Удар на четыре стороны Света

Удар на четыре стороны Света.

Искусство, как и творчество, нелогичная штука.

Можно сказать, также жизнь, в большинстве случаев, иррациональная вещь, непонятная, и парадоксальная.

Люди осуждённые пожизненно, хотят во что бы то ни стало дожить до конца срока; смертельно больные пациенты хотят выжить; пожилые ветераны стремятся прожить до следующего утра. И переход от бренного существования к бессмертию, в большинстве случаев, лежит именно через искусство.

Часть первая: челлендж — лайф

Жизнь людей укладывается шагами им под ноги.

Она незаметно и неприметно стелется лентой.

Шаг за шагом пробегает время жизни.

Пройденные шаги — то хрупкие, похожие на растущий цветок, то мощные, как движение локомотива.

Шаги времени — веская поступь постигнутых истин на жизненном пути.

Интересно, а в чём измеряется время.

В размере пройденных шагов, пробегом несчётных кругов.

В количестве сделанных вдохов–выдохов.

В выраженном числе стучащих ударов сердца.

И что же в сумме получается?

Я бежал трусцой круг за кругом, в размеренном ритме накручивая на себя километр за километром по ночному, потому совершенно пустому, спортзалу.

В гулкой тишине эхом раздавались шлепки соприкосновения босых ступней с дощатым покрытием пола.

Тёмный неосвещённый зал казался утробой огромной тушей кита.

Кошкой ориентировался во мраке, не пугаясь столкнутся с чем-то материальным.

Сердце простой двухтактный механизм вроде насоса.

У меня с ним проблемы.

Ресурс — четыре месяца только. Больше трёх уже прошло.

Врач кардиолог поставил диагноз, когда пришлось пройти профилактический медосмотр с места работы: скрытый порок, последняя стадия. Скоро остановка, паралич, удушье.

Потом смерть. Но почему.

Ведь далеко не старик, молод и полон сил.

Существовала бы на свете волшебная чудо–таблетка: проглотил её, и одним махом излечился от СПИДа, рака, других смертельных недугов.

Бегу и за плечом, — то за одним, то за другим, — ощущаю жаркое дыхание хищника, невидимой смерти.

Она дышит громко и учащенно в мои напряжённые уши от ожидания.

Почти как я, при беге от смерти, или от самого себя.

Может, пародирует она, издевается надо мной.

Смерть, она же холодная стерва, так говорят, но сзади обдаёт жгучими веяниями, горячими объятиями, как из чудовищной печки животного нутра.

Перед глазами с каждым преодоленным кругом мелькает табличка над дверью. Она светится в темноте зелёным цветом с надписью «Выход», с надеждой заставляя верить, что есть на свете выход.

Но на самом деле его у меня нет.

Я ускоряю беговые рывки, но, сколько ни бегай — от себя не убежишь, и от смерти тоже. А может всё-таки можно.

Так ведь? — спрашиваю немым вопросом, не знаю у кого, посылая мысленный запрос в никуда.

Или в очередной раз пытаюсь достучаться до родного отца.

Интересно, что он чувствовал, когда умирал, заранее готовился умереть, уйти в тишину, в пустоту.

Один, заброшенный и одинокий, в темноте, ночью.

Отца не помнил. Мне было пять лет, когда он умер.

Точнее ушёл из жизни сам, ночью удавившись на трубе парового отопления, сделанной удавкой из эластичного тонкого провода.

Так объясняли родственники на мои расспросы, куда девался папка, когда был подростком.

А тогда, мне маленькому, конечно, соврали, что он якобы уехал в долгую командировку на Северный полюс.

Зачем он так поступил, никто толком не знал: то ли кризис творческий виновен, может проблемы семейные, может ещё что-то случилось.

Как ему там было в то время: плакал он сам тогда, плакали кто по нему на погосте? Не знаю, и мне предстоит узнать.

***

Утро началось с пиликанья будильника на телефоне.

Он выдернул из фрагментов серого сна.

Вставать не хотелось, спросонок нащупал его вялой рукой, чтобы отключить надоедливого поднимальщика.

Будильник затих, я снова задремал.

Но через пару минут зажёгся телевизор, запланированный по графику на пробуждение по утрам, и заорал тупоумную рекламу про наступление «черных пятниц».

Пульт, как назло, запропастился.

В сердцах выругался, пожелал ему быстрей сломаться и оказаться в мусорном ящике.

Пришлось подниматься, потом умываться, чистить зубы, принимать туалет — обычная рутина неотложных дел, присущих каждому утру цивильному человеку.

Дошло, до проснувшихся мозгов, что раннее вставание сделалось больше не нужным сейчас, и потом, в дальнейшем существовании, — меня вчера уволили.

Ведь незаменимых винтиков нет у нас в обществе.

Не нравиться — увольняйся, или самого уволят.

Выбросят на улицу, как ненужную тряпку.

Прощай офисное рабство, прощай ненавистная работа.

Так получилось; послал к чертовой матери высокомерных ублюдков, начальников на рабочем совещании, планёрки низшего звена, готовых удавиться за копейки, лишь бы не платить «зп» и больничные наёмным сотрудникам.

Осталось только одно — пальцы в рот, и послать этот мир далеко и подальше.

Текущая вода из кранов никуда не девалась, потому пришлось доделать мыльные дела.

Теперь не знал чем занять свободный день до вечера.

Поздними вечерами уходил на «бег от себя», в спортзал местной школы, так назвал занятие.

С недавних пор терзала бессонница, от неё не спасало ничего: ни снотворное, ни две порции коньяка.

Не то чтобы мучила: одолевали разные мысли о смысле… о разных смыслах: зачем, для чего, и так по кругу.

Дядя посоветовал способ, будучи сам бывшим спортсменом.

В школе работал сторожем его знакомый, даёшь ему литр водки в месяц, и кувыркайся, сколько хочешь по залу, вместе с принятием душа после забегов.

Дешево и сердито, чем в фитнес-центр тащиться.

Для сна хватало два–три часа перед работой, когда полностью вымотавшись до изнеможения, приходил домой, и валился без сил.

Иной раз хватало десяти минут, чтобы отрубиться, а потом вскочить, выпить кофе и быть на ногах все сутки.

Стоя под горячими струями школьного душа, которые смывали тренировочный пот, чувствовал, как смывается грязь с головы, — паутиной, пластами, чешуёй,— зловонных могильных мыслей.

Помогало ли мне это? Наверно, да.

Позволяло не думать о смерти, слишком часто.

Лучшее лекарство, но вряд ли оно спасёт в итоге.

«… Конец света: NASA обвинили в сокрытии реальной даты апокалипсиса, грозящему человечеству.

NASA на официальном сайте разместило информацию о дате столкновения астероида под именем 2002 NT7 с Землей.

Космическое агентство ранее заявило, имеется большой шанс, что он нанесет удар по планете силой, равной взрыву 30 миллионов ядерных бомб…» — пророчески вещал «зомби–ящик» в утренних новостях, стращая народ небесными карами, пока готовил кофе к завтраку.

Вместе со мной проснулась, и, вслед мяукая с голода, бегала деловито по кухни, моя усатая помощница Мата, серая пушистая, почти бухарская, кошка Матильда.

До неё у меня был кот Марг. Но он ушёл, точнее, недавно умер.

В подвале дома тогда рассыпали мышиную отраву, и вместе с мышами, заодно передохли соседские коты.

А недавно Марг пришел в сновидении. В нём является утром.

Прыгает на постель, больно царапает тело, словно сообщая:

— Вставай хозяин быстрей, просыпайся. Нет времени спать.

Очнулся, смотрю Марг живой, да не один, а с двумя черными кошками. Встаю и ничего не понимаю: как он попал с кошками в квартиру, ведь он шёл и больше не вернулся?! И что теперь буду делать с питомцами?

— Да я только попрощаться. У тебя будет новый друг. Береги его.

Мысленно сказал Марг, посмотрел долгим пронизывающим взглядом зелёных глазищ, и убежал на кухню с новыми подружками.

Наверно не хотел, чтобы видел как он и кошки исчезают на глазах, переходя в вечное Лето, где всегда тепло и нет зимы.

Это была наша общая мечта, попасть туда.

И как-то раз подобрал в подъезде кошечку с глазами цвета желтого виски. Кто-то выкинул её из дома, подбросил на холодные этажи.

Вот и дельце образовалось: надо бы ей корм купить, а то он закончился, подумал, высыпая в миску все остатки из пачки.

Кстати, на покупку надо бы денюшки иметь, значит, придётся идти за расчётом в контору.

Так себе перспектива, но за неимением лучшего, лучше это сделать.

Хоть какое-то движение наметилось, чем тупо валяться на диване.

Скоро, через неделю, Новый Год, а тут свалилось кучей на голову. Работы и заработка лишился.

Теперь думал с сожалением, что погорячился вчера.

Позвонил коллегам, уже бывшим, как там обстановка.

Да бесполезно. Никто не отвечал.

Даже мой лучший знакомый по работе — Игорёк.

Гоша!— ну что же ты молчишь?!

А ведь из-за него круто подставился вчера.

Такие люди как маркер отношений в обществе, прикидываются порядочными человеками и окружают всюду: сначала они здороваются за ручку, раскрываешь перед ними нараспашку душу, они в ответ преданно смотрят в глаза и дружелюбно улыбаются, просят занять, или оказать услугу.

А потом подставляют при первой возможности, гадят за твоей спиной на каждом углу.

Стал одеваться не спеша, к часам десяти утра вышел из дома.

Снег мягко похрупывал под ногами, оставляя на заснеженном асфальте с проплешинами канализационных люков мои отпечатки шагов. Ни о чем не думал, безразлично шёл, склонив голову вниз, лишь бы идти, делая вид, что иду по важным делам.

Неожиданно в проулке домов, на повороте, столкнулся с тучным мужчиной нос к носу, точнее с животом.

— Куды прёшь?!— раскричался он, едко дыша предновогодним перегаром.

— Извини–те, задумался…— как говориться: «вежливость — лучшее оружие».

— Глаза разуй сначала. А то напялили очки, ходят и давят.

— Извини, больше не буду.

— Слышь, а мелочью не выручишь?— Заискивающе спросил дядя, загораживая дорогу добротной широтой тела.

— Да нет, не выручу. Извини, тороплюсь.— Заявил, надеясь отвязаться от прилипчивого прохожего, осматриваясь по сторонам, выискивая взглядом повод, хоть какую-то лазейку.

Тут внимание привлекла вывеска неизвестного офиса, на первом этаже ближнего дома.

«Лайф Тур»,— прочиталось на ней.

А нарисовано как алое сердечко купалось на волнистых голубых линиях, вероятно намекающие на тёплые волны моря.

Вот оно!— стоял и зачарованно смотрел на волшебную вывеску, приглашающую в далёкую «Жизнь», не обращая внимания на канючащего прохожего:

— Парень, ты угости хотя бы сигаретой?

— Извини, бросил. Правда.

— Братиш, а есть телефон позвонить, такси вызвать?— Настойчиво домогался мужчина.

— Отстань мужик, не до тебя сейчас!

Мужчина, невнятно бормоча, отошёл и скрылся среди таких же прохожих: чёрных, равнодушных, смурных и жёстких.

Очки запотели от волнения, мешая разглядывать вывеску.

Снял и стал протирать платком, раздумывая о «сердечке», как о некоем маячке, явном намёке на знак судьбы.

Почему нет? Может он тот выход.

То последнее решение — уйти из жизни красивым жестом: «увидеть Париж — и умереть».

Но в Париж почему-то не хотелось, слишком банально.

«Может лучше к синему морю, к высоким пальмам, загорелым мулаткам?— спросил себя.— Да, лучше туда!»

В уме вспомнилось, как давным-давно смотрел по «видику» старый фильм «Достучаться до небес».

Там герои тоже рвались к морю, чтобы взглянуть на него перед смертью. Может оно так, только в жизни гораздо круче бывает.

Забыв о работе и корме для Маты, устремился к ступенькам входа в турагентство.

Чарующим пением прозвенела висюлька при входе в помещение, колыхаясь от сквозняка открытой двери.

Несколько столов с мониторами, кресла, две девушки занятые бумагами, на стенах развешаны красочные постеры с изображениями заморских видов. Молча стоял и не знал с чего начать разговор.

Белокурая миловидная девушка оторвалась от бумаг, обратилась первой:

— Здравствуйте, присаживайтесь. Что у вас?

— Здрасте. Да в отпуске сейчас оказался, хотел бы куда-нибудь съездить, развеяться.

— Да, пожалуйста, — мы официальные представители российского оператора «Лайф Тур», — предоставляем клиентам разные направление. Что вас интересует конкретно? Может из новогодних предложений?

— Мне бы что-нибудь, как объяснить, эконом–классом, со скидкой. А есть горящие туры к океану?

Прикидывая в уме примерный бюджет, ведь питал надежду на расчёт при увольнении, других накоплений не имелось.

Все мои сбережения уходили на съёмные квартиры, на алименты, на прочую бытовуху. Сейчас ещё на лекарства.

Хоть мне полагается поддерживающие инъекции и таблетки, но, как правило, их нет в наличии в «бесплатной медицине».

Пришлось бросить курить, чтобы на новые носки хватало, да из-за здоровья тоже.

Только не мог отказаться от хорошего коньяка, доктор посоветовал как сосудорасширяющее средство.

— Хорошо. Сейчас подыщем для вас чартер. Сколько вас будет? Наверно вы не один полетите: Жена, дети, может подруга?

— Один. Что-то не так?

— Я поняла,— девушка принялась елозить «мышкой» по столу и клацать по клавиатуре.— Да есть, нашла: остался один тур в Китай…

— Нет, в Китай мне не нужно. Мне бы к океану, к пляжу! — перебил её.

— Вы не дослушали — это тур в Китай, на остров Хайнань, он омывается Южно–Китайским морем. Там кругом пляжи на Тихом океане. Вылет через неделю. Осталось два места в группе. Берёте?

— А сколько будет стоить? По деньгам?

— Так, сейчас приблизительно посчитаем.

Она застучала пальчиками по калькулятору, при этом изрекая сказочные слова, привкусом отдающие чем-то неземным.

Раем, да, именно так. Колдовские без обмана слова манили к себе. От них веяло безоблачным отдыхом, фантастической негой на пляже с пальмами и мохито в ладони.

Сразу в голове представились картинки из райской жизни…

— Сам тур на остров с перелётом в город Санья, десять дней девять ночей: чартер, трансфер, двухместный номер в отеле «четыре звезды» на первой линии, питание по утрам, … вы слушаете?

— Да, простите, задумался.

— Продолжим: тур стоит тридцать одну тысячу рублей.

— Подойдёт!— перебил, горя от нетерпения попасть в сказку.

— Мужчина!— вы опять недослушали. Там плюсом идёт багаж, групповая виза, страховки, наша комиссия. Это ещё десять–одиннадцать тысяч.

— Понял. Хорошо. Оформляйте, то есть не знаю, бронируйте пока место. Что для этого требуется? Деньги чуть позже занесу.

— У вас есть на руках действующий загранпаспорт?

Жизнь такая штука, довольно жёсткая. Всё бьёт по голове раз за разом. Был, и есть непросроченный «загранник», тогда сделал всем паспорта до развода. Строили планы, хотели съездить куда-нибудь за рубеж, в тёплые края семьёй. Не случилось тогда.

Что теперь объяснять, ответил, не вдаваясь в подробности:

— Есть, дома лежит. Что ещё?

— Значит с вас загранпаспорт на оформление визы, справку медкомиссии что вы здоровы и оплата всего тура. Как будете платить наличкой или через банк?

— А справку о составе семьи вам не надо?! Может, без справок обойдёмся?

— Мужчина!— не спорьте. Без справки не положено. Вдруг вы заразный, или больной и умрёте там.

— Понятно. Будет вам справка. А можно с собой Матильду взять?

Кошку мою,— пояснил на немой вопрос сотрудницы.

— На неё тоже нужна будет справка с ветклиники, иначе вы не пройдете посадочный контроль. Перевозка животных только в специальных клетках.

— Ладно, понял. А можно уйти из отеля на несколько суток?

— Странные вопросы у вас. Я не знаю. Обращайтесь к старшему по вашей группе. И где вы ночевать будете? На улице?

— Да не хочу в четырёх стенах находиться. Сниму жильё в дороге, какой-нибудь сарай в деревне. Возьму рюкзак с палаткой для ночлега. Пойду автостопом к побережью. Где-нибудь на пляже поставлю палатку, буду жить под шум океанского прибоя вместе с Матой.

Девушка заулыбалась:

— А вы романтик. Тогда вам нужна индивидуальная туристическая виза. Приходите быстрее, приносите всё нужное. В первую очередь загранпаспорт на визу и шесть тысяч для её оформления.

Попрощался, — не насовсем, только до вечера, — застегнулся и вышел за дверь турагентства.

Морозный воздух свежо обдал зимней прохладой разгорячённое лицо. Как мило вышло, осталось только взять мечту за хвост вместе с Матой. Консультация заняла немного времени, вполне поспевал в контору за полным расчётом, за сокровенной денюшкой на моё последнее Лайф–Счастье.

Работал там полуофициально, большую половину «зп» в конвертах выдавали. Поэтому так.

Справки — ерунда, достану, подмажу кого надо.

Не чувствую земли под ногами, пошёл, да почти полетел к маленькой Цели.

По дороге ещё пару раз тормозили прохожие: спрашивали то закурить, то одолжиться мелочью, добавить, конечно, на хлеб.

Видимо лицо, такое стало — счастливым казалось им.

Наверно чтобы поделился своим фартом с ними: с несчастливыми и обездоленными существами, бредущими по улицам города.

Солидное здание новостройки, из стекла и бетона, типа газпромовской башни, — бизнес–центр «СтройИнвестКапитал групп», — выросло на глазах с каждым шагом.

Парковка со шлагбаумом, сплошь заставленная дорогими иномарками.

Безымянный таджик дворник в оранжевой жилетке, чистил проезды от снега лопатой. Махнул ему рукой, — он тоже в ответ, — входя на крыльцо с раздвижными дверьми.

Они открылись, пропуская внутрь.

Подошёл к вертушке, проход закрыт, пропуск вчера сдал вместе с заявлением об уходе, постучал в будку вахтёров, там знакомый охранник:

— Привет Гриша. Будь добр, пропусти к начальству.

Григорий сухо ответил в динамик интеркома:

— Не положено, строго велено вас не пускать.

— Да пойми: мне нужно расчёт получить в кассе, документы забрать свои. И всё.

— Нельзя. Если есть вопросы — вон телефон — звони.

На будке висел стационарный телефон с листом офисных номеров.

Конечно, были номера начальства в памяти мобильника.

Но кто знает, может они меня заблокировали, или не станут брать трубку. Что ж, придётся звонить.

Ага, вот номер замдиректора.

Длинные гудки, прервались мужским голосом:

— Алё, слушаю.

— Э-э, алло, здрасте, добрый день Виктор Сергеевич. Это я, Ракитин…

Запинаясь на каждом слове от уничижения пред начальством, произнес приветствие.

— Вы простите за инцидент.

— А-а, ты значит, теперь «простите–извините», раньше надо было думать башкой. Что хотел?

— Ну как… пришёл в бухгалтерию за полным расчётом.

Там полагаются «те» деньги, компенсации отпускных, премия квартальная, за работы в выходные и переработку.

Грузил начальника железными аргументами, как мне казалось.

— Слушай, уважаемый — ты о чём?! Весь расчёт тебе переведут на карточку после обеда. Документы вынесут через час на вахту.

А про остальное — ты забудь. Мой тебе совет. Премиальных ты лишён по приказу. Положено ему… иди, жалуйся хоть кому, да хоть президенту.

— Как же так?! Сергеич, ведь я же пахал на вас!

— А ты вспомни вчерашнее, что творил. Или у тебя вместе с сердцем мозги отказали?! Всё — я занят. Не желаю тратить на тебя время.

Разговор оборвался гудками, на этот раз коротким отбоем.

От озлобления швырнул трубку об стенку, она треснула и раскололась. Григорий выскочил из будки:

— Стоять гадёныш! Счас завалю!

Но я уже бежал к выходу, показывая ему средний палец — «пошёл ты»!

А документы, — трудовая книжка с дипломом, — пусть подавятся, потом заберу после смерти. Сейчас они всё равно ни к чему.

Снова шёл по вечернему городу.

Небо над головой темнело, покрываясь странной синевой, с фиолетово–багровыми оттенками.

И всем никакого дела до меня.

То там, то здесь, на улицах, бульваров, проспектов мелькали многочисленные вывески кредитных офисов, похожие как близнецы на одно лицо: «деньги мигом», «быстроденьги», «суперденьги».

Проболтавшись без дел несколько часов до вечера, хотя зашёл домой и захватил два паспорта, с неприятным предчувствием зашёл в ближайший банк, где вставил зарплатную карту в банкомат.

Он выдал чек, на счету значилось около двадцати тысяч рублей.

Всего. Весь расчёт с выходным пособием.

Снял со счёта всё что было, без остатка.

Весь мир померк, хотелось плакать и выть от тоски на луну.

Сердце сжалось в приступе, потемнело в глазах.

Подвернулся столб рекламы у дороги.

Шатаясь, подволакивая ногу, ухватился рукой — привал!

Облокотился спиной, расстегнул куртку, там, в кармашке внутреннем флакончик нитроглицерина.

Высыпал на ладонь горсть кругляшков, кинул в рот.

Полегчало, но опять заболел тупой болью коренной зуб.

Не одно так другое, с зубом надо что-то делать, то ли удалять или лечить. Но стоматологи боятся делать анестезию из-за сердца.

А без наркоза, тоже боюсь боли у зубных врачей.

Бормашины, инструменты, ковыряния во рту… бррр!!

Такая дилемма. И придётся на сегодня бег отменить.

Рядом со столбом резко затормозила автомашина.

Из неё выскочила молодая женщина, не отходя, она закричала благим матом, охрипшим голосом тем, кто находился в машине.

Из тачки тоже доносились женские голоса с матом.

Разборка бабская. Видно мужика не поделили, или ещё что-нибудь.

Эх, люди. Мне бы ваши проблемы.

Я бы с радостью пошёл бы снова работать, да хоть тем же дворником вместе с таджиками, лишь бы платили — но…

Есть одно «но» — у меня нет времени на такие занятия.

Времени нет. Каждый день и час, каждое мгновение на счету.

На банковском балансе жизни.

Из-за этого почти спать перестал для экономии времени.

Чтобы как можно дольше жить, а не проводить время в праздном сне. Может на самом деле взять кредит или займ под бешеные проценты, без возврата. И пошло оно всё к чёрту!

Мне нужны деньги.

Надо просто найти бумажки, которые называются деньгами.

Ведь сами по себе они ничего не значат, они даже не золото — драгметалл, а деньги это бумажка бумажкой.

Занять?— нет, не вариант, да кто из знакомых займёт в наше неспокойное время.

Продать, заложить в ломбард?— тоже не выход, нет ничего: ни тачки, ни хаты, ни золота.

Если только свою почку, как сарказм говорю, а если серьезно — то где, когда, как... и наркоз надо делать.

Если только на живую резать как на войне.

Лотереи, букмекеры, 1хбет — в них реальный шанс выиграть деньги около нуля.

Понятно, что займ и кредит тоже одурачивание, но я же не собираюсь его отдавать. С родственников кредиторы его тоже не получат, ибо их уже нет на свете. Есть старый дядька, да двоюрный брат. А с них взятки гладки.

Как и с жены бывшей. Пускай ищут ветер в поле.

Значит решено — берем напропалую займы, кредиты.

«Аннушка разлила масло»: — астероид летит наперерез к планете.

Если на самом деле пересекутся они?

Интересно, что делали ли бы все люди, если бы они твердо знали — через месяц конец света. Что чувствовали перед тем как будет всем полный кабздец, спасутся только единицы в подземных бункерах.

Поэтому власти будут держать до последнего народ на привязи.

Обтёр лицо снегом, который чистый лежал на тротуаре, уверенности прибавилось в себе, направился к одному из офисов микрозаймов.

Он располагался пристроем в здании супермаркета.

Открыл дверь, зашёл… чуть не упал, поскальзываясь на мокрой и скользкой плитки полов.

Теряя равновесие, задел чьи-то раскинутые мужские ноги в лакированных ботинках.

— Да ты чё, мужик?! Охренел что ли…— раздалось с кавказским акцентом и с матом.

— Извини-те, нечаянно. — Стал снова оправдываться, в который раз за день. Тут никаких нервов не хватит на жизнь.

— Осторожней надо, чертила!

— Понял,— оглядывая новое пространство, куда зашёл, с гнетущей энергетикой денег корежащей человеческие судьбы.

Тесное помещение, пара столов, всё по стандарту.

В углу стоит новенький платёжный терминал «Элеком», под принятие процентов и выплат для удобства клиентов — капля сладости в бочке горечи.

Парочка девушек сотрудниц и парень, сидевший в кресле нагло развалясь по-хозяйски. Молодой, чуть небритый, по обычаю южан, в черной кожаной куртке.

На которого чуть не свалился так неловко.

Он окинул придирчивым, натренированным взглядом сторожевой овчарки, как на фейс–контроле.

Клиент, случайный прохожий?— нет, мало похож.

Скорее всего, из тех «самых», которые с битами поджидают вечером в подъездах должников.

Сейчас видимо отдыхает, ждёт указаний.

Есть люди, которые с первого момента вызывают антипатию и отвращение самим своим видом, и такой неприятный персонаж находился рядом.

Но деваться некуда — впереди Китай, а позади РФ.

Мда, атмосфера та ещё, отголоски прошлого никуда не делись, «эхо войны» из нулевых годов.

Вдобавок чуть не сшиб кресло, когда неуклюже присаживался.

Одна из девушек обратилась для разрядки обстановки:

— Вы у нас первый раз?— сразу, на глаз, определяя свежего клиента.

— Да, первый.

И она затарахтела, заученными фразами, пулеметными очередями чётко озвучивая условия получение денег:

— Мы рады вам предоставить стандартный кредитный займ до 30 тысяч рублей, сроком на один месяц, на льготных условиях первого займа…

На стене офиса висел рекламный плакат — «первый займ даём без процентов».

— Извините, мне нужно 50 тысяч, на месяц. Как бы, — добавил почему-то. Хотя деньги нужны не «как бы», а точно.

— А вы работаете? официально?

Не знал что тут ответить, пришлось тоже спросить:

— Так важно? Нужна справка с места работы? Или что, подтверждение?

— Справка не требуется, нужны все ваши телефоны, то есть ваш номер, номера с работы, номера ваших родственников, кто будет поручителем. Они должны быть всегда на связи с нами. По ним мы прозвоним ваши контакты.

Вот заявочки! Не так просто, оказывается.

Хотя по барабану.

Конечно, подставлял немного под удар тех людей, но выхода нет.

— Окей, согласен, будут вам телефоны. Но только на 50 тысяч.

— Хорошо. Вам сейчас нужны деньги? Мы можем сделать для вас индивидуальное предложение.

— Да, именно сейчас. Иначе бы не пришёл сюда.

— Паспорт у вас с собой? Давайте.

Предоставил паспорт РФ. Девушка деловито, как стригут беззащитную овцу, посмотрела паспорт, тут же вбила мои данные в компьютер, находя моё досье в базе данных МВД, Центробанка, Росстата, кадастра — из всех источников, открытых и закрытых.

— Так, вы Ракитин Вадим, работаете в «СтройИнвест», разведен…

Послушно кивал головой: да, мол, да.

— А это что: у вас кредитная история испорчена?! — она вопросительным взглядом посмотрела, ожидая пояснений.

Ясно дело, что история искалечена из-за… короче, долгая история про эту историю. Поэтому не сунулся в банки за кредитом, там точно не дадут деньги ни при каких условиях.

Не стал ей растолковывать, пожал плечами, мол, не в курсе.

— Отправила запрос на одобрение займа, под ваше желание.

Надо подождать минут десять. Предупреждаем сразу — выплаты должны пойти через десять дней, со дня взятия займа.

По тысяче рублей в день.

— Подождите, это как: деньги взял и через десять дней должен выплачивать? То есть часть займа отдавать? Или как?

У меня, допустим, через месяц большие деньги будут.

— Нет. Вы должны платить уже через десять дней. Это дополнительные проценты по обслуживанию займа.

— Угу, угу, понял, понял. А у вас на стене «первый займ…», как? может мне тоже?

— Это только тем клиентам, кто берёт до 30 тысяч и на месяц.

Там проценты не начисляются первые семь дней. Но у вас же другой вариант!

— Понятно,— мне только оставалось кивать ей в знак понимания процесса и поддакивать.— Хорошо, я согласен. Давайте на месяц 50 тысяч. Что нужно делать?

— Вот вам бланк — там укажите анкетные данные и впишите все те номера телефонов. — Она придвинула листок с ручкой.

Будем писать, как в третьем классе: по буквам и по слогам.

С этим справился минут за пять, чем ещё занять время?

— Выйду пока, покурю.— Соврал ей.

Вышел на улицу, оставляя паспорт для убедительности, что не убегу. Нужно дозвониться до всех: дяди, Гоши, брата.

Выходя из конторы займов, заметил, что парень пристально наблюдает за мной. Вроде сквозь, и ни о чём, как бы не интересуясь моей персоной.

Раньше как было: едет купец с ярмарки и с выручкой.

Тёмный лес, там ватага разбойников, все дела. Чин–чинарём, как положено — богатого грабят немного. А сейчас что — разбой, грабеж средь бела дня в городе и в офисе, под прикрытием благовидности и предлогом цивилизации.

Сначала дозвонился до дяди:

— Здравствуй, Терентьич.

Сначала услышалось его смутное покашливание от старых болячек, потом хриплый голос умудрённый жизнью, ему за семьдесят:

— Здорово, Вадик. (для него навсегда Вадик остался)

— Чё, опять набедокурил?

— Да нет. Не очень. Слушай дядь, прикрой в последний раз.

Короче: кредит беру на себя, тебе будут звонить сейчас, скажи что поручаешься. А потом посылай подальше.

— Кхе-кхе…, кашалот ты, кхе-кхе..., хорошо племяш, из-за уважения к твоему отцу — сделаю.

— Спасибо. С меня бутылка. А-а, Володи (брата) тоже дал телефон. Передай ему. Времени нету счас звонить ему!

— Передам, только он не рад будет твоим косякам.

— Да понятно. Сам знаешь, что мне край настал.

— Ты сказал, я услышал.

— Добро. Пока,— выдохнул, отключая вызов.— До встречи.

Хмм, до какой?— на том свете, заранее зная, что не увижу его больше никогда.

Дал же бог родственничков!— не приведи бог никому!

Которые нахрапом отжали жилплощадь в унаследованной квартире, оставив меня без родимого угла.

Обида улеглась. Маты, проклятия, скандалы стёрлись, но осадок остался навсегда. Да пусть подавятся жирным куском.

Набрал номер Игоря, я указал его номер с работы, он не отвечал длинными гудками.

Ладно. Набрал быстро «эс–эм–эску» о помощи.

Смартфон пискнул о доставке. Вот и всё.

Ещё один шаг сделан и преодолён к…

А к чему — не знал, действовал во имя чего-то.

Вернулся в офис, доделывать дела, и зачем, собственно пришёл.

Аккуратно обошёл ноги вальяжного коллектора, уселся в кресло.

В кресло приговорённого к высшей мере наказания, хотя так оно и есть.

— Поздравляю. Ваш заём на 50 тысяч одобрен. Вот договор (приговор), ознакомьтесь, подпишите. Здесь и здесь. — Она показала авторучкой, в места, где стояли «галочки».

Что ж, снявши голову, по волосам не плачут — подписал там, где требуется.

Сухо треща, откидывал в сторону бумажные купюры счётчик, отсчитывая выданную сумму.

— Это ваше. Возьмите,— сотрудница протянула пачку денег.

— Не забывайте оплачивать заём. На просрочку начисляются штрафные пени.

— Понял. Спасибо,— сказал, пряча деньги в бумажник.— Всем до свидания!

И улыбнулся широкой улыбкой во весь рот, с обаянием натурального обманщика, оголяя все передние зубы какие остались.

— Э-э, ты чего щеришься?! Я тебя запомнил, чертила! Попробуй не плати!— развозмущался чурка, или чебурек, кто их разберёт.

«Да пошёл ты», — спокойно произнес мысленно про себя, и вышел из офиса, прощально хлопнув дверью.

***

Рабочий день подходил к окончанию.

Сверился с часами, пешком точно не успевал.

Направился к ближайшей остановке, чуть отдышался, тут подвалил кургузый «пазик».

Народ ринулся в него, заполняя места, я залез почти из последних.

Пришлось стоять на подножке, благо ехать осталось пару остановок.

Еле–еле успевал доехать в набитом автобусе до закрытия турагентства.

На моей остановке, скрипучая дверь автобуса отворилась, спрыгнул с подножки и трусцой побежал к тому дому, где виднелась вывеска.

Вот он — мой «Лайф Тур».

На крылечке, возле двери возился с замком кто-то в беловатой женской куртке. Ускорил бег к финишу:

— Подождите! Не закрывайте.

Ко мне обернулись, а точнее, обернулась девушка, та самая сотрудница с золотистыми волосами. Осмотрела и узнала:

— … Эм-м, а романтик, извините, но мы уже закрыты. Приходите завтра.

— Что же делать? Так торопился, завтра дела с утра. И наверно потом на весь день заботы.

Не стал говорить ей, что на завтра назначены очередные

процедуры: анализы, обследование.

С горечью, с сожалением топтался возле девушки:

— Может, примите паспорт и деньги на визу? С меня шоколадка! Или…

— Ладно, так и быть, давайте ваши документы,— разжалобилась сотрудница.— Заходите.

Она скинула верхнюю одежду, шарфик с курткой на кресло.

Второй девушки не было, и мы остались только вдвоём.

Как обычно происходит в офисной жизни: кто-то уходит пораньше с работы, а кто-то остаётся, прикрывает отход и закрывает само помещение. Сам так делал неоднократно в той… вспомнилось некстати о бывшей работе.

У неё в вещах мелодичным рингтоном приглушенно зазвучал телефон, извещая о звонке или о сообщении от кого-то.

— Давайте, только по-быстрому…— прозвучало как-то намекающее на интим. Усмехнулся внутри.

Протянул ей паспорт, разложил веером по столу деньги:

— Пожалуйста.

Вдумчиво, в тоже время неосознанно, следил за ловкими, точными движениями ручек; как быстро пересчитала тысячные банкноты; как просмотрела «загранник», дабы убедиться что паспорт «чистый»; как раскрыла тонкий «файлик», поместила их внутрь; как открыла небольшой сейф, положила свёрток туда, на одну из полочек; как произнесла не оборачиваясь, при этом показывая стройную спинку:

— Готово, завтра займусь вашим оформлением.

Щёлкнул замок, закрывая сейф.

Она действовала как опытный хирург на операции, такое пришло странное сравнение.

Точеную фигурку девушки обтягивал плотный свитерок, который явно шёл ей к лицу, внизу ножки подчёркивала джинсовая юбка с гольфами.

Не знаю, наверно стеснялся, а может смущался и оттягивал момент до последнего, тянул время и откладывал на потом.

— У вас не найдётся таблетки анальгина? зуб ноет.

— Сейчас поищу, в аптечке или в сумке должно быть лекарство.

Сумочка лежала под одеждой, отодвинув её в сторону, она взяла в руки дамский клатч на тонком ремешке.

Некстати, совсем не к месту, вновь зазвенел телефон красивым надрывным шансоном Поля Мариа, напоминая о своём присутствие.

Он, оказывается, находился в сумочке.

Нервными движениями, с какой-то быстротой, она достала телефон, настороженно посмотрела на вызов, нажала кнопку и положила на стол.

Снова взгляд вниз, в свежевымытый пол, на нём растекался грязной лужицей налипший, таявший снег с подошв обуви.

И я таял сам, в обволакивающем пространстве вечерней идиллии.

В ушах само собой звучало то самое музыкальное сопровождение, продолжая играть романтичную французскую мелодию под стать моему настроению.

«Ну же, не будь мямлей!» — приободрил себя.

Что хотел доказать? — не знаю, что всё не так уныло в моей оставшейся жизни.

Немного пообщаться после нервного дня с миленькой девушкой, пригласить на, — ни к чему не обязывающее,— кофе.

Живи на полную катушку, вспомнился совет старого дядьки, который повидал и познал в жизни всякого добра.

Может не хотел находиться один в этот вечер, спасаясь, таким образом, от одиночества.

Ведь от него раньше избавляла работа с утра до вечера.

— Вам хватит одной таблетки нурофена? Не жадничаю, у самой немного осталось, — оправдательно сказала девушка.

У неё милый голос, — не писклявый, не басовитый, — а обаятельный, почти ангельский голосок, который журчал переливами и грудными обертонами. Немного утихомирилось напряжение, всё же не надеясь, сбивчиво произнес:

— Вас позвольте проводить, кофе где-нибудь? Хотите… как бы обязан за неудобную задержку.

Конечно, наверно боялся показаться смешным и неловким.

Где был виною день, в котором приходилось постоянно врать, извиняться, изворачиваться. Наступая себе на горло.

Хотя да, обычная жизнь в России.

Жизнь — загнанных людей в рабство, хоть какая-то, но это жизнь, которой скоро не будет.

Эх, как там дядя говорил, что делать в таких случаях: — хватаешь за женскую задницу и…

(короче, без подробностей, что советовал мой дядя, прожженный циник)

Вот советчик! Насоветует сейчас, греха не оберёшься.

И проклял дядьку в уме заочно. Экзистенциально, называется.

В последнее время увлекался вопросами из философии.

Можно доказать что угодно, то есть, всё что есть — это субъективно и зависит от вкуса общества. В основном.

А девичья головка повернулась, с удивлением спрашивая:

— Просто пойти?! Да?

— Да, где–нибудь выпить по кофе, — подтвердил, ничего не подозревая.

— И что совсем без секса?

Умеют же напрямую женщины нас поставить в тупик, из которого не выбраться. И точно, прав дядя, надо хватать за задницу и тащить в берлогу самку. Это образно говорю, а сам растерялся как вести с ней дальше.

— Да вы все козлы, вам лишь только затащить в постель!

И она заплакала, не сдерживая слёз.

Вот блин, женской истерики мне не хватало на ночь с драматическими моментами.

Что скажешь, довёл девушку до слёз зачем-то невинным предложением.

Она стояла возле сейфа, отвернувшись в стену, закрывая лицо ладонями. Острые плечики содрогались от рыданий.

— Что случилось? Вам сейчас точно кофе не повредить.

Ну да, может простые «обнимашки»?

Разумеется, риторический вопрос, тут сам знал без подсказчиков.

Само собой получилось,— не ломая, не роняя ничего из предметов мебели, — оказался возле расстроенной девушки.

Успокаивая истерику, нежно прикоснулся к руке, она подалась всем телом назад, прижалась упругой попой.

Пришлось приобнять за напряжённую девичью талию, чтобы она не упала. От неё приятно пахло незнакомым ароматом духов, завитки волос щекотали шею. Всё дико возбудило, в брюках член встал колом, упираясь в её тугой зад.

Она ощутила такой эффект через одежду, слегка отстранилась:

— А давайте сходим, я девушка свободная. Куда пойдём?

— Ну, не знаю… — протянул многозначительно.

— Мужчина, решайте, быстрей. Или я иду домой,— капризно заявила девушка, вытирая с глаз потёкшую тушь с ресничек.

Куда вести новую знакомую? Возник вопрос.

Как знал, здесь поблизости есть вроде кафе–столовой.

Днём обычная столовая, вечером кабак и караоке с красивой жизнью, но кофе там готовили отменный, цены вполне демократичные и обстановка спокойная.

— Да–да, определился.

— Я поняла! Тогда подожди снаружи, мне тут надо коё-чего.

По-дружески она сразу перешла на «ты».

Пришлось выйти, ждать на крыльце.

Искушаемым любопытством обернулся на миг, посмотреть через прозрачную дверь, чем же она занята: девушка приводила себя в порядок перед настенным зеркалом.

Подглядывать за ней стало неудобным занятием для моей совести, и отвернулся.

Но мысли о девушке не оставляли воображение: представляя в уме как она краситься перед сексом, расчесывает волосы, как одевает чулки и трусики, наносит помаду на пухлые губы…

Не знаю, чем бы всё закончилось, — наверно моим лёгким помешательством на почве вуайеризма, — тут она вышла, во всём блеске:

— Вот и я. Что, пойдём? Только надо закрыть. Поможешь? Вон ту штуку сверху достать.

— Конечно. Меня Вадим зовут,— выпрямляясь во весь рост, чтобы достать нижний конец дверного жалюзи, который дернул, опуская вниз.

Жалюзи скрипя составными частями, раскатилось полностью, автоматически защёлкнулось на запор.

— Я знаю. В паспорте посмотрела.

— Понятно. А вас, то есть, у тебя как имя?

— Лилия,— она засмеялась почему-то. — Как цветочек на пруду.

— Да,— тоже улыбнулся сравнению.— Красивое имя, тебе очень подходит.

— Не подлизывайся. Вот, тут закрыто до утра. Можно идти пить кофе, или здесь будем стоять?!

— Лучше пойдём, Лилия.

Наконец дела были сделаны, и мы, то есть я с Лилией, шли рядом по проторенной снежной дорожке, болтая о разных пустяках.

В основном, конечно, она, а я больше слушал её очаровательный голос.

***

Глухая безлунная ночь светила в открытое незанавешенное окно черной темнотой, смешанной с отражённой белизной снега.

Сияла огоньками гирлянд стоявшей во дворе ёлочки в окружение сделанного новогоднего городка.

Всеми цветами радуги зажигались нитки светодиодов.

Разноцветными светящими чернилами выписывалась надпись на входе в городок: «С Новым Годом!»

Не спалось совершенно, не надевая ничего из одежды, встал с дивана, подошёл к ночи ближе.

Ночь звала, окутывала негласным бесстыжим флёром, манила к себе бездонностью.

Сколько не пей, — всю не выпьешь до донышка; смотри — да не высмотришь во все зеницы ока.

Когда бегал в спортзале, то в коротких передышках останавливался возле большого окна и смотрел из него на другие ночные окна в соседних домах. Они скалились слепыми пятнами, погасшими беззубыми дырами. Кроме одного оконного квадрата, в нём постоянно горел свет, с изумрудным оттенком, словно от настольной лампы с зелёным абажуром, стоявшей на письменном столе.

И отдыхая после продолжительных забегов, смотрел на то окно и гадал: почему там горит свет, зачем, для чего.

Возможно там тоже кто-то не спит по ночам, так же как я, он экономит время. Или горит в ночи, показывая дорогу к чему-то, сигнализируя маячком.

Хотя может непросто, и это такой тайный знак.

А может статься, тот житель работает по ночам.

Наверняка пишет книжку, вроде детских сказок для малышей, почему-то думалось.

Что может быть… вариантов много, так и не понимал, для чего горит свет. Порой думать и гадать надоедало, снова отчаянно бросался в бег. Но в следующую ночь, любопытство брало свое. Снова останавливался и мучился странным вопросом без ответа. Сейчас в проёмах нигде не горело, поэтому стоял и ни о чём не думал. За тёмной плоскостью стола, отрывком от всего, наискосок развевался хвост не спящей Маты. Потом кошка подошла, лениво развалилась между голых ног, притворилась что умерла, только её хвост ритмично ходил маятником от одной ноги к другой.

— Ты почему не спишь?— раздался тихий голос Лилии.

— Иди ко мне, соскучилась, хочу ещё чем-то заняться. А ведь завтра так рано вставать на работу.

— Ну и что?! Пойдём гулять?

Надумал прогуляться по улицам, раз сегодня не получилось с пробежкой.

— Как? Прямо счас?!

— Ну да. Пошли, а то всю жизнь можно проспать.

— И мороза почти нет,— предложил идею, немного оборачиваясь, чтобы посмотреть, как отреагирует и вообще на неё полюбоваться.

Лилия встала с постели, сбросив одеяла на пол, тоже совсем неодетая, никого не стесняясь.

Её матовая кожа молодого тела светилась, особенно не загорающие интимные места: вызывавшие острое желание холмы упругих грудей, призывающие к себе мужское естество налитые женские бёдра.

В темноте комнаты она стала нереально прекрасной обольстительной сиреной, фантастической наядой с распущенными волосами, она походила на русалку с крутым изгибом бёдер после утончённой талии, только без рыбьего хвоста.

— Ты точно странный романтик. Странный и необычный,— она прижалась обнажённой грудью, щекоча мою спину оттопыренным соском.

— А-а!— Лия случайно наступила на хвостик Маты, кошка слегка царапнула её.

— Оденься, соседи увидят тебя голую.

— А сам-то тоже голый стоишь! Смотри, застудишь, и отвалится,— совсем без стыда заявила она, игриво дёргая меня за ухо.

— Угу, давай одевайся.

— У тебя есть сигареты? А то курить очень охота.

— Нету. Хотя может есть, надо искать куда их закинул. Потом поищу. После прогулки будет тебе курить, кофе с какао, и даже тёплая ванна с рюмочкой коньяка.

— Ах скажите, какой вы строгий, прямо совсем правильный и…,— она запнулась, подбирая слова.

— И какой же?

— А такой, не знаю, старомодный — вот. Другой бы мужчина на твоем месте, трахал бы меня всю ночь не слезая.

— К чему это ты говоришь?

— Да ладно, извини. Не обижайся. Всё — я одеваться!— безапелляционно заявила она, собирая разбросанные вещи по комнате и удаляясь в ванную, соблазнительно отсверкивая в полутьме квартиры молочно–белыми половинками ягодиц.

Для процесса одевания, секретного женского туалета, который не для посторонних глаз.

Что тут обижаться, кроме как на самого себя, тоже стал готовиться к спонтанной прогулке: трусы, джинсы, футболка, толстовка, ну и носки тоже, как без них обойтись.

Вместе мы собирались недолго.

Весь дом полностью спал, стараясь поменьше производить шума, крадущейся парой спустились по ночным этажам.

На улице стоял лёгкий морозец, обдавая нас тихой свежестью.

Наверно в этом году будет зима не такая суровая как прежде.

Укрывая белоснежным покрывалом, грязный замерзающий асфальт и продрогшую до самых почек землю, падал снег негустыми хлопьями мелких снежинок, чтобы потом похрустывать под нашими ногами.

Сначала обошли пару раз вокруг ёлочки со снеговичками и несколькими детскими ледяными горками.

— Будешь кататься Лия?— кивнул на горку.

— Шутишь?! С ума сошёл?! Тебе сколько лет, дяденька?

— «Мои года, моё богатство…» — пропел строчку.— Много!— а что?

— Вот рёбенок: вырос — а всё детство в жопе играет.

В курточке с воротником подбитым мехом, в шапочке украшенной тоже комочком меха наверху, шаловливо блестя глазами, Лия казалась озорной зайкой, а я старым волчарой.

— Да причём тут возраст?! Скажи: почему мы взрослые боимся показаться детьми?

— Не знаю, так положено: мы взрослые, а дети это дети.

— Ладно, как хочешь. Тогда пошли дальше, покажу что-то.

— Что покажешь?

— Да так, там увидишь.

Переваливаясь с ноги на ногу, тесно прижавшись друг к другу, неспешным шагом я с Лией, направился в другие места моего спального района. Мне почему-то нравилось её называть Лией, а не Лилией. Не знаю, она была не против сокращения.

В этом стало доверительное чувство в наших нечаянно возникших отношениях. Так бывает между двумя людьми, когда пробегает искра притяжения друг к другу.

Наверно знакомо каждому, кто хоть раз влюблялся в жизни.

В мечтах наивно построенных, представлял как у нас с Лией все хорошо: как занимаемся любовью по утрам, как вместе летим в Китай, на тот райский остров, как лежим на пляже, как… буйной фантазии не было границ.

Мы как раз стали проходить возле того дома возле школы.

В доме также сейчас выбивался свет зёлёными полосками в том окне. Спросил Лию, что она думает об этом:

— Вон видишь окно, где свет?

— Да. И что такого?

— Не знаю. Этот свет горит постоянно всеми ночами. Помнишь, наверно читала Грина, «Зелёную лампу»? Может там тоже?

— Нет, не знаю. А кто такой Грин?

— Да писатель был такой давно, про Ассоль вместе с «Алыми парусами» он тоже написал.

— А, понятно. И что там зелёная лампа делала, расскажи?— попросила Лия.

— Не помню деталей, так в общих чертах, могу лишь сказать,— стал пересказывать ей, что помнил из сюжета книжки забытого классика.

Там написано почти так: герой тоже залип на окошко, в котором постоянно вечером и ночью горела зелёная лампа.

Он думал, думал, потом ему надоело, и он пошёл разбираться в ту квартиру, что там не так. Или он оказался случайно, не помню.

Смысл рассказа в том: что влюблённый в одну привлекательную особу мужчина, умирая от смертельной болезни, наказал сторожу (подобранному на улице старому бомжу), присмотреть за его квартирой с условием, что тот будет каждый вечер зажигать настольную лампу с зелёным абажуром.

Тайный знак, что мужчина ещё жив, он помнит ту особу, ждёт её и любит всегда. Не помнил, чем там всё заканчивалось дело, своими словами пересказывая концовку произведения на другой лад.

Тут дошло, что сюжет точно про меня.

Почему раньше не заметил, клял себя.

Давая себе слово, что потом обязательно перечитаю Грина.

— Да, красиво и трогательно. Не знаю, может просто так горит свет, а может вправду там живет странный как ты романтик, и ждёт одну особу. Очень привлекательную,— добавила Лия, чуть мило смеясь.— Прямо в точности похожую на меня.

Потом снова замолчали, наслаждаясь тишиной и природой, беззаботно прогуливались по пустынным улицам без людей, глазея по сторонам.

Снова мы шли, она зябко грела холодные пальцы в моих ладонях, а осыпающейся снег чуть слышным звоном отзывался на наши шаги.

Мысли словами непонятно как укладывались в строки.

А строчки настойчивым рефреном рвались из моей головы на свободу:

— Ты как? замёрзла?— спросил спутницу.— Можем согреться.

— Чуть–чуть. А как?

— Пробежимся, вон до того угла,— показал кивком на дальний угол длинного дома.

— Не, ты точно ненормальный. Как я тебе буду бегать в таких сапожках?!

Лия даже для наглядности вытянула ножку вперёд, показывая сапожок на высокой платформе.

— Как хочешь. Давай тогда смотреть на звёзды. Не слышала про астероид?

— Нет. А про какой астероид?

— По ящику сказали в новостях, что в январе огромный астероид очень опасно сблизится с Землёй.

— А-а, понятно, враки всё.

— Ну не скажи, а вдруг на самом деле так случится?!

Загадочный свет из далёких галактик спускался в низ планеты.

И мы с Лией стали смотреть на звёздные пути разных созвездий.

В лёгком невесомом тумане, в предрассветной дымке от мороза сверкали холодным светом фонари на столбах.

Запорошенные простуженным инеем и падающим снежком одинокие деревья без галдящих птиц, они как старые бобыли коротали вдовий век в зимнюю пору.

Безжизненные деревья спали мертвым сном, чтобы вновь проснуться нагрянувшей весной и снова ожить жизнью, подчиняясь вечным ритмам природы.

Старая поросль умирает, на смену ей приходит свежая жизнь, новое поколение сменяет прежнее.

Бездонное звёздное небо светилось изнутри странным свечением.

Но луна не показывалась в небесах, да свет был не звёздный.

Северное сияние воцарилось, возможно настали переломные времена в жизни планеты, которую не спасти в непреложном беге по кругу орбиты.

— Расскажи о себе?— попросил Лию.— Ведь совсем тебя не знаю.

— Что тебе рассказать? Сам спрашивай, что интересно.

— Значит разрешаешь: скажи — почему ты согласилась пойти со мной, потом всё остальное?

Она странно молчала, сразу отдаляясь внутри отношений.

— Наверно по-любому у тебя есть парень, который тебя трахает?— спрашивал девушку нарочито грубо.— Или был, совсем недавно?

— И что теперь: будешь с нами двоими спать?— продолжая её долбить дурацкими вопросами.

Лия поморщилась болезненно, она отвернулась в сторону.

С силой, задетой до глубины души девушки, обиженная спутница выдернула ладошки из моих карманов.

Что до неё докопался, причём тут бывшие парни?!

Ревнивый болван!— корил себя за вылетевшие обидные слова.

Что опять делаю не так, снова и снова?!

Курьёзно устроено в человеческом мире: люди, которые внезапно встретились, которые должны быть вместе — вдруг расстаются и живут порознь почему-то.

Может, толкнула на высказывания моя неуверенность в себе.

Или… мозг пронзила страшная догадка — знал наперед, что будущего у нас нет.

Она, любимая девушка, моя Лия — молча уходила прочь.

Пытаясь спасти отношения, оправдаться, вымолить всё же прощение — кинулся за ней, чтобы остановить неотвратимость судьбы.

— Лия!— постой! Да подожди ты! Выслушай — Ну прости!

Я должен кое-что сказать о себе…

Она резко обернулась, сухо заговорила отрывистыми фразами, бросая их прямо в лицо, откровенно уставясь холодными, остывшими глазами:

— Ты хотел знать обо мне?! У меня раньше были парни.

— Сейчас есть тоже парень. Всё серьёзно у нас.

— Уже год вместе. Но мы с ним поругались вчера.

— Он изменил. Я узнала об этом.

— Решила тоже изменить с кем-нибудь. Отомстить.

— Ты подвернулся под руку.

— Думала, что ты окажешься лучше моего парня.

— Я дала тебе шанс — но ты его просрал.

Чётко звучали слова в морозном воздухе; винтовочными выстрелами безжалостно раскатывался приговор, как сама Жизнь жёстко отвечала её устами на поставленные вопросы.

Точно пьяный качнулся к ней, желая её обнять как раньше, зацеловать, успокоить, вернуть всё как было, но…

— Не трогай меня больше!— закричала она истерично.— Не прикасайся даже. Ты мне противен.

— Да-да, понял. Прости Лия! Не бросай! Выслушай, пожалуйста!

— Не желаю ничего больше слышать! Ты понял?!

Но я цепко ухватил её за руку, вцепился клещом, стараясь удержать возле себя, чтобы она не ушла, не дослушав объяснений.

— Лия: мне осталось жить совсем немного. Прости, не сказал тебе сразу.

— Ты болен?! Чем? СПИДом, рак, сифилис?— пугливо, словно боясь заразиться, она всё-таки вырвала руку из захвата.

— Нет. Порок сердца, последняя стадия.

— Вот оно что. Понятно,— она замолчала, обдумывая моё признание.

— Что же делать теперь, скажи?! Я не понимаю, как мне жить в мире без тебя, Лия!!— воскликнул с надеждой.

— Не знаю, романтик. Лети в Китай, раз собрался туда. Забирай это всё с собой…— она показала рукой на окружение улиц, на далёкое пространство небес.

— Забирай с собой свои Звёзды, своё Небо и Солнце. Уноси весь Мир с собой. И вали от меня на фиг, от всех людей. Навсегда.

Ведь ты вправду сумасшедший. Тебе нельзя быть с людьми.

Знаешь, не стану тебе мешать — отмечу, что ты принёс справку.

— Прощай… — девушка повернулась окончательно, торопливо зашагала, вскоре её светлый силуэт скрылся где-то там, за одним из поворотов улиц осиротевших домов.

Слёз не было, давно они кончились у меня.

Что я мог сделать, — успокаивал себя,— это пустая интрижка.

Надо жить дальше сколько осталось.

В опустошённой голове почему-то завертелась, закружилась в вихре мыслей, забавная песенка про белых медведей, которые крутят земную ось, где-то там далеко–далеко.

Один вернулся домой, в коридоре встретила скучающая без меня Мата.

— Мяу!— невесело пожаловалась она на кошачье одиночество

Мда, тебе тоже «мяу», даже «мяу–мяу».

— Маауу!— бодро ответила Мата, точно понимая моё состояние, стала мурчать и тереться об ногу, как бы говоря — всё пройдёт, и это тоже.

Успокаивала по-женски мудро: относись к такому проще, как к последнему подарку судьбы.

Тебе хорошо советовать в таких делах, подумал, беря кошку на руки.

Без сил, вместе с Матой до утра повалился на диван, забывшись в бесчувственном сне от всех переживаний.

«Скоро надо вставать, идти в больницу», — перед этим тупо подумалось реальной зацепкой в незаконченном существовании.

Смятая постель ещё хранила тепло о мимолётно ушедшей любви, отзываясь о ней острой болью в сердце.

***

В забытьи провалялся несколько часов, пока очнулся и пришёл в себя. Вспоминая прошедшую ночь, с тоской смотрел на пустую постель. Жить не хотелось. Совсем.

Несмотря на то, что итак осталось недолго.

Висевший на стене большущей календарь моих двух месяцев, — где в нём зачёркивал траурным крестиком пройденные бегом бессонные дни, — безмолвно напомнил об этом.

В жизни как всегда гармонии нет. Так мне и надо.

Не ценим мы то, что дается даром, будто должно так быть, и начинаем этим дорожить только с потерей.

Сука — любовь, сука — жизнь, сука — судьба; всё остальное.

Куда ни коснись, везде она эта «сука» без просвета.

Эх, если б можно вернуть всё назад!

Но ведь на свете никто не может стереть прошлое, или изменить его. Чувств нет никаких, их убило.

Жду смерти, придет ли она за мной сейчас или попозже.

Ну, давай приходи, я готов.

«Эй, соберись чувак!— вдруг кто-то приказал. — Не место, не время распускать сейчас сопли».

Слушая внутреннего командира, пошел в ванную, мыться–бриться, приводить себя в порядок, ставить чайник на кухне, кормить кошку.

Прибрал ночной беспорядок в комнате.

Сделал небольшую зарядку, включая для бодрости ритмичную музыку из французской эстрады, да погромче.

Она мне нравилась, есть в ней вечно-непреходящее.

Не то, что наши однодневные мелодии вроде «коротких юбчонок».

Возле зеркала в ванной обнаружился цилиндрик губной помадки, след от Лии. На полочке рваная упаковка противозачаточных пилюль.

Ещё нашёлся в комнате белый кашемировый шарфик, тоже от неё, на память видно оставленный.

Равнодушно сунул находки в один пакет.

Наверно стоило позвонить Лилии, но не знал её номера.

Ладно, потом зайду в офис и верну.

Елку поставить или гирлянду развесить — задался вопросом.

Новый год на дворе, вроде праздник.

Наверно в этом есть тоже небольшой смысл жизни; что-то делать, идти куда-то, чем-то заниматься, где-то работать.

Повесил гирлянду, Мата помогала как всегда, разматывать, то есть наоборот запутывать провода. Но мы всё-таки справились: я распутал, подсоединил в сеть гирлянду, а кошка наигралась вдоволь.

Тонкие радостные огоньки беззаботно замигали.

Вспомнил о лекарствах, что надо их принимать для вынужденной профилактики.

На холодильники пузырьки выстроились в разнобойный ряд, высыпал по одной из всех, заглотал, запил водой.

Закипел чайник, стал готовить кофе.

Налил в чашку наполовину, разбавил его коньяком.

Мне ничего не навредит.

Пил кофе, бесцельно бродил по квартире некоторое время.

Наверно убивал время, как делают все люди.

Забирай весь Мир с собой, — сказала Лия, — и да, заберу с собой.

Это Солнце разлетится на осколки всех оставшихся дней, как мы расстались — да пошло к чёрту.

Так бывает, когда люди разлучаются из-за пустяков и мир катиться к пропасть.

«Надо в больницу. Чужое горе никого и никогда не волнует»,— произнес себе, и стал одеваться.

Мата безмятежно спала девятым сном на подоконнике.

Свернувшись клубочком, уткнув носик в промежность.

Как они так могут? Непонятно, подивился.

А если завтра война, а если сейчас придётся умереть?

Ведь такое может быть запросто в любой момент.

Пойми Мата, я же не со зла всё делаю.

Махнул рукой — да ты всё равно не поймешь.

Кошка спала, не обращая внимания.

Что поделаешь, она животное. А у неё есть душа?

Наверно есть, как у всех живущих на белом свете.

Надеясь на чудо, ждал, что оно произойдет с нами двумя: кошкой и мной. Но, увы, чудес не бывает.

Погладил сонную Мату, чтобы немного успокоится перед уходом и вышел из дома.

***

Сидел в больничном коридоре, ждал результаты анализов.

Там кабинет кардиолога, с деревянной дверью.

Простой и белой, за которой скрылась моя жизнь.

Правда, забрал бы весь мир с собой, если бы мог так сделать.

Но, увы, я не волшебник.

Мимо, напоминая о горькой старости, кропотливо шаг за шагом проковыляли: сначала седой дедок прошёл, опираясь на палку, потом сгорбленная бабка с клюкой.

И медленный шаг за последним шагом.

Один Шаг, за другим шажком. Как у младенцев.

Только они начинают жить, не зная, что такое смерть.

Вот же?! — как они так делают, цепляясь за угасающую жизнь?

Наверно я бы не стал на их месте, или бы стал?

Мне пока не понять такое стремление к жизни.

Может они также, стараются растянуть время дарованных лет.

В пустом вечернем коридоре больницы остался один, одинёшенек.

Жесткое сиденье не давало покоя, заставляя мою задницу ёрзать каждую минуту. Появились уборщицы.

Одна молодая, другая постарше, они принесли с собой суету и повседневную жизнь. Расставили ведра с водой, мешки под мусор.

Начали уборку с дальних углов коридора.

Женщина, которая постарше, принялась мыть в самом коридоре пол, настеленный свежим линолеумом.

А молодая работница мыла полы в кабинетах врачей.

Открывала замок где закрыто, заходила туда в каждый по очереди, наводила чистоту и выходила.

Недавно в больнице, которой больше полвека, сделали косметический ремонт.

Покрыли скрипучие полы новым линолеумом, побелили древние потолки, перекрасили серенькие стены в трещинах на радостный цвет.

А на всё остальное: — «денег нет, но вы держитесь…»

Пусть бы он сам полечился здесь и помыл полы дореволюционной шваброй, а не моющим пылесосом, который специально создали для прогресса.

Мокрая тряпка на швабре ловко стирала следы пришлых посетителей. Раз за разом, с каждым взмахом, подбираясь к моим ногам всё ближе и ближе. Так же, как следы на полу, эта тряпка сотрёт моё напоминание о том, что когда-то ведь жил на этом свете.

Будет ли кто-нибудь помнить, интересно.

Буднично, немного раздраженно переговаривались между собой занятые неблагодарным делом женщины, наверно тоже со сложной судьбой. Ведь никто в детстве не хотел стать из них уборщицами.

А случилось, и стало именно так: я умираю, а им придётся мыть полы до самой смерти. Такова жизнь.

Встал, отошёл подальше, чтобы не мешаться под половыми тряпками. Захотелось закурить прямо сейчас, не отходя от кассы.

Незакуренная сигарета из пачки, которую всё-таки нашёл на кухне, встала в горле комком жеваной резины.

Хотелось, как раньше пить водку, курить сигареты, трахаться со всеми подряд, даже с самой уродливой мулаткой.

Хотелось куража дикого и негритянского, как в караоке.

Желалось кричать, невзирая, на опустевшие коридоры поликлиники, ведь я сумасшедший.

Но горло сдавило внутри и перехватывает сердце, что дышать невозможно. Видно мое время пришло.

Теряя сознание, повалился на пол. Плохо, очень плохо.

Осталось лишь задержать воздух надолго–надолго — и лишь потом выдохнуть, но не сразу, а постепенно, с каждым мигом, каждой клеткой выпуская из себя частичку драгоценной жизни.

Выдыхать по чуть-чуть, точно по одной капле лечебного раствора протекающего в тонкой трубочке капельницы; тихо-тихо, будто опасаясь спугнуть счастье; словно боясь не успеть сделать важную вещь, в очень короткой жизни; медленно–медленно, как поцелуи на губах перед расставанием, чувствуя сладковатый вкус на языке.

Хотя воздух без запаха.

Перед глазами встал черный экран с белыми титрами, которые идут после просмотра фильмов…

***

— Врачи помогите, тут один помирает!— заголосила одна из поломоек.

Из кабинета на вопли выбежал кардиолог:

— В реанимацию его быстро. Где наша «скорая»?

На улице стоит? — бегите вниз, вызывайте фельдшеров!

— Дыши! Дыши! И просто живи!— надрывается лысый плотный мужчина с бородкой в белом халате, ритмично надавливая на грудную клетку…

***

Жёлтый полумрак в комнату, приносил светильник, освещавший стол с клавиатурой в сгустившейся ночи.

Я сидел, пролистывая новости на мониторе.

Нашёл вебсайт, запустил показ голосового стрима, оглашающий итоги конкурса. Не так давно отправил туда небольшой рассказ, в надежде занять какое-нибудь призовое место среди начинающих литераторов.

Когда узнал диагноз, то у меня переменилось внутри, захотелось оставить после себя какой-то след.

В то время пристрастился писать тексты.

Сначала маленькие и неумелые.

Потом втянулся, вместе с бегом по ночам.

Бег помогал не думать, в тоже время думать о чём-то важном для меня, для всех ныне живущих.

Приходил домой, на скорую руку записывал до работы мысли в буквы. Буквы складывались в слова и в килобайты файлов, и потом в тексты длинных рассказов.

… — По итогам голосования жюри на первое место нашего чарта вышла Виктория Рай, с новой книгой — «оргазм», сочиненной в жанре женского детектива. Подписывайтесь на её «инстаграмм», делайте репосты, первые десять человек получат горячий экземпляр печатный книги с автографом автора. А сейчас, дорогие слушатели, в эфир запускается аудиозаписью первые две только что написанные главы из романа…

Послушаем, чем же она так хороша, эта книжка и автор.

Мне стало немного обидно, что моё произведение ничем не примечательно.

Надел наушники, переключая основной звук с динамиков на них.

Пропустил начальные строчки и само вступление, пока возился со звуком, а потом повествование захватило, и забыл обо всём.

Автор писал ярко, красивым лёгким слогом, непринужденно то там, то там создавая выразительные образы персонажей.

Закрученное описание действия лилось свежей рекой из наушников.

Писательница мастерски подавала описание декораций, играла словами и образами, блистала тонким юмором в перипетиях сюжета, подмечая тончайшие нюансы в динамике персонажей, особенно в поставленных диалогах.

Она делала это так, будто сама являлась свидетельницей присутствовавшей в местах событий.

Живым языком она, Виктория, раз за разом описывала откровенные сцены, не стесняясь, не боясь скатиться в пошлость и, тем не менее, обходя острые углы слишком уж большой натуралистичности.

Это волшебно и завораживающе, непонятно как достигнуто до глубины выпуклости героев детектива, погружая читателей (слушателей) в самые дебри всех взаимоотношений.

Она полностью обходилась без назойливых флешбеков, без длинных ремарок, так ныне модно принятых в литературной среде.

Так никогда не захватывал написанный текст, почти ни у кого.

Что было печально для меня.

Ведь не смогу при всём желании создать такую гениальную вещь. Стал завидовать черной завистью.

Сам сюжет был не нов, почти избит во всех отношениях.

Обычная женская ерунда, но какая подача материала, творилось невероятное дело, заставляя забыть о течении времени.

Озвучивающий текст диктор мужчина, как чувствовалось, сам был увлечён процессом, выражая чтением эмоции.

Запись глав закончилась, там попрощались и сказали, что через несколько дней будет обязательно продолжение.

Я с сожалением снял наушники.

Потянулся с наслаждением, разминая затёкшее тело до хруста.

За окном давно рассвело, сумрак развеялся дневными часами.

Надо позавтракать, разыгрался аппетит, захотелось кушать.

Но к чаю дома ничего не нашлось, холодильник совсем пуст, но не планировалось его набивать до отказа.

Надо совсем немного еды, ведь через сутки улетать.

Но питаться эти сутки надо, и для Маты взять что-нибудь из мяса. После криза в поликлинике, где меня откачивал кардиолог, делая видимо искусственное дыхание, отвезли на «скорой» в стационар.

Там больше двух суток провалялся в реанимации под разными капельницами.

Потом отпустили, скорее сказать, твердо настоял на освобождении из стерильных стен лечебницы, подписывая в очередной раз бумаги о понимании происходящего, о снимании всякой ответственности с врачей. Предпочту умереть на воле.

И снова полная свобода действий.

Пришлось идти в ближайший супермаркет за продуктами.

Магазин уже днем был полностью заполнен людьми, закупавшими разную всячину к новому году.

По торговому залу сновали озабоченные горожане, набивая припасы полными тележками в бездонные хранилища к празднествам.

— С Новым Годом! — кто-то кричал громко и радостно на весь торговый зал супермаркета, знакомым и проносился шустрым метеором рядом, быстро скрываясь в толчее покупателей.

Из динамиков разнося на весь магазин мелодию, звучала приевшаяся песня — пели девчонки «Стрелки»:

«… И фейерверки в небо взлетают, к нам приближается сказочный праздник…»

Ага, так уж в праздник попал; кому в сказку, а кому дырка от пряника.

После входа сразу располагались лотки с фруктами.

Тоже надо фруктов, подумал, хотя бы немножко в холодильник, выдёргивая пустую корзинку для покупок из стопки.

Ого, — и мандарины есть недорогие, оторвал пару пакетиков, пристраиваясь с неудобной корзиной для набора мандаринов в мешочек.

Непримечательная женщина, чуть обогнав, — пока раздумывал, как и где набирать, — стала рядом со мной тоже шустро выбирать фрукты, которые на её вкус были получше.

— Не скажете, жесткие ли мандарины?— обратилась пожилая женщина, подошедшая к рядам.

— Да нет, в самый раз будут,— и, забывшись, где нахожусь, стал о чём-то говорить вслух, не обращая внимания на покупателей.

«Оранжевые шарики свежо–покрашенных мандаринов лежащие с горочкой в хрустальной вазе источали праздничное настроение…»

Цитируя под впечатлением ночного бдения несколько строк из детектива.

— И какой же будет роман?— Послышался под ухом молодой женский голос.

— Что? Простите?

— А вы мои слова из нового романа воспроизвели…— объяснила рядом выбиравшая мандарины женщина.

Голос не вязался с бесцветной внешностью и незаметной одеждой, состоящей из черной куртки похожей на рабочий ватник, трико толстое тренировочное, темная шапочка натянутая до глаз, из-под которой выбивались короткими ручейками пряди светлых волос.

— А-а, это…— смущенно повторил.— Из романа, нового получается. Ах, да, так постойте, вы есть та самая…

— Да, наверно та самая.

— Понятно.— Стал детальнее разглядывать случайную собеседницу, в случайном магазине.

Ясно, почему не обратил на неё внимания, слишком обыкновенная серая мышка.

Она вдруг подняла бледное уставшее лицо от пакета с мандаринами.

С какой-то детской непосредственностью, виновато и в тоже время насмешливо взглянула серыми воспалёнными глазами.

Её глаза; они обладали тайным знанием, с некоей грустинкой.

Глаза выделялись из общего облика, оказывается молодой вполне симпатичной девушки, обведённые синюшными кругами, обычно появляющимися от слёз или от чего-то нездорового.

(кто знает, может дети, работа, битьё мужа)

Наверно от утомления, от недосыпания по ночам, да одежда нелепая отнюдь не придавала ей молодости.

Она обернулась и пошла дальше, что-то выискивая среди товаров.

В недоумении я остался стоять, не зная что делать.

Не верил своим ушам и глазам, что встретился с гением наяву.

Как же так? почему так?— ведь она самая обычная, ходит среди нас и так творит… всё равно хоть разменяна треть жизни, я совсем не разбирался видимо в нашем бытие.

Она ушла недалеко, выбирая покупки для дома из ассортимента овощей. Двинулся за ней, встал рядом.

— И какой будет роман?— повторил её тот же вопрос.

— Не знаю. Какой получиться,— она выбрала несколько свежих огурцов, наверно на салатики оливье, небрежно закидывая их в корзину.

— Мне пока нравиться. Какое будет завершение, чем закончиться развязка?

— Не знаю. Думаю, сделать подобие «Дориана Грея». Если читали его, а вам как идея?

— Да отстой, но вполне подойдёт для бульварного чтива: злодеи будут наказаны, а справедливость восторжествует, как всегда. Кстати, тоже пишу, иногда. Недавно начал.

Похвастался некстати, тут мандарины у неё яркими комочками распались по корзине. Она смутилась: вот я неловкая.

— Ничего страшного, давай помогу.

— Поздравляю вас, значит мы коллеги.

— Угу, только не коллеги, а конкуренты. Завидую тебе — ты лучше пишешь. Но это не надолго.— Старался ужалить её посильнее.

Из динамиков раздавалась, или её же включили второй раз подряд, длинная песня с подпевками про сказку, новый год и что они вместе:

«… Мы рядом за шумным столом, сегодня мы вместе, мы вместе, вместе, вместе…»

— Вместе с кем, со мной? что мне теперь радоваться до посинения?! Будут ли они вместе, когда придёт время хотя бы морально. Да пофигу, всем насрать на тебя и на каждого, только в тупых песенках поют про «вместе»…— От чувств, пожалуй, я тоже эти мысли высказал вслух. Держал корзину на весу, а Вика собирала рассыпавшиеся мандарины.

— Зачем так говорите? Злой вы, человек.

— Будешь тут злым, коль скоро надо умирать.

Она прошептала очень тихо, едва слышно, сжимая в ладошке последнюю мандаринку:

— Как хочу оказаться на вашем месте. И сколько осталось… — уже громче спросила, интересуясь мной.— Вам, жить?

— Как получиться: может неделя, а может две.

— Жаль, что мы не встретились с вами раньше. Я бы написала роман про вас, а хотите в книгу вставлю вашу историю и концовку другую придумаю? Хотите, то есть можно списать ваш прототип?

— Зачем это нужно тебе? Что, вдохновения не хватает?

— Да, не хватает! — Резко ответила она, принимая мою игру в «хорошего и плохого». Плотно завязала пакетик с мандаринами, посмотрела на меня, снова смутилась и виновато добавила:

— Так можно?

— А раньше как ты писала? Тоже подглядывала за героями?

— Нет, само получалось, из головы лезло. А теперь нет, и я не знаю, что сказать в оправдание своим читателям, — объяснила она, окончательно стушевавшись, и сжалась, словно побитый щенок мужем дебоширом.

Да что снова набросился на девушку, ополчился на весь женский пол?! Зачем?— и продолжил, смягчив тон:

— Извини, правда, не знаю чем тебе помочь, времени нет, улетаю завтра — далеко и навсегда.

Она ещё больше съежилась.

Не умею, вести себя с женщинами, и уже вряд ли научусь.

— Извини, как помочь — скажи?

Что бы там ни было дальше, а наши истории лучше несчастливой смерти на песчаном пляже. Весь вспотел от тепла магазинных кондиционеров, холодный пот сочился вовсю по спине.

Она молчала, думая.

— Пошли, по дороге поговорим.— Предложил ей.

— А это? Мандарины. Огурцы.

— Да бросай. Потом купим, если что.

Подавая пример, поставил корзину на пол, она тоже.

Проходя через вертушки выхода, обернулся и посмотрел на них.

Они так же беспризорно стояли.

Эти две одинокие корзины, среди всего новогоднего убранства.

Как мы: нечаянная спутница и её визави.

***

«… Она плачет и рассказывает новому парню о своём горе.

— И что дальше?

— А потом парень её хорошенько трахает. Охрененно жарит на кукане охрененного размера, как последнюю сучку.

Ради того, чтобы ей стало немного хорошо, и она смогла забыть его на время…»

Рассказывал Вике новые схемы, делился, так сказать, сюжетными поворотами по дороге, и по насущным делам.

Мне нужно зайти в турагентство, там закончить последние проблемы. Расставить точки над «и».

Заплатить деньги за вояж, поговорить с Лией по душам и предлог есть — отдать её вещи. За беседой мы пришли быстро.

Снова он, «Лайф Тур».

— Пошли что ли.

Знал, что она идет неотступно следом и записывает мои шаги.

Мои действия на диктофон, или может вносит детали в уме.

Мне всё равно. Пусть так, ведь не сумею, как она описать это.

«Какие же скользкие ступеньки здесь, — подумалось, взбираясь наверх. — Мы все здесь по ошибке, так или иначе.

И в чем смысл всёго этого. Странные люди.

Говоришь что тут никакой магии, а они не доверяют.

А когда показываешь — они тоже не верят.

Жизнь сама по себе Магия и Философия, которая больше всех и всего. Наверно для большинства людей, жизнь слишком хорошая штука…»

И думая об этом, потянул дверь офиса за ручку.

— Здравствуйте. Вам помочь?— Подбежала молоденькая девушка, с длинными тёмными волоса почти до округлой попы, которую аппетитно обтягивали черные брючки.

Ага, шатенка. Так называются девушки.

— Здрасте. Вас с наступающими. А мне бы Лилию увидеть.

— Я не знаю такую сотрудницу, извините, я здесь новенькая.

Давайте спросим у старшего менеджера, только она сейчас занята. Подождите немного,— она показала на мягкие кресла.

Что ж, подождём. Уселись с Викой. Она спросила:

— А кто это — Лилия?

— Да так, тёлка одна.

— Не ври мне, ты же любишь её.

— Ну и что. Я обидел её, и мы расстались. Это конец моего «лав тура».

— Слушай, это ведь так важно?! Для тебя…

— Это когда не имеет значения. Не прилагаешь усилия, или усилий. Впрочем, неважно…— моё лицо перекосилось нервной судорогой, мне хотелось плакать от отчаяния.

— Прекращай истерику.

Хотелось до боли, до жути, чтобы снова зазвучала та самая мелодия, как тогда вечером.

— У тебя есть французская эстрада?

— Вроде есть, — Вика стала копаться в телефоне.— Да нашла…

Поставила на трек песню Далиды, о прошедшей страсти.

Она тоже знала о любви и сгорела от неё в то время.

Композиция была очень красивой и печальной.

— Послушай — мне не наплевать на тебя, на твою судьбу.

— Ты не понимаешь. Я устал от всего.

Наверно это карма, когда тебя никто не понимает.

Шатёнка, тоже тёмненькая девушка в строгой блузке, освободившийся старший менеджер от клиента солидного мужчины, подошла к нам:

— Здравствуйте. Вы кажется к Лилии? — я в курсе дел. Ваши документы готовы, всё прилагающееся тоже. Будете оплачивать тур?

— А где она сама?

— Её перевели в другой офис.

— Перевели, или сама перевелась? Можете её телефон личный дать?

— Мы не обязаны раскрывать подробности, и с телефоном, думаю это плохая идея. Вы будете оплачивать?

— Ясно. Давайте буду платить.

— Хорошо. Сюда присаживайтесь. Ваш договор на услуги турагентства, паспорт с визой. Вылет завтра вечером с аэропорта 31 декабря в двадцать ноль–ноль, прибытие в десять утра первого января.

Что уж теперь жалеть, пересел к месту клиента, стал доставать бумажник из кармана, отсчитывая нужную сумму на стол, уточнил:

— Сколько будет с меня?

— С вас тридцать девять и пятьсот рублей.

— Вот, берите.

Менеджер пересчитала деньги:

— Всё хорошо. Теперь по порядку; авиабилеты на самолёт;

ваучер на тур — возьмите; копии паспортов и документов, вам бесплатно сделали; вип–карта клиента…

Девушка положила пластиковую карточку на будущие скидки, где изображены удачливые туристы, отдыхающие в дальних странах.

— Рекомендую взять с собой немного долларов, для питания и покупок. По прилёту в аэропорт Феникс города Санья, прямо там обменяете их на юани по курсу.

Кроме того, вы входите в акцию по бесплатному медицинскому обследованию сердца, возьмите, прочитайте в этом рекламном проспекте.

— Понятно. Спасибо за совет, и за акцию «врачи без границ».

— И вам спасибо. Удачного путешествия.

При себе был пакетик с вещами оставленными Лилией.

— Ах да, передайте ей. При случае.

— Хорошо, передам. Всё? Ничего не надо? Приветы там…

— Да нет, наверно вы правы, это лишнее, и без приветов. Просто передайте.

Сложил все бумажки в папку. Обернулся к Вике:

— Пойдём дальше?

Когда мы вышли с офиса, она приступила к расспросам, — навязалась на мою больную головушку ещё одна забота, — везёт мне в последнее время на них:

— Ну и что ты сделал?

— А что?

— Ты же мог, передать: письмо, записку с извинениями.

— Разве это изменило бы Всё?!

— Мог бы попытаться, во всяком случае.

— Не в этой жизни, Вик.

Жизнь — вжимает и стискивает в стальных объятиях, что готов задохнуться удушьем, она сравнивает бульдозером в землю.

На моём месте, не что «жить тяжко», вообще не дай боже никому на свете. Жизнь штука недолговечная, сравнимая с проживанием в многоквартирном доме; временные жильцы съезжают, освобождая жилплощадь; другие новоприбывшие квартиранты тут же заселяются, быстро втаскивают шкафы и диваны наверх, пока кто-то другие не заняли свободное место в их мире.

Колокольцевым раскатом ударила грозным набатом звонница ближнего церковного храма. Может христианский господь поможет, спасёт от смерти. Хотя вряд ли. И не стоит переживать, ведь всё мы окажемся в аду.

— Ты идешь рядом?— вот и иди. Никаких вопросов без разрешения.

— А куда мы идём?

— Да бог знает. Куда-то идем, непонятно куда.

Такой квест: найти непонятно что, как ловля покемонов на Красной площади разгадывая эти странные места с другим смыслом.

Наверно водил Вику по всем кругам земной жизни, почти как у Данте Алигьери в «Божественной комедии».

Только не в комедии, а в драме.

— Слушай, а давай зайдём в банк. — Кивнул на логотип банковской компании, которой принадлежало четверть мира, красовавшейся на высотном здании.

Нужно купить доллары на остатки рублей.

Понятно, что всех в мире нагнули раком Ротшильды и Рокфеллеры, имеют как хотят с помощью изобретенных денег, инструмента влияния на человека, на его мозг.

Это так, ничего нового нет.

Зимний день быстро темнел, превращаясь в ночь.

Наступивший вечер струился фарами непрерывного потока автомашин, ослепляя дальним светом случайных прохожих.

Банк находится на противоположной стороне улицы, надо переходить на перекрёстке.

Переход пешечный, то есть пешеходный, огни меняются на зелёный свет. Можно идти. Поток машин проносится почти рядом.

Остановка возле перекрестка, вместе с киоском быстрого питания, откуда воняет прогорклым маслом фастфуда, смешиваясь с едким выхлопам транспорта и городского смога.

Тормозит с рычанием автобус, выпуская дизельный пар.

Автобусу тоже неохота работать, как и водиле.

Но деньги решают, они всё решают.

Оголтело кричащие дети, идущие с пьяными родителями, сбили с толку. Светофор отсчитывал последние секунды.

Идти, или не идти через переход. Ладно, будем снова ждать.

Обидно погибнуть под колесами машины, даже не дожить до нового года. На следующем цикле светофора мы благополучно пересекли улицу, подошли к большому отделению банка.

Оживлённый операционный зал, набитый мятущимися посетителями в предпраздничном ажиотаже.

— А где тут валюту купить?

— Вам в кассу надо. Вот талон, держите.— Девушка–консультант оторвала чек из терминала.

Получил талончик на очередь в кассу, с содействием помощницы, на шеи которой повязан зеленый галстучек.

Из кассовой кабинки вышел парень, застёгиваясь на ходу.

Электронный голос объявил мой номер талона.

Вика осталась ожидать в зале.

Заглянул в освободившуюся кассу.

Кассирша, полная девушка с приветливым лицом, на шее тоже завязан салатный галстук через воротник белой блузки по офисному дресс–коду. Дрессированность, называется.

— Здрасте. Мне бы долларов немного купить.

— Здравствуйте. Паспорт у вас с собой? Сколько будете брать?

— Не знаю, давайте на пятнадцать тысяч рублей, можно чуть больше для округления.

Положил паспорт в передвижной клиентский ящик.

Кассирша взяла паспорт, стала вбивать мои данные на клавиатуре, между делом информируя:

— На каждый доллар банковская наценка один рубль, и пятьдесят рублей комиссия за обмен валюты.

— Но я же не меняю, я покупаю!— Возразил возмущённо.

— Неважно: операция называется — обмен валюты. То есть рубль меняется на доллар по курсу.— Объяснила кассирша.

— Понятно, что ничего непонятно в вашей системе. Одно сольдо, пять сольдо — всё едино останешься дураком на поле чудес.

— Не я придумала эти правила. Будете брать валюту?— Устало спросила кассирша.

— Буду, куда деваться от вас, и вашего ненавязчивого сервиса.

— Вам какими купюрами выдать: крупными, мелкими?

— А сколько долларов выйдет?

Кассирша постучала снова по клавиатуре:

— Будет двести двадцать долларов, всё вместе получиться на пятнадцать тысяч двести рублей. Устроит?

— Да. Тогда так: две сотни — крупными, остальное мелочью.

— Хорошо. Ожидайте. Я схожу в хранилище, за валютой.

Она удалилась, грузно вставая с сиденья.

Дожидаясь возвращения кассира, скрупулезно пересчитывая наличность, готовил деньги. Кассирша вернулась вскоре, положила банкноты себе на стол:

— Оплачиваете наличкой?

— Да, возьмите.— Закинул рубли в ящичек.

— Так, подписи поставьте, где «галочки».— В ответ она передала бумажки: счёт, ордер, чеки. Волокиты сколько!

Жарко стало в одежде, не помогло снятие шапки, расстегивание куртки. Наконец получил несколько заветных чёрно-белых бумажек с портретами заграничных президентов, выглядевшими невзрачно по сравнению с нашими рублёвыми купюрами.

Они остро пахли свежей краской и бумагой, будто сейчас отпечатанные в городской типографии.

— Не фальшивые?— Поинтересовался, собирая свои вещички:

— А то краской разит подозрительно.

— Они все такие. У нас надёжная проверка перед получением валюты.

— Будем надеяться. Всего доброго.— Обронил, выходя из кассы.

Нашёл глазами Вику в зале, девушка сидела на пуфике, и писала сосредоточенно в смартфоне.

Подошёл к ней, она оторвалась от занятия, взглянула:

— Что, всё?

— Да, можно дальше двигать.

Снова вечерняя улица, заснеженный тротуар, по которому мы куда-то идём. Напыщенный торговый центр разрезает ночь волнорезным моллом, выплескивает море ярких огней реклам, огромный и большой, кичась важностью от размеров.

Он располагается через дорогу, которую мы перешли перед посещением банка. Пришлось снова переходить на ближайшем светофоре. Раздвижные двери послушно распахнулись перед нами.

Выпорхнул проворной птицей теплый воздух после морозной улицы. Бутик со стеклянной дверью зачем-то привлёк моё внимание.

Там парикмахерская с вывеской куртуазных юношей и девушек прямо с обложек модельного подиума «фашэйнь мьюз» вместе с Луи Уиттоном.

— Заглянем?— спросил у Вики, заходя сам.

— Будешь стричься? — предложил спутнице. Она отказалась.

Странно, ведь красота требует ухода.

Разделся, повесил одежду на вешалку, присел в свободное кресло.

Танцующей походкой из стриптиз–бара подошла красивая ухоженная девушка в фартучке медсестры из порнофильмов.

— Вас как постричь?— Предложила она, радушно улыбаясь.

— Давайте я вам сделаю модельную стрижку.

(ага, за тысячу рублей!)

— Да не надо. Стригите машинкой покороче. Почти налысо. Чтобы было недорого.

— Хорошо. Как хотите.— Согласилась парикмахерша, приготавливая инструменты.

— Чё, хочешь быть похожим на монаха из монастыря?— уязвила Вика.

— Да нет, просто так будет удобней в дороге. Да в новый год, с новой внешностью.

— А у тебя есть мечта, Вик?

— Не знаю, не задумывалась, наверно как у всех: стать известной писательницей как Агата Кристи, прославиться, всё такое.

— Понятно. А я понял, что мне нужно: открыть дверь в Лето.

В этом тоже есть смысл, когда ставишь перед собой определенные цели, чтобы достичь их.

Желания и Цели. Преодолеваешь препоны.

Идёшь напрямую, или с извивами.

Но мечта… она должна быть недосягаемой, далёкой, несбыточной в обычной жизни. Тогда это и есть мечта.

Парикмахерша укрыла торс материей, принялась за работу, жужжа машинкой над опадающими комками волос с головы.

Вика вновь уткнулась в телефон, ничего не замечая вокруг себя.

Может записывает для книжки наброски.

Девушка перестала колдовать над незамысловатой причёской:

— Готово. С вас триста рублей.— Сказала она, прилежно обмахивая голову полотенцем и обдувая феном от колючих состриженных волос.

Посмотрелся в зеркало перед креслом, оценивая стрижку.

Оттуда смотрел незнакомый безрадостный молодой человек, видно отвыкший от своей наружности. Провёл по голове, печальный двойник сделал тоже самое, сживаясь к обновлённому себе.

Говорят, что перед смертью, человеческое лицо приобретает чёткую симметрию. И я стал всматриваться в черты лица.

Было непонятно, может оно на самом деле приобрело одинаковость. Может стало хуже или лучше, кто знает.

Но как я могу стать лучше, даже перед смертью, если не знаю что такое «лучше».

Непонятно всё — зачем, для чего.

Наверно это судьба, когда тебя никто не понимает.

Рассчитался, оделся, и мы пошли дальше, осматривая весь торговый центр, пока не надоел блеск с мишурой обманчивых витрин.

Вышли на свежий воздух морозной погоды, снова отправились бродить по улице. Открытая кофейня манила уютным светом через притворенные шторами окна, приятным ароматом горячего напитка.

— А хочешь горячего кофе?— предложила Вика.

— Хочу, но дорого там, одна чашечка двести рублей. Денег осталось только на дорогу к вокзалам и на платные туалеты.

— Я угощаю. Без проблем.— Она вытащила бумажник из чего-то невесомого и невидимого, служивший ей, по всей видимости, одеждой.

— Нет?

— Нет. Короче; каждый платить сам за себя, так будет честно.

— Договорились, пошли, а то я проголодалась.

«… Вика, Вика, Виктория, завяла наша история...»

Внутри не заполненного людьми зала кофейни звучала песенка «Мистер Кредо».

— О, а здесь про тебя поют.— Подшутил над Викой.

— Да глупая песня про имя.— Ответила она.

Мы заказали по двойной свежесваренной арабики.

Она с сахаром, молоком и с булочкой, а я без всего.

И что? Не хотелось просто сидеть за столиком:

— Пошли на улицу, там попьём.

Мы вышли с комфортной кофейни, рядом парапет входа в метро, я закурил из той старой пачки.

— Гляди как красиво…

Большие снежинки, вылепленные на небе, беззвучным шёпотом падали вниз, оседая на землю, асфальт дорог, бетон и тротуары небоскрёбов.

Из перехода метро выходили испуганные новым временем люди.

В руке стаканчик кофе и сигарета: что ещё нужно от жизни.

Жизнь теряет всякий смысл, намерение и предназначение.

В своём долгом течении. Лучше сразу сделать нечто весомое, сгореть дотла без остатка, без надежды дожития до пенсии, спеть до конца и сгинуть насовсем.

— Вот смотри Вик, зачем? Ты посмотри на них!! Ради чего их спасать, ради чего жить, ради какого мира и жизни? Всё кажется бессмысленным.

— Просто — они живут, как ты не поймёшь. Был бы ты нормальный человек, то люди собрали бы тебе на операцию: сколько надо там — миллион долларов?

— Думаешь?! Мне только пересадка сердца поможет, и то не факт что оно приживётся. Допустим, ну сделают пересадку: что дальше? Снова бездарно провести время до смерти в ожидании счастья на дерьмовой работе?! Нет уж, дудки!

Пускай это сердце служит какому-нибудь гению, вроде Стивена Хокинга, ему оно нужнее, справедливо будет так.

Как сказать: мы все вынуждены жить в долбаной жизни.

Смерть — это как дембель на гражданку, только без тела.

Да пойми: для таких проблем как у меня, как у всех больных сердцем и раком — вообще решений не существует.

— А решение в том — чтобы жить.

— Жить?

— Жить, да, именно. — Подтвердила Вика.

— «Жить сегодняшним днём» — какая нахрен смелая идея!— возразил.

— Зачем. И к чему? Если так посудить, зачем людям вообще жить.

Сегодня живешь, а завтра нет. И так бывает со многими. Вот мой отец удавился ещё молодым. А твой? Расскажи про своего папу?

— Моего папы тоже не было много лет рядом с нами. Я не помню его.

Вика отвернулась. Вытирая слёзы.

Я не видел, но чувствовал.

А что? Вечер откровений, пусть плачет, потом легче будет.

По себе знаю.

Когда задаёшь такие вопросы и происходит психоанализ.

Постепенно, шаг за шагом.

— А почему отца не было рядом? Может были причины?

— Не знаю, как-то не приходило в голову спросить это, у себя и других.

— А мама как, живая?

— Да, пока да. Мне мама сказала, если хочешь однообразной жизни: начинай коллекционировать мужчин в постельный список.

А если хочешь разнообразие — оставайся с одним.

Такой совет, — вздохнула Вика.

— Возможно, мы бы не встретились тогда в магазине, если бы не уме.., то есть болел.

— Скажи мне, что это неправда!— попросила она.

— Не могу, это правда жизни. Мы бы, правда, не встретились. А ты можешь?

— Тоже не могу. И всё равно неправда, это дурная правда,— упрямо заявила Вика.

— Это всего лишь одна из наших историй, которые мы пишем сами, в книгах или в самой жизни под Ветром Времени.

— И какую историю рассказываешь ты? Не ту ли, где ты просился вернуться в прошлое?— спросила Вика.

— Ха-ха, не знаю. А ты, ты какую историю рассказываешь себе?

— Нет, твое место там в Китае. И это меня пугает в тебе.

— Да уж, если б, если бы мог всё исправить…

Выкинул сгоревшую дотла сигарету в урну и прикурил новую.

— Мужчина, здесь нельзя курить.— Кто-то из проходящей большой группы крепких парней резко обратился ко мне.

— Кто такой? Ты, паренёк.

— Общественное движение «кит против».

— И что? Документы есть на проведение мероприятия?

— Нет... я же, я же граждани-нин… — парень осекся с запинкой, понимая, что несет пургу несусветную.

— Ах нет, иди тогда, проходи мимо.

— Мужчина, вы нарушаете порядок. Курите в общественном месте, — резво подскочил другой бородатый парень с камерой.

— И что? Ну курю. Что из того?

— Положите сюда в бутылку, или вынужден потушить.

— Да иди ты!

— Сурхай — камеру!— отработанным движением бородач передал камеру другому бородачу, меняя её в руке на пульверизатор.

— Снимай его,— пшикая на мою сигарету.

От брызг пшикалки уворачивал руку, то сяк, то так.

Игра кошки–мышки, интересно ведь.

— Ты уйдешь?!

— Нет, пока не потушите сигарету.

— Ок! счас!— окурок полетел в лицо бородачу.

Реакция что значит наработанная — он увернулся, лишь на воротник камуфляжной куртки осели искры от пепла сигареты.

В ответ бородач брызгнул газовым баллончиком с перцем, который для самообороны, в лицо, и прямо в глаза.

Только он не учел, что я в очках.

Весь газ, вся перцовая смесь, осталась на линзах.

— Ты чё творишь?! Ваххабит гребаный!— заорал я!

— Леонид, Артём — фиксируй его.

— Слышь, тебе сейчас камеру разобью!

— Я вызываю полицию! — Бородач–кит сам первый успокоился, начал адекватно соображать.

— Вызывай!

Как будто полиции делать нечего, как реагировать на вызовы дебилушек ради хайпа на ютуб–канале.

— Не, вы кто такие?

— Общественное движение «кит против».

— Против чего?!

— Против распития алкоголя и курения сигарет в общественных местах…

— Да ладно.

— Прохладно!

— Ты чё такой наглый?! Пацан бородатый! Слышь, какого чёрта, вы подходите к людям?! Беспокоите их?

Я стоял с Викой, с девушкой, и мне не хотелось уронить мужское достоинство в её глазах.

Спокойно разговаривал с ней, пил кофе и курил возле парапета, никого не трогал. Подлетают левые люди, начинают втирать про общественный порядок.

Как отреагирует нормальный человек в ответ на агрессию?

— Парень! Как ты смеешь указывать, что делать.

Детей роди сначала, потом учи жизни. То есть своих детей.

— Вы нарушаете закон…

— Да плевал на такой закон. Сначала власти — пейте–курите, а теперь за ум взялись. Да поздно уже.

— Стоять!

Бородатый парень попытался удержать на месте, схватил за локоть руки. Ох, и крепкий он, да накаченный в спортзале.

— Отвали!

— Я произвожу гражданский арест.

Да какой арест. Самоуправство чистой воды!

Люди доведены до крайности в наши времена.

Качели, ведущие к дестабилизации социальной обстановки.

Молодые — не верят. Видно войны не познали.

— Руку отпусти, не убегу.

Вика записывала всё на камеру телефона в стороне, весь сыр-бор.

Ах ты!— кровь вскипела, тут врезал коротким хуком бородачу по морде с левой. Или не знать, что такое гнев. Лучше не знать…

Очнулся, когда оттащили под руки двое ментов.

И повели в полицейский участок. Главный «кит», и его подручные, шли рядом как заправские конвоиры. Наверно им нравиться чувствовать власть, хоть небольшую, над обычными людьми.

— И что ты добился?!— в кровь разбитая губа в драке мешала говорить.

— Я предотвращаю нарушение закона.

— Как? Тем, что ты тушишь сигареты? Выливаешь пиво в урны?

Поднимаешь окурки, вынуждаешь людей разбивать бутылки об асфальт? Объясни: ты кем себя возомнил?

— Я борюсь с тем, что есть.

— Пойми — ты борешься с результатом. И даже не со следствием.

А бороться надо с корнем и причинами.

— Я и борюсь. Видел мой фильм про алкогольную мафию?

— Дерьмо, а не фильм. Не с этого ты начинаешь борьбу.

Ты пойми, что рыба гниёт с головы, чтобы это увидеть — надо быть в трезвом уме. Но, властям не выгодно будет такое положение дел. Поэтому будут спаивать народ любыми путями: запредельным количеством праздников в году, дешёвым алкоголем.

Вместо того чтобы ввести жёсткие санкции, власти обходятся полумерами. Хорошо, ты меня поймал за курением — оштрафовали — что дальше? Тебе стало легче? Мне не очень. Агрессия порождает агрессию, ...

— Не материтесь. Ведите себя достойно, вроде взрослый человек.

Вон дети стоят, какой вы пример подаёте своим поведением?

— Ага! Рот затыкаешь. А как мне ещё себя вести?!

Нет: ты объясни, раз такой праведный?! Посмотри, какой смог на улицах стоит от машин, что тебе моя сигарета далась?!

Какой вред больше: от неё, или от выхлопов дерьма?!

Бородач не отзывался на вопросы. Наверно не хотел, а может сам не знал, что ответить на жизненную правду.

В тесном участке полиции, набитом донельзя разными правонарушителями под огромный праздник, оформили мелкое хулиганство. Беготня, суета.

Час, два, три… кое-как дождались очереди до дежурного «мента», который занимается этой бумажной писаниной.

Штраф, все дела. Бородач всё жаловался, что его били, окурки об него тушили, на видео ссылался каждый раз.

Не сопротивлялся, подписал составленные протоколы, благо с собой имелись паспорта.

Вика давно ушла домой, что ей здесь делать, у неё свои дела имеются. Ей ни к чему, ненужная бытовуха в описания её героя.

Тоже после участка, направился к себе.

Жизнь такая шутка: если хочешь сделать — то надо это делать сейчас и без промедления.

Иначе будет поздновато. И время упущено. Во всех смыслах.

И кошка Матильда, тоже странная: живёт себе, и живёт, без всяких запросов. В усы кошачьи не дует.

Не успевал для неё сделать ветеринарную справку.

Эх, что же с ней делать.

Будет — так будет, рожать — так рожать кошкиных котят.

Ест и ест корм, исподтишка поглядывая желтыми глазками по сторонам, как ни в чём ни бывало.

Как ничего не случилось, не произойдёт дальше плохого в её кошачьей судьбе.

Кстати, поесть надо взять домой на предновогодний ужин.

Гипермаркет продуктовый подвернулся нечаянно, работающий почти до ночи. Возле заснеженного крыльца «Монетки» с крутым пандусом для инвалидов, крутился невысокий подвыпивший мужичок в неряшливой куртке, подныривая к прохожим и что-то им предлагая.

В магазинную урну выбросил скомканные квитанции административных штрафов — кому надо, пускай платят!

Вошёл в почти пустое без покупателей помещение, направился к стойке камер хранения вещей, намериваясь туда положить ненужный пакет. Отыскал свободный рабочий ящик, закинул вещички и хотел закрыть дверцу, как подвалил сбоку тот шустрый мужичок, пряча что-то в руке:

— Слышь, возьмёшь?— пьяной скороговоркой пробормотал.

— Что там?

Он показал телефон в белом корпусе с матово–чёрным дисплеем.

— А что, почём?— спросил машинально.— Хотя, извини, денег лишних нет. Вдруг краденый. Не, не.

— Обижаешь, мой телефон. Сам покупал за четыре пятьсот.

Тебе отдам за полторы тыщи.

— Бери, бери!— он стал докучливо совать мне в руки аппарат.

— Не, извини мужик, — денег нет, — сказал же.— Резковато отмахнулся от него.

— Ну как хошь, эхма…— мужичок обидчиво повернулся и побежал к выходу, видно к другим потенциальным покупателям.

А я в другую сторону направился, по пути прихватывая в руки пластиковую корзину для покупок.

На оставшиеся копейки набрал немного продуктов и овощей, печенья к чаю, фруктов, ту же минералку с собой в дорогу, любимой копчёной колбаски для Маты.

Вроде всё, направился оплачивать.

За кассами нет никого, кассирша отошла.

Чтобы не стоять без дела, принялся выгружать товары из корзины на резиновую передвижную ленту прилавка.

Через минутку появилась измученная долгой сменой кассирша, стала пробивать покупки в чек.

Складывал аккуратно их в новый пакет.

Хмурый седоусый мужик в возрасте, в форменной телогрейке, стоявший за мной в кассу с бутылкой пива с претензией произнес:

— Убери корзину, а то все умные стали тут.

Не хотелось ввязываться в спор и портить цвет настроения в черный, хотя куда уж испорченное вконец.

Убрал мешавшуюся корзину с прилавка, чтобы он мог пробить пойло. Да пусть так. Пусть подавиться моей добротой.

Забрал свои вещи из камеры хранения, вышел вслед за ним из магазина. Он маячил рядом.

Да кто он такой, почему он тоже имеет право мне указывать?!

Что дело в возрасте?

Может избить его, поговорить с ним конкретно?

Конечно, мог ему вломить нехило, ведь с виду молодой и здоровый.

Да запросто, как пять пальцев, это вам не здоровяки «киты».

Или не знать что такое гнев…

Резвый взмыленный мужичок в поту, который торговал телефоном, снова подбежал ко мне, едва вышел на крыльцо маркета, и зачастил:

— Постой, постой: тебя с новым годом, слышь, выручи десятью рублями. На минералку не хватает.

— Да иди ты!

— Займи червонец, жалко что ли?!

— Слушай мужик: ты же продаёшь товар, вот продашь, будет тебя на минералку.

— Ну чё ты начинаешь, не на водку прошу…

Что за люди странные пошли, подошел ближе к мужичку и стал объяснять:

— Какая разница — если тебе нужно продать, продавай за любую цену, которые могут предложить люди. Телефон за литр водки и минералку, всё просто. Если тебе так надо. Иначе получается не торговля, а цирк. Иди отсюда, не мешайся под ногами.

Пока возился с этим, тот мужик с пойлом исчез из вида.

Зараза, вот что значит не судьба.

Брёл домой, размышлял по дороге.

«… Человечество и мир — мусор и биомусор: засранная земля свалками отходов и кладбищами, отравленный воздух, грязные воды рек и морей — куда скатилось?!

Почему сейчас делается через одно место?

Люди сами себе создают проблемы: никто — ни бог, ни дьявол.

Курс доллара, курс нефти, заявление разных мастей и рангов политиков; жестких — о грядущих санкциях, мягких — поздравлений с новогодним обращением.

Сколько весит душа человека?

Как утверждают ученые — всего двадцать грамм с небольшим.

Почему они, то есть люди, всё хотят измерить и взвесить, что есть в мире? Люди говорят, когда умерли их близкие мама или дочь, сын, неважно, то словно обрушился целый мир, они никогда не встанут как прежде. А потом жизнь продолжается, время лечит, и они становятся как раньше.

Но если умру я, то, что потом будет.

Она тоже продолжится?

Она также будет в прошлом, как другие просмотренные жизни в планетном существовании?

Или где находится ад и рай. Прямо в мозге.

Все чувства содержаться там.

Гнев, агрессия, секс, наркотики, драйв, кайф — элементарный набор выделяющихся химических эндорфинов, которые вызывают определённую реакцию мозговых рецепторов.

Всё бушует ураганом страстей в одной голове, мало кто может справиться с этим самостоятельно.

В том числе медитация.

Мы специально вызываем у себя эти состояния, чтобы достичь блаженства, просветления даосских мудрецов куривших опиум.

Есть психологи, специально обученные для этого дела.

Интересно, а если у человека–психолога кто-то умрет из близких, или ему скоро придется умирать — его перекроет?

Наверно ему тоже нужна будет помощь психолога.

Каламбур: психологу нужен психолог.

Ничего не ново в этом мире.

Жизнь продолжается, или уже нет, и мир не станет таким как прежде. Без меня.

Сколько жизней мы проживаем в одном теле, сколько раз мы умираем снова и снова, во сне и наяву, чтобы понять некоторые истины, недоступные простым смертным.

Никто не знает, но наверно больше девяти жизней кошек.

Как много с нами, со мной: уходит в «никуда».

Сколько мы приобретаем с опытом, снова теряем в конце туннеля, так и не завершая прозрения…»

Мысли, снова мысли и воспоминания о прошлом, куда уж без них.

Добрался до квартирки из долгой прогулки.

Кружка, кипящий чайник на плите, банка кофе.

Ложкой зачерпнул коричневый порошок, закинул в кружку, залил кипятком.

По кухне поплыл живительный запах, терпкий пряный аромат, пробуждая к действиям.

Голодный желудок недовольно урчал, требуя пищи: надо поесть, но аппетита нет.

Может приготовить салат к ужину, уже претворяя мысль в дело.

И половина тепличного огурца, разрезанная ножом, тонкими ломтиками источала летнюю влагу.

Потом нашинковал огурец в салатницу, добавил майонеза, (но лучше сметаны) щепотку соли, залил подсолнечным маслом (подойдёт любое) и смешал. Минута — и готово.

Конечно, был бы зелёный лучок, его тоже мелко нарезать и бросить, но за неимением сойдет.

Поужинал на скорую руку, допивая остатки коньяка.

Пока ничего не готово к путешествию.

Надо собираться в путь, уложить вещи в рюкзак: лёгкую одноместную палатку, одежду, предметы гигиены, обувь, лекарства для сердца на всякий случай.

Всё в пределах допустимого груза в самолёт.

Хотя много вещей не нужно будет.

Ведь там тепло и море, лето и океан.

Вдруг в дверь постучали, прервав приготовления.

Мата запросилась погулять с подъездными котами, когда вернулся.

Может её хотят пустить домой, может быть ошиблись дверью, а так никого не ждал в гости.

Двойная дверь в квартиру надёжно охраняла от непрошеных гостей.

А потом стук повторился. И ещё настойчивей.

Странный звук. Будто условный сигнал — собирайся в дорогу.

Взглянем же, кого там чёрт принёс:

— Кто там?— спросил неприветливо, открывая первую внутреннюю дверь.

— Курьерская служба,— отозвался молодой женский голос снаружи, не захотел вторую дверь отпирать.

— Что-что, какая нахрен служба?

— Мы оставляли вам анкеты, для заполнения паспортных…

— Что? Какие анкеты?

— На получение бесплатной кредитной карты…— девушка начала объяснять плюсы карты, которая чуть ли не способна платить сама за себя.

— Нет, извините, не интересует,— захлопнул дверь, обрывая ненужный разговор, вот ведь банковские прилипалы, и ночью от них покоя нет.

С какими ощущениями стал собираться в Китай?

Да никак особо не настраивался.

Никаких чувств и сожаления, как работа, или командировка.

Знаю одно — будет жёстко. Змеи, пауки: обычные дела там.

Местные и приезжие туристы знают об этом, стараются укрыться на крышах домов. Там наверху, в темное время ставят палатки и спят. Может плату с них берут за это — не знаю пока.

Там посмотрим.

Интересно всё же: почему китайцы едят палочками?

Всё железное надо сложить в один пакет.

Не забыть бы ноутбук с собой взять с зарядкой.

Так: денег — самый минимум, только на лапшу и питьевую воду.

Жить в палатке, там тепло и обезьяны кругом, как придется, или совсем на улицах. Такси к черту, сам дойду к месту прибытия.

Где будет он!— Город Солнца Просветлённого Будды, где всё поголовно счастливы!

Или его должен сотворить за шесть дней, лично построить сам для себя.

Заселить жителями: улицы, дома, рестораны, мосты, перекрёстки, отели, пляжи, бассейны. Снова улицы, дома, трущобы.

Только подумал об этом, накатило чувство гнетущей растерянности перед неизбежной реальностью.

Оказался в состоянии прострации, просто в полной потерянности: — как? Как буду выживать оставшиеся дни жизни, там без ничего?

Не зная китайского языка? На кончиках пальцах?!

Ведь задумал нежданный побег из страны, с моей родины.

А это, как ни крути, тяжким грузом лежит на совести, хотя бы морально.

Я сюда уже не вернусь.

Зачем мне сюда возвращаться, какой смысл?

Там тепло весь год, и море.

А где-то жизнь приходит, рождается на свет.

В одну дверь зашел, а в другую вышел, образно говоря.

Самое время научиться совершать измены, в том числе и себя.

Может стоить предать всех, стать в какой-то мере отступником от всего. Если весь мир идёт на тебя войной — пора.

Значит, пора дать сдачи всем подряд, не считаясь ни с чем.

Так: моя зимняя одежда, что делать с ней?

Ерунда: по прилёту в аэропорт выброшу, где-нибудь возле мусорки, пускай бомжи китайские донашивают.

Пусть потом носят, мне не жалко.

Остались дела в интернете: почистить почту с перепиской, попытаться найти Вику в гламурном приложении.

Получилось с третьей попытки. «Инстаграмм» не грузился, запрашивал пароль, а у меня нет аккаунта в нём.

Тут он каким-то чудом он выдал её фотку, с хештегом ссылки «Всети». Остальное дело было техники и соцсетей.

Пользователя Виктории не было сейчас в онлайне.

Всё равно написал ей время отправление в паре сообщений.

А потом немного личного.

Не буду разбалтывать всем на виду, что написал: личное — это святое.

Не знаю, думаю, она не поймёт, сообщения не дойдут, всё такое.

Так, на всякий случай, ведь чудес не бывает на этом свете…

***

Прощался с Викой возле автобуса, который привёз нас в аэропорт и должен отвезти её обратно в город.

Скоро пробьют новогодние куранты: и я буду там, где-то на высоте, а она здесь, на земле.

Говорил ей длинно зачем-то, наверно успокоить себя и её, откладывая разлучение:

«У тебя будет классная книга, ты правда напишешь её.

Я счастлив, что повстречался с тобой. И обязательно позвоню, через страны, через океаны, когда придет, то время на пляже.

Ты помни, просто помни, что позвоню.

— И я как раз в том месте, в котором должен оказаться…»

Она молчала, не прерывая монолог: к чему слова, всё и так понятно.

— Слушай Вик, вот тебе ключи от хаты, возьми мою кошку к себе.

Она хорошая, правда. А в Китае она пропадёт, или съедят китаёзы вместо шашлыка. Наверно это будет моя последняя просьба.

Я вытащил ключи с брелками из кармана, поймал её руку и вложил ключи в ладошку.

— Да и ещё: буду писать по дороге в Лето. Вроде путевых заметок. Пришлю тебе файлом в «Всети». Хочешь, возьми себе их в свою книгу. Потом издашь. Будет здорово.

— Я писал тебе вчера. Ты прочитала?

— Видела что писал. Видела, что встретиться надо перед отлётом: адрес и время рейсов. А другое — потом стёрла сразу.

— Не хочешь знать, что я тебе написал там, в конце?

— Нет!

— Как знаешь.

— Сделай! Ты сделай то, что ты там написал, чтобы там ни было!

— Я не могу, не могу — этого нельзя сделать.

— Ладно. Тогда забудь…

— Как это? Что ты хочешь сказать этим?

— То — что нельзя сказать. Ты понял?!

Вдруг её прорвало, она застучала ножками по равнодушному бетону, заколотила неистово кулачками по мне, по груди:

— Дурак ты! Какой же ты идиот. Это моя книга!! Я бы окликнула тебя… я бы позвала тебя за собой, или ты меня… Но ты же не сделал ничего!!

— Дурак! Дурачок мой…— лишь тихо выдохнула Виктория.

***

… И герои истории вновь самопроизвольно расстались друг с другом. Но не будем мешать, поступать им как заблагорассудится.

Это их законное право.

У мужчины в кармане находилась изрядно помятая пачка сигарет.

Он закурил сигарету с белым фильтром, прямо на взлетной полосе наперекор всем и назло злому судьбоносному року.

Выдыхая с горьким дымом слова и метафоры в непростую атмосферу суровой действительности

Стремглав бежали к нему, грозя грозными свистками, охранные службы аэропорта.

Да плевать, достала его неустроенная жизнь

Вот они, родственные провожатые в последний рейс.

Вылезли, из щелей.

Не успеют они, или он не успеет — кто его знает.

Допеть песню, сыграть с судьбой в русскую рулетку заведомо проигрышную.

Кто знает, о чём он думал в тот момент.

Как ему выразиться, показать пренебрежение к жизни, к своей и чужой?!

Обратись он в птицу — то взмыл бы гордо ввысь, и воспарил над всеми.

Он побежал, сначала медленно, пробуя на вкус беговую дорожку самолётов, а потом всё быстрее и быстрее, натренированно задавая темп бега отстающим охранникам.

Он бежал, наперегонки наращивая скорость с каждым постигнутым метром, на спор, кто кого победит по полосе в три километра.

Только издевательский смех заливался бесовскими звенящими колокольчиками, да вьюжный ветер со снегом хлестал его по открытой голове с короткой стрижкой.

Соблазняя последним искушением дьявола оставить безрассудную затею спастись от смерти: «Ты сильный: деньги, власть — иллюзия.

Ты можешь остаться здесь — я и ты…»

— И что, ты дальше сам по себе?

А бегун одиночка откликается:

— Да, я сам по себе. От всего и всех.

«Куда он бежит?!» — Спрашивали охранники, недоумевая от всего.

Почему он так поступил? Может на голову сдвинутый?

Или наверно солдат, дембель у него в декабре, видишь стриженый.

А бывалый седоволосый авиадиспетчер, наблюдающий картину на мониторе, сказал в служебную рацию:

— Не знаете что парню плохо, пусть побегает, скоро пройдет у него.

Он, диспетчер, с грустью и неизбывной тоской вспомнил себя самого, того молодого, не седого парня, как в те года — он также бежал не видя никого вокруг, по взлётной полосе военного аэродрома с исступленным криком, когда разбилась в авиакатастрофе его семья при посадке.

Они погибли под обломками.

***

На тысячу человек обреченных на пустую жизненную рутину, не приносящую по большому счёту ничего этому Миру, рождается один чудак.

И когда эта тысяча нежится в тёплой ванной с бокалом вина при свечах, сидит в ресторанах потягивая дым из кальяна, преет в террариумах офисов, или выгоняет вчерашние калории на беговой дорожке мимоходом просматривая новости на плазме ТВ; — этот чудак стоит на обочине дороги с походным рюкзаком на плечах и голосует водителям автомашин в промокших кроссовках.

Этот чудак прост.

Его не нужно брать хитростью, он отдаст сам даром.

У него непростая работа — делать этот Мир лучше, пока он живой.

Мир — окружённый тысячью парсеками кубометров зеркального бетона, урбанизированный по последнему слову инженерной мысли, пастеризованный на чувства.

Что же им движет?

Почему его мозговые клетки не хотят жить, в клетках многоквартирных домов отрекаясь от всего и одновременно любя всех.

Кто знает, у кого больше счастья: у той тысячи нормальных людей, или у него сумасбродного чудака, безумного мотылька летящего на огонь костра.

Сделать, черт возьми, выбор: умереть свободной птицей, или высохнуть до чёрствого сухаря на больничной койке.

Если хочешь Это — протяни руку и Возьми.

Так будет проще, без всякой магии и без обмана.

Фокуса нет, и в этом вся хитрость фантазии фокуса.

Почему свобода, доставшаяся слишком дорогой ценой и довёдшая до всех разбитых отношений, является проповедником отпустившим грехи.

Вероятно все люди другие, отнюдь не такие как он...

***

Я бежал свободным и несложным ритмом наравне с ветром и с вьюгой. Лёгкие зимние кроссовки помогали в этом.

И где моя шапка?— то ли швырнул в снег, а может сама скатилась. Да бог с ней.

Выкладывая всего себя в боль, в отчаяние, потери всех отношений, страх смерти. В последний забег по взлётной полосе, недавно расчищенной до чёрного бетона жёлтым снегоуборщиком.

Конечно, поймали. Скоро, или нескоро. Да без разницы.

Истерикой захлёбываясь в паутине ловчих рук, бился в психической конвульсии, — да пустите меня, отстаньте! — я услышал:

— Вколите ему успокоительного, чтобы усадить на борт.

***

Из образца последнего электронного сообщения от неопознанного никнейма к адресату под ником Виктория Рай:

«… точно знаю, что мы с тобой ещё увидимся. Взгляну вдаль за близкий океанский горизонт, произнесу твое имя и увижу лицо...»

***

Часть вторая: Жажда Жизни.

Мы всегда ищем в других людях — то, чего нет в нас.

Осмысленно, или тянемся к новому и любопытному.

Будто индийскому зрителю, которому небезразличны до слёз судьбы киношных героев Болливуда.

Где, предположим, нищий бродяга становиться в счастливом финале богачом, или внебрачный сын махараджи, пройдя разные злоключения, возвращает принадлежащее себе по праву наследство.

Именно потому мы влюбляемся в девушек, общаемся со случайными собеседниками, дружим, вкалываем на работах, занимаемся творчеством, мечтаем о чём-то великом, по призванию играем в жизнь, ищем исконное счастье.

Наконец, обыкновенно живём как остальные люди.

Принуждаем себя жить через силу, поглядывая по сторонам, да надеясь что-нибудь изменить в рутине проживания.

Или боимся уйти из покорного существования.

Но возможно, что так суждено и ничего не исправить.

***

Реальность будто обливается сверху, наворачивается отвердевшими красками, будто выходишь из чрева матери.

Настоялось время, заждалось, дабы пояснить, о чём речь.

Если обычного человека подвести к краю пропасти, к обрыву водопада, или же он будет стоять на карнизе горы, то он вряд ли что ощутит. Кроме радости и других радостных чувств.

Но для пояснения следует обратиться к событиям назад.

Это как вернуться в прошлое, с потерей запаха и вкуса.

Черно-белой пленкой оно вернется, возможно.

Выложить карты и вывернуть душу наизнанку, чтобы попробовать выйти за рамки всех ограничений…

***

Любовь…

— Странное чувство, ты не находишь, Эм

когда ты отдаешься, ммм , всему разврату?

— И конечно нет,— вскричал Виктор, приподнимаясь с места.

Это были мои друзья. Я любил их всех, вместе и по одному.

Но так не бывает в нормальном обществе, чтобы кто-то любил всех, скажут все. И будут правы. Но я сумасшедший русский

***

Я люблю весь Мир.

В ответ он тоже, наверно, любит меня, хотя вряд ли об этом сам догадается.

Люблю Бога или создателя Мироздания.

К которой любви — он тоже не привык.

Любовь к близкому человеку, ведь они тоже не сроднились.

Хочется упасть ничком, забыться и больше не вспоминать о такой реальности.

И поэтому тянет спать, отдаваясь одинаковым снам долго и самозабвенно, каждый раз попадая в полуявь.

***

Во взлетающем самолёте, куда меня вежливо оттащили под руки охранники, а сначала волокли по высокому трапу, под действием седативных транквилизаторов в пассажирском кресле провалился в беспамятство действительности, где властвовали только видения.

Набирая высоту, натужно ревели высоким тоном турбины сигарообразного лайнера улетающего на незнакомый континент.

Но я спал и ничего не слышал, не чувствовал вибрирующей тряски, извне личного портала, предаваясь сладостной пытке временем.

… Я оказался в дикой реальности, в иллюзорном месте и пространстве. Незнакомый кот, — весь покрытый черным мехом от безусой морды до пят, — вместо стражей встретил меня возле арочного входа без дверей в прекрасный дворец.

Он неподвижно восседал на мраморной тумбе литым изваянием идола, будто взятым чистым слепком из шумерских барельефов.

Я потрогал его слегка, убедиться — он живой или нет.

Кот блеснул зеленью глазниц без век, глянул на меня искоса важно: что тревожишь мелкий человечек! — узким змеиным зрачком.

И снова остался в надменном покое, не шевелясь ни на йоту.

А я вошёл внутрь величавого здания, снял лёгкий плащ, перекинул его через руку, остался одетым в серый модельный костюм от кутюрье, и непринуждённо принялся бродить по обширной галерее, отделанной в стиле нью–фашион.

Среди центрального холла высилась небольшая круглая сцена, обитая красным бархатом, на ней играли артисты; чтецы декламировали стихи, показывали танцевальные па танцоры и фокусы циркачи. В перерывах между сменой выступавших людей, вещал прилизанный до кончиков волос конферансье у стойки с микрофоном. Как здесь оказался — меня не тревожило ничуть.

Видимо так должно быть.

Вокруг порхали дамы, блистающие в шелках и мехах, крутились перед ними с шиком разодетые щеголеватые франты, тоже в дорогих костюмах сшитыми под заказ.

Непрестанно сновали и подносили бокалы с напитками на подносах чопорные стюарды во фраках, на стенах развешаны известные картины, из ряда музейных выставок под стеклом.

Негромко лилась музыка классических композиторов.

Ходил и смотрел, любуясь шедеврами, под зеленоватым освещением искусственного света, с которым отлично гармонировали стены с малахитовым мрамором.

Потом донесся до слуха протяжный звук гонга, усиленный в стократ звуком микрофона со сцены.

Он призывал на важную церемонию, самый значимый в жизни.

— Иди. Это призывают тебя, избранного. Ты избранный, Избранный…

Гласом толпы звучало из всех углов огромного холла галереи.

Послушно иду на строгое обращение, остальные посетители, наверно уже посвящённые в таинство, с завистью провожали меня взглядами, где на дверях стоит охрана, висит золотая табличка «для вип–клиентов».

Там проходит странный обряд закрытого клуба.

Нас, избранных, заставляют пить поочередно, странную гадость из железной бутыли, похожую на стальной термос, прямо из горлышка.

Избранных было пять человек — это сначала.

Было, потому что с каждым подходом к термосу, жидкость убавлялась в нём, и так же уменьшалась очередь к нему.

Поэтому Избранных стало четверо.

Смысл? Да нет никакого смысла. Пока нет.

Подходили и пили горькую жидкость, сравнимую с горечью настойкой грибов мухоморов, или айяуваской, магическим зельем перуанских шаманов, а потом закусывали таким склизким и сладким.

После горечи — ведь сладкое самое то.

Странная жидкость ударила в голову наркотическим удовольствием.

После этого Избранные общались — нет, не разговаривали, а именно общались. Сложно объяснить словами.

В четверке избранных остался я, молодой парень с повадками пресыщенного мажора из золотой молодёжи, девушка, невысокий юноша. На девушке видимо стоит остановиться. Я так и сделал, там.

Яркая, просто ослепительная блондинка, с модельной внешностью, с завитками локонов до плечиков, немного смахивающая на Лию.

Я пригубил после неё, когда нас было пятеро, из горлышка бутыли, и неосознанно вытер следы розовой помады от её губ.

Странно, она улыбалась мне.

Прочла мои грязные мысли?— хотя, что тут чудного, ведь мы общались без слов. Как принято здесь у избранных.

И снова продолжение мистического действа.

Пьёт мажор, после него я.

Тоже делаю глоток наркотика, или амброзии, коим угостил Адам Еву в Эдеме. На этот раз блондинка пьёт после меня.

Смотрю на неё, и она, не отрываясь от процесса питья, томно смотрит на меня. Между нами происходит нечто, проскальзывает искра желания; хотение секса, страсти, любви, или всё вместе взятое. Обряд продолжается.

Выходим в галерею, гуляем по красной дорожке, принимая поклоны, лесть и поздравления.

Потом возвращаемся в комнату «вип».

Мажора больше не стало, он испарился.

Нас стало трое: я, блондинка, и робкий подросток низкого роста, с горящим взором. Термос тоже полегчал изрядно.

Теперь юноша похожий на юного Пушкина, пьёт вслед за девушкой и мной. А это и оказывается сам Пушкин: с баками, обезьяньей порослью на щеках. И что же он хочет?

Он также выпивает за нами прямо из горла, и совсем не брезгливо.

Тоже закусывает дрянью.

После садится на сиденье, с восхищением смотрит на девушку с солнечными волосами.

Он вожделеет её — всем сердцем, но она явно отдаёт предпочтение мне, наверно не желая связываться с коротышкой.

Пушкин это понимает, и после последнего прохода пития зелья, по окончанию обряда, он отходит в сторонку и начинает ожесточённо бормотать себе под нос свои, теперь уже знаменитые, вирши.

Питьё заканчивается, наступает полное просветление.

Я знаю, что будет дальше, как умирать теперь.

Сначала будет больно. Потом пройдёт.

И вроде кайф от всего, как у человека достигшего нирваны.

— Теперь ты знаешь…

— Знаю? А кто это сказал? Бог, или мне кажется продолжение сна про галерею…

— Знаешь, что не чудится, — упрямо повторил непонятный голос.

— Кто я — неважно. Сейчас значимо то, как ты поступишь дальше с собой и другими живущими людьми.

Голос продолжил:

— Ты умираешь из-за болезни, и эта железная штука, в которой находиться твоя телесная оболочка, — тоже.

Штука, как вы называете самолёт, должна скоро, по вашему времяисчислению ровно через восемь минут, при посадке на дозаправку, упасть и разбиться.

— Ну и что из того? Пускай падает, да хоть прямиком в тартарары! Да мне какое дело до других и до самолёта?! Мне всё равно умирать: днём раньше, днём позже, — какая разница…

Не поддаваясь на уловки голоса Некто, так я его стал называть, спорил и отстаивал суждение о непредвзятом выборе.

— Знаю, — ответил Некто. — Тебе недолго осталось быть живым.

А ты сделай шаг к иному пути. Поменяй реальность, свою и постороннюю. Ты же не хочешь, чтобы это стало последней каплей истории в прошлом, где все погибли в тривиальной катастрофе.

— Допустим, ну что ж, может убедил, попробую. А что потребуется отдать взамен? Душу дьяволу с распиской кровью или как?

— Ничего, почти ничего. Зато будешь живым не месяц, а больше на порядок, и другие люди возможно тоже...

— А что будет дальше со мной?! Говори!!

Но Голос оборвался на половине мысленной фразы таинственного чужака в голове, и я очнулся.

«Просыпайся, просыпайся…», — отголоском донеслось из гнетущего сна, когда на мозг давят события из видений.

Поднял затуманенную спросонья голову, и огляделся.

Внутри борта «Аирбаса» стояла гробовая тишина.

Вечерняя полутьма затворила круглые окна, так как солнце над облаками на высоте не прощаясь, стыдливо уходило от нас на другой конец света.

Освещение выключено, лишь мигает табло на конце прохода возле кабины пилотов, синеватыми огоньками горит аварийная подсветка, подсвечивая напряжённые лица людей.

Нет, приглушенный шум был от турбин и от сдувающих вихрей воздуха за бортом, и разный гул от механизмов самолёта.

Но поддатые мужчины не переговаривались о работе и бизнесе, не судачили о шмотках и о предстоящем пляжном отдыхе женщины, смолкли капризные детишки, никто не разгуливал по проходу самолёта разминая ноги.

Все как один сидели в креслах, наглухо пристёгнутыми ремнями безопасности, словно приговорённые к смертной казни на электрических стульях.

Лайнер качнул крыльями, накренился в бок, заложил крутой вираж, пытаясь выправить крен.

Наверно не получилось у пилотов совладать с управлением, и самолёт стал заваливаться вниз носом, наращивая оглушительную скорость, звенящую до крови в ушах, постепенно уходя в крутое пикирование, как я понял, на тот самый аэропорт.

Может перегруз случился, — самолёт был полностью забит пассажирами и багажом, может погодные условия повлияли, — я не знаю.

Неуправляемый лайнер, стремится вниз сброшенным камнем с небес, увлекая наши жизни однодневных мотыльков куда-то за собой, в предрешённое прошлое, к которому ведёт роковая судьба.

Я сижу с краю, напротив от меня, через тесный проход по авиасалону, сидит семья летевшая видимо в долгожданный отпуск; папаша молодой парень, сын школьник, и девушка с годовалым малышом. Может правильно; гробануться — так дружной семьёй, под самый корень.

Чтобы дети потом не мыкались без родителей по бабушкам, если они есть, и по детдомам, если нет никого.

Как можно верить в то, чего нет на свете, но оно всё же есть и незримо присутствует, те целые вселенные порождённые разумом миллиардов людей, когда-либо живущих на планете, точно ожившее «Выколотое» пространство из всего общего Мира.

Зло с большой буквы, но неизбежное, очень неизбежное, где нельзя отклониться от пущенной стрелы в мишень.

Так происходит, когда очень сильный человек ведет за собой группу людей вместе с участком мира и реальностью, а потом оставляет их на произвол судьбы, — говоря вы мне не нужны больше, — тем большим боссам наверху.

Просто предаёт, по большому счёту.

А судьба такого пространства незавидна, оно гаснет за ненадобностью, вместе с его населением, малым или большим.

Может мне надо спасти их, то есть пассажиров, и участок приграничной действительности самолета от уничтожения.

Неблагодарная миссия, что ни говори: ни почета, ни славы.

Мир, на 90 процентов состоящий из блядей и убийц.

Я?!— этот Мир, эту реальность должен спасти, точно?

Вы не ошиблись часом на секунду, Там наверху?!

Попробовать можно, но зачем идти напролом сметая всё на пути, лучше Мир изменить внутри самой Системы.

Дальнейшие события, что было дальше — помнил смутно.

Только врезались осколками в память отдельные моменты;

тряска самолёта, дикая вибрация кресла, женщины в стрессе прижимают к себе детей, всеобщий страх, никто не кричит, никто не молится, раздаются сухие инструкции, из громкоговорителя говорившие монотонным голосом как действовать при пожаре и чрезвычайных происшествиях, наверно включился автоответчик, а стюардессы пропали, наверно забились где-то в укромные уголки багажных отсеков.

Мне осталось только раздвинуть крепко сжатые губы в насмешливой улыбке перед ликом смерти.

Когда человек понимает, что сопротивление бессмысленно, — он поднимает руки вверх перед превосходящими силами обстоятельств или противника и остаётся лишь одна презрительная усмешка.

Только жаль необъяснимое словами, щемит грудь кислая грусть, кривится рот, дёргается щека в нервном тике, и на душе от этого становиться гадко, точно сделал пакость всем людям одновременно. Видно не оправдываю я ожиданий Некто.

— Нет!! оставь их в покое, и тщетную суету…— послышался блеющий голосок подленького бесьего искусителя.

— Там будет лучше для всех; тебе и всем остальным,— нашёптывал голосок. — Чуть обождать, потерпеть и даже не почувствуешь, что перешёл туда, в другое измерение…

Я не фанатик религий, даже не верующий в существование богов.

Потому классифицирую непонятные «голоса» так, чтобы было понятней для самого себя.

Или примерно как в «Истории мистера Джекилла и Хайда»: существует сначала хорошая грань личности, затем вылезает наружу плохая. Может оно право?

С той стороны, как мы говорим «плохой».

На всех людей не угодишь, не разорвёшься, как ни старайся и не бейся в лепёшку, да их много, а я один.

Да пусть потом говорят что нет совести у меня.

Пускай судачат, главное не воспринимать проклятья и угрозы всерьёз. Совесть есть, только своя, сугубо личная, и на всех её не разделишь никак.

Какая разница, в конце концов, кем ты сдохнешь по дороге «туда», откуда не возвращаются: с совестью, или без совести, то есть с каким клеймом, которым заклеймили окружающие люди тебя по жизни.

Я приоткрыл рот, но не в улыбке той презрительной, а чтобы стало легче голове от пронзительного свиста в ушах, который впивался в виски, прямо доставая до мозга.

Немного стало легче, но боль перешла в глаза и они адски заболели, будто их прижгли красноватыми углями из горевшего костра.

Откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

А общий страх нарастал, он захватил всех в самолёте, и как зараза при эпидемии стал передаваться мне.

Действительно накатил ужас как никогда раньше, но он не сковывал инстинкты и разум.

Теперь вместе со всеми желал избежать стремительного падения с высоты.

Кожные рецепторы перестали чувствовать одежду, на теле появилось ощущение, точно нахожусь абсолютно голым среди одетых пассажиров.

Сознание невесомо раздвоилось, будто обретаюсь в одежде и кресле самолёта, но и поверх всего происходящего; не со мной это происходит, а смотрю такое кино, наблюдая со стороны ролевую сцену. Наблюдатель, блин, тут выругался про себя.

Во имя чего?!— здесь живу и существую?!

Надрывно билась в висках мысль, озарявшая голову ярким светом, а точнее проблеском маяка среди остального тумана.

Так не пойдёт никому на пользу.

Очертания салона терялись в красно-белом тумане, контура всех предметов раздваивались и размывались, будто надели на голову полиэтиленовый мешок, в котором можно только дышать и слушать, до потери ориентации в пространстве.

И слушать, только лишь слушать, голос самого себя, ещё один третий голос, мой собственный, наверно голос совести...

Голос совести, видно он всё же просыпается в таких случаях.

Ты не знаешь себя, не помнишь ничего, а голос совести диктует:

«Сделай то, сделай это. Так нужно. Так будет правильней…»

Видно сделал как надо, повинуясь этому голосу

Я не помнил дальше подробностей; что-то ментально делал, желал, повинуясь приказам из моего «Я», следую ориентирам на внутреннем компасе.

Наверно запомнилось отчетливо касание шасси об посадочную полосу аэродрома.

Пассажиры… а что они,— они буквально захлопали аплодисментами, рукоплесканиями тот экипаж, благодаря за умелое руководство и пилотировании.

Не хлопал в ладоши только один я, из всех пассажиров.

Мне было не до этого, я сидел как выжатый лимон, или точнее сказать как выжатый овощ: ничего не понимал и не соображал в этой свежей реальности.

«Перепил малость…»,— кто-то скажет мне потом под ухом.

Соседка по креслам. Ага. Перепил.

Странное чувство,— вроде живой, а вроде и нет; ощущение ходячего зомби из апокалипсиса.

Ведь мы мертвы, в другой реальности.

Из такого пике нет спасания.

— Ты прав, там вы разбились.

— Но, здесь я живой и другие тоже,— возразил.

— За всё нужно платить, и за место в раю тоже, к тому же туда не пускают без очереди.

— Не совсем понимаю; о чем ты, Некто?

— Как объяснить; с потерей чего-то, ты обретаешь Себя, а это главное...

Голос Некто снова пропал, оставляя после неосознанное желание жить, и умение управлять реальностью.

Оно ворочалось потаенно в задних отделах мозга здоровым мужиком, посапывало, потягивалось во весь рост, скидывало постель, кричало благим матом внутри меня.

В общем, вело себя неадекватно.

Ему хочется всех обнять, прижать без разбору и спасти от напасти, а мне нет.

Самолёт заправился, там снаружи починили ремонтники в жёлтых комбинезонах, и он снова поднялся в высоту, над всеми землями планеты, придерживаясь только ему понятного курса.

Снова провалился в беспорядочную дрёму.

Так шло время: сон, я, и живой самолет, на котором лечу сам и другие люди.

***

Океан, пасмурно шумел неясным рокотом, необъятно накатываясь волнистым прибоем на потемневший промокший песок от непогоды.

Шквалистый ветер гонял по не отрадному небу рваные облака.

Внизу у пологого берега уже копошились фигурки моих новых спутников.

Пора, — и я стал спускаться к ним по крутой каменистой тропинке склона возвышенности острова.

На всём его побережье, одинокое развесистое дерево с редкими листочками, стояло подтопленное по грудь ощутимым приливом.

Вокруг него колыхались на воде сбитые волнами в слипшиеся вороха водоросли и несколько пятен неопределённого цвета как надутые воздухом упавшие паруса.

Но что это?!

Пятна оказались со временем прополощенными морской водой мундирами от военной формы, и словно натянутые на вешалки–распорки, которые полоскались в прибое.

И под тряпками мундиров оказались скелеты людей, как стало понятно, подойдя ближе и по останкам сгнивших голов.

Не увидел я оскала с глазницами, они были намеренно обращены в океанскую даль и приподняты над водой.

Рукава, вытянутые вперёд, скрывающие обглоданные кости рук, мокрыми тряпками развевались с обшлагами мундиров, к которым привязаны конусные палки.

Из коротких штанин выступали отбеленные бедренные кости.

Если не знать что это скелеты мертвецов, то поодаль выглядело точно живые матросы дозорные в старых мундирах, непотопляемо лежат на волнах и вглядываются в далёкий горизонт в подзорные трубы.

Наверно это кряжистое дерево служит вроде оберегающего капища, наблюдательного пункта из другого мира, живых и мёртвых.

Не спрашивал что это такое и зачем они здесь, догадка пришла сама.

Двое спутников, из троицы унгуров, шестами споро наводили плавающие костяки скелетов, глазницами по направлению к смятенному океану.

Откуда, когда-то появился я, прорываясь сквозь дикую пляску огня и воды, через плёнку марева внеземного светопреставления.

Наблюдал за этим странным занятием, а потом захотелось зайти в манящие бескрайние воды.

Прикоснуться, приобщиться к чему-то необъяснимому, а может просто стоять надоело без дела.

Не раздеваясь, лишь быстро разулся, зашёл в пенистый прибой, брезгливо чуть отойдя от чудного дерева.

Тёмно–зелёная вода океана на удивление приятная и тёплая, приняла в свои ласковые объятия.

Взмахнул руками и бросился в набегающую высокую волну.

А взбалмошный океанский вал с шипящим урчанием, словно играя в догонялки, одним шлепком отбросил меня назад к дереву.

Толстый гребень волны подмял под собой, и увлёк на дно.

Когда стал искать точку опоры, нога упёрлась в очень твёрдое и холодное. Это каменное леденило ногу.

Наверно точно камень попался, оттолкнулся от него — пропади, да всё пропадом.

И поседевшая вода возле дерева вскипела, и восстала вверх тоннами бурлящей воды. Что такое за…? Что за матерь божья?!

Из пены отхлынувшей воды показалась полиаморфная морда великанского насекомого, величиной с приличного быка.

Вслед за ней на поверхность воды пробилось длинное туловище огромной сороконожки, которое, похоже, держалось на выпрямленных длинных осьминожьих ногах, и оно, зашагало упорно прямо на меня, стремясь задавить монолитной поступью.

Раз, и раз, — оно шагало на меня, вминая лапами в песок дна.

Что делать?!

Унгуры бесполезно тыкали в разбуженное чудище палками, стараясь отвлечь хранителя насекомое. Наверно исполинского мутанта.

Я ушёл на дно, бесполезно молотя в глуби вод океана руками.

За плечо кто-то схватил и потащил наверх, к свету…

***

Часть третья: Шаги в одиночестве.

Аэродром. Автобус, везущий по аэропорту.

Таможня, пропускной пункт.

Другой автобус до отеля, который называется трансфер.

Пальмы, зелень, жара — дико после скользких морозов, и непривычно, обливаясь каплями пота в одной майке.

Меня, и ещё четверых человек с «Аирбаса», двоих парней с девушками, привезли в отель глубокой ночью.

Левый гид с трансфертного автобуса, он по дороге представился Мишей, и расхваливал какая здесь отличная медицина, провел нас до ресепшена, там было двое дежурных парней, менеджеров.

Как оказалось при дотошном разбирательстве, сверяли ваучеры и паспорта, — тут гид развел руками, переводя на русский язык ответы портье: «Номера пока заняты клиентами до обеда, и ваш номер в том числе. Ошибочка турфирмы под праздники, ничего не поделаешь, накладки бывают в этом бизнесе. Не переживайте, утром заселитесь…»

Потом добавил: но кто хочет комфорт и удобства именно сейчас, надо доплатить сколько-то юаней, или долларов, не суть.

Многовато, за одну половину ночи.

Одна пара решила не экономить и заселиться тут же.

Ну а мне, и той оставшейся паре, было всё равно.

Отдал свои бумаги и паспорт для оформления.

Показали в каком месте находиться туалет, определили диваны и кресла. Ничего перекантуюсь как-нибудь до утра, так думал.

Пока парочка присела на кресла, сходил в туалет, попил воды из-под крана, пить очень хотелось.

Разложил рюкзак, сортируя вещи: переобулся в шлёпанцы после зимних кроссовок, переоделся в летние вещи.

Вынул свёрнутую палатку, раздумывая ставить или не ставить, и если ставить — то где?

Вопрос решился сам, когда стал исследовать другие территории

безлюдных коридоров ресепшена отеля.

И пошел на свежее дуновение ветра, там оказалась открытая терраса, расположенная над первым этажом отеля.

Теплый, дурманящий запах воздуха, вновь вернувшегося лета, пьянил мою голову не хуже алкоголя.

Нет, очуметь, вчера была зима, а сейчас вокруг Лето.

В мозгах не укладывалось, как может быть, из-за моей полной усталости. Надо отдохнуть немного, и прилечь на пол террасы.

Голова раскалывалась от боли: тронь — не соберешь, в одно целое.

Кусочки черепа рассыпятся, будто пепельный прах, оставшейся от дьявольского оборотня, начинённого серебряными пулями.

Хотя, может правда, если превратился в оборотня.

Да плевать, — ментальность даёт о себе знать,— и потащился к рюкзаку, оставленному на ресепшене.

Там есть матрас, как чувствовал, что он пригодится.

Каремат без уговоров, послушно растелился на мраморном полу террасы. Так, сверху накинуть до кучи зимнюю куртку под голову, — ничего получилось спальное место, под открытым небом.

Сейчас просто так. Завтра может будет лучше.

Хотя надо по намеченному плану двигать в странствие, и автостопить до горных хребтов, где по слухам находятся остатки заброшенных монастырей.

Пошло к черту, — судьба не судьба, — дайте кости распрямить за все дни. Улёгся и приготовился спать. Но не тут-то было.

Купол запрокинутого неба смыкался развёрнутым коконом, откуда должна выпорхнуть тайская бабочка, огромный махаон. Очертания реальности подернулись, в висках заломило, и я снова услышал голос Некто.

— Вот и всё. Ты понял, зачем?

— Чего ты хочешь от меня?

— Хмм...

Некто явно ухмыльнулся:

— Прощай. Ты так и не понял ничего. Ладно, дам последнюю подсказку, — разберись с Кроносом. Найди его разгадку, и сделай то, что сочтешь нужным. А так, если успеешь, у тебя шесть дней, чтобы не ослепнуть полностью...

Он пропал восвояси, больше его не слышал.

Да что я должен понять, кроме своих дурно пахнущих носков

развешанных здесь и сейчас на ограде террасы!

Он сгинул, а мне надо теперь жить и выживать!

Выживание, — оно происходит не только в тайге, или ютубовские «выживашки» в экстремальных условиях, а главным образом в обычной жизни, и даже лёжа на больничной койке, также идёт выживание.

Тут ощутил, как в глазах тихо взорвалось, а потом осело мелкой взвесью, мешающей нормально видеть.

Да что за ерунда творится?!

Дайте же свету в очи… умоляю...

Но никто не дал, никто не соболезновал, и никто не жалел.

Я пытался протереть, сморгнуть чёрное марево непонятно как приставшее к глазам.

Зверь… он подселенный в глаза, пока возился с управлением самолёта. Я познал его предысторию, будто прожил вместе с ним все эпохи планеты. Надо бороться. Так меня учили. Национальная ментальность, привитая с детского садика и дворов улиц.

Зверь параличом сковал волю, не давая ничего сделать, даже пошевелить пальцем ноги не мог, вцепляясь в мою плоть, будто дикий зверь. Хотя он и есть Зверь. Понятно:

— Может договоримся…

Сознание немного прояснилось, значит, Он согласен поговорить.

— Давай так: я не трогаю тебя, а ты меня…

С черным криком сорвались в воздух вороны, откуда они взялись только, значит новый договор снова подписан.

С богом, с дьяволом — мне всё равно, с кем делить добычу пламенного ада.

Я со всеми расквитаюсь по полной программе, дайте встать на ноги всем назло.

Сам господь не сможет меня остановить, и даже после смерти.

Так, что мы имеем: значит только шесть дней.

Не густо, однако, в нулевом остатке крошившихся часов под натиском Зверя, непризнанного отпрыска Кроноса.

Того самого божественного небожителя, кто властвует над временем.

Да чушь, что Он успел съесть всех детей, — всех да не всех.

Как там было в Титаномахии…

Кронос–Хронос, Время с неумолимым серпом.

Тогда оно оскопило саму небесную Вселенную.

Рождение и становление Кроноса на высшем троне объясняется тем, что на Земле появилось время и его понятия.

Мы привыкли к часам, что не задумываемся, что они отмеряют. Время на Земле задали вращением вокруг своей оси — одни сутки, вокруг Солнца — один год.

Появлением Времени может статься, когда планете обеспечили вращение вокруг своей оси и вокруг Солнца – центра планетной системы.

Но далее Кронос женится на сестре Рее, которая рождает ему третье поколение богов.

Когда Земля стала подготовленной к прообразу зарождению жизни, к работе созидания приступает следующая группа вседержителей Мира.

Кронос из страха, что один из его сыновей свергнет его так же, как он отца, и проглатывает детей.

Зевс, младший сын Кроноса, свергает отца, и проглоченные боги возвращаются к жизни.

Он, и другие олимпийские планетоборцы достигают бессмертия.

В каких смыслах такое понимать?

Одно — бессмертие тела, которым стали обладать боги.

Другой смысл — бессмертие души, она последовательно воплощается в разных телах, накапливая в себе знания.

Кронос и титаны навсегда отправлены в ссылку в Тартар.

Время было отправлено под землю.

Значит, механизм вращения Всего заложен внутри неё.

Кронос, поглощающей детей, — под этим подразумевается, что всё рождается и умирает.

Но были другие незаконнорождённые дети, не в обличье человека, а в форме Зверей, точнее полузверей.

Например, кентавров наделенных изначально бессмертием; а что?— ведь у них папаша сам и есть Время.

А потом Зевс призывает братьев и сестер управлять четырьмя сторонами Света...

Ладно, разбёрёмся потом.

Наверно надо поторапливаться с возвратом в заснеженную Россию, там должны помочь, но это не точно, никаких гарантий, что так и случиться.

Снова предстоит возвращение, где меня никто не ждёт на родине.

Извернулся занемевшим телом, приподнялся на матрасе, ухватился за оградку и, пошатываясь, встал на ноги.

Подождал, пока в голове немного прояснилось.

Ещё один минус ощутил тут же — половина мозгов отказала. Мышление опустилось сразу до уровня ребенка, примитивного и нехитрого.

Тут парень с «Аирбаса» вышел на террасу подышать или покурить,

И точно, он закурил, облокотясь на ограждение, немного не дойдя до меня, чтобы не мешать.

Стрельну-ка у него сигарету, решил я.

Своё курево закончилось, ощупывая опустевшую пачку, вынутую из кармана. Подошел к нему и негромко спросил:

— Угостишь сигаретой?

Он без вопросов протянул почти полную пачку.

— Держи.

Надо мозги в порядок привести, и обдумать план действий.

— Как дела? — Он начал диалог.

— Нормально. На родину потянуло, в Россию.

Соврал, а может и нет, ведь говорил правду.

Хотя кому втемяшится в голову после часа пребывания за райской границей мысль о возвращение тотчас обратно.

Только недоумку, вроде меня, которому слышатся потусторонние голоса.

— А-а, понятно.

Я ничего не ответил, да не до этого было.

Стояли, курили, молчали в тёмное небо с бесконечными звёздами, стараясь не тревожить шаткую тишину.

Тише, тише!— стрекочут заморские цикады во тьме.

Наверно не стоит шуметь из-за сущих пустяков, думаю я.

Не стоит, не стоит!— поддакивают бессонные птички.

— В жизни всё не так, как на самом деле, — удивительно громко произнёс он, нет, почти пропел. — Жизненная тишина делается не из молчания, а из звуков. Если не наполнить тишину звуками, нельзя достигнуть иллюзии жизни.

— Почему?

— Да так, сам думай и про Время тоже…

После странных-престранных высказываний, он пошел к подруге.

Хотя что тут странного: учитель, есть тот, кто рядом с тобой.

Вслед за ним, точно подчиняясь, поплёлся и я, на ресепшен отеля.

Удобно, угадывать путь за ним, как за ходячим маяком.

За стойкой мерещился один дежуривший парень из менеджеров.

Он печатал перед монитором, копировал на ксероксе, непрестанно шумел принтер, на выходе отбивая длинную ленту.

Три часа ночи или больше.

Другие люди спят в это время, перед этим они вкусно отужинали, погуляли с детьми и собачкой, поставили машину на стоянку, мужчины покувыркались с женой или подругой в постели.

Вчера также, сегодня и завтра будет, всё как у людей.

А я тут с … не знаю с чем.

— Эй, начальник, нужна помощь. Врача мне нужно.

Китаец отрицательно помотал головой, давая понять, что не уразумел о чём идёт речь.

Плохо, я покосился на черный провал террасы.

Там тоже плохо, — ждать и лежать пока всё произойдёт.

А, есть же «переводчик» с собой.

Тогда на родине, предусмотрительно по-пиратски скачал и установил приложение на смартфон.

Переводчик сработал как надо, текст о просьбе, переведённый в китайские загогулины, я показал менеджеру, он закивал головой.

Худо-бедно ночной портье понял и произнёс похожее на «окей», и ещё вроде — сейчас всё будет.

Он переговорил с кем-то по телефону.

Через пару минут явился парень в белом халате, как стало понятно, это был фельдшер при отеле.

Пришлось объяснять ситуацию ему, также с помощью смартфона.

Суть да дело, они принялись бурно обсуждать, что делать со мной.

— А больница? где тут у вас больница рядом, или «скорая помощь»?

Один из них, принялся рисовать на бумажке схему как добраться, потом показал мне.

Я ничего не понял из неё: пройти сюда, повернуть туда.

Он тоже осознал, что это не вариант, и я буду тыкаться как слепой кутёнок, ночью в незнакомом городе.

Тут подоспел другой паренек, наверно тоже сотрудник.

Те знаками изобразили, мол, иди за ним, — этот, — проводит до больницы. Ладно, делать нечего — веди, мой добрый «сусанин».

— Айн момент. — Направился к рюкзаку, из него захватил фонарик, одну из пары трекинговых палок, российский паспорт, и кошелёк с наличностью: по любому будет там платно.

Остальные вещи на террасе и разобранный рюкзак возле ресепшена оставил на местах. Да бог с ними.

И мы с тем парнем вышли вместе из отеля.

Никого нет, ни людей, ни машин, очень тепло и темно.

Близкое небо перед рассветом закрыла кудлатая свора туч.

Ведь уличное освещение мало где сделано, разумная экономия.

И преступность почти нулевая.

Я включил фонарик, подсвечивая себе под ноги, чтобы их не сломать в темноте.

Шли мимо тусклых витрин магазинов, миновали просторный проспект с рельсами, цифровой светофор.

Перешли улицу и ступили на тротуар.

Сначала глазел по диковинным сторонам.

Вот черт, надо же дорогу запоминать обратно, одёрнул себя.

Тут провожатый остановился, выразительно указывая рукой вдаль:

— Нави, нави!

Что за «нави», но видимо это означает важное для меня, может быть «идти туда»?

Я развел руками, показывая, что ничего не понял и где больница?

Но он тут же растворился в темноте улицы.

Я-то предполагал, что он доведёт прямо до дверей.

Ладно, чёрт с тобой, пошел к строению, там шлагбаум и будка охраны.

Полазил вокруг, постучал в неё, бесполезно, глухо как в танке.

Прислушался, так как обострился необычно слух, уловил, как где-то рядом будто шаркали метлой.

Пошёл на этот шум, и точно; китайский дворник, в китайской же шляпе домиком, с тёмного утра метёт метлой асфальт на огороженной территории. О, спасение моё пришло, но нет.

Разумеется, дворник оказался обычным дворником, даже возможно он не умел читать, что, скорее всего так и есть.

Ибо показывал переведенное слово «больница», но ничего вразумительного не добился.

— Цоу хай, цоу хай (уходи). — Ворчал он, отмахиваясь от меня своей метлой, будто от надоедливой собачки.

«Сусанин», добросердечный! Самаритянин из Китая!— тут я провожатого проклял, куда он меня завёл!

Вернулся к началу расставания, снова попробовал брести по указанному направлению, — ничего похожего на медицинское учреждение.

Я стоял на освещённых ступеньках большого здания, наверно торгового супермаркета, мимо проходила троица подгулявших парней.

Окликнул их, так больше ничего не оставалось, и понятия не имел куда идти:

— Эй, эй. Нихау! — Говорила мама, что надо языки учить, да кто слушал…

Парни притормозили шаг.

— Больница, боль-ни-ца, — выговаривал по слогам, тыча в лица смартфоном, больше ничего не соображая, что ещё делать в такой ситуации.

Весёлые китайцы, они все на одно лицо, стали со смешками переговариваться между собой.

Бесплатный цирк, да и только, посчитав меня за дурачка.

Один из них напоследок показал пальцем в открытый вход супермаркета, и ушёл дальше вместе с компанией.

Зданием и оказалась многопрофильная поликлиника, работающая круглосуточно, ошибочно принятое мной за торговый центр.

Это я понял, когда решил сделать проверку и зашёл внутрь.

Меня никто не остановил, и я стал немедля исследовать помещения.

Никогда не догадаешься что это больница, если не знаешь и не видишь.

Да, верно: если повернуть налево после центрального входа, то будет приёмный покой; узкий длинный коридор с поворотами, медицинские кресты и эмблемы змейки с чашей на дверях кабинетов, в углах отдыхают передвижные кресла-каталки и носилки, вон ходят медсёстры–китаянки в белых халатах.

На первом этаже корпуса, — огромный, ярко освещённый, холл почти до самой крыши.

Входных дверей вообще нет, всё открыто настежь, заходи и воруй. Но нет,— расхаживает двое охранников: униформа, дубинка, рация, может оружие в кобуре, как положено.

По центру холла круговая стойка, внутри неё столы, кресла, мониторы, стационарные телефоны, сидят люди, это вроде приёмной регистратуры.

А утром открывается дополнительная стойка приёма больных, возле стены напротив входа.

На входе окошко с помещением, где у нас обычно сидят вахтёры.

Это справочная, сейчас оно было закрыто.

Ещё есть выход, получается можно пройти через здание, и выйти с другой стороны во внутренний двор больницы.

По бокам холла расположено пять этажных ярусов.

Лифты с одной стороны и круговая лестница с другой стороны, там проходы на этажи, где находятся непосредственно кабинеты врачей.

Кроме этого громадного здания, рядом есть несколько корпусов не меньше по размерам; управление, стационар на десять этажей.

Целый медицинский комплекс выстроен на благо китайского здоровья. Но об этом я узнал позже.

Походил, постукивая палкой,

Тук, тук, — кто там?— ябедничала она.

Тум, тум, — я здесь! — отзывался Мир.

Прикинул к кому бы лучше обратиться, где отыскать врача.

Вдруг меня позвали из регистратуры, когда вышел снова в холл. Пришлось подойти к стойке на место, где топталась пара пришедших людей. Там работает женщина, черненькая, в годах, ловкая, натренированная врачиха, наблюдая за ней, как она споро решает больничные проблемы.

Очередь быстро рассосалась, она обратилась с вопросом: что у вас.

Снова вступил в работу «переводчик».

Не отставая от него, жесты и знаки руками тоже пошли в дело.

Тут я не ошибся, это не дворник.

У неё тоже оказался на смартфоне «переводчик», и моё объяснение ускорилось многократно.

Она сказала в итоге, то есть написала, чтобы я подождал тут рядом, никуда не уходил.

Я уселся на одну из деревянных скамеек.

Они квадратом обрамляли круг регистратуры.

Тепло, светло, метели нет, комары не кусают,— хорошо здесь, просто отлично, если не думать о случившемся.

Моя видимость ухудшалась с каждым часом.

Зрительный мир менялся в глазах.

Белый мир. Моргание. Тёмный мир. Моргание.

И снова. Теплый мир, солнечное свечение с зеленоватым оттенком.

Холодный мир, чужое и враждебное подземелье, куда заточили Время…

Значит, был Кронос, поглощающий детей.

А потом воцарился кровожадный Зевс, и превосходит его в братоубийстве, тоже пожирающий родственников.

Кронос, получается, поглощает детей.

Дети – это планеты, значит и до нас очередь дойдет.

Но почему так?

Почти спросил у кого-то, хотя нет, всё-таки спросил.

— Почему?! А хочешь, посмотри сам…

Изменённое Сознание услужливо подкинуло картинку.

… Белая кошка из детства, с черными пятнами по бокам, странно возилась в углу комнаты под письменным столом.

Я тихонько подкрался, ковыляя на маленьких ножках, стараясь подсмотреть за ней.

Большая кошка утробно шипела, отчаянно вертела шеей, желая что-то проглотить непомерно крупное.

Из почти закрытых челюстей раздалось глухое писклявое мяуканье.

Пасть немного разжалась, из ряда клыков проклюнулся тонкий беленький хвостик слепенького котенка.

Ведь совсем недавно кошка Мурка «принесла» домой своего детёныша, и я подумал, что она играет с ним, или хочет таким образом помыть, как мама моет мылом меня после горшка, привести в порядок. Не испугался, не зная ни о чём плохом.

Ведь она хочет просто помыть…

Летний день светил в окна комнаты.

Кроме карапуза, и кошки, — дома никого не было.

Или не стало вовсе…

Картинка прервалась, больше не показали, и не вспомнилось, что было дальше.

Ага, помыть, проглотить она его желает, навсегда и насовсем, как тот злой старик Кронос.

Хочет тоже стать таким как он, бессмертной?

Или рождая какую-то жертву, но в угоду кому?

Или просто? Непонятно…

— Именно. Мы для них не микробы, а скорее слепые котята. Бессмертные они только для нас — сами для себя они смертны. Когда они умирают, у людей пропадают религии, а это важно для них, оставлять после себя память навеки.

Так вот, Кронос, был среди богов главным долгожителем.

Но не потому, что мог управлять природой времени.

На такое способны только высшие Боги Света.

Кронос мог всего лишь манипулировать временем.

Прибавлять и убавлять, отсыпать его из одного мешочка и досыпать в другой. Потому те, кто ему поклонялся, приносили ему в дар Время, спрессованное в живых существах.

Ещё только свежих, недавно рождённых, в которых заключено новое Время с силой сжатой пружины.

С принятием агнца, он изменял реальность, где в ней не оставалось ни малейшего следа от жертвы

Стирая, так сказать, и даже сами воспоминания о ней.

— Что делалось потом, с неиспользованным временем жизни?

Вопросил я, скорее к своему Сознанию, выходившему из-под контроля. Оно ответило:

— А это и есть тот накопленный строительный материал, из которого Кронос творил магию. Мог приложить его к любому процессу мироздания и потом использовать для своих нужд.

Можно даже сказать больше, — что мы все его жертвы, и являемся заложниками этой парадигмы…

— Но зачем?— спросил я.— Для чего отбирать время у нас?

Чтобы тупо копить в себе?

Моё Сознание, точно испорченный телевизор, когда хочешь посмотреть одно, а он сам настраивается на другую программу, освободившись от закостенелого мышления, тут же показало нечто иное…

«... Глубокой ночью, между развалинами храма Аполлону, трое молодых людей сидели у костра.

У них не было оружия в руках, и не было надетых доспехов: ни боевых, ни парадных. Вся одежда состояла из коротких хитонов.

Оглушительная тишина непроглядной тьмы плавно перетекала в шум морского прибоя и размерялась синкопой треска горящих дров. Молодёжь задумчиво созерцала танец огня.

— Други мои, хватит грустить. Никого вы спасти не можете. Сказал тот, который сидел особняком, поодаль среди полуночной троицы.

— Знаешь, дядя Одиссей, — после тяжелой паузы произнес тот, который был моложе всех, и казался зелёным юнцом.

— Каждый раз, когда я считаю, что ты не прав, ты всегда оказываешься прав.

— Не масляное масло, — уронил третий, не отрываясь от восхищения танцем стихии, пожирающей сухой хворост.

— Гектор, ты сделал, что мог — если царь позволяет своему баловню залезть на законную жену правителя соседних земель и ...

— Одиссей, я мог этой твари тихо отрубить голову! — резко оборвал Одиссея Гектор.

— И что? Не через Елену, так через кого-либо. Дело не в Приаме или Менелае: они слепые игрушки. У меня такое ощущение, что богиня Гера развлекается, на что имеет полное право.

Тут встаёт вопрос — наигрались ли вы с Ахиллесом здесь, или будем дальше изображать героев, осыпая рубинами и изумрудом пищу Богов? — Одиссей выжидая, смолк.

Вопрос повис в воздухе.

Гектор и Ахиллес смотрели друг на друга.

Они были дружны долгое время, как все побратимы происходившее от сверхлюдей, и, возможно, единственные, кроме Одиссея, видели происходящее в истинном свете.

— Значит дальнейшие попытки бесполезны… — в пространство, где потрескивал костер и царила ночь, из которой невозможно вырваться, уронил Гектор.

— Слушайте: вы как дети, у которых есть иллюзия надежды, — начал было Одиссей, делать наставление.

— У меня нет, — произнес Ахиллес, и стал жонглировать в воздухе коротким ножом. — Я тут поиграть в Большую Игру пришёл.

Опять же, отличное приключение получилось. Так что, если предлагаешь обратно на Олимп — не вопрос. Только как пропуск для прохода через Стикс добыть?

Одиссей усмехнулся мыслям:

— Так законно — не подкопаешься. Идёт война. А здесь территория блудницы Паллады. Она что хочет, то и делает. Пока её желание власти утопило в безумии любое проявление созидания.

Видели ведь, что каждый воин, во время спаривания с очередной вакханкой или весталкой, коих шатается в неограниченном количестве, лицезрит в них саму Елайю Прекрасную.

Здесь — ее Эон, но в каждом воплощении есть ограничения…

Как думаешь, Гектор, откуда здесь столько жриц, и чему они тут служат, одновременно, иногда с дюжиной молодцов?

Они тоже тут на законных основаниях.

Теперь мы наигрались, и хватит, пора возвращаться…

Доводы Одиссея были неоспоримыми.

Никто никого в этом поле под Троадой не мог — ни спасти, ни разбудить, так как никто сам этого не хотел и не желал, одурманенный божественным промыслом, где время остановлено, словно в гигантском котле.

Попав сюда однажды как беспутные туристы, практически все воины оставались навсегда.

Они становились белковой массой, добровольно жертвуя Драгоценные Капли Жизни за дешевую славу и откупные трофеи на сомнительные удовольствия, позволяя начисто переделать совершенный кристалл мозга до состояния приматов.

— Нет, если хотите, можете тут в героев и спасителей мира играться, в принципе, могу в следующий раз разбудить, только смысл?

На опыте Папы (Зевса) посмотрели, что получится, если оставить женщине все возможности — вот теперь, богоравные, можно и сварганить чего-нибудь самим. Главное сразу ограниченный набор прописывать! — Одиссей умолк.

— Выкладывай дальше.— Было ясно, что Гектор взвесил и принял одно твёрдое решение, идти до конца

— Нужен повод. Вначале освобождаем Патрокла.

В план его посвящать не будем, он парень ранимый, не поймет.

Может помешать. Чем меньше народу знает, тем вернее.

Гектор — ты убиваешь его, чтобы он выдумать не успел.

А ты малыш Лигерон, изобрази страдание по умершему Патроклу.

Устрой небольшое представление с поминками, и с плачем.

Затем быстро и безболезненно убиваешь Гектора — лучше тебя никто не сделает. Вы только там по-настоящему оторвитесь.

Да не увлекайтесь на пару дней, как любите. В этот раз.

Одиссей взглянул на Гектора:

— Ты с Адромахой вопрос решил?

— Да она с самого начала предлагала перевоплотиться с курорта.

Там ровно. Я её насильно не удерживаю, и с собой не зову.

Захочет — сама появиться, захочет — останется.

Акстианакт сам за себя отвечает, так что здесь проблем нет.

Гектор отвечал без эмоций.

Его аура показывала, что оно был однозначен. От него оставались лишь очертания.

Он будто сам становился характерным центром Великого Хаоса.

Одиссей видел такое только один раз: Персей каким-то образом умудрялся находиться постоянно в таком состоянии, абсолютный Черный смерч, который втягивал всё внутрь себя.

— Светишься, как маяк в ночи, — коротко бросил Ахиллес Гектору, он тоже заметил это явление, и, повернувшись к Одиссею, спросил. — А я? Мне тут без вас нечего делать — со скуки высохну. Или сопьюсь, или пойду проповедовать оракулом в Дельфах.

— О тебе позабочусь. Я пущу в тебя стрелу, и это свалим на идиота Париса, — придумал на ходу Одиссей. — Будто он попал в тебя.

— Не поверят, — протянул Гектор. — Я его лет девять пытался тренировать, он абсолютно не пригоден к стрельбе. Никто не поверит.

— Вот и хорошо, — вклинился в беседу Ахиллес. — Ты пусти слушок, что сам Аполлон управляет его стрелами. Ведь разрешено? Кто там разбираться будет. Тем более, кроме Одиссея, никто не сможет попасть так точно, а кроме пятки, меня — не проткнешь.

Он поднялся и потянулся:

— Ну, обсудили? Когда начинаем?

Помолчав немного, Одиссей продолжил, выдавать замысловатый план, состоящий из жертв, обмана и убийств:

— Гектор, завтра, после полуночи, совершай вылазку с отрядом.

Вначале убиваем Патрокла, затем делаем остальное.

Всё нужно сделать быстро, — повторил Одиссей. — Имейте ввиду, когда Гектор уйдет в другой мир, реальность станет развиваться по ускоренной метрике времени. Мы все, включая остальных, тут же изменимся не в лучшую сторону: поседеем и постареем, словно глубокие старики.

— Потом мне нужно как можно быстрее попасть в центральный зал храма. Поэтому, после ухода Гектора, сделаем вид, что ушли отсюда. Корабли отойдут за мыс, останется только огромный деревянный конь, засядем в нем. Троянцы примут его как жертву Аполлону и притащат в храм. Там находится Портал. Я активирую его Кадуцеем.

— Теперь Ахилл, дорогой мой, прошу тебя, сразу двигай туда.

Не увлекайся пируэтами в схватке, или останешься тут.

Мы с тобой уйдём из земного Мира.

А до этого в твоем теле уже будет обычная стрела торчать.

Это и будет разрешение на Проход.

Что ж вроде обговорено, расходимся по шатрам, встретимся у входа в Колодец…»

Толчок, да такой силы, что я вывалился «оттуда», из непонятного видения чужих судеб, когда-то живших до меня, и казавшихся слишком мифическими, чтобы быть живыми людьми, а не богами.

— Идём! — кто-то мягко тронул меня за плечо, перерывая размышления.

Этот кто-то оказался охранник, он поманил меня за собой.

Ладно, идём так идём.

Что ж, не так всё просто, надо двигаться.

Скоро настанут сумерки, или сумрак, да и не важно.

И мы все отправились, ничего нового.

Впереди шествовал охранник, показывая дорогу в темноте.

Седоватый китаец в возрасте, когда накопленный опыт мудрости преобладает над ошибками молодости.

У него в руке появилось вроде небольшого фонарика, он пронзал темноту ночи пучком света.

Позади него ступал я, сопровождая нас вместе в игре, без определённого названия.

С каждым шагом погружаясь во тьму безвременья.

Помянем, или аллилуйя, зима иль лето, оборвалась всякая связь.

Живой или мертвый, или мертвее всех мертвых.

Кто его знает, наверно не имеет значение.

Кого нас? Да много, кто шёл рядом в изменённой реальности, возникшей параллельно, другой, той альтернативной реальности, где существуют все остальные люди.

Седой охранник, я с палкой наперевес, непослушное Сознание, безликие тени вьются кружевом, а рядом Марг оказался.

Идет, вон хвостом что выделывает.

Просто перепутали нить дорог, и сейчас нам приходиться выбираться из хляби, которая всё время путается, чавкает и хлюпает под ногами, несмотря на то, что асфальт на земле.

— Идём. — Повторил охранник. Я его стал понимать.

Тут один язык для всех. И зрение лучше видеть стало, невзирая на черноту в глазах, на мрак вокруг, — ни на что,— но постоянно ли в месте, где время не играет никакой роли.

Серый корпус больницы, остался позади.

Вопросы, вопросы, — где получить ответы.

— Да где хочешь. — Отозвался Марг. И кота я тоже понимал.

— Спроси предиктора Хаоса…

— Он всех знает здесь и там.— Кот остановился и почесался за ухом, как будто был живой и вроде изгонял блох.

Хотя какие здесь блохи и вши.

— А как его найти?

— Просто пищи как я, и всё...

О да, мне кажется: ещё чуть-чуть, и я пойму!

Научусь, найду ответы, ведь это так просто!

Мы шли; я грезил наяву, охранник флегматично иногда кашлял, кот спокойно мурчал, тени без плоти вышивали тканью пространство, а бескровный корпус больницы остался рядом.

Будто не уходили оттуда.

Вот граница, здания, дорога, что ещё нужно?!

Корпус, снова возник из полной тьмы.

Не иначе черт водит кругами, или совсем в дурака превратился.

Оглядываясь по сторонам, замечаю: мои спутники теней без образов увеличились: Страхи, Жизни, Надежды, Ночи, Слова, Мысли…

Все безмолвно стояли по бокам свободной колеи по непроходимой дороге. Они пока наблюдали за мной, скрестив руки, выжидая, наверно удобный момент для частного знакомства.

Мои Мысли первыми из всех подступили ко мне.

Они покинутыми котятами назойливо царапались в родную дверь сознания, где живёт их ушедший хозяин.

Проснувшийся Зверь потоком вторгся непрошеным гостем.

Безумство нащупывает брешь в шаблонах действительности, вламывается расхлябанным баловнем, расплёскиваясь брызгами красок, и сливается в одно пятно на белом холсте сознания.

Уголками чистого незамутнённого разума понимаю, если оно вошло в меня, то станет скоро частью моего целого я.

Зверь это я сам. И это не проблема.

Наверно до сих дней их не было, положа руку на сердце.

Нет, присутствовали, почти неразрешимые трудности и проблемы, в той прошлой жизни.

Но она казалась совсем не настоящей, было тяжко и грустно: болезнь, работа, существование, но это чепуха, кажущаяся на фоне нынешнего положения дел.

Кем я был, чем занимался, что чувствовал, о чем мечтал — оказалось бессмысленным и лишённым всякого смысла, по-детски игрушечным.

Не в обиду будет сказано той, прошлой потрёпанной жизни.

— Да я не обижаюсь. — Ответила моя Жизнь, кутаясь в старое платье, истасканное до дыр. Но надежды снова нет, ни на кого.

Да мне никто и не предлагал её.

— Не будет тебе надежды. — Отвернулась моя Надежда.— Да и зачем тебе я…

Тогда кто мне придёт на выручку?

— Хозяин — круг! — Оскалился Кот, не предавший меня хранитель, на обступивших гостей «оттуда».

А точно есть же палка, и пусть она послужит волшебной тростью, или приобретённым копьем Света.

Стараясь не обращать ни на кого внимания, старательно обвел палкой вокруг себя вместе с Маргом.

— Я пришёл. — Отозвалась уродливо изломанная тень, или образ.

Он вдруг резко выгнулся к яркому краю защитного круга.

— Кк-т-то тты?— спросил, запинаясь от ужаса.

Он приник, наклонился совсем рядом, обхватил жадной слизью болота.

— Кота спроси, он знает. Он знает… да и ты должен помнить.

— Ты тот самый Страх?

— Что ж, угадал. А может и нет…

Я вижу пламя костров, похожих на проблески далёких рекламных огней сквозь нездешний туман, и слышу вой в потухших глазах моих негаданных спутников безмолвных теней, рыдания раздирающие душу. Это значит здесь тоже скрывается Зверь.

И почувствовал его Страх, мне знакомы эти ощущения.

Когда утро войдет в силу, наверно пройдёт.

Но ведь это такая малость… да замолчите вы все!..

Я вернусь. Слышите?... но Они не верят. Никто.

Зашелестело листьями деревьев, завинтились позёмкой ветвей кустарников тамариска, и вдруг сгинуло.

Тот Кот помахал лапкой прощально, — даст бог, встретимся. Конечно, свидимся. Сбудется, как не быть такому, если не бывать.

Лишь охранник теперь странно смотрел на меня.

Что он наделал сумасшедший гринго, размышлял китаец, что за напасть он на меня навёл по пути на обычной дороге положенной из асфальта. Наверно стоит пожелать ему удачи и возвращения.

Да будет так.

«Прощай, — криво шевельнулись его губы. — И возвращайся».

И смеются божки в пагодах и дацанах, иконы в церквях

переливчатым смехом.

Думают, не достанет этот сумасшедший русский.

Да нет, достану.

(Не в смысле достать со стремянки картину, а достичь чего-то.)

А пропавшие Тени — ну куда ж хорошему человеку без тени…

***

Мир, или мироощущение, отдельного человека состоит из фрагментов, тех же пазлов, складывающихся из чувств восприятия в стройную картину действительности.

Если выдернуть один из них, то нарушается ощущение реальности, и она приобретает другое измерение.

Это и произошло со мной ночью в больнице, такое я сделал объяснение этому мистическому явлению.

Во время редкого прояснения мозга, я почти как раньше в интеллектуальной форме, мог здраво рассуждать, мыслить, действовать и давать трезвые оценки себе и другим.

Теперь я знал, что дальше с каждым часом будет всё хуже и хуже, пока меня не вылечат.

Ведь я не смогу с наваждениями справиться самостоятельно

И конечно желал избавиться от них.

Утром я возвращался в отель, когда рассвело.

Картины радужными цветами, обрисовывали обновлённый мир.

Солнце взбиралось в зенит, лучи мелко дробились, и прыгали живёхонькими зайцами по стёклам и зеркалам.

Воздух плыл горячим воздухом, с близкого моря тянул лёгкий бриз.

Твердь, туман, тени, тайны, вопросы...

А на самом деле: голодный попрошайка подкрался тайком к забытому хозяйскому блюду.

Хватает жадно остатки стряпни.

Слизывает застывший жир с грязной тарелки, которую выбросили псам.

Кидает в рот черствый ломоть хлеба, глодает голую кость с висящей ниткой мяса.

Закидывает четыре помятых виноградинки, уже совсем сморщенных.

Ну и ладно. Ну и нищий. Бездомный. И подбираю подачки.

Пускай так будет. Зато вижу, как другие возвращаются.

Лучше б не видел.

Вспомнилось, не так давно пришедшее памятное сновидение.

Будто сплю и просыпаюсь.

После пробуждения, не сразу, чуть позже, понимаю, что очнулся не там где лёг.

Там утро и день.

Ходят другие люди, вокруг незнакомая обстановка, да я другой и время.

Ведь я же это точно помню, что всё не так устроено.

Чувствую, я-то — не я. И Зверь. Он во мне. И я сам, как он.

«Наверно это продолжается сон…»,— подумал, и с усилием заставил себя проснуться.

Оживание, но нет, снова осознания себя в чужой среде, где можно чувствовать и ощущать, но ничего не зависело от меня.

Или в какой-то мере, как в отнюдь не фантазийном фильме «Начало».

Уж я проснулся, рассудил невозможное, что происходило со мной.

Пришёл — так пришел, очнулся — так очнулся, ходи–смотри, да трогай не бойся, живи–думай.

Да будь кем захочешь, в этой сказке.

Всё: правда и неправда, обман и действительность — слилось воедино. Снова утро и день, хватило меня ненадолго.

Так же не может продолжаться вечно!— кричу я надрывным криком на всю вселенную, и снова проснулся.

На этот раз возвращаюсь в привычную реальность.

А если это снова сон, где всё ложь, и только стоит захотеть проснуться снова.

Понять это — вот что страшно.

Прав был Шекспир, сотню, тысячу раз прав, изрекая:

»весь мир театр, и люди в нём…»

Но мало кто понял второй смысл высказывания.

Мир — театр, играй на сцене, выбирай любую роль, которая по душе: царь, король, придворный шут, или выбираешь существование раба или воина.

Всё может быть и стать, наравне со сном.

Если жизнь игра, и каждый человек может превратиться в кого захочет, только стоит это пожелать от всего сердца.

Но наверно раньше так было, и сейчас уже невозможно выбирать роль при жизни.

Боги здесь ни причём.

Ведь боги, они такие у-боги-е.

Но не время убивать поверженных богов.

Ведь я пока смертный.

А для этого нужны полубоги, бессмертные из рода смертных.

Не время убивать богов. Не время.

Оно не созрело, пока выстаиваться в чанах с вином, не докипел котёл до дна, чтобы выпустить пар в Небо.

Я возвращаюсь, как Одиссей из Трои домой, для этого придется убить малыша Ахилла, отравленной стрелой

Мне тоже нужно вернуться домой.

И найти ответы, где-то там, под погребенными завалом миллионами тонн песков, и где покоится забытый котёл Кроноса.

До этого, ох так далеко.

Не бойся, прорвемся, подбадриваю сам себя.

Да я не боюсь, весь мир вверх тормашками тогда встанет.

Зачем это мне нужно, — не знаю.

Просто домой, и просто возвращаюсь…

Воины в серобородых шлемах. Копья и мечи.

Это было давно и так недавно.

Радуйтесь, о, великие боги.

Кровь пролилась, отделяя нас от них.

Да пусть живут на своем Олимпе, пока живут.

Ведь они живы, пока люди верят в них.

Радуйся великий бог, ибо жертвы тебе приносим.

Аяды и незрячий Гомер пусть песни сложат.

«Дядь Одиссей, — говорит неразумное дитя богов, будто я тот самый Одиссей возродившийся снова во мне. — Хочешь, время запущу снова и потом остановлю?»

Лигерон, мальчик, сын богов.

Я не хотел, я обманул тебя, прости, Пирр.

Да зачем, отвечаю, пусть себе идет своим чередом, ведь я маленький человечек.

Просто… тлен и прах.

***

Солнце вновь скрылось в наплыве туч, возвращая меня в серый мир отверженного — в мой привычный дом.

И на входе где ресепшен, столкнулся с китайцем, высокого роста и плотного телосложения. Это был Чен–Федя в жёлтой футболке.

Форменная одежда гидов, если подойти к нему, вы никак не ошибетесь.

Конечно, имя у него другое — Чен для своих, но так он представился мне при знакомстве, видоизменил, чтобы было удобно русским туристам.

Кстати, так делают почти все китайские гиды:

Феди, Миши, Лёши, Иваны, — заполонили курорты Китая.

А наш Федя–Чен… сложно описать словами, как и что.

… — Привет, я Федя, ты у меня в группе, как дела?

— Да так, хреново.— Ответил я.

— Что случилось?

— Хреново говорю спать на полу.

— Согласен.

— Слушай, ещё мне помощь нужна.

— Да ты говори, не стесняйся. Давай проходи в наш офис.

За стеклянными дверями, было просторное помещение.

Не похожее на типовой офис, а больше на конференц-зал: неубранный и захламленный.

Стулья, стоявшие по бокам возле заваленных стен, пара столов с бумагами, и кресла на свободном пятачке.

Он прошёл быстро впереди и сел за письменный стол, предложил мне:

— Присаживайся.

Тихим и спокойным тоном, будто заранее успокаивая, и предчувствуя неприятные известия.

— Не могу. Понимаешь Федя, у меня что-то с глазами произошло.

Не вижу толком.

— Тогда тебе в больницу надо.

— Да я знаю. Ходил ночью в местную больницу, да впустую.

Там мне сказали в итоге: надо утром делать обследование и ждать дня, когда освободиться от операций главный спец по глазам.

— Теперь понятно. А хочешь, в нашу больницу сходи.

— Это в какую? Я не вижу ничего, как её найду?!

— В городе есть больница, которая бесплатно обслуживает наш отель. Я отвезу тебя на своей машине, ну заплатишь мне только за бензин и всё.

— Не знаю, у меня голова не работает. А смысл есть в ней?

Я кушать хочу, и мне надо лежать и спать, а не валяться на полу террасы!! — Раскричался возмущённо, захлёбываясь от навалившихся бытовых проблем:

— А ещё мне нужны ваши грёбаные юани и паспорт!

Чтобы пройти обследование, и решать вопрос дальше!

Мне хотелось разбить, сломать, уничтожить, неважно что, да что под руку попадётся.

Но почему, всегда надо так.

Удар — и они зашевелятся.

Да нет, жаль, что так пришлось кричать.

— Не переживай, сейчас всё решим.

Чен поднялся и почти бегом направился к ресепшену.

Наверно он чувствовал вину передо мной, или угрозу.

Да конечно, он получал зарплату от туроператора и хорошие проценты, чтобы его подопечные в отеле, возвращались обратно на родину, в целости и сохранности.

Я пошел за ним, и по дороге вспомнил об оставленных вещах.

Обошел стол и диваны, их не было.

Чен разговаривал с менеджерами. Я подошел к ним ближе.

Это были новые парни, видно пришла другая смена.

Я хотел было поинтересоваться, куда подевались вещи, но тут увидел свой рюкзак. Он сиротливо стоял возле стойки, почти рядом. Опустился к нему и ощупал: все вещи были аккуратно сложены в него, и даже те, которые оставил на террасе.

Тут Чен закончил общение с парнями, и обернулся ко мне:

— Так, держи паспорт, — пока тебя без него пропишем в отеле. Талоны на завтрак. С юанями решим после завтрака.

А это будет твой номер.

Он протянул пластиковую карту с конвертом.

— Короче, иди заселяйся, потом дуй на завтрак в столовую, она на 12 этаже, и после спускайся в офис.

— А куда сейчас идти?

— Этот парень тебя проводит до номера — Чен показал на одного из менеджеров за стойкой.

Я сгреб всё в кучу, потом разберемся, и побросал в сумку, а карту с конвертиком отдал провожатому.

Подхватил рюкзак и побрел за ним к лифтам.

***

Номер, куда привёл меня китайский портье, был великолепен.

Отличная кровать и уютная обстановка, бутилированная вода и электрический чайник, холодильник и минибар, правда пустые.

Сделал для себя относительный порядок, переоделся в свежие вещи, и пошёл в столовую.

Несмотря на поздний час, — завтракающих посетителей уже нет за столиками, — немного еды осталось.

Аппетита тоже не было, кусок не лез в рот, пришлось заставить себя через силу съесть пару ложек.

Когда спустился в офис, за столом, где сидел утром Чен, корпела над бумагами чересчур загорелая девушка, высокая ростом, со смуглой кожей, резкими чертами лица и черными волосами.

Я подсел к столу, где сейчас сидела она, стал разглядывать её и обстановку сквозь туман в глазах.

Можно было принять за русскую девушку, если бы не акцент, незначительно выдававший её принадлежность к китайской нации.

Она показалось мне милой и доброй, назвалась под именем Наташа, и как понял, работает гидом в отеле на пару, вместе с Ченом.

Он был тоже в офисе, но отмахнулся от меня, и снова занялся мелочными проблемами других русских туристов, недавно прибывших в этот отель.

— Федя сказал, что вам нужно обменять доллары? — Наташа оторвалась от бумаг, и прервала моё безмолвное созерцание.

— Да, надо бы юаней немного. А что, вы тоже можете обменять?

И по какому курсу?

Разумеется, планировал совершить обмен валюты в банке, знал банковский курс до копейки, знал, что промышляющие «чёрные менялы» при отелях могут всучить фальшивки.

Знал все опасности, но приходилось идти на небольшой риск.

Да куда я теперь пойду, банк найти надо, бумажки заполнять по-китайски, изъясняться там.

Она передала мне калькулятор с цифрами биржевого обмена.

Кое-как я разглядел их. Он был ниже, чем официальный курс юаня к доллару, но был относительно приемлемым.

Пытаясь поднять цену, сказал:

— В банке же больше дают.

Она неожиданно разозлилась с пол-оборота, и резко заявила:

— Не нравится — вали в банк. А здесь такой курс. Не я его устанавливаю.

— Ладно, успокойся. Давай, меняй уж.

Милая Наташа оказалась с взрывным, и сволочным характером, вспыхивая от одной искры, и я не стал её злить дальше.

Вытащил бумажник и положил на стол треть всех долларов для обмена. После разрешения утренних проблем, мне пришлось снова идти в поликлинику.

Оглядываясь назад, можно осознать, что те моменты — казалось бы, несущественные и требовавшие лишь, чтобы я ткнул наобум пальцем в «да» или «нет», — на самом деле были поворотными пунктами в моей жизни.

Всё подстраивалось под меня, и делалось некой высшей силой.

Но тогда, не понимал и не замечал ничего этого.

День только начинался, а я был вымотан донельзя.

Хотелось чертовски спать, после переживания свалившихся напастей, отдохнуть и прилечь, но жуткое предназначение, не давало покоя, не оставляя мне выбора.

***

Я шёл по Городу.

Мой направленный или не очень, взгляд скользил, не особо задерживаясь, по лицам проходящих мимо людей, каждый раз находя в них неотразимые отличия, отражаясь в зеркальных окнах.

Голову сдавило точно стягивающим обручем.

Медленно, будто во сне, очень замедленно — вращаются шестеренки судьбы. Мир снова, в который раз, жёстко ставит меня на колени перед собой, заставляя познать нескучную боль.

Не чувствовал, я знал наверняка — злые волки судьбы, безоговорочно настигли потрёпанного всеми случайностями тигра.

И скоро придёт конец бесконечной облаве.

Так бывает: когда стоишь напротив фонаря, от тебя падает тень, а она вдруг раздваивается.

Или тень становиться раз в десять больше в размерах в неразличимой темноте.

Мимолётно обращаешь на неё внимание, коротко кивнёшь в ответ, будто приветствуя немое «второе я», и всё.

Не страшно, чего тут пугаться, страх приходит позже, со временем.

Как и произошло в самой поликлинике, куда, наконец, дошагал,

Там справочная, о которой упоминал выше, подошел к ней.

Окошко в ней было открытым, и суетилась девушка в белом халатике.

— Хеллоу, хеллоу, — сразу защебетала китаянка, увидав меня, с неясным произношением, что её никто не поймет, да будь ты настоящим англичанином.

— Нихау, — говорю ей. А в ответ:

— Хеллоу.

— Я понял, что утро доброе. Давай Юлю, зови сюда.

Говорю — Юлю подавай мне.

(почти как в том фильме: «Ларису Ивановну хочу»)

— А эм сори: Юля, Юля…

Девушка в справочной набрала служебный номер, и дала мне трубку.

Тогда ночью молодой помощник врача, мне объяснил на пальцах, что здесь при поликлинике работает переводчик Юля.

Мне нужно войти в контакт с ней, и далее поступать по обстоятельствам. Поэтому так.

Из трубки раздался женский голос и спрашивает на русском, с небольшим акцентом:

— Але, але. Вы слышите меня?

— Да, я слышу.

Потом мы долго искали друг друга в галдящей толчее громадного зала. Я никак не мог найти и опознать её, а она меня.

Это была Юля, мой ангел хранитель на тот момент.

Она смуглая, черноволосая, невысокая китаянка, одетая в лёгкую белую курточку с голубыми полосками и короткие шортики.

Она хорошо владела русским языком, кроме произношения.

Юля, мой переводчик, проводник и гид в одном лице, почти под руку водила по врачебным кабинетам, заметьте без очереди.

Стоявшие люди не возмущались нашей наглостью.

Хотя ведь хожу с палкой, постукивая по коридорам и заодно по китайским зевакам.

Ничего не попишешь, когда почти ничего не видишь.

Сначала мы сходили в кассу, без оплаты не будут делать обследование, поэтому пришлось расставаться с юанями.

Потом вернулись к кабинету УЗИ, он был закрытым.

Врач диагност, колдовал над очередным пациентом.

Пока ожидали, когда освободиться врач, мы присели на скамейки, и чтобы провести время с пользой, принялись болтать о разных вещах: от погоды, до политики в наших странах.

Я показал ей недавно написанные рассказы, они были скачены на смартфон. Юля вскользь рассказала о себе.

Естественно, настоящее имя у неё было другое — Юхень, похожее по звучанию, что она вдова и живёт с ребенком.

Я тоже поведал про мою историю, зачем всё-таки приехал в Китай.

Конечно, за двадцать минут, много ли узнаешь друг о друге.

Наверно нет, да и невозможно.

Жадно общаясь с ней, я почти влюбился, но не во внешность, а в открытую душу, и, наверно она тоже в меня, в русского незнакомца.

Я не заметил, как вдруг кто-то вышел из кабинета, и как пролетело время ожидания. Наш разговор прервался, мы зашли внутрь.

Юля стала объяснять врачу мою проблему, я показал чек об оплате, паспорт, ещё какие-то бумаги.

И сказал ей, чтобы доктор заодно посмотрел сердце.

После пояснений, он, седоватый мужчина с жесткими точными пальцами, уверенными движениями водил сканером по глазам, закрытыми веком.

Потом прошёлся гладким колёсиком по обнаженной груди.

Процедура заняла немного времени, вместе с напечатыванием снимка. Врач стал быстро говорить Юле, изредка поглядывая на меня.

— Что, что он говорит?!— вскричал я, обращаясь к ней.

Помедлив с ответом, она жалобно промолвила:

— Да так, ничего серьёзного. Теперь надо зайти к офтальмологу.

Мы пошли в другой кабинет, я не поверил ей, что это ничего серьезного, но промолчал, и вроде согласился с ней, что ерунда, обычная катаракта.

Там ещё один врач, чуть видавший виды того молодого интерна, пытался рассмотреть в увеличительном приборе глаза, выяснить для себя что со мной произошло, найти причину послужившею виной. Это я знал лучше его, но не станешь же всем подряд рассказывать про разные голоса, звучавшие в голове.

Да надо провериться, и принять решение, возможно ли мне восстановить зрение, хоть немного.

Он долго крутил прибор так и сяк, разглядывал снимок, сосредоточенно переговаривался с Юлей.

Прогноз был неутешительным, более чем скверным: разрывы глазного дна. Как мог я громко выразился матом, и как смог покосился на врача,— вроде ничего.

Это бывает, врач успокаивающе пророчески прокаркал.

Да ни чёрта подобного! Ни с кем такого не бывает!

Почему именно я и со мной?!

Трудно укладывается в голове, но, как всегда.

Это случилось и это так.

Что я почти ослеп, после полёта на самолёте.

Некто не обманул с одной стороны, обновлённое сердце стучало без перебоев, тяжесть с груди ушла, как ни бывало того порока.

Меня одновременно трясло от страха, от обиды, от гнева, от ярости.

Но Юля, она остудила мой злобный пыл, своим поцелуем

И что я был должен сделать…

Женщины, они произведут всё, чтобы ты не уходил.

Юля была не такая, да и у меня не было настроя к флирту.

Я нервно покачал головой:

— Рассказывай дальше, что он там сказал!

Юля вопросительно посмотрела на врача, тот махнул рукой, мол, давай, что уж скрывать, и она заговорила.

Сквозь одуряющую пелену остатки разума я кое-как понял из её слов, что мне требуется срочная операция: очень сложная и очень дорогая. Здесь, при всём желании, платно или бесплатно, операцию не смогут сделать как надо. Они не возьмутся за неё.

Юля повторила, пока я находился в оглушённом состоянии, как у боксёра пропустившего мощный удар, ведущий к нокауту:

— Надо искать другие варианты. Приходи завтра, может решиться по другому

С понурой головой я сидел некоторое время, не двигаясь с места в кабинете, врач убежал по делам, а Юля сидела со мной, потом я обронил:

— Проводишь?

— Холёсо, толька быстра, у меня работа многа.

Она подвела меня к входам сдвоенного пассажирского лифта, деловито нажала кнопки на обоих цифровых табло сразу, авось кто-нибудь да остановиться и подберёт нас.

Скоростные лифты двигались с тихим шумом по многочисленным этажам поликлиники. Она говорила, заученно улыбаясь, смешно объясняя, чуть коверкая язык произношением, но я перебил её:

— Слушай Юль, ты знаешь…

— Чито?

Задумчиво повторил, ни капли не конфузясь таким моментом:

— Ты знаешь: я думаю, что ничего не боюсь в этой жизни.

Ни бога, ни дьявола, ни смерти. Абсолютно ничем меня не взять на боязнь. Тогда может стоит выйти на крышу, и шагнуть вниз?

— Ты понимаешь меня? почему так бывает? Я устал, я больше не хочу менять мир под себя…

Но Юля ничего не ответила.

Только посмотрела непонятно как, широко раскрытыми глазами.

Нет, она не осуждала за малодушие.

Не порицала с осуждением за мысли о суициде.

Просто взглянула по-особенному.

А может собеседница по служебным обязанностям не поняла до конца, потому повторил:

— Понимаешь: переступить черту...

Нет, снова взгляд раскосых глаз и молчание.

Наверно у них так заведено: каждый делает свой выбор.

Раз и навсегда. Жизнь не сериал китайской мелодрамы.

Душещипательных уговоров — здесь нет.

И дело было не в языковом барьере.

Вовсе нет. Само отношение к жизни, совсем иное.

Створки лифта вдруг открылась.

Она кивнула мне, чтобы заходил за ней внутрь просторной кабины вместимостью примерно человек на десять.

Хотя она уже была набита людьми, они чуть расступились, и мы зашли. Тут же Юля нажала кнопку, двери закрылись, лифт чуть дернулся и поехал дальше.

Мы стояли возле выхода. Обычный лифт.

Светлые пластиковые стенки без зеркал и без граффити, стальные поручни, чтобы держаться.

Вверху цифровое табло, с подмаривающимся красным цветом числами пройденных этажей.

Почти посередине, разделяя меня с Юлей, стоит черное кресло-каталка, сзади неё за спинку держится провожатый, видно родственник или кто-то ещё.

На кресле находится здоровенный, большой по размеру как двое меня, мужчина моих годов с бритой наголо головой.

Его лоб по глазницы был обмотан бинтами, в ноздрях и во рту торчало по трубочке каких-то капельниц с жидкостью, подведённых со стойки сверху спинки передвижного кресла.

Человек то ли спал затяжным сном, то ли находился в анабиозе, точно зелёный овощ на грядке, который никогда уже не вернётся к привычному образу жизни.

Он сипло дышал сквозь прозрачные трубки, не смотрел по сторонам, не шевелился. Просто дышал, просто жил, ничего более, не думая ни о чём. Погружённый в дурманные сны, точно заснувший навеки Будда.

«Интересно, что он там видит?», — подумал, представляя себя на его месте.

В кабине лифта все обречённо молчали.

И я громко произнёс, дабы разогнать нехорошую тишину, невзирая что много людей, да меня бы и никто не понял, обращаясь к нежданной знакомой, выразительно указав рукой на обездвиженного калеку:

— Неужели тоже таким же стану?!

Хотя нет, я хотел задать вопрос по-другому, немного развёрнуто, что меня ожидает в будущем по прогнозам врачей.

Но как вышло, так вышло.

— Да,— не вдаваясь в подробности, ответила она коротко, отвернувшись и перебирая листочки с моими анализами.

Она и я, явно поняли друг друга, почти с одного слова, что я попытаюсь переступить хрупкую черту, в случае моей слепоты.

Лифт клацнув, остановился, открывая нараспашку двери.

Она шагнула наружу, вслед я за ней, опираясь на трекинговую палку. Юля проводила меня до выхода из поликлиники, и там мы довольно холодно расстались, условившись встретиться завтра днём. На прощание она с грустью выкрикнула мне несколько слов, и ушла прочь.

***

Вернувшись в отель, лег на постель, не раздеваясь, и постарался отключиться от всего, прогнать вон нехорошие мысли.

Это плохо получалась, можно сказать, совсем не получалось.

Меня лихорадило от всех чувств, не отпуская ни на мгновение.

За что… и заплакал тихонько и неслышно, никого не стесняясь, бессильно скомкивая кулаки и царапая пальцами по белой простыне. Да кого тут стесняться?!

Разве ту парочку, мужчину и женщину, которая трахалась в полном темпе вдогонке за оргазмом, за тонкой перегородкой номера, почти у моего изголовья постели, издавая громкие любовные стоны на непонятном мне языке страсти.

— Лох...

— Ло-о-ох.

С потолка номера, куда был устремлён мой невидящий взор, вдруг проявилось очертания существа, и ехидно оскалилась ослиная морда Зебры, то есть Фортуны, где полоска белая невзначайных удач чередуется с чёрной невезухой.

Ну и нафига кому нужен полуслепой, тоже вопрос, даже возможно и самому себе.

Не складывается жизнь в мудрёные пазлы, не складывается ни в какую фигуру. А если захочет сложиться, то как?

Наперекосяк, как всегда бывает у неудачников.

В тот злополучный день казалось, что я полностью сломлен морально, поставлен на колени, смят под шестерёнками судьбы, и нет никому до меня дела.

Появилось категорическое желание уйти из жизни, не мучиться самому и не мучить других.

Хотелось покончить со всеми несчастьями разом.

Усталая душа больше не противилась этому ультиматуму.

Кое-как встал с кровати, балансируя в моей темноте реальности.

Раздвижная дверь балкона мягко отошла в сторону, открывая мутновато–растёртый по пикселям вид на окружающую действительность.

Нащупал на прикроватном столике зажигалку и пачку сигарет.

Их я купил в магазине на первом этаже, за двадцатку юаней.

Китайскоё дерьмо, но приходиться курить за неимением выбора.

И закурил, обдумывая план действий.

Нет, отсюда не выбросится, балкон огорожен сеткой.

И поэтому приходится думать дальше.

Есть походный, острый как бритва нож, и крепкая штурмовая верёвка, паракорд.

Горло перерезать, или вену? — Но будет много кровищи, что вовек не отмоются.

В потолке номера был приделан стальной крюк.

Может для подвески чего-то.

Я выбросил окурок и влез на стул, дотянулся до крюка и потрогал. Он казался массивным и крепким, чтобы выдержать мой вес

Крюк манил меня: ну давай же! Не бойся, я не подведу!

Он будто был специально создан для таких фаталистов,

и вбит в потолок, чтобы я идеально повесился.

Но уж нет! Не стану повторять отца, который удавился на трубе парового отопления.

Раньше на него в обиде был, зачем он так поступил, а сейчас, давно простил. Что было, то было. И быльём поросло.

Ухмыляясь внутри себя, подошел к столу в углу, вслепую нашарил упаковку обезболивающих.

Сразу четыре таблетки принять? — Да, в самый раз будет.

Унять нервную дрожь перед Неизбежным, страх и боль в голове.

Запил водой из пластиковой бутылочки, которые будут приносить обслуга, каждый день. Вода из крана дерьмо.

Всё пройдёт, или не пройдёт.

После таких моментов нынешняя жизнь, не будет никогда прежней.

Да кого волнуют проблемы негров?! Риторический вопрос.

Каждый сам за себя отвечает и вытаскивает за волосы из болота.

Наверно так нужно по жизни, чтобы полностью размотать пьедестал бога или гламурной славы, опуститься до самого дна и снова подняться наверх. Если получиться.

Водка? Да… больше мне ничего не оставалось делать, чтобы утихомирить грызущую боль в душе и отчаянный ужас моего положения, когда остаёшься один на один с бедой.

Как напиться и свалиться в пьяном угаре где-нибудь снова до туманного утра.

Да плевать, что он здесь, а я там (во сне)

Всё материально грустное в топку — я напьюсь от души.

Как в последний раз.

Только останется скрип раздающихся в сумрачной тишине моих мягких подошв сандалий по просторным коридорам отеля.

И старое пианино зазвучит ли оно снова в полночи, кто это знает.

Тут я внезапно уснул, усталость взяла вверх.

***

Там тихо и темно, словно в запредельном подземелье, только не страшно ни капельки.

Даже в самую жару, когда печёт солнце, здесь прохладно.

Коридор длинный и очень большой, по его полам разложены мягкие ковры, они смягчают шаги до неслышных шорохов.

По бокам, закрытые двери номеров, светятся стеклянные дверцы встроенных холодильников.

Запутанная система проходов, в которых не мудрено заблудиться даже зрячему туристу.

В номере приглушенно работает цветной телевизор на русском канале. Я его включил с утра, играясь с пультом

Нет привычного чая со слоном, есть только чайные пакетики зеленой заварки в тумбочке.

На ней лежит тетрадь в кожаном переплете.

Это я всё щупал руками. На ощупь проверяя окружающий мир.

Опять ругаются аккуратные горничные, за мой беспорядок, устроенный в номере. Только ни к чему. Бесполезно.

Утро нового дня… ничего интересного.

Чужой ночью почти не спалось, как обычно.

Лежал с закрытыми глазами, изредка вставал курить, через балкон выглядывал на странное небо и город.

Пил воду и снова ложился, чтобы погрузиться в чуткое забытьё.

Тонкий наркоз сна, как оболочка мыльного пузыря, пришёл только под утро, укутал в ностальгирующую реальность, нагоняя душевную тоску.

Там снилось светлое и доброе, как в красивой романтической истории, но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и под занавес видения я снова вскрываю конверт с непонятным письмом.

Раскрываю его, перебираю исписанные листки авторучкой и понимаю, что это моё старое письмо, отправленное лет десять, может и больше, назад тому, и пришедшее ко мне назад, в связи с выбыванием адресата по месту проживания.

Абонент больше недосягаем, кричишь в телефон, эй, постой, не договорили, в ответ короткие гудки как всегда.

Резкие звуки пробудили меня.

Это очнулся из спячки будильник в телефоне, вырывая из сна.

Пришлось вставать, потом туалет, и по возможности делать умывание лица с бритьём.

Но бритьё не требуется, тут я перед зеркальцем в душевой провел по редкой щетине, заодно по волосам, остриженным тогда в России. Обойдёмся, не маленький. Пойдет, для китайцев.

Что там теперь с дверью?

В китайском отеле всё электронное, даже обычный унитаз, в котором смывается ваше дерьмо. Распечатка. Тоже оттуда.

Но стоит ли искать мою душу в этих анализах.

Вздохнул, и стал собираться на завтрак.

Война войной, а жрать надо, ведь живое существо, пока крутиться колесо Сансары. Надо жить и надо кушать, хоть что-то из удобоваримого для моего желудка.

По телеку, который слушаю от нечегоделанья, вещает только один русскоязычный канал, и там половину эфира — сплошная кулинария, приготовление блюд по китайским рецептам.

Даже новостей и политики показывают мало, хоть и не люблю такой контент.

Ходу, ходу, некогда думать о смысле жизни, а то попаду к полному разбору всех блюд.

Сейчас народ набежит в столовую стадом, останутся только устрицы с моллюсками, и кукиш с маслом, или с хреном.

Короче, ничего не останется, после нашествия плотоядных китайских аборигенов на бесплатную еду

Оделся в шорты и футболку, сунул ноги в сандалии, походную палку в руку, вышел в общий коридор, прикрыл дверь за собой.

Смарт-карту приложил к считывателю, писк, щелчок закрытия самого замка. Карту опустил в пустой карман шорт.

Пластмассовый кармашек на приборе в дверном коридорчике, куда вставляется пластиковая карта.

Это электронный замок с записью ухода и прихода, опять же, в электронный журнал отеля, с постановкой и снятием на сигнализацию.

Я конкретно промахнулся в первый час пребывания в отеле, когда вышел по каким-то делам и оставил личную смарт-карту в кармашке приборе. Закрыл дверь и всё. Она пищала вслед.

Я вернулся, почуяв неладное, но было поздно, дверь номера закрылась намертво. Аут полный, точнее полнейший.

Там остались мои вещи и документы.

Что делать в чужой стране без них?!

Ну что, пинал дверь, да без толку, нажимал на кнопки кодового прибора, не открывается дверь, зараза.

На действия прибежала этажная горничная, она как раз находилась поблизости.

Сначала орать на меня стала, разумеется на китайском, тут кое-как объяснил на пальцах, как дело вышло, то есть не дело, а я.

Ох мои проблемы!— открыли дверь номера, и клятвенно пообещал этой горничной, что больше не стану тупить.

Да мозги толком не работают, все действия только на рефлексах и на старых навыках жизнедеятельности.

Но на этот раз не облажался.

Теперь можно идти. Но, сигареты снова закончились, а юани в номере оставил и торговля ещё закрыта.

Да ерунда, придумаю что-нибудь по дороге, подумал, надвигая бейсболку на лоб, для маскировки.

И я резво постукивая палкой по ковру, который на полу, поспешно пошагал по направлению лифта, в большой рекреации коридора.

Точнее к нескольким, а точнее к трём лифтам.

Там словно развилка на дороге из сказки: можно пойти туда, можно сюда, а можно спуститься пешком вниз.

Не вариант, с пятнадцатого этажа в случае чего переться до первого. А столовая на верхнем этаже, после неё открытый бассейн, и сама крыша. Лифты тут непонятные, с треугольниками и значками. Нет, сначала кажется русским умом, что запутанно у них, а если разобраться, то как надо выходить. То есть логически.

Оп-па:

— Нихау!

Молодой китаец стоит с немалой сумкой перед лифтом и курит нервно только что начатую сигарету, видно торопиться; может на поезд, а может на самолет.

Кто знает, я не разбирался, у меня своих забот выше крыши.

— Друг, угости сигаретой по-братски.

Это я знаками пытаюсь втолковать, что хочу от узкоглазого товарища по коммунизму.

Китаец поморщился, то ли от дыма, то ли от приветствия, вытащил сигарету из помятой пачки и дал мне.

Тренькнул звонок, подошёл битком набитый лифт едущий вниз, китаец втиснулся в него, и он уехал.

А недокуренную сигарету выкинул в пепельницу, в специальную урну, расположенную на этаже.

Не на пол коридора, не на пол лифта, не куда-нибудь.

Подошёл и выбросил окурок в урну.

А по «рашен тиви» говорят, что китайцы везде мусорят.

Странно. В Китае очень чисто на улицах, да и во дворах.

Или они потом отрываются в других странах, так сказать, срывая злость; а давай китайский товарищ, здесь намусорим, назло капиталистическим врагам.

Не знаю, но там, ни окурка на улице и нигде, кроме опять же «рашен туристо», никто не мусорит.

Что ж, пока амигос. Сигаретку за ухо, ждем лифт вверх.

Ага, счасс!

Утренние лифты проходили мимо полностью набитыми до отказа, игнорируя мой этаж. Да пошло оно!

Тут я плюнул, мысленно, на это безнадёжное дело.

Повернулся и направился к пожарному выходу.

Пора на завтрак, а то будем обедать, несолоны хлебавши.

Тут идти, раз плюнуть, мысленно так сказать, что и сделал снова. Открыл дверь пожарного выхода, она тоже как обыкновенный спуск используется. Что тут есть?

Этажные пролеты, бетонные ступеньки, невзрачные стены, покрашенные в салатный цвет.

Как обычно у цивилизованных людей, чисто и опрятно.

Темновато только с освещением, но ничего, разберёмся, и пошёл наверх, придерживаясь рукой за поручень лестницы.

Поднялся, с одышкой или как? не помню, «чесслово».

Наверно без одышки, я же бегаю всё-таки, распахнул дверь вестибюля, оказался в холле.

Номер люкс, но питание только по спецталонам, выданным на ресепшене отеля: завтрак в столовой в сутки.

И баста. Поэтому со значительной скидкой оказался тур.

Остальное за юани, и немалые.

Уговаривал выдать талоны на обед или ужин, — бесполезно.

Мне кажется там с взятками, вообще туго дело.

Народ, то есть люди, они реально боятся сделать незаконное, намусорить, или тем более нассать где-то на улице, помимо сортира. Но об этом чуть позже.

Хмм, что тут у нас творится, шоурум как всегда происходит.

Ударом трости, и одновременно проходя, распахнул дверцы столовой сделанных на манер ковбойских салунов дикого запада.

Пушка! Нет, лучше огонь из всех стволов.

Вот уж не хотел привлекать излишнего внимания, а тихо, бочком как всегда пролезть и ощутить всю прелесть.

Шучу. Не так было, распахнул дверцы с лязгом, и всё.

После прошёл внутрь помещения столовой.

Слева возле входа вроде пропускной кассы устроено, справа начинаются столы, стулья и скамейки.

— И что, сколько на сегодня полагается?

Протянул кареглазой молоденькой девушке в униформе бумажку со штемпелем сегодняшней даты.

Ох и красивая она, не смотри что азиатка, так бывает.

И переписывается с кем-то увлечённо по телефону.

Эх, присунуть бы ей спозаранку.

Да старый я, старый для неё и вообще по всем параметрам не подхожу.

А что думать, когда тебе выдают вареное яйцо и в одном количестве.

Намёк ясен и понятен.

Честно говоря, меня такие намёки не трогали совсем в моём состоянии, жрать дают и ладно.

Красивая, да и пусть, давай моё яйцо в карман шорт.

Дальше самое интересное; ты идешь, нет, плывёшь катером мимо столов, если тебя не задавит теплоход.

Как объяснить: кто-нибудь ходил, посещал, российские столовые?

Вот там тоже, только без поварих.

Поварские столы в форме полукруга, возле которых нужно набирать еду в тарелку.

Перехватил палку, просовывая руку в петлю, чтобы она не мешалась. Так что здесь на очереди?

Ложки–вилки вымыты и рассортированы по отделениям, салфетки в ассортименте прилагаются.

Соль и перец не требовался, все блюда острые и солёные с избытком.

Берём столовые приборы и начинаем обход шведского стола.

Хлеба уже нет, разобрали, кто пришёл раньше, но идем дальше, и как назло заиграл Дассен из динамиков столовой, ведь вечером она превращалась в ресторан: «И пусть весь мир подождет», как по моему заказу. Так и у меня, пускай ждут.

Без всяких предисловий, после меня образовалась очередь.

Из кого? Конечно из россиян.

Да плевать, аналогично им тоже плевать на меня с высокой колокольни.

Мир не обломится за мгновения утоления моей похоти и чревоугодия, почти как оговорка по Фрейду.

Хотя какая тут похоть и чревоугодие; так совсем чуть.

Хлеба нет, и придётся брать лепёшки, они недопеченные, но за неимением лучшего сойдут.

Дальше идут по списку основные блюда, не считая варёное яйцо в кармане.

Берёшь тарелку и поварскую вилку из огромной кастрюли, которая стоит самой первой.

Пытаешься совладать со всем этим, с матом и руганью в очереди.

В тоже время, надо угадать; каково оно на вкус.

Либо вывернет кишки прямо на пол, либо нет.

В одной кастрюле явно шевелилось и двигалось, недобитое при готовке. Нет, я обошёл эту адскую ёмкость стороной.

Так, что дальше?

В кастрюле лежат макароны, в красноватой подливе.

Съедобная пища попалось, обрадовался внутри себя, наворачивая двурогой вилкой эту лапшу или макароны, накладывая их полную тарелку до краёв.

Дальше пошли разные гарниры из овощей, салаты из водорослей, из бамбуковых стеблей, но опять же в мясном соусе.

Салата тоже набрал, он по виду и по вкусу, напоминает квашеную капусту с нарезанным луком под рассолом.

Вкусно готовят тамошние повара, не отнять кулинарного умения. Вроде самого мяса нет в тарелке, а вроде и есть.

Только в номер нельзя уносить добавки еды.

Пробовал вчера так сделать, скандал получился с администрацией отеля, сказали, — выселят и точка.

Теперь приловчился хлебные лепёшки прятать за пазухой футболки, на запас. Не обеднеют, а мне пригодится на досуге чаёк погонять.

И чай столовский не забыть налить в бокал из специального кулера.

Я подошёл ближе к столу с напитками, посмотрел на кулеры, кофе уже нет, а чая половинка осталась.

Заодно оценил обстановку, раздумывая, куда бы приземлится для принятия пищи.

Столики в помещении столовой почти все были заняты китайцами, наверно с ночи заехал новый поток туристов в отель.

Здесь как Крым для русских, так для китайцев означает этот остров в плане отдыха. Ладно, не беда.

Как я понял, из столовой с одного бока есть выходы на крышу, там устроен вид летнего кафе под открытым небом: расставлены сложенные стационарные зонты от солнца, столы и стулья.

Оно огорожено забором из сетки, чтобы никто не свалился на землю. И вроде места есть.

Подхватил удобней тарелки в руки, так как подносов нет в наличии, одну большую с макаронами, другую поменьше с салатом, и направился к выходу на крышу.

Аккуратно протискивался наперерез через проходящих людей, стараясь не уронить тарелки, совершая чудеса балансирования, и это мне удалось.

Приметил столик под себя, он как раз освобождался от прежних едоков, громко голосящей немаленькой китайской семьи.

Проходя мимо их, я кивнул им приветственно.

Немного грязно на клеёнке стола от объедков, салфеток, пустых банок из-под колы и посуды, но тут подкатила официантка с передвижным уборочным комплексом и стала наводить чистоту.

Что ж, спасибо ей за сервис, от меня не убудет.

— Се-се.

Сходил за чаем, на дне емкости осталось немного, там ещё один кулер стоит с жидкостью, похожей на разведённое порошковое молоко. Попробовал, гадость. Пусть сами пьют.

Уселся за столик, снял кепку и как мог, осмотрелся по открытым сторонам. Хорошо, тепло, пташки ранние поют, красиво здесь.

Багровый солнечный диск неторопливо показывался из туманной дымки, прикрывающей высотные здания вдали.

Утреннее зарево растекалось слоями неземных акварельных красок по светлому небосклону, окрашивая облака в разные цвета радуги.

Искажённая реальность, моим новым зрением, виделось будто искусственной, вовсе не настоящей, выглядящей картинкой на гигантском мониторе.

Или мне так казалось, а на самом деле, небо как небо, утро как утро, да никто не замечал необычного.

Желудок подвело от голода, ведь не ел со вчерашнего утра, я вспомнил, зачем пришёл и принялся с жадным аппетитом поглощать еду. Не прошло пяти минут, и с ней было покончено.

Хотя я старался растянуть удовольствие насыщения.

Наверно это тоже своего рода, жажда к жизни.

Раздумывая над этим, стал тщательно вытирать салфетками губы и пальцы от жира, что остался на мне и одновременно наблюдать по сторонам, давая себе небольшую передышку, чтобы пища немного улеглась внутри.

Комкал салфетку одну за другой, складывал их в пустую тарелку и глазел на проходящий мимо люд.

За живыми людьми, тоже интересно наблюдать, особенно с другой ментальностью, разумеется, не с русско-советской.

С пофигистким отношением ко всему: к человеческой жизни, к экологии, к стране, к труду, особенно чужому, к правилам и законам.

Ведь сам такой, вернее сказать — меня таким сделали и взрастили. И это продолжается до сих пор, к сожалению.

А китайцы совсем другие.

Такое чувство, если они были бы с иной планеты.

Смотрел на девушек китаянок, официанток и посетительниц.

Они как на подбор: маленькие ростом, худенькие в талии, тонкие, стройные как тростинки, с тёмными волосами брюнетки и шатенки, смуглые на личико и раскосые.

А за соседним столиком рассаживались новые гости отеля.

Тоже семья, видно прибывшая с китайского Севера.

Глава семейства коренастый мужчина в годах, с грубым загорелым лицом, поверх головы бейсболка, клетчатая рубашка с рукавами по локти, она заправлена в простые штаны на ремне, тёмные жилистые предплечья рядового работяги, вкалывающего на заводе, или на рисовых полях.

Женскую половину семейства мало оценивал.

Две подросшие дочки и мамаша наряжены, а не одеты, в яркое, живописное, невообразимое, точно русские цыганки.

Шляпки, балахоны, длинные юбки,— сразу ясно, что дикие.

Откуда-то из деревни явились.

Сначала они вели себя неуверенно, а потом сразу осмелели и

стали громко переговариваться, смеяться, здороваться с другими сородичами.

Китайцы громкий общительный народ, это у них в крови, стараться перекричать друг друга.

Их много, и кто громче всех говорит, того и слушают — психология общения.

Я сначала думал, что они ругаются друг с другом на повышенных тонах, потом понял — так общаются между собой.

Ладно, хватит рассиживаться, пора и честь знать, нужно приниматься за насущные дела.

В первую очередь надо наведаться к гидам нашей русской общины, дабы узнать новости.

Тут поглядел на циферки наручных часов, вздохнул, ещё рано.

Спустился к себе в номер.

Выложил запас лепёшек на расстеленную газетку на журнальном столе. Курил добытую сигарету, лежал, смотрел на уличную суету. Думал о времени, о боге по имени Кронос, и о жизни.

Ведь эти понятия, так или иначе, плотно связаны друг с другом, и почти неразделимы.

В забытом прошлом я изучал немного эти вещи, так сказать по собственной инициативе, но потом забросил.

Так получились, и теперь это догнало меня, словно отзвук эха от давно прошедшего крика.

Что я знал о предикторе Хаоса? Да почти ничего.

Знал что был, или было такое, персонаж из древности, простой чувак. Объект или субъект, невиданной мощи и влияния, гораздо могучее разных божков.

По одному из описаний, Хаос породил самое древнее, что было в нашей начинающейся Вселенной — Время.

Эллины звали его Хронос. И теперь всё происходило во времени, так как пространство ещё только зарождалось.

Хронос породил три стихии — Огонь, Воздух и Воду.

Но это уже после того, как появилась Земля.

Ранее отождествлялся с Кроносом на основании созвучия имён.

Тут тоже греки запутали потомков как всегда.

Хаос — это не обычный хаос и беспорядок, а структурированное пространство, у которого по логике должен быть командный центр, наверно являвшимся тем самым предиктором Хаоса.

Так время тупо и убил.

Надо идти, решил через полчаса с лишком, — что и сделал, спускаясь без лифта на второй этаж, где находиться ресепшен, по привычному уже маршруту.

А весь первый этаж занят под магазины и прочее.

Поэтому так. Вышел в плохо освещённый холл, стал оглядываться, куда это я попал.

— О, привет!

Окликнули меня по-русски.

Да это же наш гид Федя, кое-как опознавая в силуэте человека знакомый образ.

***

Мы прошли в офис, где оказались только вдвоем.

— Так, что у тебя?

— Да ерунда, не считая моей слепоты.

— Слушай, у тебя есть страховка? Давай позвоним в Россию?

На руках у меня была медицинская страховка.

Оказывается, страховки бывают обычные, элитные и «вип».

Это я узнал сейчас.

У меня была самая дешёвая страховка, которая требует в смерти туриста, погребения и отправления гроба на родину, дополнительных расходов из бюджета России.

Это написано мелким шрифтов и примечаниям к договору страховки. То есть, даже в необходимой операции, мне откажут

Между тем Чен смог дозвонится до центрального московского офиса. Чен долго говорил с ними, диктовал номер страховки, объяснял мою ситуацию, отправлял копии моих анализов, документов и справок, потом передал нагретую трубку мне.

— Алло, Москва, вы слышите?! Мне нужна срочная эвакуация в Россию, вы сможете обеспечить её?

— Нет, мы не располагаем такими полномочиями,— отозвался сухой мужской голос. — Это ваши проблемы. Лечитесь на месте пребывания.

— Но как?! — заорал в трубку.— У меня нет денег, и я ничего не вижу, я ослеп, вы понимаете это?!

Там, человек у телефона Москвы, понял, что я не шучу.

— Я переключаю линию на другого специалиста.

Снова долгие гудки дозвона до страны, которая бросила меня здесь.

— Да, я вас слушаю,— донесся до моих ушей женский голос.

И тут я заплакал, не навзрыд, прослезился сильно.

Ведь услышал русский голос оттуда.

Наверно там, на другом конце провода, поняли, что со мной творится.

— Не расстраивайтесь, может всё исправится…— женский голос говорил в трубку:

— Есть варианты. Вы слушаете?

— Да, я здесь.

Не то чтобы я слушал, — я внимал! — я впитывал кожей эти звуки и слова, которые были рождены при мне.

— Вот слушайте: можно сделать отличную операцию в клинике Пекина...

Было слышно, как она нажимает кнопки клавиатуры.

— У вас какого вида страховка?

— Вида дерьма.

— Не надо грубить. Я пытаюсь вам помочь, И объясняю ситуацию.

— Хорошо, говорите.

— Операция будет стоить примерно от 10 до 20 тысяч долларов.

Наша страховая компания готова оплатить 65% стоимости, а вы можете оплатить оставшийся счёт операции…

Она помолчала, сделав паузу.

— С дебетовых и кредитных карт, с накоплений. Без процентов и комиссий...

Тут я усмехнулся.

— У меня нет, ни того ни другого. У меня нет ничего, вы понимаете это?!

— Нет, я вас не понимаю. Мы делаем огромные уступки, и идём вам навстречу...

— И я вас тоже не понимаю, почему вы не можете просто (бесплатно) эвакуировать первым же попутным рейсом домой?

Снова молчание и треск клавиш.

— Извините. Вы можете взять авиабилет стоимостью 300 долларов на свои личные деньги, или ждать окончания тура. Больше ни чем не могу вам помочь…

И в трубке послышались короткие гудки.

Конечно, в России я слышал много историй о том, как гоняют пустой самолет за тысячи километров из-за одного заболевшего россиянина, дабы успеть привести его в столичную клинику и спасти его. Но кто я такой, мелкая сошка среди сотен других миллионов. Ведь те личности были медийными, властными, известными, богатыми.

Я же не принадлежал ни к одной из этих категорий.

Это был конец, причём полный конец всем: надежде, мечтам и жизни. После этого, был готов убивать всех и подряд, чтобы прихватить с собой на тот свет больше попутчиков.

У меня всего осталось не больше сотни долларов, считая разменянные юани.

Я взвыл озлобленным воем и двинулся к Чену.

Ненависть — её тоже надо уметь культивировать глубоко внутри себя. Чтобы быть наготове ко всему; когда есть разочарование в человечестве, и в человеке отдельном; когда нет дела до человеческих ценностей, а есть голая правда, что другие сильнее и могущественней тебя.

— Э-э... Ты что задумал?

— Чен. Мне нужны деньги. Пойми, дай деньги, которые особенно нужны мне!

— Что ты хочешь от нас? От отеля? Ты болеешь?

— Да. Мне нужна эвакуация в Россию!

— Нет проблем, плати триста долларов.

— Чен! У меня не хватает денег! Забирай всё, что хочешь: мой рюкзак, все мои вещи. Только дай двести долларов!

— Нет, мне ничего не нужно, только доллары.

— Чен… сука… как так, ведь ты мой друг?!

Я медленно придвигался к столу, за ним сидел Чен, где в ящиках наверняка лежали доллары.

— Так дела не делаются! — Выкрикнул я ему в искаженное лицо от страха. Я перехватил его горло палкой и стал душить насмерть.

Чен сопротивляясь, привстал, и мы повалились на пол.

Я готов был задушить! И душил его, стараясь убить насовсем.

Чен хрипел в предсмертной агонии, задыхался, изо рта текла белая слюна. Я тоже хрипел, и истекал слюной.

Мы оба хрипели, как животные псы, сцепившиеся во время весенней случки. Тут в офис ворвался другой китаец.

И я отпустил шею Чена.

Он оттащил меня от него, и от стола с долларами.

Был грандиозный скандал и долго рассказывать.

Тот китаец любезно пообещал сдать меня полиции, в случае возникновение новых инцендентов, Чен тоже не стал заявлять.

Для этого пришлось ему отдать свои вещи, в качестве компенсации.

Да, с этим китайцем я бы подрался всёрьез.

Он не прав, мне запрещать, пусть даже и в «его отели».

Потом Чен, после схватки потирая шею, меня просветил,— он начальник над всеми отелями в городе. Мафия, и с ним очень опасно связываться. И с похищенными долларами далеко не уйти.

Мне, конечно, было плевать. Ладно, уступил. Живи Чен.

И помни, что я снова приду, когда-нибудь.

Ведь я русский.

***

Немного погодя, время было после обеда, я взял себя в руки и вышел из номера.

В больницу не пошел, какой уже смысл, если итак ясно: я не успевал на операцию, чтобы вернуть зрение.

Теперь мне требовалось найти изрядное количество алкоголя, и еды на вечер. Я чувствовал себя голодным как лютый волк, утренний

завтрак был не сытным.

Спустился вниз, на первый этаж, и постепенно обошел лавки и маркеты. Но в магазинах при отеле, я спрашивал везде, водки не оказалось, там продавалось только пиво, и довольно дорогое, нормальной еды тоже не оказалось. Нужно было идти в город.

Отель стоял на перекрестке проспектов.

Я решил перейти на другую сторону проспекта и пойти направо, может что подвернётся, к тому же указали направление туда, и там чернела спасительная тень от солнца и от жары.

Пройдя довольно много расстояния, я остановился на входной террасе в кафе, в раздумье: стоит ли продолжать дальше идти в ту сторону?

Так как по пути попадались лишь рестораны с блюдами из экзотики, судя по запахам и вывескам: никаких пельменей, котлет с картошкой, и тем более наваристого борща — не предвиделось

Размышления прервала симпатичная девушка, она проходила возле

меня, и заметив мой растерянный вид, обратилась участливо:

— Хелло. Ю проблемс?

Честно говоря, я сам не знал, что ищу и на ум пришло представление бургеров «фастфуда».

— Макдональдс, где можно найти?

— А-а, «макдак», — догадалась она.— Окей. Гоу, гоу!

Девушка знаками показала, что готова меня туда подвезти прямо сейчас.

— Окей, поехали.— Согласился охотно, думая, что прокачусь на машине. Она поманила меня за собой, и пошла вперед к тротуару проспекту. В шагах пяти от нас, у нее, оказывается, был припаркован белый байк, или большой скутер с задним сидением.

Этого мне не хватало, поездки на мотоцикле!

Но оказалось не так проблематично выглядело.

Девушка первая ловко уселась на байк, надела шлем, и обернулась, смотря на меня, неуклюжего увальня.

Я на долгое время замешкался: с сиденьем, с палкой, упорами под ноги, и за что удерживаться, ведь не за тонкую талию незнакомки.

Да успокоительные таблетки давали о себе знать.

Наконец, кое-как разобрался, пробормотал что готов, и мы поехали.

Она неплохо справлялась с вождением в бурном потоке движущегося транспорта разного калибра, удерживая равновесие, несмотря на мой вес, превышающий её вес раза в два.

Мы вернулись к перекрестку обратно, где был мой отель.

Там она свернула на пешеходный тротуар, и поехала прямо по нему, правда на маленькой скорости.

Да все так делают, считается в порядке вещей.

Привычка у китайцев, уворачиваться от всего, можно сказать кун-фу в действии. Вскоре она остановила байк, показывая рукой на вход в заведение:

— Макдак.

Я не сразу сообразил, что к чему.

Перед глазами мельтешило, голова кружилась, словно я побывал в стиральной машине в режиме центрифуги.

Мое психическое самочувствие уходило в отрицательный минус, когда можно потерять полный контроль над своими действиями.

Можно сказать, что я превратился во взрослого ребенка, обладающего мышлением для пяти лет.

Реальная действительность перемешивалась с фантасмагорическими сюжетами, граничащие с полным безумием.

Это как выпустить на улицы пациента сбежавшего с психбольницы.

— Окей. — Я неповоротливо слез с байка.

Девушка, меж тем мило улыбалась мне, через открытое забрало шлема.

— Спасибо большое тетя, — сказал, ведь я стал большим ребенком.

Надо быть вежливым. И смирил себя ласковым словом, как в детском садике перед воспитательницей, так шептала моя ментальность. Наверно я умер, от этой улыбки.

Умер, тот прежний я, и вновь возродился через миг, короткий, чем моргание глаза.

За спиной девушки были крылья, белые, пушистые как у ангелов, которые нарисованы на библейских иконах. Не знаю, почему так.

Улыбка действовала на меня как транквилизатор.

Призрачное видение девушки уехало, оставив на память, да ничего не оставив на память.

Я потёр виски ладонями, стирая наваждение и отгоняя волну ненужных видений, открыл дверь заведения, проходя внутрь небольшого помещения, где было шумно.

Понятно, значит, прибыл по адресу.

Настороженно осмотрелся куда попал: столы по бокам, ещё один ряд посередине расположен; кое-где сидят посетители; шкафы реклам и автоматов, — нет ничего супер.

Как обычно бывает в кафе.

Сами китайцы чувствовали себя в непринужденной атмосфере «макдака», как рыбы в воде: они пили колу, поедали фастфуд, и общались между делами.

Вообщем вели себя культурно и прилично.

Почти каждую минуту вбегали взмыленные курьеры в фирменных футболках, получали пакет с едой на стойке раздачи заказов, и тут же точно ошпаренные уносились прочь на скутерах.

Только слышался шум и треск клаксонов, доносившийся с улицы.

Понятно, тут идёт самообслуживание.

Я кое-как пробрался между рядами столиков к стойке.

Там работала дружная бригада из нескольких парней и девушек.

На самой стойке раздачи находятся кассовые терминалы, мини витрина. За ней виднелась кухня и отдел упаковки.

Я достал смартфон с переводчиком с набитым текстом и показал одному парню, из кассиров. А он без лишних объяснений сунул мне картонку с изображениями готовых комплексов.

Пробежался по меню, подумал над ценами, и ткнул пальцем в выбранный набор пищи.

Понятно, что едой это трудно назвать: и так протекает жизнь — ешь дерьмо, пьёшь дерьмо, дышишь дерьмом, и умираешь в дерьме. Китаец понятливо кивнул, стал пробивать чек.

Я достал деньги и протянул ему — «тейк мани».

Потом сел за столик, ожидая заказ.

Минут через пять выкрикнули меня, — «рашен туристо, рашен мен». Из русских посетителей, я был один.

Хотя там обращаются по номеру чека, но не знал порядков.

Забрал пакет с картошкой фри и парой гамбургеров, запихал его в наплечную сумку, и пошел наугад дальше по тротуару, тесно набитому проходящими людьми и едущими скутерами.

Толчея, сумятица, не проходило минуты, чтобы я не столкнулся с кем-нибудь. Я натыкался — на меня натыкались, приходилось отходить в сторонку для передышки: отдышаться, оглядеться, и выбрать дальше направление.

Прокладывал себе дорогу, словно курс кораблю среди айсбергов, раздвигая низкорослых китайцев точно льдины.

Мне повезло, я забрел, куда мне было нужно.

Это площадь территории крытого рынка.

Не совсем покрытого сплошным навесом, в центре не было основной крыши. Под распахнутым солнцем стояли небольшие магазинчики, лотки со специями и фруктами, киоски с одеждой и обувью, ряды с разложенными товарами от часов до китайских сувениров.

А по бокам располагались огромные супермаркеты, с двумя и тремя этажами. Под палящим небом открытые участки раскалялись до желтого цвета песков, и плыло марево горячего воздуха, точно на восточном базаре. Сначала прошелся по большим магазинам, среди кондиционированного воздуха, красот интерьеров, дорогих вещей и техники, и китайского гламура: модной одежды и вещей.

Но да, цены кусались на вещи и алкоголь порядком.

Поразило количество разных охранников: от профи в костюмах с рациями, до молодых парней и девушек в футболках с лаконичной надписью «охрана».

Продавалось мало мясных изделий и не было нищих попрошаек.

Потом я набрёл на захудалую лавчонку, когда стал обходить центр.

Тихо звенели колокольчики, повешенные над входом, и разбуженные моим внезапным появлением.

На полках стояли бутылки и бутылочки, флаконы с разными напитками: эликсиры, настойки, крашеные жидкости, просто водка.

За прилавком лениво подрёмывал мужчина, вполглаза поглядывая то ли в газету, то ли в смартфон.

Он не обратил на меня никакого внимания, когда я стал брать в руки стеклянные сосуды и разглядывать ёмкости.

Я выбрал обычную водку, она была в маленьких квадратных бутылочках, ёмкостью в четверть литра и крепостью под 60 градусов. Сколько стоит? Да цена уже не интересовала.

Я заплатил сполна, чтобы торговец не спрашивал, куда я денусь после выпитой водки, вылез из лавки и побрел дальше

Отошел за угол проулка и от души приложился к горлу бутылки.

Она впилась в меня, точно ядовитая змея.

То чувство, когда в горло вливается расплавленная резина.

Меня вырвало. Я рыгал долго и часто. Хотя уже было не чем.

Затем корежило и изгибало в самых неестественных позах.

Желудок сокращался, надеясь извергнуть высокоградусную дрянь.

«Зажуй хлебом», — знаками мне предложили китайцы, и поднесли кусок булки.

Они сидели на ступеньках вокзала, точно стайка черноголовых воробьев и видели, как я корчился в спазмах.

Там был через дорогу проулка автовокзал и рядом билетные кассы, ходила полиция, но им было плевать, на меня, на всех.

Ведь я особо не нарушал Закон.

Хлеб… он представился деликатесом на земле, когда-либо мной распробованным.

О, эти добрые китайцы, они показались мне самыми славными людьми в мире.

Иной раз мне проще найти понимание и общий язык с теми, кто не говорит на русском языке, то есть не с моими соотечественниками.

И такое случалось не один раз на моём пути.

В той лавке я взял пять бутылок водки.

Одну бутылку оставил им, по доброте душевной из которой уже выпил. Пусть пьют, мне не жалко.

И я прошел дальше по проспекту.

Там на площадке между проулками, оказался инвалид в кресле: маленький, молодой китаец, с изуродованным тельцем покрытым струпьями от ожогов и без ног, но с выразительным лицом и живыми глазами, полными жизни.

Рядом стояли динамики и микрофон, крепившийся к поручню коляски. Он пел песни о родине, о жизни, о любви.

Я не понимал слов, но и без перевода было понятно, о чём они.

Когда я проходил мимо его, он подмигнул мне.

Как бы ни дрейф бродяга, прорвемся

Он продолжал петь, снова и снова куплеты мелодичных песен.

Голос его был великолепен.

Он был повелитель миров и времени, несмотря на то, что он был малость ущербным, в физическом плане.

И не мог ходить своими ногами.

Но он являлся настоящим солдатом, готовым идти до конца в сражениях за жизнь, и стоять насмерть до конца.

Он был лучшим из тех, которых знавал я, и уж лучше меня.

Ведь чтобы жить дальше, таким как мы, надо иметь мужество.

Эти люди долго не живут, как правило.

За «малым» надо попытаться рассмотреть нечто большее, что скрывается под маской клоуна.

Так бывает как маскировка под мимикрию общества.

И чтобы быть таким — надо вправду взлететь, сжечь крылья и разбиться оземь. Я стоял возле коляски и долго слушал пронзительный голос, и тем более больше смотрел на него.

Да, я видел. Прозрел наконец-то, конечно на время.

Водка служила стимулятором для извлечения дополнительных ресурсов организма человека, как и все наркотики.

— Может деньги?— Я показал ему смятые купюры.

— Нет!— Он, не прерываясь отрицательно покачал головой, и, продолжая снова петь.

Я тоже хотел петь как он, кричать во весь голос на всю улицу и на весь мир, да на всю планету, или даже вселенную.

Но разве меня кто-нибудь услышит? Вряд ли.

Когда я хочу достучаться до небес закрытых тайной веков.

Поэтому я пошел дальше, постукивая палкой по тротуару, набитым многими зеваками и случайными прохожими.

Стояло здание, шикарно отделанное, на пересечение проулков проспекта. На нём красовалось надпись аршинными буква «БАНК».

Подойдя немного ближе, обозрел, что творится вокруг него.

К входу банка стояли живым коридором китайцы в черной униформе, вооруженные огромными дробовиками наперевес.

Сами китайцы маленькие ростом, и эти дробовики, если опереть их о землю, почти достанут им до плеча.

Этот коридор протянулся к машине, похожей на инкассаторский броневик, который был припаркован возле входа в банк, на дороге проспекта.

Три охранника с одной стороны цепочки людей, и три с другой.

На самом входе в банк, где находятся основные двери, контролировали ситуацию двое крепышей с подствольными автоматами наизготовку.

Ещё в самом броневике двое китайцев наверно, и тоже с оружием.

Банковские служащие, вроде грузчиков, сновали туда–сюда, перенося опечатанные мешки с грузом: золото, или упаковки долларов.

«Да ограбить этот банк и забрать нужные мне деньги для операции на глаза!» — в голове мелькнула такая идея.

Прямо сейчас взять на испуг охрану, приставить к горлу кассира пистолет, да хоть муляж, или обычный нож, и всё.

Сердце застучало быстрее, оно было готово к атакующим действиям. Я был в адреналиновом ударе, немного прозрел, и заточенный нож лежал в сумке.

Было бы просто, как дважды два об асфальт, если я был в России.

Но дробовики, — холодные, смертельные, отблёскивающие матовым воронением…

Это не муляжи, они заряжены смертоносной картечью, которая разрывает быка с одного выстрела при попадании в цель…

Наверно я рыгал не от того, что водка плохая.

Это чувство безысходности, когда можно пойти на крайние меры, вплоть до убийства и грабежа, как было сегодня утром в отеле и сейчас. Я хочу жить спокойно и тихо, в своей заповедной гавани.

Но не получается.

Стараешься жить каждую минуту и секундочку, а тут такие проблемы. Или убьёшь — или убьют тебя. Тут без вариантов.

Я тороплюсь... люди торопятся…

Мы все торопимся; успеть дожить до пенсии, успеть полюбить женщин, допить и доесть на поминках.

Ведь земной мир торопится, чтобы возвратить одолженное время жизни Кроносу.

***

Вечер того дня.

Я вышел из отеля, когда совсем стемнело.

Как пожилой инвалид, опирался об палку, некрепко стоя на ногах и немного пошатывался. Перед этим выходом, в номере я опустошил ещё одну бутылку водки из запаса.

Часы показывали примерно восемь вечера, по китайскому времени.

Мне хотелось взглянуть на море в последний раз,— когда я ещё его увижу в своей жизни. И быть может это последний шанс.

Так твердо решил, и поступил, невзирая ни на что.

Глаза не видят, но есть здоровые ноги, они доведут меня до места.

Когда на ощупь вышел из территории отеля, то сразу спросил направление к морю.

Мне объяснили добрые люди, и дальше я двигался только по этому направлению, что было совсем несложно делать.

Мой проспект и азимут полностью совпадали.

Я шевелился со скоростью черепахи, но я никуда не торопился.

Ведь вся ночь впереди.

Навстречу попадались разношёрстные пары и парочки, в пляжной одежде, шедшие явно оттуда.

Значит, я иду правильной дорогой, дорогой товарищ?!

Интересуясь у проходивших китайцев.

— Сия —sea — море где?

— Там, там море. — Махали они рукой вдаль к пальмам, немного удивлённо. Ведь по их понятию каждый местный дурачок знает, где находится море.

Наверно они ещё крутили пальцами у виска, но я не видел этого.

Но я не был дураком, я просто был запасливым, и тогда перед прогулкой, взял водку с собой, которая сейчас лежала в сумке.

Так, на всякий случай, вдруг пригодиться.

Было хорошо и долго идти, что я решил откупорить бутылку.

Тут нашлось подходящее тихое местечко; это было здание,

(участка полиции) тут рядом стоянка авто, а по бокам кустарники с ягодами и хвойные деревья, со скамеечками и памятниками.

Зашел, подсел на скамью, и я тут же не медля приступил к делу.

Чёрт!— закусить было нечем.

Ничего: ни одной крошки сухаря или конфеты.

Но я уже выпил! Прямо из горла!

Я нашарил рукой листья с кустарника, сорвал и зажевал им водку.

Она прошла внутрь желудка и успокоилась.

Листья оказались, приятными на вкус, как салатный шпинат

Потом обнаружил, что на нём растут ягоды, начал срывать, кушать и собирать в карман, точно дикарь из джунглей.

Они были тоже вкусными, и вроде съедобными.

Как наши грибы, которые можно есть только один раз в жизни.

Немного погодя, я пошёл дальше к моей намеченной цели.

Я чувствовал её, осязал и чуть ли не плакал, и готов был даже ползти. Слабый просоленный бриз с моря доносился до моих ушей и носа. Ещё вот-вот и я дойду.

Я шел по тротуару, и, подходя к перекрестку, и вдруг увидел, как какой-то китаец зашёл за железную будку.

Мне стало интересно, вдруг это нечто запретное, тайный вход в метро или в портал, и я подошел к ней ближе.

Конечно, я услышал журчание мочи.

Китаец просто мочился за будкой, пользуясь темнотой.

Но, опять же, я не понял, из-за моего состояния, и подумал, что там устроен общественный туалет. Я стоял и ждал.

Китаец отошел от будки, и направился прямиком от меня.

— Стоять!— окрикнул его на русском.

Он пробормотал пару выражений, и подошёл ко мне.

— Ты что здесь делаешь? Здесь туалет? Платный, или как?

Это был китаец как китаец, просто сильно пьяный, и уже в возрасте. И я стал спрашивать про море.

— Море, море где? У-у, пьяная твоя китайская морда…

Китаец, в ответ яростно залопотал, видно стараясь научить меня китайскому языку прямо сейчас.

Он, то подходил ко мне вплотную, расширив косые глаза, то изображал рога, то садился на карачки и ползал на четвереньках, то приплясывал, шумно дыша перегаром.

И говорил–говорил, неразборчиво и быстро.

Свистопляска закончилась, когда к нам подвалил третий нежданный собеседник. Он оказался полисменом, проходившим по проспекту, то ли с дежурства, то ли наоборот, со смены.

Синяя форма кителя, значки, жетон на груди и погоны на плечах.

Представителя власти ни с кем не перепутать.

При его виде китаец прекратил учинять безобразия.

Он притих, тут же протрезвел, и стал нашёптывать полисмену, часто показывая на меня пальцем, и как мужчины справляют нужду. Стало понятно, что он старался переложить вину на меня, будто злой белый турист напал на него, заставил его мочиться, выделывать эти штуки и тем более силой напоил русской водкой.

Я уже думал, что меня арестуют и посадят в камеру для преступников.

Но нет, полисмен оказался не дураком и не поверил китайцу, даже не посмотрел мой паспорт, ограничившись объяснением, что море находиться в той стороне.

Более того, он отпустил пьяного китайца на свободу.

Я был тоже пьян, но не настолько же, как он.

И мы разошлись: пьянчуга в одну сторону, китайский полицейский в другую, а я побрёл к морю.

Перекрестки я переходил так: как слепой, махал палкой и руками, когда раздавался сигнал едущей машины, но в большинстве случаев этого не было.

Все машины останавливались и ждали, несмотря на зелёный свет светофора, пока я пересеку дорогу.

Уже осталось недалеко, каких-то триста метров до начала пляжа, и виднелся строй стройных пальм.

Я шёл, опираясь на палку, утопая по щиколотку в теплом песке пляжа. Несмотря на поздний вечер, здесь было много людей.

Там, в начале входной аллеи, где я прошел на пляж, работали кафе и рестораны. Лилась громкая музыка.

Один подросток, установив штатив со смартфоном на песке, сидя вёл видеострим. Другие запускали китайские фонарики в небо.

Некоторые купались и плавали.

Но здесь, у самого края водной пены, было совершенно тихо, и слышно как стрекочут цикады и сверчки.

Я нашёл свободное место, где не было никого поблизости.

Воткнул глубоко палку в песок, на неё повесил вещи: шорты, белую футболку, служившую мне опознавательным знаком в темноте, когда я купался в море.

Сумку, с телефоном, документами и деньгами, оставил там же.

Море…. я не видел глазами самого моря и воды, но в тоже время видел всё, вплоть до раковин и камешков на морском дне.

Оно было у меня под веками и внутри глаз.

Море было точно таким же, как в том отрывочном сне, увиденном мной в самолёте. И приняло меня, как давно знакомого и родного, оно было очень тёплым и ласковым, несмотря, на то, что где-то там далеко — мороз и снег. Можно лечь и качаться на волнах, и заплывать за буйки. Что я и делал, долгое время.

Можно всё, но когда-то это «всё» заканчивается.

А вещи не украли, за время моего отсутствия.

Даже странно, и я удивился этому.

Возвращаясь обратно в отель той же дорогой, разглядел того полисмена, он одиноко сидел на скамье автобусной остановки, я помахал ему рукой, он тоже в ответ.

Потом подошел к тому зданию. Снова выпил, закусил ягодами.

Стало хорошо, тревожное ожидание последних дней отпустило, и я перестал испытывать какой-либо страх.

Помочился прямо возле машины, беря дурной пример с того китайца. Стучал ногой и палкой по колесам и стеклам, чтобы засвистела сигнализация. На полном желании хотелось, чтобы меня теперь арестовали, и депортировали на родину.

Но никто не вышел и никто не обращал никакого внимания на меня. Будто так и надо, и каждый вечер здесь бушует пьяный русский. Обидевшись на это обстоятельство, я побрёл дальше.

По пути мне повстречалось ветвистое дерево, почти без листьев, оно было старым и древним, похожим на тысячелетний баобаб.

Его кряжистый ствол был изборождён, глубокими морщинами или шрамами от времени. Я обхватил его руками на прощание, как самого близкого друга, и прижался ухом и грудью, слушая его безмолвные слова, что дерево хотело передать мне в сердце.

О, оно было очень многоречивым, в отличие от малолетних русских берёз, и я отлично понимал его.

Это не казалось мне бредом свихнувшегося человека.

Вполне себе настоящая реальность, где человек мог общаться с деревом, или с кем угодно на свете; с землёй, с небом, с солнцем, и с морем.

Этому ощущению не нужно было учиться, иметь тайные знания, или прилагать значительные усилия, и выглядело столь же естественно для человека, как дышать воздухом и шагать ногами по земле.

Это была как игра различных смыслов, где смысл есть во всем, есть его понимание, и проистекает из всех странных действий, на первый взгляд; где-то присесть, где-то выпить, потом постоять и обняться.

Но в тоже время нет никакого твердого убеждения, что так оно и есть и происходит в материальном мире.

Дальше по проспекту играл старик на саксофоне, я очень долго слушал его прекрасную музыку состоящих из набора звуков, берущих за самые тонкие струны души и, уходя, положил ему в футляр пару десяток юаней.

Потом возле отеля затеял драку с молодым китайцем.

Он был гибким как змея и тренированным точно пять «джеки чанов». Китаец прыгал, делал сальто и крутился как волчок возле меня. Но нас вовремя разняли.

Протянул ему руку, мы помирились, и выпили мировую, угостившись тем немногим, что осталось в бутылке.

И я, выдохшийся после бурного вечера, направился в номер.

***

Ночь того дня.

Уютный номер в отеле класса люкс, теперь стал моим домом, приютом на время, и тотчас моей тигриной клеткой, откуда не вырваться ни за что.

Белоснежные простыни и одеяла, дарившие прохладу в жаркий полдень, махровые полотенца, менявшиеся каждый день.

Кондиционер, телевизор, зачем они мне?!

Ведь я почти не вижу ничего глазами.

Снова белый пух над головой кружится, будто осенней лесной паутинник. Он видимый только для меня.

Теперь ведаю невидимое и неощутимое, а не материальное.

Аура… Она видна, как никогда из моего тела.

Свечение, истекающее из моих пальцев.

Дыхание вырывается из лёгких, потом из губ едва ощутимой белой струёй, растворяясь в красном, нервном облаке, называемым — энергии социума.

Не прикольно, если точно знаешь, чем приходиться расплачиваться.

— Марг! Где ты?!

Но Марг, ускользающей невидимкой рядом как всегда.

Вижу бесплотную тень, ощущаю спокойное мурлыканье.

Он лежит возле моей постели.

Навострив уши, чутко сторожит от моего побега в небытие.

Так бывает или нет? Куда делись фантомы любви?

Хочется закричать во всё горло звериным воем, чтобы все услышали и поняли иступленное состояние обречённого человека.

Закричать страшно–страшно, по-настоящему.

Испугать всех небесных духов, когда крик идёт из души.

Ведь бог не слышит смиренные мольбы земной паствы, а внемлет лишь тем строптивцам, кто оглашает Мир от ярости и боли.

Бог… Он оставил меня в далёкой стране.

На ненужной теперь чужбине.

Да кто я такой, мелкий червяк, повлёкший самого себя, поднимать неправедный мятеж против венценосного Начала, которому подчиняется всё живое на свете, в том числе и верхушки цветов, словно по мановению царственного перста распускаясь бутонами утром, и бережно сворачивая лепестки с приближением вечера.

А система Мира, она какая?

В привкусе безумия и отчаяния, когда хочется стрелять и стрелять, убивая всё живое.

Если она состоит из множества миллионов подсистем.

К примеру, человеческая система: в ней человек человека всегда желает исподволь наколоть по полной программе, развести и обмануть, а то и того хуже — убить, изничтожить вконец.

Да будь хоть кто на воображаемом месте: жена, муж, приятель, встречный прохожий, случайный попутчик в трамвае, друг, подруга, коллега по работе,— не важно.

Кто, интересно, вершитель жизненного пути человека, на самом деле? Человек ли сам — туша из плоти, крови и костей;

судьба ли — определённая по звёздам в небе; провидение ли Бога, или ослиная морда со шкурой зебры, которая заученно подзуживая

твердить внутри нас: «всё в порядке, не расстраивайся, ещё раз кинь монетку на удачу», — решают, как поступить, где и что сделать?

Иногда, да и не иногда, а постоянно, кажется, что ад не где-то там после смерти, а здесь рядом, на планете Земля.

Тогда кто грешил и как?— мне ли оправдываться перед очами Солнцеликого, когда предстану перед ним...

Сначала я пил водку с неким умыслом.

А потом просто так, без всякого смысла, пил и всё.

В редких промежутках размышляя о прошлом и настоящем.

Шок и треш. Тихо-тихо бьётся сердце, чтобы жил.

Я как в песне, а вроде и нет.

Среди ночи, от выпитого алкоголя мне стало невыносимо жарко.

Захотелось освежиться, в номере был душ, но это было бы слишком обычным делом в моём состоянии.

Тут я вспомнил, что там наверху, есть шикарный бассейн.

Захватил из номера простыню с постели, и поднялся на крышу отеля. Подошёл к бассейну, рядом никого не было.

Не стесняясь, разделся до трусов, аккуратно сложил одежду на бортик и погрузился в теплую воду.

Бассейн был не слишком глубоким, я был пьян, но не настолько, чтобы захлебнуться и утонуть в нём.

Он был точно уменьшенной копией моря.

Я наслаждался последними мгновениями блаженства, это был мой триумф, моя последняя победа, окрашенная траурным цветом подвенечных венков.

Было прекрасно и здорово находиться здесь в комфортной обстановке, не думая ни о чём страшном.

Но я чувствовал, мое время на исходе, меня тянуло наверх, из бассейна, чтобы совершить важное дело.

Вылез из воды, завернулся в простыню и стал подниматься на самый вверх.

Там на краю крыши, длительное время в одиночестве стоял, думал, курил, снова размышлял.

Мне расхотелось умирать.

Но я почему-то зашатался, и упал вниз…

***

Часть четвёртая: Кронос.

Проворная ночь подвижно несёт потаённую жизнь.

Она вездесуще поспевает по всем укромным местам, где только пожелает. Еле слышны одинокие шаги в душном январе.

Осторожные и шаткие, почти шажочки, едва различимые в темноте. Шаркающая походка неуверенной поступью вперемешку с приглушенным стуком раздаётся посреди неразборчивого гула открытого пространства, всеобщего несмолкаемого ни на секунду гвалта городских улиц мегаполиса. Так сливается шум крыльев бабочки в полной гамме звуков луговой поляны.

Шаги подкрадываются ближе и ближе.

Показался еле угадывающийся силуэт.

Ожившая тень, смахивающая на бесполое создание.

Бесформенное, закрытое почти полностью непонятным одеянием.

Оно возникло из ничего, едва освещенное ночным светом бьющими огнями в полумглу, перед быстрым рассветом.

Точнее, неторопливо поднялось с верхнего этажа, ничуть не беспокоясь куда-то не успеть.

Потом оно переместилось на основную крышу со сплошным защитным ограждением, где мерцал перевёрнутыми звездами открытый бассейн с прозрачной водой.

Теперь подымалось с остановками по железной лесенке на крышу технического отсёка обслуживания лифтов и прочих механизмов высотного здания.

Громоздкое помещение примыкает к задней стене отеля, возвышаясь обрывистой скалой над всем зданием.

Мерное постукивание, иногда с глухим звяканьем об металлические детали лестницы, производила трость или посох, которой оно постукивало в поисках твёрдой опоры под ногами, ощупывало преграды впереди и опиралось при медленном передвижении наверх.

Там, на самом верху всей крыши, оно отбросило предмет похожий на посох в сторону, с каким-то ожесточением вывернулось из одежд, похожих на погребальный саван и замерло безмолвным идолом.

Если бы в данный миг нашелся, кто наблюдал за происходящим, то стало, несомненно, понятно неведомым зрителям, что это мужчина без определённого возраста.

Он дошел до места, где всё-таки пожелал оказаться, против воли.

Возможно ему было бы приятнее очутиться где-нибудь на холодной родине.

Или допустим, неторопливо прогуливаться по ночному, не уснувшему проспекту, наполненному праздными беззаботными людьми, где они как близнецы, похожи друг на друга, но и разные.

Замедлить шаги на свежевымытом тротуаре, мимо которого проносятся быстрые ездоки на электрических скутерах.

Остановиться на короткое время возле железного навеса.

Около тормозящих с визгом маршруток, где сидевший старик в белой рубашечке в соломенной шляпе на скамейке подыгрывает аккомпанементом на блестящем саксофоне джазовой неувядающей мелодии прошлых лет, исходящей из переносного динамика.

И уличный музыкант безучастно играл бы, погружённый в себя, извлекая чарующие звуки из волшебной трубы, а он стоял бы рядом и слушал, наслаждаясь игрой пальцев и губ.

Пускай мелодия будет незамысловатой и не столь виртуозной.

Да пусть, лишь бы слушать и созерцать само течение жизни.

До отвесного края падения с высоты осталось лишь сделать пару шагов.

… — Эй, не уходи, не уходи. Услышь!— Кто-то жарко шепчет в онемевших висках мужчины.

— Постой ещё немного.— Назойливо он молит в израненной душе.

— Не торопись,— твердит внутренний голос то ли на прощание, то ли предостерегая от опрометчивого шага с обрыва крыши.

Взрывная смесь из не пойми чего и разных чувств, стучится во все двери в мозг: стыда, совести, горечь обиды, раскаяния, рефлекторного страха смерти.

Докуренная сигарета, вспыхивая последними огоньками, полетела вниз, в темноту нескончаемой бездны высотного отеля.

Надо решаться: сейчас, или уже никогда.

Когда представиться удобный момент для своевременного ухода из всего, что держит прочными путами на этом свете.

Только надо быть завершённым и готовым к такому шагу:

— Ты готов? — Он спросил самого себя, вытягивая руки вширь, точно обнимая небесный горизонт.

Превращаясь в существо, похожее на человеческий облик и одновременно на огромную птицу с надломленными крыльями.

Щелкнула зажигалка, поджигая новый столбик сигареты.

Снова выпадает небольшая отсрочка, напоследок определиться с осмысленным выбором.

Струйки дыма тонко поднимаются вверх, закручиваются причудливыми завитками и уносятся вдаль.

Тут же развеиваясь, растворяются в тяжёлом гнетущем воздухе локального микрокосмоса.

Он лихорадочно думал, мозг упорно работал, не желая впустую сдаваться, над значениями бога, жизни, смерти и времени.

В голову лезли ломившиеся в минуту рокового прощания обрывки мыслей, воспоминаний, умозаключений.

Вмешивалась прочая полнейшая ерунда, что надо оставить записку или написать завещание, хотя бы от руки на листке бумаги, или то, и то вместе.

Судьба… что есть судьба человеческая:

«От судьбы лучше не бегать, а то умрёшь уставшим».

Так и есть, с этим не поспоришь.

Неожиданно, с нечаянно промелькнувшей мыслью как озарением, он вспомнил, что было одной из причин вогнавшей его сюда.

Давно это было, в его оставленной за бортом жизни.

Где-то после дня, проведённого на лекциях, когда столкнулся у выхода из московского университета со старенькой вахтёршей.

Думая о своём, он пробормотал, не вдаваясь в смысл, так, лишь бы для поддержания пустяковой беседы:

— Мда, ничего, неделя только началась.

— Да брось, она уже закончилась.

Он перевёл взгляд и посмотрел на пожилую женщину с удивлением:

— Как? Ведь сегодня лишь вторник на дворе!

— Ну и что. Вторник почти прошёл, завтра среда, потом глядишь уже пятница и воскресенье настало. Вот неделя пролетела мигом.

— Так правильно, если так рассуждать, то вся жизнь покажется одним летним днём.

— Верно, молодой человек.— Тамара Георгиевна встряхнулась внутренне, будто помолодела тотчас, вспоминая промчавшуюся молодость, превращаясь из седой старушки в озорную девчонку с чернявыми кудряшками в стройотрядовской курточке:

— Когда я была юной; ух!— как время длинно тянулось.

Так мне казалось. Сначала комсомол, учёба, студенческие стройки, потом детки пошли. На всё ведь время хватало.

Но отсюда, с достигнутой пенсии, смотришь на прожитые года, вроде не жила толком. Слишком стремглав жизнь пролетела для меня. А сейчас вообще очень быстро проходит. Раз — и нет моих последних, отмерянных богом годков. Как так?!

— Может время сейчас у нас крадут?— пошутил он неудачно:

— Инопланетяне или пришельцы с альфы центавра.

— Наверно. Если его ни на что не хватает. — Тамара Георгиевна поддержала бредовую идею.

— Соглашусь, но справедливо будет заметить — вы жили во времени, проживаете по времени. Просыпались по звонку заведённого будильника, работали по одинаковому графику для всех. Новый день был похож на прошедший день, до каждой мелочи. Неделя похожа на другую неделю.

Поэтому вам сейчас кажется, что жизнь прошла очень быстро.

Да ещё оставляете, за собой и для себя, прошлое.

— Эх, молодой человек, эх, сначала доживите до моих лет…

Тамара Георгиевна с огорчением покачала головой, явно не соглашаясь с аргументами, тихонько по-старушечьи поплёвшись к двери, ушла в комнату.

«Но зачем, для чего доживать до преклонных лет?» — думал он.

С того случайного разговора мысли о таинстве времени и о смысле жизни не оставляли голову.

Иногда он чувствовал, что разгадка близко.

Она лежит прямо на поверхности бытия.

Стоит только протянуть руку и обрести желанный секрет известный лишь избранным счастливчикам не познавшим смерти.

Снова только подумать, и можно уйти в мир магии, или в мир науки, а он зарылся в мир времени.

Он почти слился с ним, стал если не мельчайшим ядром системы под названием Время, то превратился в одну из частичек мира, носившего это в себе.

Он сам создавал иллюзорные личные Миры, состоящих из себя и времени, потом разрушал их за ненадобностью, и вновь сотворял нечто новое и совершенное.

Ведь Мы создаём мир, миры, или миры создают нас, или и то и другое и третье.

Наивно думая, что идёт по правильному пути, он вбивал в мозги знания, говоря себе, что знает об этом мире всё, или почти всё.

Но что значит «знать всё»?

Равносильно тому, что совсем ничего не знать.

Ибо человек не может абсолютно полностью знать из-за того, что не может понять элементарных вещей.

Почему текут реки, почему растёт трава, почему встаёт солнце, куда уходит время, из чего состоит весь мир.

Да все люди поступают также; вечно о чём-то говорят, кого-то обсуждают напоказ, пыжась изо всех сил показаться в каких-то вопросах сведующими всезнайками.

На самом деле это не так.

Но у него дальше был заход в беспробудный тупик.

Подобно композитору, который погружаясь в новое творение, схватывает из воздуха невидимые нотные волны неизведанного произведения только слышные одному ему, — он тоже силился застичь волны времени.

Всё больше и больше, он уходил в рассуждения, поражавшие фантасмагоричностью замысла, словно бы свихнувшийся на старости лет мастер–часовщик, неотрывно прослеживающий за точностью хода секундных стрелок над добрым десятком неисправных часов.

Он предавался занятию между случайными заработками, посвящая свободные минутки миру Времени.

Этот мир всё глубже поглощал его, словно в болотную трясину, впитывал в себя, завораживал загадочностью и недостижимостью логики, чтобы охватить простым вниманием бесчисленные вариации разных теорий.

А само время шло, текло, крутилось, не обращая никакого внимания на жалкие потуги крошечного человечка, подчинить себе закон времени.

Время злорадно усмехалось, наглядно подшучивало нал ним; то вдруг ускорялось в несколько раз, то невпопад замедляя течение в круговерти, или совсем застывало на месте без малейшего движения, словно парусный корабль, прикипевший к одной морской широте в мертвый штиль.

Где она теперь, старушка божий одуванчик Тамара Георгиевна…

Он встряхнул головой, прогоняя терзавшие душу воспоминания.

После бесплодных попыток оседлать буйное норовистое Время, он с приглушенной злостью в душе оставил, выкинул из головы шалопутную затею.

Сжёг записи, удалил файлы, стёр форумные посты.

Бросил и забыл — точно кошмарный сон.

Но сейчас всплывший призрак ожившей старушки из прошлого, эта Тамара Георгиевна не желая пропадать, как наяву, в продолжение того памятного разговора, снова спросила скрипучим голоском:

— Ну что, разобрался со временем? Узнал, как сделать жизнь длинней?

Будто она была живой, — он, умудрённый опытом безумной идеи, отозвался:

— Как? Я не знаю, Тамара Георгиевна, не получилось.

Пробуйте Жить вне времени, относиться ко времени, будто живешь сегодня самый последний день. Касаться завтрашнего дня, как заново рождающейся жизни. Есть ещё варианты, но там сложней, вряд ли вы сможете…

Он хотел продолжить про добытые упорным трудом наработки, неосознанно радуясь новой отсрочке, но видение старушки растаяло, с укоризной помахав сухой ручкой, то ли прощаясь до скорой встречи, то ли…

Теперь он думал снова про время и вневременности жизни, мысленно пролистывая уничтоженные записи:

«… Вне Временность, когда нет ничего: ни прошлого, ни будущего.

Проживание в режиме временности — оставлять за собой прошлое.

Фиксируясь на точке жить «здесь и сейчас», на чувстве в настоящем — значит проживать тоже во времени.

Временность — колоссальный накопленный обьём времени, который непрерывно расходуется каждым живущим объектом, органикой–неорганикой.

Есть индивидуальная шкала дробления движения от одной точки в пространстве, или на плоскости.

С определённым ритмом: внешним и внутренним.

Если отбросить понятие «время», то вневременность для каждого предстанет в виде дерева ключевых возможных событий, по схожести с фамильным древом.

Оно является не фиксированным, но существующим во всех вариантах Вне Времени.

Проживание человека по шаблону «дерева» — это фиксация отдельной ветки в нем.

Ветки реальности, если принять за основу что время в ветках реальностей течёт везде одинаково.

Ключевые обязательные точки событий для каждого человека: родился, умер. К примеру — Моцарт.

Он родился, потом умер. В промежутке, сделал то-то и то-то.

Весьма значимое для общей культуры человечества, поэтому помним. То есть, нет описания относительной временности.

Или сказать по-простому: времени не существует для умерших.

Время только для живых существ…»

Страх не мешал ему размышлять.

Мозг, разогнанный им до предела, наоборот работал на грани возможностей разума, словно движок гоночного болида при включённом форсаже.

Теперь же стоя на крыше, в двух шагах от прыжка с высоты, он спрашивал себя извечным вопросом:

«Что я знаю о жизни?

Или я тоже как все, совсем ничего не знаю о ней…

Вот она жизнь, пока нахожусь здесь, на безопасной крыше, но стоит только переступить черту — и вот она смерть.

Но полноте!— всё о себе да о себе.

Интересно, чтобы произнесли в ответ на моём месте, те, все остальные люди про жизнь, про страх?

Каково оно, взять да уйти из жизни, господин Время?»

Он грустно усмехнулся и продолжил внутренний монолог:

«Они говорят, что всё меняется: времена, люди.

Но как всегда ошибаются.

Ничего не меняется: ни времена, ни они сами.

Как было, так и есть, и будет завтра.

Изменяется лишь одна обстановка, декорации, так сказать.

Оформление душевнобольного человеческого театра…»

Почти незаметно для него как, ведь он увлёкся своим потоком, мозг посетила туманная догадка, напрочь перебивая весь остальной мысленный мусор:

«А что если человек мог бы жить вечно, или почти вечно.

Что ему сокращает жизнь? В принципе.

Пусть время жизни отбирает господин Время.

Пусть так. Но что ёще?

Как там, на чём остановился — дерево событий.

Представляем визуально, что чертим его на доске…

Дерево событий росло бы бесконечно, и можно было бы любое желание довести до крайности, но жизнь постоянно преподносит неожиданные сюрпризы.

А происходит это, потому что по дереву событий расставлены ключевые точки, куда сходятся все ветки реальностей от прошлой точки.

Это событийная линия жизни, заложенная с рождения для развития в нужном конкретном направлении, или для выполнения какой-то предустановленной задачи, то есть судьба.

Ага, тут понятно.

Но кто?! — кто программирует эти линии, задачи, ключевые точки, ветки реальности?

Так, идём дальше.

Между ключевыми точками можно перемещаться как угодно.

По любым веткам событий, чем дальше от корня, тем сильнее напряжение внешней среды, но избежать самих точек нельзя.

Потому что слишком большое удаление от собственного корня, или точки, может вызвать напряжение внешней среды, не совместимое с жизнью.

Также точками являются некоторые встречающиеся люди, травмы, болезни, смерть близких, аварии и прочие события, кардинально меняющие представление человека о мире.

Так, стоп: что из этого следует?

Ведь, правда, человек жил бы намного дольше, судя по заложенному природой ресурсу в организм, но точки!— чёртовы точки. Они во всём виноваты, в этом вся закавыка.

Кто же их создаёт, если не сам Бог, творец вселенной, или искусственный разум?

Допустим, подопытный человек живёт ровно и счастливо, в усы не дует, на своей ветке событий.

Тут бац, сюрприз!— Бог кидает человечка на другую ветку реальности, где точка связана с болезнью или ДТП.

Понятное дело, что здоровый подопытный, за один раз потеряет большую часть своего здоровья и время не причём.

Нет, слишком мудрёно и подло для Бога.

Так, думаем дальше…

Вхождение в следующую ключевую точку, или ветку реальности, может проходить совсем незаметно.

И зависит от того, как человек строит причинно–следственные ветки между точками, насколько большое сопротивление оказывал корню и внешней среде, то есть Миру.

Тогда выходит, именно человек наравне с богом, по деяниям, по причинным связям, сам творит будущие точки.

Элементарно: если подопытный много пьёт, то следующая точка будет цирроз, как пить дать, или что-нибудь похуже.

Значит, понять свою задачу — означает свести уровень стресса и потери здоровья к минимуму, при вхождении в следующую ключевую точку…

Трансерфинг реальности за полминуты в натуральном виде!

Есть! Всё получиться — и получилось.

Но какова моя роль, как понять, что мне следует делать?

Так. Стоит попробовать отыскать результат в построение математической модели жизни, или, одним словом, матрицы.

Матрица имеет меня, и да, я порождение матрицы, плюю в эту реальность изо всех сил, которая черно–белая, бело–синяя, а не цветами семицветной радуги.

Впрочем неважно, ведь она не даёт видеть будущее, проявлять свободу.

Матрица как символ математического анализа, использует в вычислениях переменные функции, и сложно–переменные, это когда на всю жизнь.

Захотел испытать новое в жизни, заходишь в специальный маркет матриц, покупаешь переменную приключений за сотню баксов, вставляешь в себя и начинается; ты мчишься на сноуборде по заснеженным склонам альпийских гор.

Десять минут прошло, и ты снова, оказываешься обратно там же в маркете. Только где найти такой магазинчик?

Ладно, теперь спокойно далее: как в задачке из алгебры берём переменные «х» и «у», простраиваем оси координат в объёмном пространстве, в уравнение вбиваем данные 6Д измерений…

И что же в результате выпало в белый сектор «зеро»?

А получилось примерно как в казуальной компьютерной игре VR (виртуальна реальность), под названием, допустим:

«Жажда жизни».

Параметры загрузки данных клиента на игровой сервер;

Особенность: взлом защитных кодов, пиратская копия;

Предыдущая стартовая локация: где-то в РФ;

Степень сложности: максимальная, ультра–хардкор выживание.

Условных точек возрождения персонажа — нет;

Жанр — рейтинговая, многопользовательская, линейная РПГ с открытым миром, заселённая различными NPC (non–рlayer сharacter): ботами, фриками, пранкерами, дебилами, зомби, итд. Присутствуют элементы квестов, хоррора;

Способ прохождения — рандомное соло;

Способности персонажа: начальные, без перков, новичок;

Уровень НР (hit points) — ниже среднего значения;

Конечная цель — решить Задачу…»

Успокаивая волнение, сделав два шага, он подошел и встал на самом краю сплошной стены.

Не будет большим секретом сказать, что место было выбрано довольно удачно, с не парадной стороны отеля защитные ограждения из сетки отсутствовали.

Всё замерло и остановилось.

Стихло дуновение теплого ветерка, угас шум проспектов, даже само время дало отмашку на стоп.

Целый мир, выжидал, что предпримет ничтожный человечек, решающий в данное мгновение главную проблему.

Ведь ветки дерева человек рисует сам, делая каждый раз выбор.

Но пора спускаться в номер, время умирать ушло.

Он слегка наклонился, и заглянул в глаза манящей к себе бездне.

Нисколько не страшась покачивающейся высоты, ничуть не считая, что это опасно для будущей точки.

Далеко внизу, выделяясь мутными пятнами в ночном свете, виднелись редкие точки людей, прямоугольнички автомашин на стоянках, овалы низких деревьев, квадратики крыш домов, ромбики клумб, прямые полоски дорог и кривых линий тротуаров.

И вдруг, перед взором поплыло кругами, завертелось, перемешиваясь и переплетаясь.

Уши заложило нарастающим сверхвысоким свистом грядущего полёта. Босые ступни в сандалиях, ощутили лёгкое покалывание точно горячим иголками. Через пару секунд усиливающуюся вибрацию. Затем пол крыши заходил ходуном под ногами, взбесившимся быком на корриде.

Неосознанно, не желая упасть, он удерживал шаткое равновесие, чтобы не свалиться вниз от головокружения или от тряски.

Наверно, простое самовнушение, подумал и, не обращая на эти мелочи, ждал, что будет происходить.

Но дьявольское наваждение не унималось.

Тело отшатнулось назад, оно не желало теперь погибать, но не удержалось, и сорвалось вниз.

Будто в замедленной съёмке пятна ландшафта, конструкций и строений превратились сначала в хаотичный беспорядок мельтешащих фигур.

Потом сливаясь в мелькающий строй, плавно переходящие из одних фигур в другие, перекинулись в более сложные по строению зрительные образы: вращающиеся кубоиды и гексаэдры, льющиеся тороиды, крутящиеся фракталы.

Вот оно — взломанная мозгом многомерная реальность, отточенная законченная красота в каждом незначительном элементе.

Нет, теперь он уже не смотрел, он видел по-другому.

Но не глазами, а непонятно чем.

Видение самопроизвольно переключилось на такой способ восприятия.

Человек тоже имеет строение, как фрактальная архитектура.

Ярко всплыло необъяснимо добытая информация в падении.

Она, и само Время, также возникает из фрактальных структур.

За несколько тысячных долей секунды он смог, расшифровать загадку Кроноса.

Он даже успел обрадоваться этому финалу, что так получилось.

Не надо эвакуации, не надо гроба, не надо дьяков, не надо поминок.

Всё случиться — здесь и сейчас — верное определение, хвала Кроносу, когда падаешь с высоты.

Сами фракталы вселились в его тело, и сам состоял из них, и он воспринимал теперь Мир как величайший набор геометрии.

Загрузка на сервер прошла успешно, и …

***

А потом случилось вот что.

Человек, точнее мужчина, падал вниз с огромной высоты, безвольной птицей.

Жить ему оставалось недолго, сущие пустяки, каких-нибудь две-три секунды в свободном падении до земли, по всем физическим законам.

После последует столкновение, глухой шум удара и останется кроваво-красное пятно на асфальте, как обычно бывает при невесёлых делах у людей упавших с высоты.

Прошло три секунды или даже больше, отмерянных мгновений Кроносом, но этого не произошло.

Тело падающего человека, или оно уже не было телом из плоти и крови, растворилось в воздухе, не оставив после себя ни малейшего следа пребывания на крыше отеля, с последующим прыжком.

В остальном всё было также в земном пространстве: светил плавный свет луны, и большой город понемногу просыпался от ночных привидевшихся снов.

***

Эпилог.

… Пересекая невидимые границы планеты, разделяющие людей, «Аирбас», — большущий круизный лайнер А–321, —высадил меня одного ночью, на песчаном мелководье.

Я спросил кого-то в самолете:

— А куда идти, собственно?

— Иди прямо по дорожке, там дальше увидишь,— непонятно куда показали выросшей рукой из тёмных недр грузового отсека.

Самолёт улетел, я остался один.

Темно, ничего не видать, тихо везде.

Только волнующийся шум прибоя, мокрый песок хрустит под подошвами, подсказывая направление на слух.

Сухая отмель вскоре прекратилась, пришлось ступить в воду, она плескалась под ногами.

Мелководье, доходившее до щиколоток, долго не кончалось.

Я надеялся, что скоро подойдёт к концу моё путешествие, так или иначе достигну места прибытия, покажется город, улицы с дорогами и с сухим асфальтом, жители, и всё остальное.

Вышла луна, озаряя пространство, но ничего не показывалось на горизонте, хоть каким-то местом похожим на обитаемую землю.

Вокруг простирался необъятными водами океан, я один стою посреди него. Брод заканчивался, вода постепенно доходила до пояса, замачивая зимнюю куртку.

С удивлением оглядел себя — полностью одетый: в куртке, в кроссовках, в джинсах. Так правильно, вспомнилось, ведь летел из снежной России, там зима и мороз, в самолете наверно оделся перед выходом, не бросать же её там.

Ничего не чувствовалось: ни воды, ни холода, ни одиночество.

Страха тоже нет. Ведь я не один, а с кем-то неосознанным.

Стремление двигаться, тянуло меня вперёд.

Свет в океане верным компасом указал тропку серебристой дорожкой по водной поверхности.

Положившись на него, с уверенностью пошёл дальше, но вода докатывалась до груди, идти становилось труднее.

Скинул потяжелевшую куртку, она здорово мешала передвигаться.

Я хотел повернуть назад к месту посадки «Аирбаса», но с ужасом понял, что дороги назад нет, само направление потерялось.

Нога впустую ушла в глубину не находя точки опоры в попытке возвращения. Темень за спиной страшная, там темнее черной дыры, свет не прокрадывался туда.

Теперь только вперед, не докричаться ни до кого, не дозвониться, ни позвать на помощь спасателей МЧС.

Небо вспыхнуло светом, озарило изнутри тучи и облака

Они странно двигались, — не под воздействием воздушных потоков, — перемещаясь сами собой и складываясь в пятна, а потом в неустойчивый вид планетной карты.

Тут пространство осветилось до горизонта огненными протуберанцами, подсвечивая гигантскую на весь небосвод материковую карту планеты.

Она висела голографической картиной, пустынным миражом, во всю бескрайность и величественность мировых океанов.

Контуры материков пульсировали, вскипали яркими бегущими огнями, разрывались невиданной лазерной иллюминацией, показывая грандиозное космическое представление.

В безразмерном кинотеатре без стен и потолков, с включенным видеопроектором.

Зрелище завораживало красотой, и шелестящая волнами целым океаном всех симфоний мира, музыка моря способствовала выразительному эффекту.

Значит туда, и я на верном пути, подумалось мне.

Незаметно перешел на плавание, неторопливо, приноравливаясь к ритму движений, гребя перед собой руками вроде брасса.

Могущественный океан показывал силу, но он не был злым ко мне.

Равномерно двигаясь с массивностью огрузневших континентов навстречу набольшими волнами с гребешками пузырчатой пенки.

Белая прозрачная пена на волнах просвечивала сквозь свет на горизонте, вода заливалась в рот и в нос, перекрывая дыхание.

Разумный океан трепетно дышал, он был словно живым, позволяя качаться на его груди.

Показывая, что я ничтожно мал как песчинка.

В тоже время океан держался со мной на равных, признавая мое могущество и бесстрашие древних богов.

Сколько плыть, до самого горизонта к этой карте?

Сколько времени и расстояния? Хватит ли сил?

Но усталости не ощущалось, словно находился под допингом.

Или придётся утонуть в океане?

Нападут акулы–людоеды, любительницы поесть свежего мяса.

Закончиться мой путь в желудке кровожадной рыбищи.

Хотя это лучше чем сгнивать несколько лет в земле, а так почти кремация, переварится для услады рыбьего существа.

Раньше поедал рыб, теперь они меня, всё логично в пищевой цепочке. Да нет, опровёрг мысль о съедении, — в миролюбивом океане не может быть априори хищников.

Чувство тревоги нет, как и опасности, будто вернулся домой, где спокойно и уютно.

Если только утонуть?— и перестал грести совсем, чтобы проверить эту теорию. Но я держался на плаву, точно сделанный из дерева.

Наверно готов к шагу, или, точнее сказать, заплыву.

Вся жизнь была подготовкой к событию.

Порой мы не знаем с чего начинаются наши сложные, важнейшие дни, когда судьба делает непоправимый поворот.

И ничто не указывает на это, ведь хорошо было, как у всех.

Также все люди, которые живут, а потом узнают, что у них рак, или непоправимое, и жизнь в один момент летит кувырком под откос. Наверно мой особенный день был, когда узнал о своей болезни, или подчас задумал полёт в Китай, а может когда с Лией расстался — не знаю. А теперь оставалось плавать в воде, надеясь добраться до суши. Я плыл и плыл, теряя ощущение времени.

Иногда отдыхал, делая остановку, покачиваясь на размеренных волнах необъятного океана.

Вдруг почувствовал, как образное пятно появилось, сбоку от меня.

Я обернул голову. Это был человек, только странный.

Мужчина в светлом халате китайских буддистов с закрытыми глазами сидел на воде, поджав под себя ноги.

Я поразился и одновременно испугался необъяснимому явлению:

— А ты кто такой?!— вскричал в голос.

Он открыл глаза, безмятежно посмотрел на меня.

— Успокойся, видишь звезду там наверху, она теперь твоя.

Мягко заговорил незнакомец.

Я её отчётливо видел как никогда, и снова обратился к незнакомцу:

— Но кто? — И тут же догадался, узнавая голос в самолёте.

— Ты Некто? неужели ты?!— сам предиктор Хаоса?!

— Если знаешь, зачем спрашиваешь… я был уверен, что ты попадёшь сюда, и найдёшь здесь то, к чему стремился.

Он прав: ответы.

Теперь знал, что мне будут открываться врата познаний, которые можно себе представить: научные, магические, философские, исторические.

Был ли на самом деле Гомер, написавший «Илиаду» с Одиссеем, был ли в подлинности индийский эпос «Махабхарата» с Арджуной и Кришной.

Всё, абсолютно всё.

Потом он спросил.— Ты всё ещё спишь, или смог проснуться?

— Не знаю. Просто хотел поплавать в одиночестве.

— Тогда хочешь, пойдём со мной?

— Ну пошли. Прогуляемся, — согласился я. — Если научишь сидеть на воде, как ты…

— Здесь ты сможешь сам научиться всему. — Он ободряюще улыбнулся, и в его улыбке возникла любовь такой огромной силы, что невозможно понять, из чего же он сам состоит.

Я любил, и ненавидел людей, как только мог, всеми фибрами души, если они существуют.

Но у него в мельчайшем движении губ, в каждой морщинке возле глаз, играющих золотистыми искорками, светилась поистине вселенская Любовь ко всему живому и одухотворённому.

Ладно, я постараюсь от всёй души, что осталась у меня.

Сначала принял невероятные обстоятельства за настоящую действительность.

Стал сливаться с ними, стирал и отсекал лишнее, представлял и сразу же выкраивал заново новый мир, какой желал обрести с самого начала своего рождения.

Попробовал опереться руками о влажную затвердевшую толщу, как об твёрдую землю, поднялся, с удивлением что получилось, и встал на океанскую воду.

— Я готов. Идём же, брат Любви Хаоса…

***

И они отправились в путь, в шутку перекидываясь шарами, собранные из блёстков звёздной пыли падающей на барашки волн, словно играя в футбол.

Две человеческих фигурки шагали по поблескивающей глади лунного моря, постепенно превращаясь в невесомые тени.

Вдруг присоединилась тень поменьше, гибкая и хвостатая, с кошачьими повадками, которая иногда почёсывалась на ходу.

В громовой тишине небесного звучания моря, они вместе снова шли в бесконечное время фрактального Хроноса, удаляясь к далёким светлячкам.

И больше ничего не стало.

А может и не было.

Что будет у странников дальше и впереди?

Вряд ли кто ответит на этот вопрос правильно.

Возможно отзовутся другие, кто дошагает Следующими по дорогам судьбы.

***

2018 — 2020 гг.

Крик — лекарство от одиночества.

Вот попробуй, крикни! Поможет!

Плевать тогда на вековые пророчества.

Если нас это не уничтожит.

Выживем. Как-нибудь.

Поскрипим отмеренное.

Худо ли, бедно ли.

Но, в общем, не сложно же.

До могилы сырой тихонечко.

Не сложно, не дорого,

Если не хотеть ничего. Нисколечко.

Как есть, как дадено, и спасибо, справимся.

Не нравимся жизни, может смерти приглянемся.

***

Послесловие.

Мой безымянный друг.

Мы все совершаем ошибки, и пишем свои книги жизни, на белых страницах романа волшебного рассказчика таинственных миров.

Никто не знает, куда устремиться сюжет истории, и станет потом с её героями. Всё так, в этом и есть ещё одна грань смысла жизни.

Ведь потом истории продолжатся в других книгах, в других людях, и в другой жизни.

Жизнь зависит от череды случайностей, от счастливых или неудачных, выпадающих моментов судьбы.

Люди всегда идут и идут, порой над обрывом пропасти.

Делают очередной шаг … и ... конец... конец всему.

Это образное сравнение, почти подходящее (подводящее) к моменту Истины.