 18 уз, 3 торпедных аппарата, ТВ-110, ТВ-117 –219 т, 3-47 мм, 3 торпедных аппарата, 25 уз.
Город Кобленц и будни войны
Город Кобленц и будни войны[1]
Стратегия без тактики —
это самый медленный путь к победе.
Тактика без стратегии —
это просто суета перед поражением.
Сунь Цзы
— Садитесь и вы, полковник.
— Ваше Высочество, это нарушение этикета.
— Садитесь, садитесь. Мы в походных условиях.
Фильм «Приключения принца Флоризеля»,
обед в ресторане отеля
Литерный поезд его величества кайзера прибыл в Кобленц через сутки после отъезда из Берлина, хотя обычно тратил на такую дорогу не более полусуток. Только сейчас из-за опасения налета английских боевиков состав шел вкруговую, ломаным маршрутом, непрерывно меняя станцию прибытия. Но зато доехали спокойно, никто по дороге ни разу не попытался ни обстрелять, ни взорвать личный поезд императора. Поэтому к перрону поезд подъехал практически точно в озвученное начальником паровозной бригады время, с задержкой всего на три минуты… Кайзер, выходя из вагона, вдруг вспомнил рассказанную вчера флигель-адъютантом графом Динаром шутку о прибытии поезда.
«Как там было то? Пассажиры в России с волнением ожидают прибытия поезда. Наконец один из них, не выдержав, спрашивает у железнодорожного служащего, когда же состав подойдет. – Откуда я могу знать, - отвечает железнодорожник. – Война! – В Германии в это же время ожидают прибытия поезда. Обер-кондутор успокаивает пассажиров. – Мы обязательно прибудем вовремя. Война! – кайзер невольно улыбнулся в усы. – Да, русским до германцев далеко, как в орднунге, так и в искусстве войны… Никак не могут сосредоточить войска для наступления или просто никаких планов нет? Кажется, прав был Альфред[2], наши войска могут успеть разбить французов до того, как русские соберут войска и решат вступить в дело… Но… С российско-прусской дружбой покончено раз и навсегда! Мы стали врагами… Окончательно и бесповоротно. Как и с англичанами…», - кайзер наконец ступил на перрон. Но с таким лицом, что подойти к нему первым осмелился лишь сам начальник Большого Генерального Штаба и начальник штаба верховного командующего Мольтке. Кайзер выслушивал начало доклада генерала с тем же неприятным выражением лица, но к концу все-таки несколько оттаял. И прошел вдоль строя почетного караула бодро и с доброжелательной улыбкой. После чего сам император, встречающие генералы и свита загрузились в несколько лимузинов и отправились к зданию обер-президиума. В котором и разместилась, потеснив местных чиновников, главная квартира верховного командования.
С помощью камердинера быстро приведя себя в порядок, кайзер отправился, в сопровождении командующего императорской штаб-квартиры генерала фон Плессена, в кабинет Мольтке, чтобы ознакомиться с положением дел на фронтах.
Там, у карты, расстеленной на огромном столе, его величество уже ожидали сам Мольтке и начальник оперативного отдела полковник Герхард Таппен. Он и начал доклад. По донесениям из армий боевые действия шли успешно и на двадцатое мая ситуация складывалась практически по графику Шлиффена. Французы упрямо наступали в Эльзасе и Лотарингии, прямым ходом все дальше забираясь в подготовленную для них гигантскую ловушку. Шестая и седьмая армии отступали с арьергардными боями. Руппрехт, кронпринц баварский, доносил, что войска крайне унижены необходимостью отдавать французам землю почти без боя и что разведка его армии докладывает о переброски части французских войск в тыл. Поэтому он просил разрешения на контрудар его армии и подчиненной ему седьмой армии с целью сковать противника и не дать ему перебрасывать подкрепления на другие участки фронта.
- Пока решение не принято,- доложил Таппен. И перешел к описанию обстановки на других участках фронта. В Арденнах четвертая и пятая армии медленно продвигаются вперед, выполняя отведенную им роль оси для армий правого фланга.
- Пятая армия,- сказал докладчик, - под командованием кронпринца Вильгельма подошла к Лонгви. До настоящего времени, - продолжил доклад Таппен, - все боевые действия ограничиваются стычками передовых дозоров.
- А как же данные разведки, по которым французы планировали главное наступление именно в центре фронта, через Арденны? – спросил кайзер, внимательно разглядывая карту.
- Пока, ваше величество, опровержения этим сведениям мы не имеем. Но могу заверить вас, ваше величество, что войска пятой и четвертой армий готовы к отражению возможного наступления и продвигаются вперед, постоянно окапываясь и готовясь отразить удар французов.
- Хорошо, я понял, - согласился Вильгельм, покосился на молчавшего Мольтке, и снова спросил у Таппена. – Я вижу, что фон Клюк отправил корпус на Антверпен для преследования бельгийцев, а после взятия Брюсселя вышел к Ватерлоо. Англичан он обнаружил?
- Никак нет, ваше величество, - ответил Таппен. – Пока нет, но и сведения о том, что они высадились в Антверпене или Остенде пока тоже не подтверждаются.
- Чертовы англичане, - неожиданно взорвался Вильгельм. - Одного слова от Англии было бы достаточно, чтобы предотвратить войну, - заявил он и заключил патетически. - Мира не будет до тех пор, пока не будет побеждена и уничтожена Англия. Только на руинах Лондона я дарую прощение Джорджи и его подданным, - он неожиданно успокоился и меланхолично спросил. – Что у нас происходит на Востоке?
- Австрийские войска заканчивают сосредоточение и готовятся наступать, - бодро доложил Таппен. – Но по полученным донесениям нашего военного агента из главной квартиры австро-венгерской армии, русские тоже переходят в наступление. Их кавалеристы снова вступили в бой, причем при поддержке пехотных частей и вытеснили австрийцев за линию границы. В ближайшие дни следует ожидать начала решительных боев…
- Меня больше интересует ситуация в Восточной Пруссии, - прервал его кайзер.
- Пока, ваше величество, кроме столкновений кавалерийских дозоров, серьезных боев на этом направлении не происходит. Русские, как доносит штаб генерала фон Притвица, продолжают сосредоточение и реорганизуют пострадавшие во время набега части первого кавалерийского корпуса. Наши войска продолжают удерживать позиции, готовясь к наступлению Неманской армии русских.
- Русские, как всегда, медленно запрягают, - с удовлетворением заметил кайзер. – А каков прогноз оперативного отдела по Западу? Мы успеем до их наступления?
- Полагаю, сир, - вступил в разговор Мольтке, - полностью не успеем. Русские начнут раньше.Но сил у Притвица достаточно, чтобы отразить наступление с минимальными территориальными потерями.
- А что скажете вы, Герхард? – спросил Вильгельм начальника оперативного отдела.
- Ваше величество, полагаю, что во Франции все будет решено в течение шести недель. За это время русские сумеют самое большее оттеснить войска генерала Притвица от границы, - браво ответил Таппен.
- Полагаю, на эти сроки и надо ориентироваться. Посему, Гельмут, - обратился кайзер к Мольтке. – Продумайте возможности подкрепить Притвица хотя бы ландверными частями. И возвращаясь к положению Руппрехта – оцените возможности его контрудара. Думаю, это будет весьма полезно как в плане сковывания войск противника, так и для повышения морального духа войск. Работайте, майне херрен. Пойдемте, Ганс, не будем мешать нашим полководцам творить победу…
Попрощавшись, кайзер величаво покинул кабинет. И сразу же в дверях появился адъютант полковника Таппена с телеграммой в руках и сообщением, что телефонирует кронпринц Рупперт. Начальник штаба шестой армии сообщал в телеграмме, которую прочли последовательно Мольке и Таппен, что атаки французов под Моранжем и Саарбургом отбиты. Французы понесли большие потери и поэтому штаб армии еще раз запрашивал разрешение на контрудар.
- Герхард, я считаю, что кронпринц телефонирует, чтобы получить разрешение на контратаку, - рассматривая карту, заметил Мольтке. – Как считаете?
- Думаю, экселенц, можно разрешить. Во-первых, если французы действительно пытаются усилить свой правый фланг, контрудар Руппрехта не позволит отвести войска отсюда. Во-вторых, успешный контрудар может перерасти во второй охват французского фронта. Что позволит осуществить настоящие «Канны»…
- Пожалуй, я соглашусь с вами, Герхард, - ответил Мольтке. – Пойду, поговорю с его высочеством.
Они вышли из кабинета. Полковник Таппен отправился в комнату оперативного отдела, а Мольке – к телефону. Разговор с баварским кронпринцем длился недолго и генерал лишь немного опоздал к началу завтрака. Но опоздал, его величество и приглашенные им генералы уже начали есть. Однако кайзер заметил стоящего с той стороны дверей начальника Генштаба и что-то шепнул лакею. Одетому, кстати в не в придворную ливрею, а в охотничий полувоенный костюм. Лакей подошел к Мольтке и пригласил его за стол. Пока генерал шел, некоторые из присутствующих, оторвались от закуски и удивленно на него посмотрели. Признаться, и сам Гельмут фон Мольтке был несколько обескуражен столь явным нарушением этикета. Но тут ему на помощь пришел сам кайзер Вильгельм, громогласно заявившей в своей обычной безапелляционной манере.
- Садитесь, же Гельмут. И не стесняйтесь. Мы с вами на войне, в походных условиях. Тем более, что вам просто необходимо хорошо питаться, чтобы уверенно вести наши войска к победе, - закончив этот короткий спич, кайзер захохотал. Его поддержали улыбками и короткими смешками все сидящие за столом. Впрочем, происшествие скоро было забыто. Хватало и других новостей, более важных.
Пока в Кобленце штабные работники решали, как и что делать дальше, войска Руппрехта начали наступление. В отличие от французов, бросившихся в штыковую после одного залпа шрапнелью из семидесятипятимиллиметровок, германские войска начали с артиллерийской подготовки всеми калибрами. Почти семьсот пятьдесят орудий, калибром в семьдесят семь, сто пять, сто тридцать пять и сто пятьдесят, вплоть до двухсотдесятимиллиметровых мортир обрушили свой огонь на не окопавшуюся пехоту и кавалерию французов. А заодно и на стоящие на открытых позициях батареи полевых орудий. Всесокрушающий град снарядов оставлял во французских боевых порядках зияющие пустоты. Баварские войска Шестой армии перешли в наступление сразу после окончания артподготовки и вклинились во французскую территорию.
К вечеру, в то время, пока кайзер обедал, в штаб-квартиру пришли одновременно два донесения. Руппрехт докладывал об успехе дневного наступления его армии и подчиненной ему седьмой армии Хеерингена. При этом кавалерийская разведка 3 командования генерала Фроммеля обнаружила разрыв между войсками французов, противостоящими Руппрехту, и войсками противника, сражающимися с частями Хеерингена. Что позволяло надеяться на успешное продолжение наступления. А фон Бюлов сообщал, что вторая и третья армии приступили к осаде Намюра, выделив для этого по одному корпусу, а первая армия начала захождение правым флангом к юго-западу.
Однако эти благоприятные новости не смогли повлиять на настроение кайзера, неожиданно впавшего в сильнейшую депрессию. Выслушав вечерний доклад Таппена, он равнодушно заявил, что уверен в способностях Мольтке и его подчиненных. После чего удалился в свои апартаменты, разрешив Мольтке продолжать совещание. Что начальник Генштаба и сделал. Для армий правого фланга и центра директиву на дальнейшие действия разработали быстро и без споров. Задачи, поставленные армиям, вэтой директиве предусматривали, что Первая и Вотрая армии, обеспечив себя со стороны Антверпена, по соглашению между командующими армиями, продолжают наступление против неприятеля, находящегося к западу от Намюра. Третья армия наступает на участке Мааса Намюр, Живэ. При этом атаку Намюра необходимо начать как можно быстрее. Для чего принять меры к ускоренной передислокации осадного парка из Льежа к Намюру. Четвертая и пятая армии должны действовать по обстановке. Самостоятельно решая, атаковать ли им находящегося перед ними противника или перейти к обороне.
Больше всего споров вызвала ситуация на левом фланге. С одной стороны, возможность стратегического окружения французских войск сразу с двух направлений, с устройством настоящих «Канн», выглядела весьма заманчиво. Но часть офицеров оперативного отдела, присутствующих на совещании, поддержали военного министра Пруссии генерала фон Фалькенгайна. Который заметил, что такое распыление сил по двум направлениям приведет лишь к оттеснению противника вглубь его территории. И что нет никаких доказательств того, что Туль и Эпиналь окажутся такими же уязвимыми, как и Льеж, а Мозель - не большим препятствием, чем Маас. Он категорически потребовал вернуться к исходному плану Шлиффена и вместо наступления левым флангом усилить правый, перебросив туда пятнадцатый и четырнадцатый корпуса из Седьмой армии вместе с кавалерией генерала Фроммеля. Совещание продолжалось до ужина, но в итоге директива армиям левого фланга так и не была выработана.
Утром следующего дня кайзер спокойно выслушал Мольтке, после чего заявил, что Руппрехта следует наградить за успехи в сражениях под Моранжем и Саарбургом сразу двумя степенями Железного Креста, первой и второй. А решение по идее фронтального наступления армий левого фланга и стратегического охвата французов с обоих флангов соизволил возложить на самого Мольтке. Который, колеблясь между своими желаниями и своим скепсисом, снова созвал совещание на эту тему, собрав только своих сотрудников.
Пока шло это совещание, кайзер вместе с фон Плессеном решал важнейшую задачу – как и где провести церемонию награждения кронпринца баварского Руппрехта и отличившихся героев из его армии железными крестами. И не стоит ли учредить новую медаль в честь этой победы, а также взятия Льежа и Брюсселя…
В то время как шло совещание, позвонил генерал Крафт фон Дельмензинген, начальник штаба Шестой армии. Он хотел знать, продолжать ли наступление или остановиться. По переданной ему вчера директиве предполагалось, что армии Рупрехта, как только остановят французское наступление и стабилизируют свой фронт, организуют оборону. Однако в разработанном при Мольтке варианте плана Шлиффена имелась альтернатива, названная «вариантом Зет». По которой намечалось наступление через Мозель, но только по прямому распоряжению Генерального штаба.
- Мы должны точно знать, как будет продолжаться операция, - потребовал Крафт у подошедшего к телефону Таппена. - Я полагаю, что «вариант Зет» действует.
- Нет, нет, — ответил полковник. - Мольтке еще не решил. Если вы подождете у телефона минут пять, я, может быть, передам вам окончательный приказ.
Менее чем через пять минут он снова подошел к трубке и передал.
- Действовать в направлении Эпиналя.
В результате отданного приказа войска Руппрехта атаковали фронт французской первой армии. В этот же день началось сражение в Арденнах, где «решающее наступление» французских армий наткнулось на встречное движение германских армий. Так же, как и в Эльзас-Лотарингии, отбив первоначальные французские атаки, немцы перешли в контрнаступление. Причем кронпринц Вильгельм, надавив на Мольтке, добился разращения на его продолжение.
И как вишенка на торте, в конце дня следующего дня пришло сообщение о начале наступления русских армий, как против австрийцев, так и против Восьмой армии в Восточной Пруссии…
Так что депрессию кайзера в итоге вылечить победными новостями так и не удалось. В один из последующих дней он заявил фон Плессену, что его гложет смутное сомнение по поводу высказываний Мольтке о победоносном наступлении.
- Если войска победоносно наступают, то должны быть пленные. Не единицы и десятки, а тысячи. И где они? – озадачил Вильгельм генерала. После чего добавил.
- Быстро эта война не закончиться. В дело вступили англичане и русские. Это упорные нации которые будут сражаться до последнего…
А над континентом грозовые тучи противоречий между державами разразились тяжелой и кровопролитной военной грозой. На суше огромные армии сойдясь в кровавом клинче, поливали друг друга из пулеметов и орудий и резались на холодном оружие. Но не только земля, но и океаны услышали тревожные сигналы ревунов, зовущих экипажи кораблей на боевые посты, сменяющиеся громом выстрелов тяжелых орудий и грохотом взрывов снарядов, торпед и мин.
Примечания:
[1] Использованы материалы из книг В. Герлица «Германский Генеральный Штаб», Б. Такман «Августовские пушки», Дж. Макдоно «Последний кайзер»
[2] Орднунг (для тех кто не помнит) переводится как порядок.
Альфред – в данном случае имеется в виду автор плана войны с Францией, начальник Большого Генерального Штаба Германской империи Альфред фон Шлиффен. Умер в январе 1913 г.
Туман войны над Лондоном
Туман войны над Лондоном
Гаральда варяга в Британии ждет
Саксонец Гаральд – его тезка.
Червонного меда он вам поднесет
И спать он уложит вас жестко
А. Толстой
И Черчилль такой молодой
И Ютланд еще впереди
Из Интернета
Над Лондоном висел туман. Не привычный для этого города смог, а простой и незатейливый, даже, похоже, пахнущий морем и летом, туман. Даже привычные здания, неожиданно появляясь из этого тумана выглядели таинственно и непривычно, словно появившимися из сказок мистера Киплинга или миссис Бернетт. Вот только сидящим в экипаже джентльменам было не до лирических любований проплывающими за окном пейзажами. Они, вероятнее всего предпочли, чтобы стояла отличная погода и можно было быстрее доехать до здания Военного Министерства. Но природа никогда не подчиняется капризам людей и поэтому двое сидящих в экипаже молчали, стараясь не глядеть друг другу в глаза и не выдать своего настроения. Потому что даже для джентльмена, привыкшего называть кошку кошкой, наступив на нее в темноте, нынешняя ситуация была на самой грани допустимого. Даже при том, что первый лорд адмиралтейства с самого назначения на должность согласовывал планы войны на море с военным ведомством и министерством иностранных дел… Прямое указание премьер-министра в этой операции фактически поступить под командование военного министра и даже разработку операции начать с совместного совещания в Военном Офисе вызвало у Уинстона приступ возмущения, который ему пока удавалось скрыть с величайшим трудом. Но и военный министр фельдмаршал Китченер, герой англо-бурской войны, ощущал не меньшее раздражение из-за необходимости согласовывать планы не просто с представителем флота, а с политиканом и журналистом, не поднявшимся в армии выше чина лейтенанта… Но личная просьба самого премьер-министра, к тому же еще со ссылкой на его величество. Такую просьбу отказаться выполнить - просто невозможно даже помыслить настоящему офицеру и джентльмену. Вот и ехали они в одном экипаже, молча и думая каждый о своем.
А подумать было о чем. Уинстон Черчилль думал о флотских проблемах, походя кляня «малайца» - любимчика предыдущего короля, адмирала Фишера. Который настоял на сокращении корабельного состава флота за счет устаревших кораблей. Экономя таким образом на их содержании и перебрасывая подготовленные команды на современные корабли. Но исключенные и пущенные к настоящему времени на металлолом «старые лоханки» могли хотя бы прикрывать колониальные берега и конвои или дежурить в дальнем патруле. Для чего теперь приходилось высылать современные крейсера, буквально отрывая их от выполнения задач в интересах эскадр. Или переоборудовать торговые суда, необходимые для доставки того же продовольствия и прочих грузов, во вспомогательные крейсера.
«Итог: полсотни тяжелых и больше шести десятков легких крейсеров в наличии, а Индийский океан и юг Атлантики практически не прикрыт. А в Тихом океане, при всем превосходстве объединенных англо-франко-русских морских сил все не так благополучно. Немецкая крейсерская эскадра резвится на торговых путях, словно и не замечает усилий по ее поимке и уничтожению. Да и броненосцы пока не уничтожены вместе с базой в Циндао. Единственный успех - удалось захватить сеттельмент в Японии, причем силами самих туземцев. Но это все, чего нам там удалось там достичь. Поэтому невозможно снять с Тихого океана ни одного корабля и ни одного солдата. Средиземное море тоже ослаблять нельзя. Даже несмотря на то, что линейный и легкий крейсер из Константинополя удалось загнать в Черное море, а второй вынужден был интернироваться в Италии. Пока не определиться ситуация с итальянцами, флот нужно не сокращать, а усиливать. Пожалуй, надо срочно проработать вопрос с отправкой на Мальту седьмой броненосной эскадры[1]. А Берни получит вместо нее эскадру береговой обороны. Крэдока придется отправить на Тихий океан... Через Панамский канал, скорее всего. Или отправить вдоль берегов Южной Америки, заодно напомнив аборигенам о мощи нашего флота? Надо подумать, что лучше. А заодно решить вопрос противодействия набегам на патрульные силы и побережье. Это же позор, что молодчики Хиппера почти безнаказанно резвятся в море. Не забыть уточнить, как дела с «кошками»[2] и напомнить Баттенбергу, чтобы накрутил свою разведку. Флот должен знать о готовящемся выходе кайзеровских кораблей в море в то время, пока крейсера Хиппера только еще разводят пары. Вот тогда мы их и поймаем… Но это все на потом. Главное сейчас не дать германцам выйти на побережье Северного моря. Базы Флота Открытого Моря, вплотную приблизившиеся к нашим берегам, страшнее чем все остальные ужасы и провалы. Так что решать этот вопрос все равно придется. И договариваться с армией тоже…», - по внешнему виду лорда адмиралтейства было трудно понять, о чем он думает. Впрочем, как и по виду сидящего напротив фельдмаршала Китченера. Однако угадать ход его мыслей было еще проще, чем у Черчилля. Если у первого лорда адмиралтейства был готовый регулярный флот, то армии, той армии с которой Англии придется вести войну на суше, у него не было. Шесть пехотных и одна кавалерийская дивизии регулярной армии на фоне сотен дивизий сражающихся представляли собой абсолютно ничтожную величину. Конечно, имелась еще территориальная армия, но, вспоминая сражения бурской войны, Китченер считал их всего лишь необученными любителями. Пушечным мясом, уступающим в подготовке даже резервистам кайзера. Поэтому основной и самой важной целью военного министра стала подготовка и обучение «новой армии», готовой к войне с «гуннами». Но это требовало времени и кадровых инструкторов. Инструкторов, которые в настоящий момент гибли на полях сражений, как обычная пехота. Что возмущало Горацио Герберта Китченера до глубины его генеральской души. Но в тоже время он понимал, что эти профессионалы сейчас покупают своими жизнями то самое время, что нужно для подготовки добровольцев. Понимал, но терять еще и две оставшиеся в метрополии регулярные дивизии, тем более состоящие в основном из ветеранов бурской кампании, Китченер не хотел категорически. Сейчас их понемногу разбавляли добровольцами, а часть сержантов переводили инструкторами в добровольческие батальоны их полков. Поэтому он сразу решил, что эти дивизии не отдаст ни в коем случае. Еще Китченер мимолетно вспомнил и пожалел, что из намеченных к переброске в метрополию двух индийских дивизий одну пришлось оставить в Египте, а вторая прибыла в неполном составе. Через пару недель должна прибыть канадская бригада, но Горацио был уверен, что пары недель у них нет. Максимум – неделя. А потом немцы выйдут на побережье и высадка десанта станет проблематичной. Или, если смотреть более оптимистично, теоретически возможной, но грозящей огромными потерями. Особенно когда Китченер вспоминал донесения о численности германского правого крыла из штаба генерала Гамильтона, включая пессимистические мнения бывшего ранее оптимистом генерала Вильсона.
А в штабе Британских Экспедиционных Сил настроение действительно было подавленным. Бои на канале Монс-Конде, по своему ожесточению и потерям превзошедшие любые сражения бурской войны. Отступление Пятой армии французов, разбитой при Шарлеруа и фактически обнажившей левый фланг английской армии. Все эти события больше подействовали именно на высших и штабных офицеров, чем на солдат. Тем более, что в битве у Монса воевали только солдаты Смит-Дорриена и часть кавалеристов Алленби…
Англичане подошли к каналу первыми. Но фронт обороны Второго корпуса был настолько велик, что создать сплошную линию обороны не удалось. И наступающие немецкие войска могли, при желании, высадиться в промежутках между батальонными районами. Но германская разведка подкачала. И солдаты фон Клюка атаковали прямо по мостам, на заранее подготовленные позиции стрелков и пулеметы. Причем отлично подготовленные английские пехотинцы успевали выстрелить в минуту двенадцать раз из своих «Ли-Энфильдов». Немцы даже посчитали, что их встретили сплошным пулеметным огнем. Но приказа наступать никто из генералов не отменял. И пехотинцы в фельдграу атаковали английские позиции раз за разом, неся потери. Весьма крупные потери, надо отметить. Хотя и меньше посчитанных англичанами, так как часть упавших германских солдат просто укрывалась от пуль за своими убитыми камрадами. Этот своеобразный щит из мертвых и умирающих позволили им приблизиться к окопчикам англичан и броситься в штыковую. В нескольких местах такая тактика привела к успеху и британцы вынуждены были отойти. Однако больше, чем вклинения в оборону, английское командование волновали потери от неожиданно эффективных артиллерийских обстрелов и попытки обхода обороны с левого фланга. Оборонявшаяся слева, на стыке с французской территориальной дивизией, кавалерийская группа Алленби пока сдерживала наступление германцев. Но из присылаемых оттуда донесений следовало, что ни французы, ни кавалеристы долго сдерживать атаки немецкой пехоты не смогут. Несколькими часами позднее разведка англичан сумела установить, что экспедиционные силы, всего два корпуса пехоты и кавалерийские дивизия и бригада, противостоят армии силы которой составляют по меньшей мере четыре корпуса, кавалерийская дивизия и подчиненный ей кавалерийский корпус из трех дивизий. Сводка разведки, попавшая на стол Гамильтона во второй половине дня, окончательно добила весь оставшийся в штабных офицерах оптимизм. Кроме того, в это же время прибыл офицер связи лейтенант Спирс с сообщением о ситуации в прикрывавшей правый фланг Пятой французской армии. Генерал Ланрезак, не сообщив об этом англичанам, собирался отводить войска на линию, находящуюся в тылу англичан. На поспешно собранном совещании было решено отводить войска немедленно, как только приказ будет составлен и отправлен в войск. Понесенные потери, вместе с новостями о силах германцев и вызвали в итоге пессимистические настроения в штабах. Дошло до того что заместитель началтника штаба генерал Вильсон, расхаживая вокруг стола с лежащей на нем картой, непрерывно повторял себе под нос.
- Мы никогда не попадем туда, мы никогда не попадем туда...
Раздраженный начальник штаба генерал Мэррей отложил очередную депешу в сторону и спросил Вильсона. - Куда не попадем, сэр Генри?
Резко обернувшись, тот ответил слегка нараспев, словно читая стихи:
- К морю, сэр Арчибальд, к морю…
Карета подъехала к зданию Военного Министерства. Господа министры прошли внутрь. В зал совещаний, где их уже ждали первый морской лорд адмирал принц Людвиг Александр фон Баттенберг и начальник Имперского Генерального Штаба генерал Чарльз Дуглас, с адъютантами и помощниками.
- Господа, мы собрали вас здесь по воле Его Величества, озвученной господином Асквитом[3], - на правах хозяина высказался первым фельдмаршал Китченер. – Нам приказано срочно изыскать необходимые силы и организовать высадку десанта на бельгийском побережье. Дабы не допустить появления на нем германских военно-морских баз. Необходимо решить, что мы можем выделить для выполнения этой задачи. Но не забывайте, господа, что армия должна быть готова, - продолжил он, - обучить и направить на поле сражения миллионные контингенты и обеспечить их всем необходимым в течение нескольких лет. Все остальные вопросы должны решаться исходя из учета этой стратегической цели.
Заявление военного министра было встречено собравшимися молчанием. Большинство собравшихся уже вычислили, с какой целью их собрали вместе в этот туманный английский день. Поэтому совещание началось бодро и в деловом ключе. Казалось даже обычное соперничество армии и флота на время позабылось и отошло в тень.
После недолго обсуждения пришли к консенсусу, что необходимо высаживать по меньшей мере корпус. Для которого придется собирать войска из имеющихся в наличии. Баттенберг, посовещавшись с Черчиллем, предложил выделить 2 сводные бригады морской пехоты с артиллерией. Армейцы думали дольше. Но в итоге решили выделить индийскую дивизию и, сводную бригаду из канадского и трех территориальных добровольческих батальонов (собранных из ветеранов второй бурской войны). После нескольких споров к ним добавили и территориальную Уэльскую дивизию[4]. Учитывая, что в дальнейшем планировалось соединение и совместные боевые действия с бельгийской армией, эти силы посчитали достаточными.
Однако армия потребовала от флота обеспечения полной безопасности транспортировки и высадки войск. Для чего прямо на совещании приняли решение о набеге линейных крейсеров на охранение бухты Яде (в которой базировался германский флот) и организации ближнего и дальнего охранения конвоя с войсками силами Хоум флита. Для чего в море должны были выйти все линейные эскадры. И еще планировалось силами крейсерских эскадр пройтись по маршрутам транспортных судов у берегов Норвегии, затруднив поставки в Германию грузов этим путем
Кроме того, решено было отправить военно-морскому агенту (атташе) в России кэптену Кроми указание добиться от командующего Балтийским флотом адмирала Эбергарда активизации деятельности русского флота. Несколько набегов на немецкое побережье и на конвои из Швеции могли отвлечь часть сил Хохзеефлотте из Северного моря в Балтийское. Черчилль, подумав предложил, для подкрепления требований неотразимым аргументом и повышения таким образом активности русских, отправить в Балтийское море флотилию подводных лодок. А Китченер попросил отправить еще одну лодку в Антверпен, чтобы скоординировать высадку войск и вылазку бельгийцев против осадного корпуса немцев.
По итогам совещания в нескольких портах Англии начали собирать транспортные пароходы. Одновременно крейсерские эскадры вышли в море и начали частым гребнем просеивать маршруты транспортных судов в Северном море и у берегов Норвегии. В результате немцы тоже вывели в море крейсера. И грянул бой…
Коммодор Гуденаф напряженно всматривался в туман и о чем-то размышлял. Стоявшие рядом флаг-капитан Хорнби и командир крейсера кэптен Патрик О’Брайен молча переглянулись. Полученная из адмиралтейства телеграмма о выходе в море германских крейсеров заставляла нервничать.
- Поворот, курсом на запад, - прервал молчание коммодор. - Возвращаемся. Передать на мателоты. Не стоит искушать судьбу, – добавил он скорее для себя и вновь поднял бинокль, тщетно стараясь разглядеть что-нибудь в густеющем тумане.
- Курс..., ход повысить до полного, - скомандовал О"Брайен.
Корабли отряда, сделав поворот «все вдруг», устремились к родным бергам. Форштевни резали серые воды Северного моря, туман сменялся ярким солнечным светом, потом все вокруг затягивало очередной пеленой. Пока крейсера Гуденафа двигались домой, положение отряда резко изменилось.
Немецкие крейсера «Страсбург», «Штеттин» и «Майнц», двигаясь строем фронта, шли примерно в миле впереди пары тяжелых крейсеров «Йорк» и «Роон». Шли на крейсерском ходу, к тому же на всех кораблях стояли новейшие системы очистки дыма. Поэтому вышедшие из очередной полосы тумана английские крейсера наткнулись на «Майнц» и не сразу обнаружили остальные корабли. Но «Майнцу» не повезло. «Тауны», легкие крейсера Гуденафа, получившие эту кличку за названия по городам, вышли прямо на немецкий крейсер, находясь в полной готовности к столкновению и с уже заряженными орудиями.
- Сэр, впереди немецкий крейсер! - доложил впередсмотрящий.
- Открывайте огонь, - коммодор хищно улыбнулся, оглянувшись. - Передайте на остальные корабли - огонь по немецкому крейсеру после определения расстояния!
О’Брайен, с той же хищной улыбкой охотника, увидевшего в прицеле добычу, передал артиллерийскому офицеру.
- Мистер Карпентер, командуйте
- На дальномере!
- Пятьдесят кабельтовых. Скорость сближения двадцать узлов!
- Носовые и орудия правого борта - огонь! - скомандовал Карпентер. Корпус содрогнулся от залпа. Снаряды с воем ушли в сторону противника и разорвались при ударе о воду, подняв огромные водяные столбы.
Артиллеристы «Майнца» стреляли лучше англичан, но восемь пятнадцатисантиметровок слабее двадцати четырех шестидюймовок, пусть даже и не все из них ведут огонь одновременно. Вокруг пытавшегося сопротивляться немецкого корабля море кипело от разрывов. Корпус «Майнца» содрогался от попаданий. Но корабль продолжал сопротивляться, отстреливаясь из всех способных вести огонь пушек. И не зря. Хотя поврежденный последовательными залпами «Саутгемптона», «Бирмингема», «Фалмута», «Ноттингема», «Лоустофта» и «Ливерпуля» корабль потерял ход, горел и начал заваливаться на правый борт, на помощь ему спешили остальные легкие крейсера. Германские тяжелые крейсера тем временем, пользуясь тем что все внимание английских наблюдателей было приковано в легким соратникам, заходили на перехват от полосы тумана…
От полного разгрома Первую эскадру спас вовремя опустившийся туман. Но до его появления немцы успели серьезно повредить «Ноттингем» и «Бирмингем». А заодно отправить на дно идущий концевым мателотом «Фалмут». Получивший не менее полудижины попаданий только двадцатиодносантиметровыми снарядами главного калибра, «Фалмут» заогрелся, быстро потерял ход. И был добит торпедой с легкого крейсера «Штеттина». Так что бой формально окончился вничью, потерей по одному крейсеру с каждой стороны. Вот только «Ноттигем» и «Бирмингем» вышли из строя как минимум на полгода. Да и остальные крейсера требовали ремонта.
Но несмотря на такой исход первого столкновения, англичане не отказались от высадки. И в первых числах июня в бельгийский порт Остенде приабыл первый эшелон сил вторжения, высадивший на берег бригаду королевкой морской пехоты. В эти же дни совершили вылазку защитники Антверпена. А самое главное – перешли в реашющее наступление руссие войска. Но вопреки предвоенным прогнозам, они, ударив вначале в Восточной Пруссии, основной удар нанесли силами девятой армии по корпусу Войрша. Корпусу, прикрывавшему путь на Берлин…
Примечания:
[1] 7-я линейная эскадра – 3 броненосца типа «Формидебл» и 3 типа «Маджестик». Адмирал Берни командует Флотом Канала, в который входит эта эскадра. Эскадра береговой обороны, на начало войны входившая в Резервный флот, включает 4 броненосца береговой обороны и броненосец «Трайомф». Эскадра контр-адмирала Крэдока (4 броненосных крейсера типа «Кент») хотя и числилась в составе Первого флота, но находилась у берегов Мексики. Состав флотов и эскадр можно посмотреть здесь: Альтернативные флоты Великой Войны. Британская империя (https://author.today/reader/283416/2576506).
[2] Линейные крейсера типа «Лайон» с 13,5 дм (343 мм) артиллерией главного калибра
[3] Герберт Генри Асквит - английский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 г.
[4] Регулярная дивизия - 3 пехотные бригады, 2 роты ездящей пехоты, 3 легких и 1 гаубичный дивизион, 1 тяжелая батарея. Всего 12 батальонов, 54 легких, 18 гаубиц и 4 тяжелых пушек, ок. 18 тыс. человек. Территориальная дивизия имела меньше артиллерии (от 36 до 54 пушек и 12 гаубиц) и в ней отсутствовала ездящая пехота.
Высадка в Бельгии состоялась и в нашей реальности, в конце августа 1914 г.
В Питере все спокойно
В Питере все спокойно
В Багдаде все спокойно, в Багдаде все спокойно,
И спят седые воины на золотых коврах.
В Багдаде все спокойно, в Багдаде все спокойно,
И только недоволен судьбою падишах
Группа «Кар-Мэн»
«Коренное национальное решение вопроса о проливах —
это занятие нами не только Босфора, но и Дарданелл.
Однако необходимо слишком счастливое стечение обстоятельств,
чтобы явилась возможность такого решения в ближайшем будущем.
Но, если занятие Дарданелл в ближайшем будущем трудно осуществимо,
нам надлежит думать о владычестве в Босфоре»
РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 912
Лето одна тысяча девятьсот четырнадцатого года в Санкт-Петербурге, который все чаще и чаще называли на русский манер Петроградом, а то и вообще – Питером, с самого первого дня установилось жаркое и душное. Отчего многие жители столицы устремились на дачи ранее обычного срока. Вот только отцы семейств в большинстве своем вынуждены были оставаться дома, так как война заставила изменить привычный распорядок работы практически всех учреждений. Так что светская жизнь в городе практически не замерла. Правда теперь это были в основном не балы, а суаре или дневные приемы. Но и те, и другие чаще всего представляли собой чисто мужские посиделки. Одну из которых, собравшуюся в квартире профессора медицины Преображенского, сейчас с интересом наблюдал Петр, стоя у раскрытой двери на балкон. В зале было душно, поэтому большинство из присутствующих старалось держаться поближе к отрытым окнам, время от времени попарно выбираясь на балкон. Попал Анжу на этот прием благодаря строму знакомому, бывшему судовому врачу Аполлонию Матавкину[1], как оказалось – давнему знакомому не только Анжу, но и профессора. Аполлоний Михайлович уже давно на борт корабля не поднимался, занимая какую-то важную должность в Санкт-Петербургском военно-морском госпитале. Встретились старые знакомые у входа в Адмиралтейство. Матавкин посещал Адмиралтейство по госпитальным делам, а Анжу заходил в надежде наконец-то получить окончательные указания.
Как выяснилось, в Санкт-Петербург его вызвали для участия в походе эскадры Северного флота в Средиземное море, с планируемым прорывом в Черное. Положение на этом театре военных действий сложилось тяжелое, особенно для флота. Пренебрежение развитием Черноморского флота привело к тому, что сейчас в его составе не хватало современных линейных кораблей, способных сражаться с германским крейсерским отрядом. Четыре броненосца, из которых только три способны развить скорость до пятнадцати узлов и два неплохих легких крейсера никак не могли поймать скоростной, развивающий больше двадцати пяти узлов, и хорошо вооруженный линейный крейсер «Мольтке» и его легкого спутника- разведчика «Карлсруэ». А защитить все побережье по «методу княжества Сатсума (Сацума)» минно-артиллерийскими позициями никак не получалось. Это же не узкий пролив между островами, как у японцев и не Балтийское море. Поймать германцев во время стоянки в портах тоже оказалось весьма нетривиальной задачей. Поэтому и решено было отправить туда линкоры из эскадры Северного флота. Причем не в одиночку и на авось, а для участия в совместной десантной операции. Первый лорд Адмиралтейства господин Черчилль сумел продавить решение о давно, как говорили, им задуманной операции по высадке десанта на Дарданеллы и возвращению контроля над Константинополем. Что, по его задумке, привело бы к выходу из войны Турции, а возможно и Болгарии. Армию турок, конечно, русская Кавказская армия и англо-индийский корпус генерала Таунсенда били. Но для этих весьма немалых сил можно было найти лучшее применение на других фронтах. Одновременно облегчалась положение Сербии и Греции, которые сейчас сдерживали болгар, турок и австрийцев одновременно. В общем, одни плюсы. Вот только во всем этом таился какой-то неизвестный Анжу минус, из-за которого окончательное решение на проведение операции никак не принималось. Отчего он вместо поезда Петербург – Романов-на-Мурмане, торчал в столице и практически бездельничал. Почему и согласился пойти на прием вместе с Матавкиным – развлечься и посмотреть на петербургское общество. Особенно заинтересовался Петр после рассказа Аполлония об истинно демократическом характере встреч у господина Преображенского. Действительно, на квартире профессора собралось очень пестрое общество, от пары студентов, журналиста и актера, до чиновника министерства финансов и даже тройки офицеров. Одним из которых оказался, естественно, Петр.
Вот поэтому сейчас Анжу стоял у раскрытой двери на балкон в ожидании, когда вышедшие подышать гости вернуться в комнату и освободят место ему и оказавшемуся его случайным напарником хозяину. Через пару минут они вышли на балкон. Постояли, молча вдыхая чуть более свежий, чем в комнате, воздух. И дружно посмотрели вниз, на улицу, по булыжнику которой грохотали сапоги марширующей пехоты.
- Кричали женщины»: «Ура!» и в воздух чепчики бросали, - вслух иронично прокомментировал увиденную реакцию редких прохожих Петр. Очень уж его поразило почти полное отсутствие энтузиазма у видевших прохождение войск горожан. Даже в привычном к военным Севастополе на такое прохождение реагировали бы более бурно.
- Вы тоже заметили, Петр Иванович? – задал неожиданный вопрос профессор, видимо расслышавший реплику Анжу.
- Что я должен был заметить, Филип Филипович? – бестактно, вопросом на вопрос, ответил Петр.
- Поведение обывателей, - улыбнувшись, ответил Преображенский. – Не удивляет?
- Вы очень точно определили мое состояние, - улыбнулся в ответ Анжу. – Удивление…
- Вы, как рассказывал Аполлоний, все это время были на юге? В… Севастополе? В Турции?.., - продолжил разговор профессор. – И, видимо, не имели возможности знать происходящее на других фронтах во всей полноте. Мне же, в силу моих обширных знакомств в разных кругах, - Преображенский кивнул в сторону двери, - известны многие подробности происходящего, а также отношение общества к событиям.
- Какое же может быть отношение? Поражений ни у флота, ни у армии, особенно серьезных не было. Неудачи… избежать неудач на войне невозможно, - ответил Петр. – Англичане на море выиграли стычки у устья Яде и у Бьоркской отмели, но на суше потерпели неудачу под Монсом. Которую компенсировали удачной высадкой в Остенде. Наш флот удачно перекрыл Балтийское море, не дав германцам совершить рейд на столицу. Но не смог перекрыть полностью Босфор, через который в Черное море прорвались германские крейсера. Но, замечу, даже при содействии болгар и турок германцы ни на что кроме попыток обстрела нашего побережья, не способны. Армия наша, насколько мне известно, произвела переполох в германских и австрийских землях набегом конницы и сейчас, по прибытии резервистов из внутренних округов и полном развертывании сил начала планомерное наступление. Причем германцы потерпели крупное поражение в битвах у Сталлупенена и Гумбинена. А австрийцы так и не смогли разбить наши войска под Красным и ныне отходят... Разве не так, Филип Филиппович?
- Так да не так, уважаемый Петр Иванович. Пройдемте в комнату и там я постараюсь описать вам ситуацию с точки зрения обывателя, - предложил профессор.
В комнате они уселись за стоявший в углу маленький столик. Сразу же появилась горничная, обновившая стоявшую на столике посуду, а заодно поставившая блюдо с нарезанными дольками лимона и небольшой кувшинчик с коричневым содержимым. Которое тут же разлила по снифтерам.
- Попробуйте, Петр Иванович, отличный коньяк, - предложил профессор.
- Французский? – уточнил Анжу.
- Помилуйте, Петр Иванович, - усмехнулся Преображенский. – Настоящий шустовский.
Выпили по глотку, закусили лимоном, и профессор вернулся к теме разговора.
- Так вот, Петр Иванович. Вы совершенно точно описали произошедшие события. Вот только оценивали их с точки зрения военного. А с точки зрения обывателя, все не так однозначно, как вы полагаете. Германцы бьют французов и англичан, а наши войска стоят и ждут. И только сейчас, когда германские войска уже подошли к Парижу, перешли в наступление. Причем очень медленно и осторожно, словно дожидаясь победы германцев над французами и англичанами. Да и на Дальнем Востоке словно берегут колонию в Циндао от разрушений. К тому же никак не могут или не хотят перехватить германские крейсера на торговых маршрутах. Вот и появляются слухи, что верховный главнокомандующий…, - Преображенский сделал паузу, не решившись в открытую назвать его императорское величество, - якобы женат на немке… Которая через родню, как болтают, извещает германского кайзера о всех наших планах.
- Она англичанка, - возразил Анжу, не найдя сразу других аргументов на столь безумное обвинение.
- А кому это интересно? Во всяком случае, не тем, кто распространяет эти слухи, – ответил профессор. – Родственники в Германии есть? Есть. Значит немка… Тем более, что кое-кто начинает вспоминать про Голштинию и проценты немецкой крови в венах правящей династии. К тому же генералов с немецкими фамилиями в войсках очень много. И слухи, слухи… Причем часть из них вполне достоверна. Вот, например, про артиллерию. Говорят, что у нашей армии не хватает скорострельной артиллерии. Большая часть наших орудий – слегка модернизированные пушки образца русско-турецкой войны. К тому же даже для тех орудий, что есть – мало снарядов. Причем об этом рассказывают даже офицеры, прибывшие с фронта…
- Что-то я таких откровений ни от кого не слышал. В газетах, даже … недружественных к правительству… никаких намеков на подобные факты нет, - изумился Анжу.
- Не читайте подцензурных газет, - махнул рукой Преображенский и взялся за кувшинчик.
- Но ведь других нет? – удивился Петр.
- Значит никаких не читайте. Или читайте неподцензурную европейскую прессу, - ответил профессор, жестом предложив выпить еще. На что Петр с удовольствием согласился.
- Европейская пресса, - задумчиво продолжил он, прожевав дольку лимона, посыпанного сахаром и какао-порошком, - нисколько не осведомленней нашей. При этом журналисты европейские удивительно доверчивы и способны поверить в любую, самую невероятную рениксу (чушь). Соответственно, опубликовав ее в своей статье. Поверьте, Филип Филиппович, я вам говорю по собственному опыту, как бывший военно-морской агент в Османской империи.
- Получается, никому и ничему верить нельзя? – с иронией спросил профессор.
- Все верить нельзя. Мне – можно, - усмехнулся Анжу. – Просто потому, что мне нет смысла вас обманывать, Филип Филиппович, - в ответ на недоуменное выражение лица профессора пояснил он. – Пусть я и был одно время дипломатом, - пошутил Петр. Намекнув на знаменитое высказывание Талейрана о дипломате, которому язык дан для того, чтобы скрывать его мысли.
- Верю, верю, - вскинул шутливо руки профессор. – Но хотелось бы услышать, что вы действительно думаете о настроениях обывателей?
- Полагаю, Филип Филиппович, ничего страшного не происходит. Помню, во время первой японской войны также ворчали обыватели, что посылают войска и флот в неведомые дали с непонятными целями. Достаточно, говорили тогда некоторые, извинений и денежной компенсации за смерть цесаревича. В результате мы не только получили компенсацию, но и ослабили позиции нашего основного соперника на Дальнем Востоке… И сразу все ворчания прекратились. Я считаю, что слухи эти тоже заглохнут, как только появятся сообщения о первых победах. Что же касается слухов о генералах и адмиралах с германскими фамилиями… у меня тоже не русская фамилия, что не мешает мне быть русским. Как не мешало Тотлебену, Джону Полу Джонсу, Грейгу, Эбергарду и многим сотням других русских офицеров, адмиралов и генералов. Полагаю и этот квасной патриотизм со временем затихнет.
- То есть ничего опасного в этих слухах вы не находите? – уточнил Преображенский.
- Полагаю, что всерьез их воспринимать не стоит, - подтвердил Анжу. – Поворчат и на этом все закончится. Разве что противоправительственные силы попытаются свою пропаганду вести. Но с ними жандармерия справится, - при упоминании жандармерии и сам Анжу, и Преображенский скривились, словно проглотив лимон без всяких добавок.
- Вы меня успокоили… слегка, - подвел итог разговору профессор. – Но я вижу господину Матавкину не терпится с вами поговорить, - завершил разговор Преображенский.
- Да, я тоже это заметил, - подтвердил Анжу и, извинившись, встал со стула.
Как оказалось, Аполлоний Михайлович вынужден был собираться домой, где у него были срочные и личные дела. Поэтому он хотел уточнить, останется ли Петр в гостях или уйдет вместе с ним. Анжу, естественно, предпочел уйти. Попрощавшись с хозяином, они вышли на улицу и поймали свободного извозчика. Который и доставил Петра к гостинице, после чего повез Аполлония домой.
Вечером, поднявшись из ресторана при гостинице в свой номер, Петр неожиданно задумался о целях экспедиции в Средиземное море. Понятно, что доведенная до него цель – очистить Черное море от германских сил реальная. Но кроме нее, как сейчас вдруг понял Анжу, есть и еще одна цель. Если император и правительство согласились с захватом Дарданелльского полуострова англичанами, то скорее всего, подумал Петр, они получили согласие на полный контроль над Босфором. То есть к особому району на европейском берегу добавиться такой же на азиатском. В результате Россия получит полный контроль над возможностью прохода военных кораблей из Средиземного в Черное море. Если же по итогам войны удастся отвоевать у осман черноморское побережье, то можно будет организовать и прямое сообщение с кавказскими губерниями. Подумав, Анжу решил, что этими догадками не будет делиться даже с командующим отрядом. Пусть контр-адмирал Бахирев и умный, простой и добрый. Но за публичное высказывание таких мыслей может «зафитилить» так, что удар упавшим двенадцатидюймовым снарядом по голове покажется легкой шуткой. Особенно, если догадки, пришедшие в голову Петру, являются не просто выдумкой, пришедшей в голову одному флаг-офицеру во время отдыха после вкусного ужина…
На следующий день Петру стало не до рассуждений о потаенных смыслах и ходящих среди обывателей столицы слухов. С утра его разбудил коридорный, сообщивший о прибытии вестового. Вестовой же, убедившись, что разговаривает именно с Анжу, передал пакет с приказом об отбытии в Романов-на-Мурмане и билетами на вечерний пассажирский экспресс до места службы. Причем устно он сообщил, что к отбытию поезда другой вестовой доставит еще несколько приказов и прочих документов, которые Петру Ивановичу будет необходимо передать контр-адмиралу Бахиреву сразу по прибытии к месту назначения. Анжу, вспомнившему о правилах перевозки секретных документов, пришлось доставать из чемодана, чистить и заряжать личное оружие. В роли которого выступал «высочайше разрешенный» Маузер К96. В результате на перроне вокзала он выглядел очень импозантно – в черной морской повседневной форме, с деревянной кобурой-прикладом на одном боку и кортиком на другом. Но и Адмиралтейство тоже отличилось, прислав к отъезду поезда целого курьера в мичманском чине, да еще с опечатанным портфелем. Отчего Петр не только повторил про себя загиб Петра Великого, но и придумал несколько своих, как ему показалось не менее красочных. Так что дорога до Романова-на-Мурмане, который все чаще называли просто Мурманском, получилась очень беспокойной.
Зато в столице продолжало царить зловещее спокойствие. Слухи о предательстве и царской семье притихли после успешных сражений под Велау и Прейсиш-Эйлау и начала осады Кенигсберга. Потом пришли сообщения о победах над австрийцами в Томашевском и Галич-Львовском сражениях. А на Тихом океане русские и английские крейсера подловили у острова Апиа германскую крейсерскую эскадру. Сражение получилось быстротечным, но весьма кровопролитным. Англичане потеряли тяжелый крейсер «Острелиа», русские – легкий крейсер «Новик», а германцы – два броненосных крейсера. От полного разгрома германскую эскадру спасла наступившая ночь… Но даже после таких сообщений слухи полностью не затихли. Теперь вдруг начали рассказывать о том, что раненых теперь лечить нечем. Потому что лекарства в аптеках в основном германские, а их запасы кончаются. Потом появились слухи, что для флота не хватает угля, так как англичане сильно подняли цены на боевой уголь. А тупое правительство никак не может наладить нормальную добычу своего угля на тех же Сучанских копях. В общем внешнее спокойствие на самом деле скрывало под собой кипящее море. И лишь ожидание скорой победы пока служило своего рода предохранительным клапаном, не дающим всей этой зловонной накипи вскипеть и прорваться наружу…
Впрочем, Анжу было совсем не до настроений в Санкт-Петербурге. Как флаг-офицер адмирала Бахирева он был занят двадцать часов в сутки, а то и все двадцать пять. Потом эскадра в составе двух линкоров, «Иоанн Златоуст» и «Генерал-адмирал великий князь Константин», легкого крейсера «Адмирал Грейг» и пяти эскадренных миноносцев типа «Орфей» отправилась в Атлантику. И повседневные походные дела и впечатления совершенно вытеснили остатки воспоминаний о случайном разговоре в столице…
Примечания:
Фото реальное )
[1] В нашей реальности, в 1905 г. – младший судовой врач, погиб на броненосце «Князь Суворов»
Шайтан-капитан
Шайтан-капитан
И свинцовых валов полустертая рябь
Зачеркнула фальшборт и сомкнула края...
Под последний торпедный бессмысленный залп
Мы уходим в легенду из небытия.
И эпоха пройдет, как проходит беда...
Но скользнет под водою недобрая весть –
И единственно верный торпедный удар
Победителю скажет, что мы ещё здесь.
Алькор «В безнадежном бою»
Форштевень крейсера «Мольтке» легко резал сине-зеленые волны. Самый мощный и грозный корабль на Черном море на крейсерских четырнадцати узлах шел к черноморскому берегу России. Шел спокойно, не обнаруженный ни русскими кораблями, ни их же аэропланами. Несмотря на то, что ночь была лунной и в принципе обнаружить такой крупный корабль, как линейный крейсер, было совсем несложно. Но то ли русские проявили потрясающую беспечность, то ли германцам пока везло...
Недавно назначенный на должность командующего крейсерской эскадрой Черного моря вице-адмирал Шульц решил, что необходимо обстрелять главную базу Черноморского флота России - Севастополь. Что было совершенно понятно, учитывая сложившуюся обстановку. Русские, если судить по их пословицам, долго запрягают. Что они и проделывали с начала войны, как на сухопутном фронте, так и на море. Но теперь период раскачки у них закончился.
Эскадра из трех более новых броненосцев постоянно выходила в море в сопровождении крейсера и миноносцев, появляясь в самых неожиданных местах. Вторая, из одного старого броненосца и двух еще более старых броненосцев береговой обороны, крейсировала вдоль побережья Кавказа и Турецкой Армении, прикрывая приморский фланг наступающей Кавказской армии русских. Конечно линейный крейсер, имея бортовой залп превосходящий три тонны, мог не особенно опасаться линейных сил Черноморского флота, даже если встретит три более новых из шести броненосцев русских. А если все шесть, из которых два вообще полное старье, то имея более десяти узлов преимущества в ходе, крейсер может уйти более чем легко. Но даже такое столкновение несло риски повреждений, исправить которые негде. К тому же базироваться на турецкий берег становилось все сложнее. А на болгарском побережье имелось всего три удобных порта - Балчик, Бургас и Варна. Которые могли стать ловушкой, блокированные русской броненосной эскадрой и подводными лодками. Угроза из-под воды, которую в начале войны недооценивали, стала вполне реальной. Ко всему прочему, после первых успехов русских, румыны вдруг вспомнили, что они нейтральны. И перестали пропускать эшелоны из Австро-Венгрии в Болгарию. Если новое наступление австрийцев на сербском фронте закончится очередным Шабацем*, то болгары и турки без германской поддержки смогут повоевать не более полугода. А крейсерской эскадре придется затопиться еще раньше. Потому что даже интернироваться будет негде...
* Шабац - город в Сербии, на реке Сава.
В 1914 г. наступающие австрийские войска
три раза доходили до этого города.
Каждый раз сербская армия
контрнаступлением
изгоняла австрийцев с сербской земли,
возвращаясь к исходной линии фронта.
Командир «Мольтке» Магнус фон Левенцов, всего неделю назад получивший очередное звание капитана цур зее, стоял на мостике, задумчиво разглядывая волны и облака. Временами он поворачивал голову и смотрел на спину вице-адмирала Фридриха Шульца. Магнус вполне разделял анализ ситуации, доведенный до него Шульцем. Но не был столь уверен в плане адмирала. Основанном на предположении, что германский разведчик в управлении обороны Севастопольского порта сможет отключить крепостное минное заграждение. Береговая оборона русских строилась, в первую очередь, исходя из его наличия.
Артиллерия крепости при этом оказалась достаточно слабой. По данным разведки она состояла всего из трех батарей шестидюймовых орудий Кане и одной четырехорудийной батареи девятидюймовых пушек. Имелась еще и батарея устаревших двенадцатидюймовок, снятых со старых броненосцев типа «Екатрерина II» и установленных на береговые лафеты. Но при всей их опасности для бронированных кораблей, дальность стрельбы этих тридцати с половиной сантиметровых орудий не превышала сорока - пятидесяти кабельтов, вдвое уступая дальности стрельбы орудий крейсера. Впрочем, даже наиболее современные русские двадцатитрехсантиметровые пушки могли бить всего на девяносто кабельтов, позволяя «Мольтке» иметь запас по дальности стрельбы почти в десяток кабельтов.
Но все упиралось в мины. Если заграждение не отключат или, еще хуже, включат в момент когда отряд будет маневрировать у берегов... Магнусу даже не хотелось думать о таком. Особенно с учетом недавно случившегося подрыва легкого крейсера «Карлсруэ» на минах прямо в протраленном накануне фарватере, незаметно установленных русскими. Магнус вспомнил полученные от разведки сообщения о создании русскими подводного минного заградителя и невольно вздохнул. И он, и предыдущий командующий крейсерской эскадрой адмирал Сушон эти сообщения всерьез не приняли. И, похоже, сильно недооценили возможности русской новинки. Минное поле оказалось, кроме всего прочего, неожиданно плотным.Кроме немецкого крейсера пострадал и единственный уцелевший до этого времени современный дестроер османского флота «Муавенет». Для создания крейсеру безопасного прохода пришлось даже задействовать все тральщики, имевшиеся в порту. И количество протраленных мин фон Левенцову, а по некоторым репликам - также и адмиралу Шульцу, отнюдь не понравилось.
Кроме того, такое неудачное начало похода заставило большую часть экипажа сильно разволноваться. Вообще, среди нижних чинов «Мольтке» давно имел репутацию несчастливого из-за происшествий,которые на нем случались довольно регулярно. Например, сразу после спуска на воду, при первых испытаниях на скорость, взрыв в машинном отделении привел к гибели девяти кочегаров. Позднее, при переходе в Средиземное море, во время сильного шторма в Бискайском заливе, волна смыла за борт четверых моряков. А во время стоянки в Константинополе на камбузе вспыхнул сильный пожар. Точную причину установить не удалось, но наиболее вероятной причиной назвали короткое замыкание в новейшей электрической печи фирмы Симменс. Погибли еще четыре матроса, в том числе два кока и два члена пожарного расчета. И только начало войны заглушило очередную волну панических слухов среди нижних чинов.
Сам командир крейсера, как и большинство офицеров, считал все эти слухи всего лишь следствием бытующих среди низших классов суеверий. Тем более, что во время боевых походов «Мольтке» ничем не подтверждал этой дурной славы. Были незначительные потери и повреждения, без которых ни один бой ни одного корабля не обходится. Но в целом крейсеру скорее везло. Вот только нынешний поход вызывал у Магнуса фон Левенцова смутную тревогу.
- Магнус, - обратился адмирал к командиру корабля, - постарайтесь, чтобы с рассветом мы были не ближе, чем в милях двадцати южнее русской базы. Но учитывайте при этом риск выскочить под прямую наводку их береговых батарей.
- Не беспокойтесь, ваше превосходительство, - фон Левенцов даже слегка обиделся на то, что Шульц мог заподозрить его в подобной недальновидности. - «Мольтке» встретит восход точно в двадцати милях от русского берега, - убедившись, что адмирал удовлетворен его ответом, командир приказал вахтенному офицеру передать в машинное, чтобы они прибавили оборотов. Постепенно набрав скорость, линейный крейсер уже на восемнадцати узлах спокойно приближался к Севастополю. Казалось, русские совсем забыли, что идет война.
Капитан первого ранга Владимир Трубецкой недовольно хмыкнул, повернув бинокль в сторону идущего с правой стороны эсминца «Счастливый». Недавно вступивший в строй эскадренный миноносец типа «Дерзкий» вопреки своему названию оказался не слишком удачным кораблем. Похоже, спешка со достройкой и вводом в строй сказалась на качестве работ и надежности. К тому же собранный «с бору по сосенке» экипаж оказался не самого лучшего качества. Действительно, кто же отдаст другому командиру, пусть даже и хорошему знакомому и другу, лучших специалистов. Такие самому нужны... Вот и происходили со «Счастливым» всякие чудеса. В этом выходе что-то случилось в котельном отделении, в результате пары подняли на двадцать минут позже и, соответственно, вся флотилия вышла в дозор позднее на полчаса. Минуты, оказавшиеся впоследствии определяющими. Если бы дивизион вышел вовремя, «Мольтке» разминулся бы с русскими эсминцами...
Небольшие, по сравнению с громадой линейного крейсера, выкрашенные серой «шаровой» краской, эсминцы не слишком выделялись на фоне море и рассветного неба, выдавая себя в основном дымом из труб. В отличие от хорошо видимого силуэта «Мольтке», подсвеченного лучами восходящего солнца. Поэтому линейный крейсер наблюдатели на эсминцах заметили крейсер на пару минут раньше и Владимир Владимирович успел первым отдать приказ об атаке. Добавив еще для командира эсминца, стоявшего рядом на мостике:
- Удастся ли нам добраться под выстрелами на дистанцию торпедной стрельбы или потопят раньше – это знает лишь Господь! Но атаковать германцев мы все же обязаны! И радируйте на базу о встрече!
На фалах головного «Свирепого» взвился флажный сигнал «Торпедная атака». Выжимая из машин все возможное, флагман Трубецкого возглавил лихую атаку. Три эсминца устремились вперед и только «Счастливый» опять задержался из-за какой-то мелкой поломки в машине. В результате флотилия пошла в атаку строем «неправильного ромба» - чуть впереди флагманский «Свирепый» под командой капитана второго ранга Овода, за ним, отставая примерно на треть кабельтова и образуя езе две вершины мнимого ромба, шли «Стремительный» и «Строгий» капитанов Зотова и Якушева. Последним, после доворота на курс атаки идущим вслед за «Свирепым» шел «Счастливый». На мостике которого старший лейтенант Сенявин, нервничая, активно высказывал в переговорную трубу все, что он думает о машинной команде своего корабля.
Артиллеристы германского крейсера оказались неплохо выучены и открыли огонь сразу, как наблюдатели заметили атакующих. Снаряды шести скорострельных пятнадцатисантиметровок рвались довольно близко и точно по курсу русских эсминцев. Но несмотря на всю выучку постоянно мазали, похоже неправильно оценивая скорость кораблей.
- Они приняли нас за старые миноносцы! - крикнул Овод.
- Возможно! - согласился Трубецкой, негромко добавив для себя. - Главное - выйти на дистанцию пуска торпед. Еще хотя бы три кабельтова...
Как оказалось, фортуна к Трубецкому отнюдь не благоволила. Германские артиллеристы быстро сообразили в чем дело , ввели поправку на скорость и стали стрелять точнее. В результате уже четвертый залп скорострелок крейсера лег накрытием. Корпуса эсминцев задрожали от гидравлических ударов разорвавших рядом снарядов. Над палубой «Строгого» просвистели осколки, поразившие часть стоявших у орудий комендоров. Но Трубецкой и его капитаны продолжали свою отчаянную атаку. Следующий залп накрыл флагманский корабль. Словно наткнувшись на стену, «Свирепый» дернулся из стороны в сторону и резко сбавил скорость. Над эсминцем встал столб пламени и дыма. Отовсюду доносились крики раненых...
Позднее Трубецкой рассказывал об этом друзьям, вспоминая: «От взрыва шестидюймового снаряда, попавшего в палубу под мостиком и взорвавшегося в командном кубрике, вспыхнул пожар. Была выведена из строя вся прислуга носового орудия. Следующим попаданием с мостика смело всех сигнальщиков, разворотило штурманскую рубку и привод штурвала. Эсминец управлялся теперь только машинами. Нос миноносца начал погружаться, электрическая проводка была вся перебита, почему нельзя было откачивать воду из кубрика турбиною. Температура от разгоревшегося пожара стала быстро подниматься, почему начали взрываться патроны. Опасаясь взрыва патронного погреба и видя, что подойти к неприятельскому крейсеру на торпедный выстрел не удастся, я приказал повернуть дивизион на восемь румбов от неприятеля. «Мольтке» принял этот маневр, как мне представилось, за выпущенный торпедный залп, быстро изменил курс влево, а потом вправо на шестнадцать румбов, но огня не прекращал, перенеся его на ближайший эсминец «Строгий».
Казалось, атака русских обречена на неудачу. «Свирепый» отползал в сторону на десяти узлах, продолжая гореть. Вспыхнул пожар и на обстреливаемом пятью из шестерки пятнадцатисантиметровок «Строгом». «Свирепый» повторяя маневр флагмана, отвернул с курса атаки. Но тут выяснилось, что германские наблюдатели, увлеченно следящие за ближайшими и самыми опасными на их взгляд кораблями, упустили из виду идущий последним «Счастливый». Эсминец же успел набрать полный ход и, сделав коордонат, обогнул горящего «Строгого», быстро приближаясь к крейсеру. Обстрел из одного орудия оказался практически неэффективен, а когда по нему открыли огонь легкие противоминные «ахт-ахты», эсминец уже подошел на расстояние хода торпед. Резкий разворот и в сторону крейсера залпом улетело десять торпед. «Счастливый» получил тройку попаданий восьмидесятивосьмимиллиметровых и пару стапятидисятимиллиметровых снарядов, горел и понемногу начал погружаться кормой в воду. Но ход пока сохранял и поспешил убежать подальше от германского корабля. «Мольтке» к тому же начал противоторпедный маневр, сорвав прицеливание артиллеристам пятнадцатисантимеровок.
Благодаря маневру большинство торпед прошло мимо. Но три самодвижущиеся мины все же дошли до цели удачно. Одна из них не взорвалась. Вторая испытала на прочность противоторпедную защиту корабля. Попадание пришлось в носовую часть левого борта. Крейсер принял больше четырех сотен тонн воды, от взрыва погибли восемь человек. Но третья, самая удачливая из торпед, взорвалась у кормы крейсера, оторвав один из винтов. Скорость, до того сниженная до пятнадцати узлов, резко упала до несерьезных десяти. Вода начала проникать в машинное отделение. И хотя руль не пострадал, а грамотные действия экипажа позволили парировать возникшие угрозы, стало ясно, что серьезного боя «Мольтке» не выдержит. Надо было срочно уносить винты подальше от русских берегов.
Однако очередной ход уже сделали русские. Получивший радио от Трубецкого адмирал Эссен не стал тянуть время. На дежуривший в море крейсер «Очаков» отправилась радиограмма с приказом найти и следить за германским крейсером. Стоявшие на дежурстве миноносцы третьего дивизиона получили приказ немедленно выходить в море и искать германский крейсер. А вслед за ними к выходу из гавани потянулись имевшие разогретые котлы и быстро поднявшие пары броненосцы. Всего два, но самые современные из тех, что имелись под началом командующего Черноморским флотом - «Ростислав» и «Князь Потемкин-Таврический». Остальные броненосцы тоже поспешно готовились к походу. Но пока Эссен мог рассчитывать только на два корабля линии. Однотипные броненосцы несли по четыре двенадцати и четыре девятидюймовки. Что против десятка более современных одиннадцатидюймовок германцев выглядело слабовато. Но, как любил говорить сам Эссен в шутку: «За неимением горничной, приходится обходится графиней».
«Мольтке» неторопливо на девяти...десяти узлах отползал на восток, рассчитывая позднее сменить курс и выйти если не к болгарскому, то к нейтральному румынскому берегу. Однако довольно быстро стало ясно, что попытка уйти от русских обречена на провал.
Сначала над кораблем пролетела пара русских аэропланов. Облетев германский корабль вне досягаемости его зенитных пулеметов и пары недавно установленных восьмидесятивосьмимиллиметровых зениток, они поспешно удалились на север. Некоторое время спустя на горизонте появились дымы и крейсер начали конвоировать русские миноносцы, держась на расстоянии выстрела главного калибра. Связисты крейсера уловили передачи, ведущиеся с одного из кораблей. Но командир приказал не перебивать переговоры русских.
- Все равно они засекут нас по нашему сигналу, - громко пояснил он адмиралу Шульцу. Тот, подумав, согласился. Тем более, что через несколько минут после появления кораблей над крейсером опять появился аэроплан. Похоже один тех русских аэропланов, что регулярно летали над всем Черным морем. Чаще всего - из Крыма под Константинополь, в осажденный русский анклав. От всевидящего глаза с высоты укрыться было некуда. Это понимали все стоявшие на мостике офицеры, но даже фон Левенцов еще лелеял надежду, что получится дойти до Констанцы. После нескольких часов плавания, во время которых менялись лишь летавшие в стороне аэропланы, надежда окрепла. Но скоро стало понятно, что надеяться на русское разгильдяйство бесполезно. Сначала на горизонте появились дымы, потом к эсминцам присоединился новейший русский легкий крейсер «Очаков». Спущенный на воду в конце прошлого года, вооруженный восемью двенадцатисантиметровыми орудиями и защищенный всего лишь восьмисантиметровой бронепалубой, в прямую схватку с линейным крейсером вступить не рискнул бы в любом случае. Но теперь шансы уйти от наблюдения пропали совершенно. К тому же наблюдатели передали, что на горизонте замечены еще дымы, как минимум, двух кораблей.
Время на мостике крейсера тянулось мучительно долго. Но всему рано или поздно приходит конец. Закончилось и ожидание. Два тяжелых, похожих на утюга, броненосца, вгрызаясь в волны своими таранными форштевнями, догнали линейный крейсер. Неторопливо, держась на расстоянии около сотни кабельтов, начали обгонять идущий на несерьезной десятиузловой скорости «Мольтке». Линейный крейсер встретил русские броненосцы несколькими пристрелочными выстрелами из главного калибра. Ожидаемо, русские не ответили. Уклонившись от обстрела, сделали коордонат. Затем, видимо, прибавили скорость, задымив еще больше и обгоняя крейсер.
Потом резко повернули все вдруг и сделали «палочку над Т»*, одновременно начав пристрелку полузалпами двенадцатидюмовых орудий.
* Палочка над Т - напоминаю, что это классический прием
ведения морского боя в конце 19 начале 20 века.
Кильватерная колонна кораблей пересекала
курс строя противника,
как бы рисуя букву Т.
При этом противник мог стрелять только
из носовых орудий переднего корабля,
обстреливаемого всеми орудиями колонны.
Пристрелялись русские быстро, второй полузалп лег накрытием. Германские артиллеристы отвечали не хуже, столбы разрывов выросли рядом с бортами русских броненосцев. Вот только в нос крейсера могли стрелять всего четыре двадцативосьмисантиметровки, против восьми двенадцатидюймовок русских. К которым, к тому же, добавились еще четыре казематные девятидюймовки. Стрелявшие в моменты перезаряжания двенадцатидюймовок и не мешавшие, таким образом, пристрелке главного калибра.
Дальнейший бой происходил по сценарию русского адмирала. Броненосцы, держа ход не менее двенадцати...тринадцати узлов, пересекали курс пытавшегося прорваться германского крейесера. Делали два или три залпа главным калибром и один... два промежуточным. Стреляли попеременно фугасными и бронебойными снарядами.Проскочив вперед, делали поворот «все вдруг» и вновь строили«палочку над Т».
Конечно, выучка германских артиллеристов и превосходство их новейших длинноствольных одиннадцатидюймовок сказывались. И первыми попадания получили все же русские корабли. Один германский снаряд разорвался на батарее шестидюймовых орудий броненосца «Князь Потемкин-Таврический», разбив одно из них и уничтожив расчет пушки. Второй снаряд пробил трубу на «Ростиславе», улетев в море и взорвавшись уже над водой.
Впрочем, русские быстро отомстили за свои потери. В линейный крейсер один за другим попало целых три двенадцатидюймовых снаряда. Один снаряд попал в каземат номер три пятнадцатисантиметровых орудий. Еще один разорвался на палубе, вызвав пожар и заодно проредив пожарный расчет. Но опаснее всего оказалось третье попадание. Фугасный «чемодан» разорвался на носовой башне, оборвав часть ствола правого орудия и повредив ствол левого. На фоне этого контузию расчета башни и гибель пары матросов можно было не учитывать. Отметились попаданиями и девятидюймовки, разбившие несколько противоминных орудий и спровоцировавшие еще один пожар. И так же, как и двенадцатидюймовый, один из снарядов девятидюймовок оказался очень удачлив. Он попал в первую трубу. Кинетической энергии снаряда хватило для того, чтобы пронзить ее с одной стороны. Но оказалось маловато для пробития противоположной стенки. И он срикошетировал вниз, туда, где сходились дымопроводы из нескольких кочегарок. А там сработавший наконец взрыватель заставил сдетонировать заряд. Тяга в топках почти мгновенно упала, дым повалил по палубам, а «Мольтке» начал стремительно терять и так маленькую скорость.
Русские, учитывая почти полную неподвижность германского корабля, разделились. «Ростислав» продолжил маневрировать поперек курса дрейфующего крейсера. «Князь Потемкин-Таврический» перешел на левую сторону и начал обстреливать с этого ракурса, удерживаясь вне сектора обстрела левой бортовой башни главного калибра. На линейном крейсере один за другим вспыхивали огоньки разрывов - на баке, в районе боевой рубки, на броне казематов. Германцы огрызались огнем уцелевших башен главного калибра и исправных пятнадцатисантиметровых орудий.
Кормовые башни «Мольтке», не имея других целей, пытались обстреливать маневрирующие в районе кормы эсминцы. Левая бортовая башня стреляла, стремясь зацепить либо легкий крейсер, либо маневрирующий с этой стороны русский броненосец. Правая башня перестреливалась с броненосцем, маневрировавшим перед кораблем. Но особых успехов не добилась, попав всего один раз в каземат шестидюймовок. Потом русский двенадцатидюймовый бронебойный снаряд пробил барбет этой башни и разорвался во время пробития брони. В рабочее отделение башни влетел рой докрасна раскаленных осколков вместе кусками пробитой брони. Загорелись несколько зарядов в подачной трубе. Это вызвало воспламенение зарядов в боевом отделении башни, в перегрузочном и в нижних подъемниках. Порох зарядов, однако, не взорвался, а просто сгорел. Из всех щелей башни поднялся столб яркого пламени высотой в дом. Море огня поглотило около девяноста человеческих жизней. Но несколько уцелевших трюмных матросов голыми руками сумели отдраить раскаленные штурвалы клапанов затопления погребов, предотвратив взрыв.
Но это только продлило агонию корабля на несколько лишних часов. Русские броненосцы сократили дистанцию стрельбы, к двенадцати и девяти дюймовым орудиям добавили свой голос скорострельные шестидюймовки. Заметив ослабевший огонь с правого борта, к «Ростиславу» присоединился со своими стодвадцатимиллиметровками крейсер «Очаков». Чуть позднее, когда вся артиллерия линейного крейсера, способная вести огонь вперед вправо была выбита, Эссен бросил в атаку миноносцы. Четыре маленьких кораблика, подойдя на расстояние эффективного хода торпед, выстрелили. Из восьми торпед в цель попало четыре и три из них уверенно взорвались. Крейсер, уцелевшие орудия которого продолжали вести огонь, словно содрогнулся всем корпусом...
Остолбенев от неожиданности, команды русских кораблей смотрели, как корабль, только что, несмотря на полыхающие пожары, уверенно державшийся на воде, внезапно нырнул носом в волну. И ушел в воду, напоследок показав выкрашенное красным дно и вращающиеся винты. Где-то в глубине через некоторое время громыхнули котлы... и все. Бой внезапно закончился.
В Севастопольскую бухту «Свирепый» входил с приспущенным Андреевским флагом. Над эсминцем стоял столб дыма, корма корабля была неестественно задрана вверх, а нос, наоборот, ушел в воду. Носовые надстройки были почти полностью снесены. Собравшиеся на берегах бухты жители города молча смотрели на израненный корабль...
Вечером же весь Севастополь облетела радостная новость о победе и потоплении ненавистного германского крейсера. И о человеке, сделавшем эту победу возможной - командующем Первого дивизиона эсминцев, князе Трубецком. Успевшем уже заработать у своих турецких оппонентов кличку «Шайтан-капитан»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге