Учитель на замену

Глава 1.

Иван Максимович привык ждать, этому раньше учили. Стоя в очереди за чем-то очень нужным, вроде мандаринов или югославской стенки, ты учишься развлекать сам себя: читаешь, общаешься с такими же несчастными или просто думаешь о своём. Вот так Иван Максимович и стоял на остановке в ожидании нужного троллейбуса, размышляя о своём: о том, что надо бы подготовить конспект завтрашнего открытого урока или, может быть, о том, что завтра Килейников в очередной раз сорвёт занятие.

Троллейбус почему-то не шёл, хотя по всем нормам приличия и согласно расписанию он уже должен был появиться минуты три назад. Окружавшие Ивана Максимовича люди понемногу начинали нервничать, кто-то поглядывал на часы, кто-то скрипел зубами, нашлись и те, что начали тихо ругаться. На кого ругались эти люди, Иван Максимович не понимал, ведь не было же здесь ни водителя троллейбуса, ни кондуктора, ни даже человека, что занимался составлением расписания.

Людей на остановке всё прибывало, а троллейбус — нет. Мимо промчался автобус, на котором можно было бы доехать до дома, но тот даже не притормозил, чтобы забрать пассажиров.

«Может пешком пойти?», — подумал Иван Максимович, но взвесив пакет с тетрадями, решил, что не стоит, всё-таки он жил далековато от школы.

— Вон, едет! — кто-то облегчённо вздохнул, — наконец-то.

Люди на остановке забурлили, зашевелились и начали приближаться к бордюру, чтобы поскорее, в первых рядах заскочить в троллейбус и занять лучшие места.

Иван Максимович не разделял этого желания оказаться впереди планеты всей, а потому скромненько стоял в стороне. Это его и погубило. Скрип тормозов и женский крик — это было последнее, что он услышал в этой жизни Долго потом ещё лежали на земле тетради, которые нёс он домой на проверку, но которые так и не донёс.

Просыпаться было больно. Болела голова и во рту было как-то противно, сухо, как в пустыне. Так бывает, когда у тебя заложен нос и ты всю ночь дышишь ртом, отчего под утро у тебя во рту всё засохло и так скверно, ни капельки слюны. Иван Максимович попытался открыть глаза. Вернее, глаза-то он открыл, но так ничего разглядеть не получилось, вокруг было темно, как в самой глубокой пещере. Несмотря на отказ зрения, не подвели его другие органы чувств: слух и обоняние. Пахло вокруг, как в лесу, чем-то хвойным и влажным. Иван Максимович вдохнул поглубже, но кроме хвои ничего не почувствовал. Тогда он обратился к другому своему помощнику — слуху. Слух у Ивана Максимовича был отменный, стоя у доски, он всегда слышал, что там обсуждают на галёрке, кто кому подсказывает и всё прочее.

В этот раз никаких подсказок его чуткое ухо не уловило. Только какой-то скрежет и стариковское бормотание. Иван Максимович пытался разобрать слова, но слова были какие-то незнакомые, больше похожие на латынь, но латынь он изучал двадцать лет назад в университете, а потому ничего конкретного вспомнить из неё не смог, в голове крутилось только банальное «Per aspera ad astra» и «Carpe diem», что переводилось как «Через тернии к звёздам» и «лови момент».

— Кхем-кхем, — вежливо прокашлялся Иван Максимович, дабы привлечь внимание неизвестного бормутуна, — извините, пожалуйста, а почему так темно?

Как только вопрос был озвучен, темно быть перестало. С его глаз кто-то ловко стянул мешок и Иван Максимович обнаружил себя лежащим на каменной плите, посреди кладбища. Над головой у него светили звёзды и висел огромный круг луны. Учитель пошевелился, проверяя работоспособность организма, и сел, осматриваясь вокруг. Действительно это было кладбище, какое-то старое, потому привычных русскому глазу могилок с чёрными оградками здесь не было, были древние, полуразрушенные каменные плиты. Рядом с собой, у каменной плиты, на которой лежал, Иван Максимович обнаружил удивлённо глядевшего на него старичка.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Иван Максимович, разглядывая старика.

Старик оказался высоким, но как-то странно скрюченным, с длинной, торчащей во все стороны бородой и абсолютно безумными глазами.

— Ты как? — хрипло спросил старик, — ты чего?

Иван Максимович ничего не понимал. Он крутил головой, проверяя работоспособность шеи и пытался понять, где он и как он вообще здесь оказался. В голове было воспоминание, как он закрывал свой кабинет на втором этаже школы, прощался с охранником и всё. Пустота.

— Извините, пожалуйста, а вы не знаете, как я тут оказался?

— Так я откопал, — обескураженно сказал старик, оглядываясь по сторонам.

— Как это «откопал»?

Видимо, не только Иван Максимович не понимал, что тут происходит, но и странный старик был удивлён не меньше.

— Вот так вот и откопал, — старик показал на лопату и на развороченную могилку, расположенную тут же.

— А я что ли помер, чтобы меня откапывать? — Иван Максимович начинал злиться, он всегда начинал злиться, когда чего-то не понимал.

— Так это…

— Да и вообще, а если даже и помер, то кто вам дал право тревожить мои останки? Нигде покоя человеку нет, вам не стыдно, уважаемый? Это между прочим статья.

Старик совсем растерялся.

— Так это… тебе же оно… это не надо…

— Что это мне не надо, может мне как раз и надо.

— Так зачем умруну сердце-то? Я хотел вырезать, оно мне надо.

Абсурдность диалога вывела Ивана Максимовича из себя. Он вскочил с плиты и уже двинулся к старику, чтобы дать ему по крючковатому носу, как внезапная догадка поразила его.

— Как-то умруну, я что и правда умер?

— Ага, тебя как три дня назад бык затоптал.

Иван Максимович загрустил. Не такой он смерти ждал для себя. Он думал, что умрёт в окружении многочисленной родни, а не под копытами…

— Какой к чёртовой бабушке бык?! — рассвирепел он снова, — откуда в городе взяться быку?

— Да в каком городе-то, а? Тебя на ферме затоптал бык.

На старика, как и на Ивана Максимовича, было жалко смотреть. Они пялились друг на друга и пытались что-то сообразить, но мысли их никак не сходились в единую точку.

— Так, отец, давай по порядку. Тебя как звать?

Старик молчал, потом наконец сказал:

— А ты что ль не помнишь?

— Да я тебя первый раз вижу, — Иван Максимович начал подозревать, что кто-то сошёл с ума или старик или он сам.

— Давлут меня зовут, — в рифму сказал старик, отчего Иван Максимович невольно усмехнулся.

— Чеченец что ли? А меня Иван Максимович, — он протянул старику руку и тот машинально её пожал.

— Как ты сказал? Иан как? — недоверчиво спросил Давлут.

— Для тебя, отец, просто Иван. Так, ты мне объясни по порядку, с чего-то ты решил, что я умер.

— Так я же сам видал, как тебя бык затоптал и сам тебя к похоронам готовил, да на тебе живого места не было. Икша, чего ты говоришь такое?

— Икша? Ладно, отец рассказывай по порядку.

Иван Максимович сел обратно на плиту. Его даже стала забавлять сложившаяся ситуация.

— Тебя звать Икша, ты пастушком на деревне был, тебя затоптал бык, схоронили как водится, отпели, вот я и пришёл сердце твой вырезать, да на зелье пустить, а ты как встал и вот, — старик ткнул крючковым пальцем в грудь Ивана Максимовича.

— Стой, Давлут, не так всё было, — покачал Иван Максимович головой, пытаясь что-то вспомнить, — зовут меня Иван Максимович, учитель русского языка и литературы в четвёртой лингвистической гимназии, я вышел из школы, взял с собой тетради и пошёл на остановку, стоял, троллейбус не ехал, а потом приехал и…

Тут в сознании Ивана Максимовича возник звуки, который он слышал на остановке: скрип тормозов, женский крик и удар. Он вспомнил, как ему в бок врезалось что-то твёрдое и железное, а потом всё.

— Так я умер что ли? — вскочил Иван Максимович с плиты и начал измерять кладбище шагами.

— А я об чём, — сказал Давлут, пропустивший весь рассказ Ивана Максимовича мимо ушей.

— Да-а, — протянул учитель и по-новому посмотрел на старика, — а ты значит моё сердце хотел забрать, чтобы сварить зелье. А какое-то постановление на эксгумацию тела и изъятие внутренних органов у тебя есть?

Старик даже обиделся.

— А мне никаких разрешений и не надо, я тут вообще-то главный колдун и делаю, что хочу.

Шестерёнки в голове Ивана Максимовича вращались с бешеной скоростью. Где-то что-то подобное он уже слышал, а может даже и читал. Наконец в его сознании зажглась лампочка и он всё осознал.

— Получается такой расклад, — начал он размышления вслух, — у себя на родине я умер. Тут умер, как ты говоришь, Икша? Ага… Значит, тут умер Икша, а ты злобный колдун решил забрать сердце бедного пастуха и употребить в своих целях, но! — Иван Максимович поднял вверх палец, — в этот момент в тело несчастного каким-то неведомым и неожиданным образом попала моя душа. Интересно… Просто «Янки при дворе Артура» какие-то выходят…

— Не злобный я колдун, а самый обычный, у меня и патент есть, только он дома.

— Ну ладно, с этим мы худо-бедно порешили. Теперь надо разобраться с нашей диспозицией и дислокацией. Скажите, уважаемый Давлут, — Иван Максимович перешёл на вежливое Вы, он часто так делал особенно в разговорах с учениками, обращался часто к ним по имени-отчеству, отчего ребятам было очень приятно и они активнее вовлекались в занятие, — так вот, уважаемый Давлут, а мы где?

— На кладбище, — ответил польщённый вежливостью Давлут.

— Это понял, конкретно, населённый пункт, район, область, край, республика, страна, в конце концов?

— Как это какое? Провинция Морига, королевство Дюфаль.

— Тефаль? — переспросил Иван Максимович.

— Дюфаль, — хрипло повторил старик, удивлённо глядя на развеселившегося покойника.

— Ну, Дюфаль так Дюфаль, — нервный смех Ивана Максимовича оборвался и он начал себя ощупывать.

Ощупывание собственного тела у него началось с лица, нос, как нос, два глаза, уши. Волосы…

— Волосы! — воскликнул ликующе Иван Максимович.

А ликовать было отчего. Ещё там, на родине, Иван Максимович очень комплексовал из-за своих волос, были они жиденькие, а к сорока годам так и вообще начали выпадать целыми клоками, отчего на самом темечке образовалось озерцо, которое Иван Максимович старался прикрывать своей длинной чёлкой, но и это уже помогало слабо. А тут, его грубые (тоже нововведение) руки нащупали шикарную копну волос, таких густых волос Иван Максимович ещё ни разу не трогал.

— Вот это да… Ради такого и умереть не жалко, — улыбнулся он Давлуту.

— Ну, старче, что делать будем?

Иван Максимович всегда использовал этот приём на провинившихся школьниках. Если был пойман на списывании, он всегда грозно смотрел на виноватого и спрашивал:

— Ну, Андрей Саврасов или, ну, Лида Степанова, что же мы будем делать?

И как правило школьники сами себе находили какое-то наказание, и обычно наказание было даже чересчур жестоким, вроде двойки прямо в журнал. Конечно, находились и те, кто просто говорили, что их надо «понять и простить», тогда уже Иван Максимович использовал другие методики, но другие методики в данном случае не понадобились.

— Так чего делать-то… Домой тебе нельзя, сразу кол осиновый забьют, охнуть не успеешь. Что ж, придётся мне тебя приютить на время, — грустно сказал старик, — только ты это, могилку закопай, а то мало ли чего, придут, посмотрят, решат, что ты живым покойником стал.

— А чего это я должен её закапывать? — обиделся Иван Максимович, — не я же её раскапывал.

Но старик оказался не совсем простаком, каким принял его изначально учитель. Колдун хитро улыбнулся:

— Так коли я тебя бы не выкопал, то бы там и лежал до скончания веков, пока твои кости черви грызли. А так хочешь, я проткну тебя кинжалом, оживлю твоё тело и оно само закапает могилу.

Для наглядности Давлут вынул из-за пояса большой кинжал.

— Ну, точно чеченец, — сказал себе под нос Иван Максимович и схватил лопату.

С могилой он управился быстро. Новое тело оказалось не в пример выносливее прошлого. Сейчас Иван Максимович чувствовал в себе такую силу и мощь, что самому становилось страшно. Черенок лопаты поскрипывал в его грубых ладонях, а земли он ей захватывал столько, что самому страшно становилось.

— Пойдём, Иан, — сказал старик, когда дело было кончено, — а то как бы нас кто тут не углядел, тогда не только тебе кол вобьют, тогда и мне вобьют…

Старик кряхтя поднял с земли посох и, опираясь на него, двинулся к выходу с кладбища. Иван Максимович с интересом оглядывался кругом, надеясь усмотреть хоть какие-то отличия от земного ландшафта или флоры. Но флора и ландшафт были такие же, как и в его родном городке. Вдоль кладбищенской ограды росли чахлые сосенки, между могил тут и там поднимались тонкие берёзки, а возле кладбищенской ограды стояла белокаменная церквушка. На вид церковь была очень старой.

— Лет триста ей, — сказал Иван Максимович, кивая на церковь, — я такие только на севере видел, когда в экспедицию ездил диалектологическую.

Давлут бросил взгляд на церковь, потом на Ивана.

— Четыреста тридцать два, её отец мой построил, — сказал старик, не замедляя шага.

А вот Иван Максимович замер, как вкопанный. В его голове не укладывалось, как это отец мог заложить церковь четыреста с лишним лет назад.

— Да ты меня накалываешь, — сказал он словами своих учеников.

Давлут сленга не понял, но примерно направление мысли уловил.

— Ничего я тебя не раскалываю, я сам помню, как отец камни закладывал. Четыреста тридцать два года назад, тут ещё бор рос раньше, но мужики его выпилили на избы себе.

Иван Максимович в три шага нагнал Давлута и заглянул ему в лицо.

— Это тебе, отец, больше четырёхсот лет что ли? Как такое может быть, не верю!

— Не хочешь — не верь, — пожал плечами старик, — только у нас тут все колдуны долго живут, а у вас не так что ли?

Они шагали сквозь ельник по узкой тропке, Ивану приходилось идти позади старика, а потому лица он его не видел.

— А у нас и колдунов нет, — задумавшись ответил Иван Максимович, а потом его осенило, — так ты поверил мне, что я не местный?

— Да поверил, куда мне деваться-то. Икша-то у нас дурачком был и говорил пять слов: дай, нет, тятя, больно, нцака, а у тебя слов поболе будет в голове.

Дальше шли молча. Иван Максимович о чём-то напряжённо думал, загибал пальцы, что-то шептал. Наконец ему наскучили мысли.

— Слушайте, Давлут, а обычные люди у вас сколько живут тут? Ну вот типа Икши.

Старик пожал плечами.

— Если бык не затопчет, или хворь какая не загубит или в солдаты не заберут, или там набег вражий или рыцарь какой заезжий не посечёт, то лет сто, а то и сто пятьдесят.

Иван Максимович кивнул, делая в голове зарубку о том, что мир этот точно такой же жестокий, как и его собственный веке в тринадцатом, где каждый день — это день выживания.

«Ну ничего, мы им тут устроим век просвещения, школу откроем, паровой двигатель сделаем!» — думал Иван Максимович, шагая.

Только, чем дольше думал, тем грустнее ему становилось. Не знал он, как делать паровой двигатель, как изобрести порох или как ковать железо, не тот предмет он преподавал в школе, единственное, чему он мог научить — это словесность, читать, понимать стихи и прозу, анализировать. А есть ли тут стихи и проза, да и письменность?

Наконец путь их завершился. Дом Давлута, а это был именно дом, а не изба, какую рисовало сознание Ивана Максимовича, стоял посреди широкой поляны, огорожен он был невысоким каменным заборчиком.

— Да как ты его топишь-то? — опять соскочил Иван Максимович на ты.

В его представлении в средневековье все дома должны были быть крохотные и деревянные, ведь в зимнюю стужу протопить такую громаду было непросто.

— У меня кристалл есть, я его заряжаю и топлю, на месяц хватает.

— Понятно, — кивнул Иван Максимович, ничего не поняв, — а ты что же тут один живешь?

— Какой ты любопытный, всё спрашивает и спрашивает! — отчего разозлился старик, — потом поговорим. Иди вон помойся, там позади баня есть, как раз натоплена, а то пахнет от тебя как от умруна.

Старик сплюнул и пошагал к огромному крыльцу. Ивану Максимовичу ничего не оставалось, кроме как последовать приказу Давлута и топать в баню.

Глава 2

Баня Давлута поражала воображение. Нельзя сказать, что Иван Максимович был любителем бани, посещал он её стабильно два раза в год — в канун Нового и под конец учебного года. Но и там он не видел такой красоты.

Баня стояла отдельно от дома, так же, как и само жилище колдуна, она была сложена из белого камня, а вот внутри всё было деревянное. Причём не простая сосна, а массивная древесина. Для себя Иван Максимович решил, что это дуб. Огромная парная, купели и чаны, заполняли её пространство. Парная была уже нагрета, в ней было жарко. Он скинул с себя простую суконную рубаху, штаны подвязанные красной верёвочкой и стянул с себя лапти. Только сейчас он рассмотрел, во что был одет.

В парной он забрался на верхнюю скамью, схватил деревянный ковшик и плеснул из него водой на каменку. Тело Икши тут же покрылось крупными каплями пота. Будь Иван Максимович в своём теле, то давно бы уже выскочил из парной и искал бы ведро ледяной воды или бассейн, но мощное и сильное тело деревенского дурачка с радостью приняло банный жар. Учитель сидел на скамье и рассматривал своё новое обиталище. Мощные, как дубовые стволы, руки, сильные покатые плечи и даже кубики пресса. О таких кубиках Иван Максимович только мечтал, да и то в далёкой юности, когда пробовал ходить в спортивный зал, но слабое здоровье не позволило ему продолжить заниматься, на второй неделе он схватил тяжёлый гриф с блинами и надорвался. Больше в зале Ивана Максимовича никто не видел.

Нерассмотренным из всех органов осталось только лицо, зеркала в бане он не обнаружил. Поэтому приходилось доверять тактильным ощущениям, но те ничего сверхординарного не показывали. На ощупь это было самое обычное лицо. Наконец насидевшись и насмотревшись на свои ноги и руки Иван Максимович улёгся на живот, чтобы ещё как следует погреться.

Мозг его безостановочно работал. Размышлял он о том, что же теперь ему делать в этом далёком и чужом мире. Какими-то специальными знаниями он не обладал, волшебных сил в себе не чувствовал, да и вообще было ему не совсем уютно. Вспомнил он и о доме, и тут совсем скрутило. Дома осталась жена и двое ребятишек. Своих сыновей, несмотря на то, что одному было двадцать один год, а другому — двадцать он всё равно считал их ребятишками. Жена-то не пропадёт, а вот сыновья без его совета.

Иван Максимович рассмеялся. Да никто без него не пропадёт, сыновья уже взрослые, маму не бросят, а из-за того, что ещё и студенты, то теперь будут получать пенсию по потере кормильца. Так и лежал он, переворачиваясь с боку на бок и вращая в голове мысль о мире, который покинул. По всему выходило, что в том мире его особо ничего и не держало.

— Эх, класс не довёл, — внезапно пришло к нему осознание, — у них же экзамены в этом году. Как они без меня?

Но и над этой проблемой он долго размышлять не стал, решив, что кого-кого, а учителя на замену ему найдут легко, это всё же не деревня какая-то, а областной центр со своим собственным педагогическим институтом.

Иван Максимович лежал и периодически плескал водой на камни, вызывая огромные облака пара и наслаждался своим вторым шансом.

— Вас веничком побить? — раздался откуда-то из-под полки высокий голосок.

Иван Максимович скосил глаза и увидел маленького человечка, обёрнутого в белую простыню.

— Угу, — кивнул Иван Максимович, рассматривая человечка.

Было в этом человечке что-то необычное. И не маленький его рост смутил Ивана Максимовича, а что-то другое. Человечек достал из-под полки скамейку и взобрался на неё. Следом он извлёк откуда-то дубовый веник и начал хлестать Ивана Максимовича по спине.

« И как это у него получается?» — думал про себя Иван Максимович, пытаясь скосить глаза, — «ростом полвершка, а руки-то какие длинные, всего исхлестал, от пяток до ушей».

— Дядя, а ты кто? — спросил учитель, когда человечек полез под полку за другим веником.

— Банник — я, — улыбнулся человечек и тут Ивана Максимовича проняло.

Зубы у человечка были совсем не человеческие, острые, как иголки и размещалось их у него во рту штук сто, не меньше.

— А-а-а, — протянул Иван Максимович и ничего больше не сказал.

В курсе литературы для школьников был раздел фольклора и он прекрасно знал, кто такие банники, овинные, домовые и прочие существа русского хозяйства, сам на уроках рассказывал пятиклассникам о них, а тут и самому пришлось увидеть. Но по воспоминаниям и картинкам, которые видел Иван Максимович, банник должен быть более… беззубым.

— Уважаемый, — выдохнул Иван Максимович минут через десять, когда интенсивность жара стала практически невыносимой, — ой, хорошо, но может это, достаточно?

Банник тут же остановил экзекуцию и замер, улыбаясь полным ртом.

— Кваску принести? Хороший квас, только приготовили.

Иван Максимович тряхнул мокрой головой.

— Воды!

Банник понятливо кивнул, исчез и через мгновения на Ивана Максимовича пролился целый ушат ледяной воды.

— Ух, волчья сыть! — вырвалось из него что-то совсем чужое и ему незнакомое, — хор-р-рошо.

— Спасибо тебе, уважаемый, — Иван Максимович поднялся с полки и пошатываясь побрёл в предбанник.

В предбаннике его уже ждала чистая одежда и кружка кваса в заледеневшей кружке. Иван Максимович с удовольствием высадил квас и опустился на скамью. Банник суетился неподалёку.

— Уважаемый, пойди сюда, — позвал старичка Иван Максимович и тот с готовностью очутился рядом, — как звать тебя?

— Да все Стёпкой кличут, ты тоже так зови.

— Степан, значит, — тяжело дыша сказал учитель, — А меня Иван, будем знакомы.

Он протянул баннику руку. Тот удивлённо смотрел на человека, потом осторожно пожал протянутую ладонь. Ладошка у банника оказалась практически холодной.

— Да ты замёрз что ли? — удивился Иван Максимович, — так вроде бы в бане жарко, чего холодной такой.

Банник вытаращил круглые глазёнки на странного парня.

— Так я покойник, мне положено холодным быть, — обиженно сказал Степан, пряча свою холодную ручку под простыню.

— Я вроде бы тоже покойник, — задумчиво сказал Иван Максимович, — только тёплый и не мёртвый. А каково это быть мёртвым?

Банник нахмурился ещё сильнее. Его почему-то обидели слова Ивана Максимовича. Он поджал губы, развернулся и скрылся в парной.

— Уважаемый, да я же не хотел обидеть. Извини, Степан! Ну ты чего, я же не местный, — но Степан ничего не ответил.

Иван Максимович заскочил было в парную, но там было так жарко, что волосы на голове у него затрещали и ему пришлось отступить, чтобы не угореть.

— Ну чего ты раскричался? — недовольный голос Давлута послышался от входа, — попарился?

— Попарился, — кивнул Иван Максимович, — на меня Степан обиделся.

— Да? Он у меня вроде не обидчивый, что же ты сделал-то такого?

— Спросил его, что значит быть мёртвым, — честно признался Иван Максимович, а он ушёл и жара нагнал.

Давлут вытянул губы трубочкой и присвистнул.

— Ну ты даёшь, да он с тебя в следующий раз шкуру в бане спустит за такие вопросы. Ты что же не знаешь, чего у нечисти спрашивать нельзя?

— Нет, так у нас и нечисти нет, — растерянно сказал Иван Максимович и закручинился, — эх, такого хорошего человека обидел.

— Он не человек, а ты одевайся, хватит тут хозяйством свои размахивать, все уже всё поняли, пойдём завтракать, а то светает уже.

Иван Максимович следом за Давлутом вошел в его дом.

Дом был прекрасен. Это даже были не дом, а целые палаты, достойные какого-нибудь не самого последнего князя. В больших светлицах пахло травами и деревом. Источник запаха: травы, обнаружились тут же, они висели пучками под потолком под выскобленными до бела досками.

— Хозяйка-то у тебя есть? — Иван Максимович, удивленно вращая головой, — небось тяжело такую громаду в чистоте держать.

— Домовые справляются, — отмахнулся старик.

Пройдя через ряд комнат они оказались в светлой столовой, посреди которой стоял длинный стол, возле которого стояли две не менее длинные скамьи. На столе их уже ждала еда. Иван Максимович ожидал увидеть что-то необычное, несвойственное его родному миру, но еда была самой простой: яйца, хлеб и каша. Каша была только с пылу, над деревянными мисками клубился пар и по столовой разносился прелестный аромат.

Иван Максимович услышал, как в его животе началось ворчание. Он даже и не представлял, когда он ел последний раз. В день своей гибели он даже не пообедал. Учителя принадлежали к той породе людей, что ели в основном на бегу, перехватив какое-нибудь печенье или конфету, преподнесённую добрыми пятиклассниками.

Вообще это было странно, что дети класса до шестого с удовольствием делились съестным со своими учителями, а вот когда они становились старше, вступали в возраст пубертата, тут уже Ивану Максимовичу приходилось делиться с вечно голодными подростками. Неосторожно оставленная на столе коробка конфет, к концу седьмого урока непременно растаскивалась.

Каша была хорошо сдобрена маслом и зашла за милую душу. Давлут не отставал от Ивана Максимовича и тоже активно работал ложкой. Когда с едой было покончено, на столе неизвестным образом появился ароматный травяной чай. Иван Максимович только глазами хлопал, но так и не заметил, кто или что принесло кружки.

— Волшебство, — уважительно покачал он головой, взвешивая в руке кружку.

Давлут тяжело вздохнул и смерил Ивана Максимовича оценивающим взглядом.

— Икша… тьфу ты, как тебя? Иан, вот скажи мне, а что ты будешь делать?

Иван Максимович не донёс кружку до рта и задумался. Мыслей о том, что делать дальше у него в голове не было.

— Да ну как-то я и подумать не успел.

— А я вот подумал, — сказал старик, накручивая на палец конец свой всклокоченной бороды, — нравится тебе мой дом?

— Хороший дом, особенно если сравнивать с моей двушкой не в самом хорошем районе, конечно инфраструктура тут не очень, транспорт опять же…

Давлут прервал пространное размышление Ивана Максимовича.

— Так вот, как ты понял, мне уже четыреста с лишним лет, а оставить это всё некому.

— Так, — протянул Иван Максимович, понимая, к чему клонит старик.

Это был стандартный ход любого приключенческого романа: ты оказываешься в другом мире и мудрый старец предлагает тебе стать его учеником. Всё это было слишком скучно и очевидно.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим учеником и унаследовал этот прекрасный дом и ваши знания?

Старик нахмурился:

— Ты мысли что ли читаешь? — в его глазах застыл неподдельный интерес и даже какая-то толика испуга.

— Да нет, очевидный же троп, — зевнув, сказал Иван Максимович.

Давлут мрачно уставился на него, словно сканируя глазами.

— Ну так чего решил-то? Пойдёшь ко мне в ученики?

Что-то не понравилось Ивану Максимовичу во взгляде Давлута. Он, прищурившись, смотрел на старика, как на школьника, который пытается скрыть то, что упражнение он списал.

— Нет, уважаемый, не пойду, — поразмыслив, сказал он старику.

Лицо старика пошло красными пятнами, он едва сдерживал подступающий гнев.

— Почему же? — сквозь зубы спросил Давлут.

— Отец, ну ты сам посуди. Я только сегодня ночью очнулся, можно сказать, воскрес. А тут ты с ножичком стоишь. Зачем ты ночью по кладбищу шарахался с ножичком? Явно же не с самыми добрыми намерениями.

Давлут злобно сопел.

— Я же сказал, что зелье мне надо было готовить, а там сердце мертвеца главный ингредиент. Кто же знал, что ты очухаешься?

Не нравились Ивану Максимовичу слова Давлута.

— Ну, допустим, что это так, — отчеканил Иван Максимович, — а зачем мне это всё надо? Может, я хочу стать странствующим рыцарем или бардом, я знаешь сколько песен знаю? Гитару себе сделаю и буду ходить по городам и весям.

— Рожей ты в рыцари не вышел, — рявкнул Давлут, вскакивая, — а как барда тебя повесят на первом же суку в ближайшей деревне.

Иван Максимович тоже поднялся во весь рост. Распрямил плечи, хрустнул шеей. Сейчас, в новом теле, он возвышался над стариком почти на две головы.

— Ты мне, дядя, не угрожай, меня управление образования пугало — не напугало, а сколько вот таких вот пап и мам я видел, что и не упомнить. Я двадцать лет в образовании, так что вы, Давлут, пыл свой поумерьте.

Давлут как-то в одно мгновение осунулся и брякнулся обратно на скамью. На старика было жалко смотреть.

— Ты пойми, Иан, — жалко залебезил старик, — ты же мне все планы порушил своим воскрешением. У меня же зелье из-за тебя прокисло.

— Ну так вырежи сердце у какого-нибудь другого покойника, проблема-то…

— Да нельзя, понимаешь, — подскочил Давлут, — нужен именно умалишённый пастушок, нечаянно убиенный, а у нас во всей округе один Икша такой был. А тебя теперь убивай не убивай, ничего не выйдет. Не похож ты на дурачка.

Иван Максимович опустился на скамейку, подпёр пудовым кулаком голову и задумался. У него закрались смутные сомнения насчёт нечаянности убиения местного дурачка, уж не Давлут ли укокошил бедолагу.

— А что хоть за зелье?

Старик молчал.

— Ну, отец не тяни, говори, может и решим чего.

— Это зелье должно было продлить мою жизнь. Ты думаешь почему колдуны так долго живут?

Иван Максимович никак не думал, его этот вопрос вообще не волновал.

— Сердце мы не найдём, а завтра последний день, когда луна в силе, а теперь всё пропало. Ингредиенты испортились, всё пошло прахом, а всё из-за тебя! — старик ткнул пальцем в лоб Ивана Максимовича.

— Я тут ни при чём, — огрызнулся Иван Максимович.

— Да знаю я, — тяжело вздохнул старик, — вот и выходит мне, что срок пришёл. Год-два я ещё протяну, а потом чего? Кому это всё достанется?

— Совсем вариантов нет? Не поверю, что за четыреста лет ты не народил наследников.

Давлут глубоко задумался. И думал минуты три.

— Есть, конечно, один вариант, — помедлив, проговорил Давлут.

— Ну так какой?

— Был у меня роман с одной колдуньей лет двести пятьдесят назад… — видно было, что старик сомневается и даже как-то стесняется.

— Ну, отец, не тяни, мямлишь, как семиклассница перед классом, — иногда Иван Максимович мог быть очень жестким.

— Вроде бы сын у неё потом родился, значит и силу он мою должен был наследовать какую-никакую.

— Вот видишь, — улыбнулся Иван Максимович, — так чего же ты ждёшь, надо налаживать отношения с родственниками, а то видишь, дожил, стакан воды некому принести.

— У меня домовые есть для этого, — буркнул Давлут.

— Это неважно. Посылай за сыном, пусть приезжает, знакомится с папашей и вступает в права наследия. Мне чужого не надо, при живых-то наследниках.

Давлут загрустил. Видно было, что тема ему не очень приятна, но решать что-то надо.

— Так некого послать-то, — грустно сказал Давлут, — из помощников у меня только домовые, да овинный, один я тут. А кого из местных просить — себе дороже. Денег потребуют, а если дать, то пропьют тут же.

Иван Максимович и Давлут погрузились в раздумья.

— А далеко он живёт отсюда? — решился, наконец, Иван Максимович.

— Не знаю, — честно признался старик, — мать его знаю, где живёт. Она там уже лет двести обитает, да тут недалеко, дня три пешком, а этот… сын — не знаю. Мать, наверное, знает.

— Ладно, отец, помогу я тебе, — махнул рукой Иван Максимович, — но в ответ ты мне тоже поможешь, будем действовать по системе бартера, идёт?

— Как-то чудно ты болтаешь, вроде бы суть понятна, а слова какие-то говоришь… Как бы тебя где не побили по дороге. Ну, чего ты от меня хочешь?

Условий Иван Максимович особых не ставил, волшебных сил и предметов у старика не просил, да и не знал он, какие волшебные предметы есть у колдуна. Для него главной целью было сейчас закрепиться в мире и понять, как здесь выжить, а всё остальное уходило на задний план.

— Давай условимся, прежде чем я пойду сына твоего искать, я у тебя поживу, ты мне расскажешь об этом мире, королевстве, как тут и чего, ну стол, естественно, с тебя, одёжку там…

Старик просиял:

— Да, конечно, живи, учись, время у меня, пусть и немного, но есть, так что подучу тебя мудрости, может, даже читать научу, если способен окажешься.

Тут Иван Максимович даже обиделся. Учить читать учителя словесности — это было обидно.

Глава 3

Учиться читать Ивану Максимовичу долго не пришлось, оказалось, что местные буквы очень похожи на наши, и уже через десять минут, почти не делая ошибок, Иван Максимович читал Давлуту какое-то подобие рыцарского романа с примесью фэнтези, в этой книге юная принцесса летала на метле, а молодой рыцарь страдал и хотел совершить подвиг, чтобы принцесса его полюбила. Эта книга напомнила Ивану Максимовичу ту литературу, что читали его ученицы, начиная класса с седьмого.

Он читал и не мог сдержать улыбки. Давлут, который сидел рядом, обиженно сопел и хмурился.

— Чего ты зубоскалишь-то? Ты вообще знаешь, во сколько мне обошлась эта хроника?

— Хроника? — вскинул брови Иван Максимович, — так это что действительно всё было?

— Конечно, а зачем писать книги про то, чего не было?

Этот вопрос поставил Ивана Максимовича в тупик, хотя он неоднократно отвечал на такие вопросы на уроках литературы. Он поднял глаза на Давлута, но ничего не сказал, видел, что в данном случае объяснять что-либо бессмысленно. Не поймёт, как не понимали и некоторые ученики, несмотря на все его старания, просто бывают такие люди, которые заточены на окружающую действительно и книги о том, чего на самом деле у них вызывают неподдельное удивление. Вообще, всем людям в детстве кажется, что-то, что написано в книге — это правда, но к пятому классу это в большинстве случаев проходило. Кто-то же так и оставался на уровне наивного читателя. Таким был и Давлут.

Как выяснил Иван Максимович, Давлут уже много лет жил один, с людьми старался почти не контактировать и мысли его были не слишком сложны, он часто сидел в своей лаборатории, составлял зелья, заклятия и больше его ничего не интересовало. Иван Максимович пытался говорить с Давлутом о мире, в который попал бывший учитель, но наставник из колдуна вышел не очень хороший. Он постоянно путался в именах, названиях, событиях и всём прочем. И единственное, чего добился от Давлута Иван Максимович, оказалось то, что ближайшая деревня называется Хворостовка, а город — Лабилин, в котором сам Давлут был последний раз лет сто назад.

— Да, отче, как же ты хотел меня в ученики взять, если у тебя самого методика хворает?

— Ничего у меня не хворает, — обижался Давлут, — у меня здоровье ого-го какое.

И Ивану Максимовичу ничего не оставалось кроме того, как читать книжки, чтобы хоть что-то узнать об окружающем мире. Но, как выяснилось, и с книгами у Давлута была напряжёнка, книга о рыцаре и принцессе-колдунье была единственно более-менее стоящей. Все остальные, четыре книги, были научного жанра: «Травы», «Магические духи», «Зелья», «Магические формулы и их применения».

— Ты что же тут вообще людей не видишь? — допытывал старика Иван Максимович.

— Почему же, из Хворостовки приходят, когда помочь надо, корова заболела или зуб кому заговорить надо. Я помогаю, ворожу, они мне за это деньги дают.

— А зачем тебе деньги? — удивился Иван Максимович, — ты же никуда не ездишь.

Давлут посмотрел на Ивана Максимовича с жалостью, как, наверное, он смотрел на дурачка Икшу, чьё тело занял Иван Максимович.

— А чтобы тратить деньги — не обязательно куда-то ездить, можно же заказывать, почта на что?

Вот ещё один небольшой кирпичик знаний об этом мире упал в сознание Ивана Максимовича. Если есть почта, значит и есть те, кто её доставляют, а те, кто доставляют почту обычно очень много знают и с ними можно поговорить об обстановке в мире.

— О, и часто почтальон приходит?

— Кто? Курьер что ли?

— Ну да, ты как письма отправляешь?

— Сову отправляю или ворона. Вороны они умные, сволочи, поэтому, за свои услуги денег больше берут, но письмо всегда доходит.

Это тоже было не совсем понятно Ивану Максимовичу. Он, конечно, знал, что ворон — птица мудрая, но почему-то думал, что их интеллект развивался до уровня трёхлетнего ребёнка. Но обсуждать это с Давлутом он не решился. Старик и так иногда смотрел на него как на дурачка, который не знает самых простых вещей. А Иван Максимович действительно не знал.

За дни, что он прожил у деревенского колдуна, Иван Максимович очень хотел посмотреть на домовых, но домовые почему-то боялись Ивана Максимовича и за неделю так ни разу не показались на глаза.

— Это им Степан про тебя гадостей наговорил, вот они и шарахаются, не обращай внимания, — махал рукой Давлут.

Наконец Ивану Максимовичу надоело праздное шатание по дому и листание бесполезных для него, в сущности, книг, и он решил собираться в дорогу. Давлут его порыв не оценил, предлагал пожить ещё, набраться знаний и только тогда топать.

— Хотя бы месяц поживи у меня, чего ты пойдёшь? Говорю, года два у меня есть ещё.

Было видно, что старику не хотелось оставаться одному в огромном доме, что отвык он от человеческого общения. Да к тому же Иван Максимович оказался для него весьма интересным собеседником. Иван Максимович рассказывал старику о своём мире, того, правда интересовали, как живут земные колдуны, какие заклятия используют, какие травы там растут и прочее. Рассказ о техническом развитии родины Ивана Максимовича почему-то вовсе не тронул Давлута. Учитель думал, что хотя бы рассказ о самолёте удивит старика, тот и вправду проявил небольшой интерес поначалу, но Иван Максимович так и не смог объяснить старику принципы аэродинамики, потому что и сам в них не особо разбирался. А в рассказ о том, что дома у Ивана Максимовича хранится около тысячи книг, и вовсе не поверил.

— Это же сколько золота надо иметь, чтобы столько книг купить. Не у всякого князя наберётся и сотня, а ты про тысячу…

— Да у нас книги стоят как, — он замялся, подбирая местный аналог, — как пять краюх хлеба.

— Да иди ты?! — Давлут даже вскочил со скамейки и заглянул Ивану Максимовичу в лицо, пытаясь понять, обманывает он его или нет.

Сборы заняли не слишком много время, собственных вещей у Ивана Максимовича не было, поэтому в заплечный мешок он положил то, что дал ему Давлут, а дал он ему не слишком много: штаны, две рубахи, сапоги и еды в дорогу, да ещё худой кошель. Иван Максимович вытряхнул содержимого кошеля на ладонь и пересчитал кругленькие, неровные монетки и поднял вопросительный взгляд на старика.

— Ну, чем богаты, я ж не купец и не князь, нет у меня золота.

В огромной ручище Икши лежали три серебряные и десять медных монет.

— Ты гроши береги, на рынке всегда торгуйся, кабаков избегай, — наставлял на прощанье Ивана Максимовича колдун, — к женщинам уличным не ходи, обманут, да ещё и заразят чем-нибудь, избегай воинов, избегай воров, с чужими старайся не разговаривать.

Долго ещё старик перечислял то, что нельзя, и из его перечислений Иван Максимович пришёл к выводу, что делать ему нельзя ничего.

— Ладно, отец, — Ивану Максимовичу надоели наставления и он хлопнул старика по плечу, отчего тот вздрогнул, — не маленький, как-нибудь разберусь.

И Иван Максимович двинулся в путь.

В Хворостовку Иван Максимович, по совету того же Давлута, решил не заходить, да и сам он опасался, что односельчане как-нибудь не так воспримут восставшего из могилы Икшу. Поэтому выйдя из леса, в котором жил Давлут, Иван Максимович двинулся на запад. О том, что идёт он на запад сказал ему Давлут, сам Иван Максимович стороны света мог определять только с компасом, да и то только после небольшой тренировки.

Он шагал по утоптанной тропинке и насвистывал себе под нос незамысловатую мелодию. Тело слушалось превосходно, было оно молодым, ничего не болело и все суставы сгибались так, как нужно. Иван Максимович во всю наслаждался вторым шансом и нахлынувшими на него чувствами новой жизни. Он даже хотел запеть какую-нибудь геройскую песню, но в голове почему-то упорно крутились слова попсовой мелодии, которую он всё же решил запеть, но не успел.

Перед ним, прямо на тропинке возник бородатый мужичок, одетый в какое-то тряпьё. Мужчина был пьян. Это Иван Максимович понял по красному носу, неверной походке и запаху, который шёл впереди мужчины, опережая метров на пятнадцать. Именно с этого расстояния Иван Максимович и увидел его.

— Здравствуйте! — улыбнулся он максимально вежливо.

Мужчина уставился на Ивана Максимовича и приоткрыл от удивления рот, да так, что по бороде потекла струйка слюны. Он икнул от удивления. И совсем неожиданно рухнул на колени.

— Прости меня! — закричал он так неистово, что из травы в нескольких метрах от них испуганно взлетели какие-то птички, — Прости меня, Богом тебя молю, не губи меня окаянного, не хотел я, ой не хотел!

Мужчина прямо на коленях старался отползи от Ивана Максимовича, но Иван Максимович не давал сократить расстояние, а шагал прямо к мужику.

— Тише, гражданин, незачем так кричать, вы же перепугаете всю округу.

От его слов гражданин становился всё белее и трезвее. В глазах его вместо пьяной одури появился вполне ясный ужас, который был так силён, что даже Ивану Максимовичу стало страшно.

— Не гневайся на меня! — умолял мужчина.

— Да и я не гневаюсь, — растерянно отвечал Иван Максимович, — а вы вообще кто?

Вопрос совсем уничтожил мужчину. Он начал биться головой о землю и тихо подвывать. Это быстро надоело Ивану Максимовичу. Иван Максимович включил всё своё учительское обаяние, строго посмотрел на отбивающего поклоны и рявкнул:

— Встать, когда я с тобой разговариваю!

Мужчина подскочил так резво, словно им выстрелили из пушки.

— А теперь отчитываемся по порядку, за что вы просишь прощения, в чём ты виноват и за что просишь прощения?

Мужчина стоял и хлопал глазами. В его отравленном алкоголем мозгу со скрипом вращались шестерёнки. Этот скрип был почти явственный и Ивану Максимовичу показалось, что он слышит, как они крутятся, как попадает между этими зубьями щебёнка тяжёлых мыслей.

— Икша, ты что… как? — наконец шестерёнка провернулась в его голове, — ты говоришь что ли?

— Говорю, — улыбнулся Иван Максимович, до которого тоже наконец дошёл весь смысл сложившейся ситуации, — так за что вы просите прощения у несчастного Икши? Ну?!

— Так ты же ж это… — в мозгах крестьянина опять что-то заело, — помер.

Иван Максимович демонстративно осмотрел себя, как бы проверяя помер он или нет. Пришёл к выводу, что нет, вполне себе жив.

— Голубчик, ну что же вы говорите такое? Я вполне себе жив, здоров, организм мой функционирует без каких-либо проблем, так что постулат ваш в корне неверен и нам надо заново попробовать выстроить нашу логическую цепочку. Давайте попытаемся сделать это вместе.

На пьяницу было жалко смотреть, слова Ивана Максимовича совсем размазали мужчину.

— Так, как по вашем меня зовут? — начал Иван Максимович задавать наводящие вопросы.

— Ик, Икша, — икнув, сказал мужчина.

— Так, что со мной случилось? — продолжил допрос учитель.

— Тебя затоптал бык.

— Хорошо-хорошо, — ободряюще улыбнулся Иван Максимович.

— Значит, в гибели Икши виноват бык? Так?

Мужчина замотал головой.

— Да я виноват, Я! — он снова хотел рухнуть на колени, но грозный взгляд Ивана Максимовича не дал ему этого сделать.

— Теперь по порядку всё, дорогой мой, почему ты считаешь, что ты виноват?

— Ну, я… мы же не со зла, посмеяться над дурачком хотели… А вышло… Мы же…

Мужчина сбивался, мямлил, но суть Иван Максимович уловил. Он всегда мог вытащить из непонятного набора звуков, которые исторгали из себя ученики, вытащить хоть что-то, за что можно поставить три с минусом.

— Постойте, уважаемый, то есть в смерти Икши виноваты вы?

Иван Максимович специально говорил о себе в третьем лице, во-первых, он не ассоциировал себя с Икшой, а, во-вторых, так было проще выстроить коммуникацию.

— Да, — опустил глаза мужчина, из глаз у него побежали слёзы.

— Ладно, — улыбнулся Иван Максимович, — я тебя прощаю. Как звать-то тебя?

— Позвизд, — всхлипнул мужчина.

— А меня Иван, — Иван Максимович протянул руку для рукопожатия, но Позвизд в ужасе отшатнулся.

— Ты чего, Икша?

— Уважаемый, Позвизд, я — не Икша, меня зовут Иван Максимович, но вы можете называть меня просто Иван.

— Икша, ты правда меня прощаешь? — с мольбой в голосе спросил Позвизд.

На мужичка было жалко смотреть. Весь оборванный, грязный, с перегаром, разящим наповал. Иван Максимович даже старался не дышать, стоя рядом с ним.

— Прощаю-прощаю, — закивал Иван Максимович, которому сложившаяся ситуация начала надоедать, — Ладно, давай, Позвизд, бывай.

Иван Максимович хлопнул Позвизда по плечу, но не рассчитал силу, от чего Позвизд пошатнулся и чуть не упал. Иван Максимович же обошёл Позвизда, и насвистывая двинулся своей дорогой. Однако, спустя несколько минут его нагнал возмущённый голос Позвизда, тот уже оправился от шока. Иван Максимович обернулся и посмотрел на того удивлённо. Пелена ужаса из глаз крестьянина ушла, снова сменившись пьяной рассеянностью и мутью.

— Эй, Икша, а ты куда пошёл? — как-то даже слишком нагло спросил он.

— Туда, — Иван Максимович махнул рукой в неопределённом направлении, — а что?

— Как это что? Ты мне денег должен за быка, нам же его прирезать пришлось на твои похороны.

От такой наглости Иван Максимович опешил. Он открыл было рот, чтобы сказать Позвизду всё, что он о нём думает.

— А я разве просил его резать? — наконец нашёлся Иван Максимович.

Позвизд задохнулся от возмущения:

— Так ты же мёртвый был и не особо разговорчивый. Как бы ты попросил?

Иван Максимович открыл рот, но быстро сообразил, что разговор этот абсолютно бесполезен. Это как обсуждать с проверяющим из управления образования процент охвата внеурочной деятельностью: ты ему про то, что дети живые и не хотят ходить на внеурочку по литературному краеведению, а он тебе про показатели, выставки и всё прочее, что тебя абсолютно не волнует. Иван Максимович развернулся, чтобы уйти, но худосочный Позвизд внезапно вцепился мужчине в руку и заверещал:

— Не пущу пока не заплатишь.

— Да откуда у меня деньги-то? — Иван Максимович попытался отцепить его от себя, но тот вцепился, словно клещ в собаку.

— Если денег нет, то отрабатывай. Года за два и рассчитаешься, почему я должен нести убытки?

— Как ты мне надоел, — вздохнул Иван Максимович, наконец отцепив Позвизда от своей рубахи и мягко толкнув его рукой в грудь.

Впрочем, мягко не получилось. Иван Максимович ещё не до конца свыкся с мощным телом Икши и потом толчок вышел весьма ощутим, да и сам Позвизд не совсем прочно стоял на ногах, а потом от лёгкого толчка крестьянин, ругаясь и охая, головой вперёд полетел в чахлые кустики, росшие вдоль тропинки. Позвизд улетел, а Иван Максимович двинулся своей дорогой.

— Икша, сволочь ты неблагодарная, сын слепого тура, внук необъезженной кобылицы, змей ты подколодный! — ругался из кустов Позвизд.

Иван Максимович запомнил ругательства, сделав в уме заметку, что надо узнать, что это за тур такой, который слепой и почему именно так его назвал пьяница. Позвизд кричал ещё что-то ему вслед, но ветер уносил его слова, превращая их в обрывки слогов и спутанных звуков.

Учитель шагал, подставив ласковому солнышку чужого мира своё лицо. Ивану Максимовичу очень нравилось, что жизнь (или смерть) дала ему второй шанс и этот шанс он упустить не мог. Конечно, он не был несчастлив в своей первой жизни, но читая какой-нибудь глупенький фантастический боевик он всегда представлял себя на месте вот такого героя, который странствует по миру, решает глобальные проблемы, сражается и побеждает. Сейчас, правда, перед ним не стояло никакой глобальной задачи, никакое божество не повелело ему спасти этот мир, но какие его годы. У него ещё будет и собственный меч и такой набор приключений, что все прочие Конаны Варвары, Ринсвиды, всевозможные сэры Максы и прочие сэры и леди лопнули бы от зависти.

Глава 4

По ощущениям Иван Максимович мог шагать и шагать, настолько выносливо было тело, но вращение планеты вокруг светила внесло свои коррективы в его план. Солнце понемногу закатывалось за горизонт, окрашивая небо в алый цвет, и, когда оно окончательно скрылось, в лесу стало непроглядно, и идти было бы просто опасно. Не дай бог споткнуться о подвернувшуюся под ногу корягу и разбить себе голову.

Пришлось думать о ночлеге. В лесу Ивану Максимовичу ночевать приходилось и в молодости, во время диалектологической практики, и уже во время работы в школе. Он периодически водил ребят в походы. Но особенность тех ночевок была в том, что ночевал Иван Максимович в палатках, положив на твёрдую землю походную пенку и забравшись в уютный спальный мешок. Сейчас же ни мешка, ни пенки, ни, уж тем более, палатки у него не было.

Горестно вздохнув, Иван Максимович принялся искать место для ночлега. Он свернул с тропинки в густую чащу, продирался через кусты, расцарапывая руки о что-то похожее на шиповник, прошёл ещё сотню шагов и вышел на небольшую полянку, где и решил ночевать.

Иван Максимович походил по поляне, собрал сухой хворост и с помощью небольшого ножа, который подарил ему Давлут, принялся вырезать из земли пласт дёрна, чтобы в ямке разжечь огонь. Так его учили ещё в юношестве, когда он вместе с отцом ходил в лес.

С выкапыванием ямки Иван Максимович справился быстро, а вот с огнём пришлось помучиться. Он никогда не пользовался кресалом, а мышечная память Икши никак не хотела включаться. Наконец сухая листва и мелкие веточки, между которыми Иван Максимович напихал сухого мха, задымили и начали тлеть. Он упал на колени возле огня и принялся дуть. Затеплился маленький огонёк, и сухие ветки начали весело потрескивать.

Иван Максимович растянулся прямо на тёплой земле возле костра и так и лежал, глядя на веселящееся пламя.

В какой-то момент, когда Иван Максимович находился между сном и действительностью, ему показалось, что где-то за деревьями он слышит смех. Иван Максимович встрепенулся, поднялся на локте, прислушиваясь.

Смеха слышно не было, лишь обычные лесные звуки: где-то тихо ворковали птицы, кто-то шебуршал в кустах. Иван Максимович подкинул веток в угасающий костёр, положил под голову кулак и снова попытался уснуть, и только он начал погружаться в сон, как смех снова зазвучал серебряным колокольцем.

— Да что же это такое, — пробурчал Иван Максимович и поднялся.

Смех не прекратился. Он бросил ещё несколько толстых веток в костёр, чтобы тот не погас, и двинулся в чащу, откуда ему слышались невнятные голоса. Иван Максимович крался сквозь лес, стараясь не наступать на валявшиеся под ногами ветки. Смех становился всё отчётливее и слышнее, и Иван Максимович уже начал различать голоса. Смех, переливчатый, как звон маленьких серебряных колокольчиков принадлежал девушка.

Иван Максимович невольно поёжился, так смеялись когда-то над ним самим, в восьмом когда он попытался подарить цветы отличнице Свете, а она над ним смеялась, и ей вторили таким же смехом подруги. Это потом, через три года Иван Максимович женился на Свете, но минуту позора он не забыл.

Учитель осторожно двигался сквозь кусты, чувствуя, как земля под ногой становится всё мягче и в том месте, где он наступал, оставляя глубокий след, выступала вода. Иван Максимович понял, что впереди скорее всего какой-то лесной водоём вроде озера или реки. И уже через минуту его догадка подтвердилась. Иван Максимович стоял недалеко от лесного озера идеально круглого, словно много лет назад сюда ударил огромный метеорит, в кратер которого натекла вода.

Увидел Иван Максимович и тех, кто смеялся. Рот Ивана Максимовича открылся сам по себе. Посреди озера распологался маленький остров, на котором сидели три девушки. Девушки были одеты в то, в чём их родила мать, то есть не одеты вообще. Все три были черноволосы, а кожа их, в ярком лунном свете, выглядела невероятно белой. Девушки сидели на камне и заливисто смеялись. Иван Максимович пошарил взглядом по округе, выискивая причину их смеха и тут же нашёл. Причина стояла на берегу, облачённая в сверкающие доспехи. Это был молодой рыцарь, шлем он держал на сгибе локтя и тоскливо смотрел на девушек. О молодости рыцаря можно было судить по его лицу, на котором ещё едва-едва начала проступать жидкая бородка.

Иван Максимович притаился под деревом и наблюдал. Рыцарь стоял на берегу и горестно вздыхал, иногда он поднимал руку по направлению к девушкам и томным, едва сломавшимся голосом звал:

— Моргана, выйди ко мне Моргана! Это я твой Лансель, Моргана!

В голове Ивана Максимовича начали перелистываться страницы, он мучительно пытался вспомнить, откуда знает эти имена.

Но Моргана не выходила к юному Ланселю, она, как и две её подруги, также сидели на камне и на каждое восклицание юноши просто смеялись.

— Моргана, я не могу жить без тебя, я умру, Моргана! — с мольбой в голосе произносил рыцарь, но девушка оставалась безучастна.

Иван Максимович не выдержал и в сердцах воскликнул:

— Да кто же так в любви признаётся? — только сказал он, как тут же прикусил язык.

Ведь взгляды всех собравшихся на озере устремились в его сторону. Смех и восклицания Ланселя оборвались.

— Кто посмел нарушать покой прекрасных фей лесного озера?! — надменно воскликнул юноша, выхватывая из богато украшенных ножен меч.

Ивану Максимовичу ничего не оставалось, кроме того как выйти на свет и показаться. При этом он бурчал себе под нос:

— Явно не я нарушаю, не я же посреди леса стою и кричу о своей неземной любви.

Лансель выдвинул вперёд челюсть и задрал подбородок, показывая, как он презирает незваного пришельца, но по глазам, мерцавшим в полумраке ночи, Иван Максимович понял, что рыцарь смущён, меч в вытянутой руке предательски дрожал.

— Кто ты, чернь, что делаешь в этом прекрасном лесу среди ночи?

Иван Максимович на грубость не обиделся. Медленно отряхнул одежду от налипших на неё веточек, листочков и паутины и, прокашлявшись, объявил:

— Меня зовут Иван Максимович, я решил переночевать в лесу и услышал смех, решил посмотреть.

Лансель скривил рот в презрительной гримасе:

— Ты разбойник?

— Я — учитель! — гордо сказал Иван Максимович.

— О! — неожиданно Лансель округлил глаза и опустил меч. — Если вы действительно учитель, то честь вам и хвала!

Юноша сразу перешёл в другой регистр и начал говорить с максимальным уважением. От такого отношения к статусу учителя Иван Максимович едва не прослезился, такое он и в родном мире встречал не часто, в основном к нему относились с сочувствием или даже презрением.

— Мне как раз нужна помощь мудрого наставника, — протараторил Лансель, пытаясь запихнуть непослушный меч в ножны.

Со стороны озера вновь раздался смех, а одна из фей язвительно бросила:

— Наш Ланселик хочет подучиться, потому что в его шлеме пока пустовато.

Две остальные феи поддержали товарку очередным взрывом хохота, а Лансель тем, что покраснел до самых кончиков ушей.

— А ну цыц! — Иван Максимович грозно погрозил девушкам пальцем и те послушно смолкли.

— Так, дорогой мой озёрный Ланцелот, — обратился к юноше Иван Максимович и в этот момент ему всё вспомнилось.

Он вспомнил легенду о короле Артуре и рыцарях круглого стола и про фею Моргану, которая погубила Камелот. Все эти легенды Иван Максимович читал ещё в детстве и теперь с удовольствием обратился к своей памяти.

— Значит, ты влюблён в фею Моргану, она тебе взаимностью отвечать не хочет, так?

Рыцарь кивнул, а феи на острове засмеялись. Иван Максимович бросил на них недовольный взгляд, заставляя замолчать, но феи уже пришли в себя и учительский взгляд на них не сработал.

— Эх, трудные подростки, — тяжело вздохнул Иван Максимович.

Он подошёл к Ланселю почти вплотную и заговорил так тихо, чтобы не услышала Моргана и её феи-подруги.

— Которая твоя? — тихонько спросил Иван Максимович.

— В центре, — косясь на озеро, сказал Лансель.

Ростом Лансель был на голову ниже Ишки, и Иван Максимович возвышался над своим учеником, как гора над лесом. Иван Максимович повернул голову и пристально посмотрел на притихших фей. Те настороженно посмотрели во ответ.

— Сэр Лансель, а тебе оно вообще надо? Насколько я слышал, феи — существа строптивые, вредные да и вообще к людям относятся с большим пренебрежением.

Лансель насупился, но ничего не сказал, а Иван Максимович продолжил увещевания:

— Да ты посмотри на неё, кто в здравом уме будет посреди леса сидеть нагишом, да к тому же, когда вокруг бродят мужики, ни стыда у неё ни совести. Зачем тебе жена, которую видели в таком виде, ну стыдно же.

Лансель краснел, пыхтел, но упорно молчал. По сжатым губам молодого рыцаря Иван Максимович понял, что отговорить парня от бессмысленной затеи не выйдет.

— Понятно, — сдался Иван Максимович и поменял методику, — скажи мне, сэр Лансель, а какие ты подвиги совершил во имя прекрасной феи Морганы?

Лансель вскинул голову и удивлённо посмотрел на наставника.

— А что нужны подвиги?

Иван Максимович улыбнулся.

— Конечно, нужны, это вообще универсальное правило, которое работает в отношении любой женщины, а не только феи, принцессы, графини, крестьянки — все они хотят, чтобы ради них совершались подвиги и настоящие мужские поступки. А слова можно говорить сколько угодно, поступок нужен!

— А какой? — наивный Лансель уже готов был броситься совершать подвиги.

В глазах у юноши загорелся нездоровый блеск.

«Нет, так он дров наломает», — подумал Иван Максимович.

— Вот что ты можешь такого совершить во имя феи Морганы из круглого озера?

— Я?! — вспыхнул юноша, — да я что угодно могу…

— Нет, милый, что угодно не надо. Зачем Моргане что угодно, ей надо что-то конкретное. Тебе надо узнать.

Лансель молчал, в его наивных глазах появились зачатки мыслей, которые он пытался проглотить.

— А как узнать?

— Чудак человек, — развёл руками Иван Максимович, — спросить же надо. Подходишь к озеру и кричишь: «Моргана, чего ты хочешь?!» Она тебе, конечно, вряд ли скажет, тогда ты ей начинай предлагать, что у тебя есть или, что ты можешь. Курорт, золото, полцарства и прочее, прочее, прочее… Понял?

Лансель неуверенно кивнул и сделал шаг к озеру.

Иван Максимович же — напротив, шагнул под дерево, да так и замер, облокотившись на сосну.

— Моргана, — почти закричал Лансель, но на этот раз более уверенно, — хочешь полцарства?

— Ой, дурак, — схватился Иван Максимович от стыда за нерадивого ученика.

Феи, которые уже хотели рассмеяться, вдруг осеклись и с удивлением уставились на Ланселя. Иван Максимович мысленно оценил, что девушки и правда очень красивые и вполне достойны заявленных Ланселем полцарств. Иван Максимович даже подумал, что будь он помоложе и не женат, то приударил бы за лесной нимфой. Но тут он вспомнил, что жена его осталось в другом мире и сейчас он моложе, чем двадцать лет назад и от этого почему-то загрустил.

А действо на озере тем временем развивалось стремительно. Фея Моргана поднялась с камня и пошла прямо к юноше, интересным было то, что шла она прямо по воде, как водомерка, нисколько не проваливаясь. Наконец она подошла к рыцарю и внимательно посмотрела ему прямо в лицо. Лансель неуверенно сглотнул слюну.

— А у тебя есть полцарства? — томным, чарующим голосом спросила фея, отчего даже у Ивана Максимовича чуть не подкосились ноги.

— Нет! — громко сказал Лансель, — но ради тебя я завоюю его.

Моргана повернула голову в сторону Ивана Максимовича и улыбнулась ему.

— Хорошо, — кивнула она, снова вернув взгляд дрожавшему юноше, — я буду ждать тебя, юный рыцарь, принеси мне корону и я стану твоей женой.

Иван Максимович схватился за голову, понимая, что обрёк юношу на большие неприятности. А Лансель же — напротив, блестел как его собственный меч. Наконец он что-то решил у себя внутри, рухнул на колено, при этом громыхнув доспехами на весь лес, и громко и торжественно возвестил:

— О, самая прекрасная из фей, повелительница озёр и лесов, хозяйка воды и повелительница моего сердца, я клянусь, что завоюю для тебя царство или умру в безвестности и бесчестии! Я Лансель, беру себе имя Озёрный, и отныне клянусь исполнять свой обед, о, великая фея Моргана!

Моргана слушала клятву юноши с благосклонной улыбкой. Наконец он кончил свой монолог.

— Встань, рыцарь!

Лансель подскочил, словно доспехи на нём были из картона. Моргана улыбнулась и поцеловала его в щёку, отчего Лансель засиял ещё сильнее.

— Я буду ждать тебя, мой рыцарь!

Девушка взмахнула рукой и покачивая бёдрами, вошла в воду, где и исчезла. Её подруг, уже не было на острове, как и самого острова посреди озера, теперь там просто плескалась вода. А Иван Максимович подошёл к Ланселю и хлопнул того по бронированному плечу.

— Ну, парень ты даёшь, пообещал бы ей украшений каких-нибудь, а ты сразу полцарства…

Лансель недоумевающе посмотрел на своего неожиданного наставника, потом нахмурился и состроил такое надменное лицо, что у Ивана Максимовича зубы свело.

— Что ты себе позволяешь? — спросил Лансель, кладя на рукоять меча ладонь, — ты разговариваешь с рыцарем!

Иван Максимович сделал шаг назад и внимательно посмотрел на юношу. Поцелуй феи повлиял на него, как волшебство, хотя, может быть, он и был волшебным, или присутствие феи так на него влияло, что он терялся и искал поддержки. Теперь же это был горделивый человек, он даже выглядеть стал старше, приосанился.

— Так я же тебе помог, ты чего? — обиженно спросил Иван Максимович.

— Я благодарен, — кивнул Лансель, запустил руку в кошель, висевший на поясе, не глядя вытащил из неё монету и бросил Ивану Максимовичу.

Иван Максимович машинально поймал монету, внимательно посмотрел на неё. Монета была серебряная, но мелкая, в два раза мельче тех, что дал ему Давлут. Учитель поджал губы, покрутил её между пальцами и, размахнувшись, со всей силы швырнул её в озеро.

Монета не долетев до глади воды исчезла в возникшей над поверхностью женской руке. Рука вместе с монетой тут же скрылась на дне озера.

— Вот так вот и помогай людям, — печально сказал Иван Максимович, развернулся и пошагал к месту своей ночёвки, надеясь, что больше его сну никто не помешает.

Костёр к этому моменту уже практически догорел. Иван Максимович собрал ещё хворосту с земли, пошевелил угольки палкой и с большим трудом раздул костёр. Настроение у него было скверным. Бывало он приходил в таком настроении домой, а ещё жена Света утешала его и говорила, что все вокруг дураки, что они ногтя его не стоят и зря он горюет. Но Иван Максимович продолжал расстраиваться, хотя должен был давно уже привыкнуть, что за его труд и помощь с ним часто расплачиваются не простым добрым «спасибо», а брошенными в след злыми словами.

— Можно погреться? — тихий голосок оторвал Ивана Максимовича от размышлений.

Настроение всё ещё было скверным, поэтому он просто буркнул:

— Грейтесь, — он даже не посмотрел на того, кто размещался возле его костра.

— По уму сделал костёр, молодец, — заговорил незнакомец.

— Угу, — кивнул Иван Максимович и поднял глаза.

Перед ним на брёвнышке сидел пухленький старичок с длинной бородкой. Кого-то старик напоминал, но вспомнить Иван Максимович этого не смог. Он потянулся к своему худому мешку, достал из него краюху хлеба и головку сыра. Хлеб прямо руками порвал пополам, сыр разрезал ножом и протянул незнакомцу.

— Чем богаты, — сказал он.

Старичок от еды не отказался, с благодарностью принял и начал жевать.

— Это ты молодец, — с набитым ртом сказал старик, — лес добро помнит. Тебя как звать, парнище?

— Иван Максимович, — представился Иван Максимович, — а вас?

— А коль не знаешь? — старик удивился, — меня тут все знают, я тут за всем смотрю, порядок блюду. Кому надо помогаю, а кто бесчинства учиняет — тех путаю.

— Леший, — догадался Иван Максимович, — вот здорово! Никогда лешего не видел, так вот ты какой, оказывается. Я думал, ты будешь на домового похож или банника, а ты вроде ничего, выглядишь как человек.

Леший улыбнулся.

— Да ты чего, меня — хозяина леса с простыми мертвяками ровняешь. Мы, конечно, с ними родня, но лес-то старше любого дома или бани будет.

Иван Максимович кивнул, соглашаясь со словами лешего и пытаясь понять, чем же он всё же отличается от обычного человека. Но кроме полушубка, надетого наизнанку, никаких аномалий он выявить не смог.

— Скажи, отец, а далеко мне ещё идти до деревни Верхушки?

Леший пожал плечами.

— Не знаю, я вообще-то в ваших людских названиях не очень силён, а до ближайшей деревни тут рукой подать.

Иван Максимович вздохнул, осознав, что нормальный отдых под крышей был так близко и он лишь чуть-чуть не дошёл.

— Ладно, — махнул он рукой, — в лесу даже лучше, тут и воздух свежий и знакомства интересные.

— Эт точно, — улыбнулся леший, — ну, рассказывай мне, Иан, о чём думу ты свою думаешь.

Глава 5

Почти всю ночь Иван Максимович с лешим сидели возле костра и травили друг другу байки. Хотя выдумок в этих байках, по крайней мере, со стороны Ивана Максимовича не было вовсе. Он рассказывал о своей учительской жизни, о том, как устроен его родной мир.

Леший рассказывал о жизни леса, о белках, которые решили поиздеваться над медведем-шатуном и посреди зимы забрались к нему в берлогу, оповещая о том, что наступила весна и он всё проспал. Проснувшийся медведь с перепугу начал бродить по лесу в поисках малины. Когда же до него дошло, что его нагло ввели в заблуждение, он от обиды задрал какого-то бедолагу, забредшего в лес за хворостом. Лешему потом пришлось договариваться с крестьянами, чтобы те не убивали медведя, потому что медведь на весь лес был единственным и лесному хозяину он был необходим для коллекции. Рассказывал леший и о том, что он общается с другими лешими: ведёт с ними торговлю, в основном валютой были деревья и лесные звери, ездят друг к другу в гости и играют в азартные игры на тех же зайцев, лис и белок.

Иван Максимович только удивлялся.

За час до рассвета леший засобирался восвояси. Костёр давно прогорел, и Иван Максимович немного замёрз.

— Хороший ты человек, Иан, побольше бы таких людей по лесу ходило и проблем бы никаких не было. Помогу я тебе по доброте душевной и за хлеб, которым ты меня угостил, и за беседу. Мне же, в сущности, поговорить-то и не с кем, селяне меня боятся, медведь без медведицы стал злой и неадекватный, а с зайцами и лисицами так и поговорить не о чем.

— Да я же от чистого сердца, — попробовал было отказаться от помощи Иван Максимович, но леший погрозил ему пальцем:

— От подарков лесного хозяина не отказываются, да и не подарок это, а так, маленькая помощь тебе будет, выведу я тебя из леса в деревню короткой тропой, чтобы ты не топал, грибы мне не топтал.

— Вот спасибо, лесной царь, — весело улыбнулся Иван Максимович, который уже мечтал выйти к людям и нормально поспать, ведь этой ночью глаз он так и не сомкнул.

Леший польщённо улыбнулся, лесным царём его ещё никто не называл.

— Вот за тем кустиком тропинка, по ней пойдёшь и она прямиком тебя к деревне выведет. Главное не сворачивай с неё, а то потеряешься и будешь плутать по моему лесу ещё дня три, это тропа заговорённая.

Леший поднялся с земли, за ним встал и Иван Максимович, который глубоко поклонился старику. И старик, весело насвистывая себе под нос незатейливую мелодию, исчез в кустах. Долго ещё слышал Иван Максимович этот мотив, хотя лешего и след давно остыл. Иван Максимович поступил, как и велел лесной дух, который, несмотря на все опасения и легенды, оказался одним из самых приятнейших собеседников, встреченных Иваном Максимовичем в этом мире.

Тропинка едва виднелась среди корней, она петляла и извивалась между деревьев, но была такой удобной, словно Иван Максимович шагал не по лесу, а по только что выложенному тротуару — ни одна веточка, ни один корень не подвернулся под ногу, даже шишки, валявшиеся тут и там, при виде Ивана Максимовича быстренько откатывались в сторону.

И как обещал леший, Иван Максимович уже через час стоял на окраине леса и смотрел на раскинувшуюся невдалеке деревеньку. Аккуратные деревенские домики были раскиданы по огромному полю вразброс, не было тут ни привычных улиц, ни порядков, как бывало это в сёлах на Земле. То тут, то там, словно грибы из-под земли, прорастали избушки, возле избушек жались друг к другу разные постройки, о назначении которых Иван Максимович только догадывался.

Он двинулся к деревне, весело насвистывая мотив, подхваченный у лешего. Солнце только начало подниматься из-за окоёма, и людей видно почти не было. Хотя некоторые крестьяне уже суетились возле своих домов, кто-то выводил лошадь, где-то вдалеке стучал по металлу молот и слышался шелест косы, сбивающей траву в аккуратные ряды. Иван Максимович направился к дому, где на завалинке сидел бородатый детина. Детина держал в руках трубку и пытался вычистить её.

— Доброго утречка! — как можно более дружелюбно сказал Иван Максимович, когда до курильщика оставалось с десяток шагов.

Детина испуганно вскинул голову, вытаращил на Ивана Максимовича безумные глаза и удивлённо раскрыл рот.

— Говорю, доброго утра, добрый человек! — повторил свою мысль Иван Максимович, но и это не возымело никакого эффекта.

«Немой он что ли?» — Иван Максимович озадаченно почесал в затылке.

Детина постоял ещё мгновение и, внезапно развернувшись, бросился со всех ног бежать. Грязные пятки босых ног сверкали так часто, что Иван Максимович уважительно покачал головой, рассудив, что с такой скоростью на Земле этот парень был бы одним из самых талантливых бегунов. Рассудив, что детина не совсем в себе, Иван Максимович пошёл к соседнему дому. Дом был победнее, с соломенной крышей, а дом детины был покрыт чем-то вроде жести.

В бедном доме в этот момент как раз открылась дверь и из тёмного проёма, щурясь и позёвывая, вышел человек, которого Иван Максимович тут же узнал. Это был вчерашний знакомый, который требовал Ивана Максимовича заплатить за прирезанного быка, — Позвизд.

— Вот дьявол лесной, — выругался в сердцах Иван Максимович, что леший завёл его не в ту деревню.

Позвизд в этот раз был трезв, он стоял на пороге и уже готовился открыть рот, чтобы возмущённо завопить. Он собственно это и сделал.

— Марфа, иди сюда! — закричал он, обернувшись в сторону дверного проёма.

Из дома донеслись какая-то возня и крик в ответ:

— Ну чего тебе, только шары продрал, а уже вопишь.

— Иди сюда, я же говорил, что нет у меня перепою никакого, вот он, — Позвизд вытянул дрожащую руку в сторону Ивана Максимовича и продолжил надрываться, — Икша пришёл, смотри, я правду говорил.

Из дома высунулось заспанное женское лицо, а следом и сама женщина в простой ночной рубашке, которая не могла удержать весь тот объём, которым обладала женщина.

— Ну чего ты опять? — сказала она и увидела Ивана Максимовича.

Гримаса ужаса скривила лицо, женщина открыла рот и закричала. Так пронзительно и громко, что куры, которые уже ходили по двору, взволнованно закудахтали и разбежались.

— Успокойтесь, уважаемая, — начал Иван Максимович, отчего женщина начала верещать ещё сильнее:

— Покойни-и-и-ик! — вопила она и делала какие-то жесты, видимо, предназначенные для отпугивания нечисти.

Иван Максимович досадливо плюнул и решил, что надо как можно скорее убираться из деревни, пока не случилось никакой беды, но только он повернулся, чтобы осуществить задуманное, как увидел, что к нему приближается толпа полуодетых людей, возглавляемая бородатым детиной, которого Иван Максимович встретил первым.

Толпа явно имела не самые благие намерения, у некоторых из них в руках были вилы, у других косы, третьи просто сжимали в руках дубинки, а у одного, старого, но ещё крепкого деда в руках был самый настоящий меч, который он держал наперевес.

— Я, наверное, пойду, — сказал Иван Максимович Позвизду, злорадно смотревшему на вопившую жену.

— Беги, Икша, беги, — радостно сказал Позвизд.

Видимо, в рассказ Позвизда о том, что он встретил Икшу посреди леса, никто не поверил и все считали, что у него белая горячка или комплекс вины, ведь он был косвенно виновен в гибели местного дурачка.

Иван Максимович не стал дожидаться приближения разъярённой толпы и бросился обратно к лесу. Прямо над его головой что-то просвистело, потом ещё раз. Иван Максимович, который уже бежал со всех ног, запоздало понял, что вслед ему летят самые настоящие стрелы, которые запускали несколько местных охотников. Одна из таких стрел, вибрируя и гудя, пролетела мимо головы беглеца и вонзилась в землю. Ситуация становилась всё опаснее.

Иван Максимович поддал, и молодые сильные ноги понесли его ещё быстрее, но толпа словно озверела и отставать никак не хотела, только старики плелись где-то позади, а молодые и сильные бойцы ничуть не отставали. Мимо пролетело ещё несколько стрел, но из-за того, что стреляли на бегу и с расстояния, стрелы пролетели мимо, даже не обдав Ивана Максимовича потоком ветра.

Он бежал и сквозь зубы ругался. До леса оставался десяток метров, как он почувствовал, что в поясницу его ужалила пчела. Громко охнув, он схватился за место укуса и понял, что прямо из спины у него торчит стрела. Из глаз брызнули слёзы, нога зацепилась за кочку и он почти рухнул на землю. Но тело Икши действовало уже само, Иван Максимович практически не принимал участия в бегстве.

Сильные ноги, не обращая внимания на боль в пояснице, бешено работали, лёгкие размеренно накачивали организм кислородом и уже через полторы минуты он нырнул под спасительную сень леса. Вслед Ивану Максимовичу неслись злобные крики преследовавших его людей. Он очень надеялся, что деревенские не побегут за ним в лес, так по сути и вышло. Иван Максимович ещё минут пять бежал по лесу, а остановившись, понял, что уже давно не слышит голосов преследователей и можно бы остановиться. Но страх за собственную жизнь не дал ему этого сделать, он перешёл на быстрый шаг и продирался сквозь кусты ещё минут десять, пока окончательно не выбился из сил и не оказался на земле.

Лёжа на боку, он тяжело дышал и ощупывал место ранения. Боли, которой так ожидал Иван Максимович, практически не было. Лишь лёгкое покалывание и дискомфорт, это уже не могло не радовать.

— Наверное, адреналин ещё в крови, поэтому не больно, надо бы вытащить и перевязаться, — вслух размышлял Иван Максимович, боясь притронуться к стреле.

— Ой беда-то какая, — знакомый голос отвлёк Ивана Максимовича от размышлений.

— А ко мне зайцы прибегают и говорят, что мой ночной гость-то ранен, что деревенские на него охоту устроили. Я думал, что люди на своих не нападают, а они вон чего.

Леший стоял над Икшей, опираясь на палку, и качал головой.

— Отец, ты меня не в ту деревню вывел, я же говорил, мне не в Хворостовку надо, а в Верхушки.

— Извини, дружок, — грустно улыбнулся леший, — я же не знаю ваших названий-то, вот и вывел к ближайшей. Виноват, — леший склонил голову, показывая, что вину он признаёт.

— Угу, — сказал Иван Максимович, — может, поможешь, стрелу надо вытащить.

Леший шагнул к растянувшемуся на земле Ивану Максимовичу, наклонился и потянул за стрелу. Послышался треск разрываемой ткани и Иван Максимович уже готовился испытать приступ страшной боли, но ничего такого не случилось.

— На, — Леший сунул под нос Икши стрелу, — она у тебя в рубахе застряла, видать на излёте была, так что только шкуру поцарапала.

Иван Максимович облегчённо выдохнул и взял протянутую ему стрелу. Поясницу немного пощипывало, видимо, стрела всё же оцарапала нежную кожу.

— Надо бы рану твою обработать, а то мало ли где у людей эти стрелы хранились, а то помрёшь от одной царапины, стыдно.

Иван Максимович озадаченно задумался. Он читал, что в средневековье такие вот заражения выкашивали людей пачками, что непомытые руки и нестерильные медицинские инструменты сильно сокращали среднюю продолжительность жизни населения. Тут Иван Максимович забеспокоился, зелёнки, йода или на худой конец перекиси водорода у него не было, так что надо было что-то решать.

— Леший, — тихо позвал он, — а у тебя нет какой-нибудь травки, чтобы обеззаразить?

Леший посмотрел на Ивана Максимовича с сочувствием.

— Травы-то у меня в лесу полно, только я же не разбираюсь, какая лечит, какая калечит, может ты пожуёшь её и копыта отбросишь? Это, конечно, удобрение и волкам будет, что пожевать, а то они у меня человечины давно не ели.

Иван Максимович содрогнулся. Съеденным волками ему быть не хотелось.

— Что же делать?

— К знахарке надо идти, она тут живёт недалеко, проведу, так и быть, раз уж виноват перед тобой. Года три у меня в лесу обитает, травки собирает, зверей моих лечит, но людей сторонится, даже со мной не особо разговаривать хочет, так что договариваться будешь сам.

Иван Максимович кивнул. Находить общий язык с женщинами он умел, правда, почему-то этот навык у него появился только после свадьбы, до этого же любое общение с представительницами противоположного пола вызывало у него оторопь и нервную дрожь, а при виде красивой женщины он не мог сказать ни слова. Это потом, когда он женился, в нём словно что-то проснулось. В контакт с разного рода продавщицами, консультантами женского пола, врачами и работниками управляющей компании он вступал легко и непринуждённо.

— Вставай, а то разлёгся, у меня кроме как с тобой нянчиться дел полно, деревья стали сохнуть, короед напал.

Иван Максимович проворно вскочил и пошагал за Лешим, который в этот раз решил не устраивать волшебной тропинки, а довести его лично, так было надёжнее. Леший то и дело останавливался, заглядывал под куст, касался ладонью деревьев, стучал своей палкой по корням, и корни послушно прятались. Несколько раз к лешему прилетали какие-то птахи и что-то чирикали на ухо, при этом с подозрением косясь на Ивана Максимовича, который топал позади маленького лесного духа. Леший что-то насвистывал птицам в ответ, и те тут же улетали. Один раз к Лешему прилетел огромный ворон, у себя на родине таких больших представителей этого вида Иван Максимович не видел.

— Кар-плата, — каркнул ворон, садясь на ветку возле лешего.

На лапке у птицы Иван Максимович разглядел небольшой мешочек, в который леший опустил руку и вытащил из него горсть медных и серебряных денег. Леший деловито пересчитал монеты, часть взял себе, а часть ссыпал.

— Пять серебряных я забрал, остальное твоё, — сказал он ворону.

Ворон повернул голову и внимательно посмотрел на лешего.

— Всё пр-р-равильно, — каркнул он и вспорхнул с ветки.

— Это что было? — Иван Максимович удивлённо смотрел на лешего, который прятал деньги куда-то за пазуху.

— Налоги, вестимо, — веско сказал леший, но больше ничего объяснять не стал.

А Иван Максимович ничего не стал спрашивать, чтобы не прослыть невеждой.

— Ну, вот мы и пришли.

Спустя час неторопливой прогулки сказал леший и палкой указал на небольшую деревянную избушку, покрытую каким-то вьюном. Избушка была маленькая, даже по сравнению с крестьянскими избами в Хворостовке.

— Дальше сам, — буркнул леший, — надеюсь, свидимся мы с тобой не скоро. Ты, конечно, заходи, но хлопот от тебя больно уж много.

И Леший скрылся в чаще, а Иван Максимович так и остался стоять на небольшой полянке, которую окружал низенький плетёный заборчик. Заборчик этот от хищников защитить не мог, но он не давал убежать в лес козе, которая тут же паслась, меланхолично пережёвывая траву.

Знахарка появилась из-за угла. Иван Максимович, всю дорогу рисовавший себе в голове образ, обомлел, увидев перед собой самую настоящую красавицу. Девушка увидела незнакомца и замерла, нахмурив грозные соболиные, брови. Глубокие тёмные глаза смотрели на Ивана Максимовича опасливо, словно ждали, что сейчас он бросится на нее и съест.

— Здравствуй, хозяйка, — Иван Максимович слегка поклонился, — мне мой друг сказал, что ты врачеванием занимаешься, помощь мне нужна. Звать меня Иван Максимович.

Девушка удивлённо вскинула брови.

— Это какой же друг тебе обо мне сказал? Одна я тут живу, никто ко мне не ходит и никто не знает, что я здесь, не веду я сношений с людьми.

— Так леший сказал, а он не человек. Беда у меня случилась, напали на меня крестьяне и стрелу в спину пустили, надо бы рану обработать, там ерунда, но опасаюсь, что зараза какая-нибудь попадёт.

— Леший, крестьяне напали… — задумчиво сказала девушка. — Ну ладно, помогу я тебе.

Что-то неуловимо знакомое было в лице этой красавицы, смуглая, с копной непослушных чёрных волос, она словно сошла с иллюстрации какой-то старой книги, к тому же одна, в глухом лесу. Всё это пробуждало в сознании Ивана Максимовича какое-то узнавание, ещё не оформившееся, но явно зреющее. Ему казалось, что вот ещё немного и он вспомнит, кто она.

— Проходи в избу, Иван Максимович, — сказала девушка, — меня можешь звать Оксаной

Её имя и то, как она правильно сразу назвала имя Ивана Максимовича, подкупило его и лишь утвердило в мысли о том, что это не простая деревенская женщина, поселившаяся в лесу. Ивану Максимовичу захотелось проникнуть в эту тайну.

Глава 6

Дом Оксаны был маленький. В одном углу примостилась небольшая белёная печь, в другом — лавка, стол и большой сундук. Какой-либо другой мебели в доме не было. На стенах, под потолком висели веники и различные пучки трав. Иван Максимович с удовольствием сравнил этот дом с хоромами Давлута, где также по стенам висели травы, только дом Давлута был не такой уютный и живой, как дом Оксаны

— Мило, — сказал он, оглядываясь кругом.

— Что у вас случилось? — без предисловия спросила знахарка.

— Подстрелили меня, — честно признался Иван Максимович и повернулся спиной к девушке, задирая рубаху.

Оксана деловито осмотрела царапину, которая ещё кровила, поцокала языком. Закончив с осмотром, она подошла к сундуку и начала в нём рыться. Иван Максимович услышал, как гремит стекло и шуршит бумага, потом послышался звук рвущейся ткани. Оксана повернулась к нему, держа в руках маленькую склянку из зелёного стекла и что-то похожее на бинт.

— Ложитесь на скамейку, — деловито сказала она, словно медсестра в больнице, которая готовилась сделать укол.

Иван Максимович послушно лёг.

— Не страшно вам здесь одной? — решил он разрядить обстановку, пока женщина занималась его ранением.

— А кого мне бояться? Лесной зверь меня не трогает. Люди — вот, что действительно страшно, — сухо сказала Оксана.

— Вы поэтому тут живёте? — продолжил свой допрос Иван Максимович. — Не хотите контактировать с людьми?

Оксана проигнорировала его вопрос. Сейчас она протирала его рану мокрой тряпицей, вымывая из неё грязь.

— Я вот с ними всю жизнь работал, с любым человеком можно общий язык найти.

Оксана усмехнулась над его словами:

— А в этот раз не вышло?

— Да они меня за мертвеца приняли, даже слушать не хотели, — смутился Иван Максимович, зашипев от боли.

— Терпите, Иван Максимович.

И Иван Максимович терпел. Наконец с экзекуцией было покончено: рана промыта, обеззаражена и даже забинтована. От этого учитель хотел отказаться, но знахарка настояла.

— Занесёте заразу, потом никакие травы не помогут.

После этого повисла неловкая пауза. Иван Максимович хотел ещё поговорить с приятной ему женщиной, но всё не решался как-то начать диалог. Оксана же упорно молчала, разглядывая свои босые ноги.

— Ну, я пойду, наверное, — неуверенно сказал он.

— Может, пообедаете? У меня щи вчерашние в леднике есть, каша, — Оксане с трудом дались эти слова, было видно, что мысль о том, что в её доме останется незнакомый мужчина очень её нервировала, но вежливость всё же победила.

— С огромным удовольствием, — выдохнул Иван Максимович, снова садясь на скамейку. — Оксана, скажите, пожалуйста, а не знаете, далеко отсюда до Верхушек, а то уже второй день дойти не могу, то леший запутает, то ещё что приключится.

Девушка задумалась.

— Так вы не в ту сторону ушли, Иван Максимович, теперь дня два точно топать придётся.

Иван Максимович загрустил. Лёгкая прогулка, которую обещал ему Давлут, почему-то с каждым шагом становилась всё сложнее и опаснее.

— Эх, а я думал, что завтра уже буду ночевать под крышей, а не в сыром лесу. Оксана, а не могли бы вы мне продать что-нибудь из съестного, а том моё мы вчера с лешим всё слопали, у меня деньги есть.

— Подумаем об этом, — безразлично махнула Оксана рукой, — а вы вообще откуда такой взялись?

Иван Максимович вопрос в целом понял, и говорил он не так, как местные, и вёл себя вежливо, видимо, это и насторожило знахарку.

— Иду по поручению колдуна Давлута, чтобы найти его сына и привести к отцу.

Девушка кивнула, как бы принимая его версию. Оксана встала и двинулась к печи, вытащила из устья небольшой чугунок и принялась наливать их в деревянные плошки. Щи были отменные, ещё тёплые, словно их только недавно разогревали, и очень вкусные.

— Как у жены моей, — похвалил еду Иван Максимович и заметил, как щёки Оксаны порозовели.

— Такой молодой, а женат, — только покачала головой Оксана.

— Это я кажусь молодым, на самом деле я очень и очень старый, — грустно улыбнулся Иван Максимович.

Оксана тоже улыбнулась и ничего не сказала. Иван Максимович доел щи, кашу и от души поблагодарил хозяйку.

— Сколько я вам денег должен за обед? — Иван Максимович полез в кошель за монетами, но Оксана лишь махнула рукой.

— Оставьте, это долг каждого — накормить страждущего и голодного. А хотите, я вам погадаю? — в глазах знахарки внезапно разгорелся странный огонь.

— Я в это не верю, — улыбнулся Иван Максимович. — разве что ради интереса.

— Давайте руку, — Оксана села на скамью с Иваном Максимовичем и взяла его руку.

Руку у девушки была горячая, почти обжигающая. Она водила пальцем по линиям руки и чем дольше водила, тем сильнее хмурилась.

— Ничего не понимаю, — наконец сдалась она, — странная у вас судьба, Иван Максимович, словно чужая.

Иван Максимович молчал, не хотелось ему говорить, что и рука-то не совсем его.

— А что видно, Оксана? — спросил он наконец, когда молчание стало совсем тягостным.

— Вижу смерть совсем раннюю, вижу, что счастья было много, но не бывает у нормальных людей такого счастья, ведь человек, который мыслит, не может быть счастлив.

— А деревенский дурачок может быть счастлив?

Девушка задумалась, пожевала губу и наконец, сказала:

— Разве что безумец. Мне бабушка говорила, что так бывает только у них, жизнь их полна внутреннего счастья, связи с богом, но век их короток. Даже если люди их обижают, то они любят их. Вы любите людей, Иван Максимович?

Иван Максимович снова глубоко задумался и теперь уже долго молчал. Своих учеников он учил, что любовь к людям — это главное благо, что любовь спасёт мир и что об этом написано во многих книгах. А любил ли сам Иван Максимович людей? Возможно, отчасти и любил, до определённого момента. Он точно любил детей, своих учеников и готов был каждому помочь и поддержать, но вот все остальные, кого не одаривал он своей мудростью, были безразличны Ивану Максимовичу.

— Не знаю, Оксана, не знаю. За что их всех любить-то? Ты к ним со всей душой, а они тебе серебрушку бросят и забудут, — Ивану Максимовичу пришёл в голову Лансель, который так скверно с ним поступил.

И обидно так стало Ивану Максимовичу, что и все прочие люди стали ему безразличны.

— Ладно с ними, с людьми, — махнул рукой Иван Максимович, — а что с любовью моей?

Оксана внезапно весело рассмеялась, обнажая белоснежные зубы.

— А жена как же? — как бы сердито спросила она.

— Жена далеко, да и вряд ли нам свидится с ней придётся, — вздохнул Иван Максимович, и Оксана его тут же пожалела.

— Будет у тебя любовь, это точно вижу и без руки, и без карт, путь тебе только свой осилить надо и всё будет, только дорога дальняя тебя ждёт…

— Дальняя дорога, трефовый интерес, — рассмеялся Иван Максимович и, развеселяясь, вдруг сам предложил Оксане погадать.

— Давай руку, я тоже тебе слово скажу.

Женщина попыталась выдернуть руку из лапы Икши, но Иван Максимович уже водил пальцем по её мягкой ладони и вещал:

— Вижу, Оксана, прошлое твоё как на ладони, любовь у тебя была жгучая и неравная, но любовь тебе эту беда принесла. Плохая любовь это была, ты всю себя отдала, да не вышло ничего, только хуже случилось, и люди тебя обидели. А он не заступился, потому что слаб был, потому что слову своему не хозяин.

Оксана вздрагивала от каждого слова. Тёмные глаза превратились в огромную бездну, которая вот-вот была готова наполниться слезами.

— Замолчите! — девушка выдернула свою ладонь из рук Ивана Максимовича, порывисто встала и отошла к мутному окну.

Плечи её содрогались, девушка плакала. Иван Максимович растерялся, он и сам не знал, откуда в нём взялись эти злые и нехорошие слова.

— Злой у нас народ здесь, безжалостный… — сказала сквозь слёзы Оксана. — А он и правда слабый был, пришлось мне сильной стать и бежать куда глаза глядят. Обидели меня люди, я к богу шла, а они…

Иван Максимович осторожно приблизился к Оксане и сделал то единственное, на что был способен — обнял её. Девушка вздрогнула, не отстранилась, так и стояли они, обнявшись.

— А про будущее, вы ничего сказали, — она отстранилась и заглянула в глаза Ивана Максимовича.

— А будущего нет, здесь и сейчас надо жить, милая. — Улыбнулся Иван Максимович и погладил девушку по непослушным смоляным волосам. — Каждый счастье своё сам должен ковать, я здесь не советчик, а судьба — она слепа. Вот стоишь ты на остановке, а потом раз и нет тебя, сбил какой-нибудь лихач.

Последние слова Ивана Максимовича Оксана поняла не полностью, но ничего не сказала.

— А вы можете мне дров наколоть? А то у меня совсем мало осталось, а печь топить надо.

— С радостью, — улыбнулся Иван Максимович, — где у нас топор?

У Оксаны он провёл три дня. За эти три дня он спилил несколько засохших деревьев и напилил их на чурбаки. Он нарубил дров и сложил их в поленницу за домом. Дров должно было хватить надолго.

К разговору о судьбе, прошлом и будущем больше не возвращались, да они почти и не разговаривали. Ночевал Иван Максимович на сеновале, устроенном за домом гадалки, в самом доме и так было мало места, и потому он не решился смущать девушку своим присутствием.

Оксана каждый день кормила Ивана Максимовича чем-то новым, то картошкой, то пареной репой, то кашей. Он и не представлял, какое обилие блюд можно приготовить из самых простых продуктов.

— А откуда ты крупы берешь? — однажды за обедом спросил Иван Максимович.

— Мне один торговец привозит, я ему разные травки, настойки отдаю, а он мне — крупу и мелочёвку для дома. Зимой, конечно, тяжеловато, ни одна телега сюда не доедет, но к осени я запасы пополняю.

На дворе стояло жаркое лето, поэтому о пропитании пока речи не шло. Каждый день на столе оказывались то спелые ягоды, то грибы. Оксана сама за всем этим ходила в лес. Иван Максимович хотел было сходить с ней, но девушка отказалась, сказала, что она лес хорошо знает и он ей помогает, так что беспокоиться не стоит. Поэтому Иван Максимович и занимался тем, что рубил дрова.

Заниматься рубкой ему нравилось, он чувствовал, как в мышцах разливается приятное тепло, как сильны руки бедного Икши. Огромные, иссохшие клёны разлетались под ударами топора. Одно только расстраивало Ивана Максимовича: у Оксаны не было бани, поэтому мыться приходилось прямо в огромной колоде, стоявшей возле колодца. Вода в колоде за день хорошо прогревалась и была тёплой. Но Иван Максимович всё равно переживал, как бы не увидела его обнажённым хозяйка дома.

Царапина на спине к третьему дню совсем затянулась, и на её месте остался только красный рубец, который, по словам Оксаны, должен был исчезнуть ещё через пару дней.

— Ну, пора мне в дорогу собираться, завтра двинусь с утра, — объявил он Оксане на третий вечер, — у меня же дело, надо в Верхушки идти, к местной колдунье.

Оксана грустно улыбнулась, она как-то уже привыкла, что рядом с ней находится этот сильный и умный мужчина, который от неё ничего не требовал и не ждал. Но держать девушка его не стала, коротко кивнула и ушла в дом, откуда уже через пару часов запахало горячим хлебом.

Утром он умылся холодной водой, выпил крынку молока, поднесённую знахаркой.

— Пора мне, — сказал он, натягивая сапоги.

Все три дня он ходил по лесу босиком — настолько была здесь мягкая земля.

— Ты, Оксана, не закрывайся от людей, они хоть и сволочи, да бывают нормальные иногда.

Девушка кивнула и протянула Ивану Максимовичу ему собственный мешок. Мешок потяжелел от снеди, которую туда заботливо поместила Оксана.

— Спасибо вам, Иван Максимович, — тихо сказала она, — я, наверное, к осени в люди двинусь, лето доживу, травки соберу и пойду. Устала я одна здесь.

— Вот это правильно, — одобрительно кивнул Иван Максимович и осторожно обнял Оксану, — ну, не пропадай!

Он закинул за плечи мешок, взял в руки посох, который сделал из сухой и прямой ветки клёна, и двинулся в указанном девушкой направлении. Он не оглянулся на прощание, потому что на сердце было отчего-то тоскливо, и он побоялся уронить на землю слезу.

Шагать было легко, уже через час он вышел на протоптанную людьми дорожку и, напевая очередную попсовую песню, шагал в сторону Верхушек. По словам Оксаны, до Верхушек идти надо было целых два дня, но отдохнувший у знахарки Иван Максимович по этому поводу не переживал. Ему уже приходилось пережидать ночь в лесу, а в этот раз у него был целый мешок еды.

Но ночевать в лесу ему не пришлось, как-то внезапно дорожка вывела его из леса и перед его глазами открылась степь, края которой видно не было. Дорога так и вилась прямо через степень узкой колеёй.

— Ну и расстояния тут, — вздыхал Иван Максимович каждые несколько километров.

Пейзаж не менялся уже несколько часов. Перед обедом Иван Максимович решил, что не остановится на привал, пока не встретит хоть какое-нибудь укрытие от ветра или солнца, хотя бы одно чахлое деревце. До ближайшего деревца пришлось шагать почти до вечера, ел Иван Максимович на ходу, грыз душистый козий сыр, ел хлеб и запивал это всё колодезной водой, в которую заботливая Оксана положила какую-то ароматную травку, от которой в теле пробуждалась лёгкость и радость.

Наконец, уже почти под самый вечер, он увидел на горизонте три чахлые берёзы. К этим берёзам он и устремился со всех ног, словно боялся, что это мираж, и они растают, если он к ним подойдёт. Но берёзы оказались самые настоящие, с серёжками, белыми стволами в крапинку.

Иван Максимович прижался лбом к берёзе, как к родной.

— Хорошо-то как, — сказал он берёзке и опустился возле неё прямо на землю. Костёр разжечь было не из чего, сухих веток под деревьями не лежало, а губить живое Ивану Максимовичу не позволила совесть. Поэтому, доев сыр, он улегся прямо на тёплую землю и тут же уснул.

Разбудило Ивана Максимовича солнышко, которое ласково погладило его по голове. Он открыл глаза, посмотрел на ясное, ещё только начавшее голубеть небо и потянулся. Тело отозвалось с трудом, за ночь руки и ноги у Ивана Максимовича затекли, поэтому он встал и принялся делать зарядку.

— Вдох глубокий, руки шире, — напевал он себе под нос, размахивая руками и ногами.

Когда с утренней зарядкой было покончено, он двинулся в дорогу.

В степи было слишком тихо. После леса, полного звуков — шороха листьев, пения птиц, шныряющих тут и там зайцев и лис — эта тишина давила, только ветер иногда налетал и взъерошивал короткие волосы Икши. Иван Максимович поймал себя на мысли, что скучает по лесу. А может быть он скучал по Оксане, которая осталась в своей избушке. «Что она сейчас делает? — размышлял Иван Максимович. — Может быть, собирает вещи и готовится отправиться в дорогу, а, может, наоборот, она передумала сразу, как только гость переступил порог её дома и скрылся в чаще. Кто знает, как повлияла эта встреча на неё?»

Но самым важным было то, что девушка запала в сердце учителя, за эти три дня он полюбил её, но не так, как любят женщину или девушку, а как собственную дочь. Иван Максимович загрустил, вспомнив, что в родном мире остались два сына балбеса. Балбесами он называл их по-доброму, на самом деле, у него получилось вырастить двух хороших и умных мальчишек, оба учились в университете и параллельно зарабатывали деньги, раз в месяц обязательно приезжали к родителям. В последнее время начали привозить подарки, например, на день учителя они подарили Ивану Максимовичу большой телевизор. Он говорил детям, что ему не нужен телевизор, что лучше бы они откладывали деньги на собственное жильё, но на самом деле глубоко в душе он гордился ими.

Два часа он неспешно шагал по дороге, глядя в бескрайнюю степь. Солнце припекало всё сильнее и по спине бежали струйки пота, воды во фляжке осталось на четыре глотка.

— Добрый человек, в Лабилин идёшь? — громкий окрик послышался из-за спины, заставляя Ивана Максимовича вздрогнуть.

Глава 7

Иван Максимович смотрел на небольшую повозку, запряжённую двумя лошадьми. В повозке, прямо на мешке сидел худощавый смуглый мужичок в добротной одежде.

— И тебе не хворать, коль не шутишь, — махнул Иван Максимович незнакомцу.

Телега поравнялась с шедшим по дороге Иваном Максимовичем и остановилась. Мужичок, прищурившись, смотрел на Ивана Максимовича. Ивана Максимович пристально рассматривал путешественника.

— Ну, так куда идёшь-то?

— В Верхушки, по делам.

— Понятно, — улыбнулся мужчина, — тебя может подвезти или нравится сапоги стаптывать? Меня Гречан звать.

Улыбка у Гречана была какая-то хитрая, но ничего криминального вроде бы в нём не было. Так обычно улыбаются продавцы на рынке, когда хотят тебе впарить какой-нибудь очень нужный хлам да ещё и по завышенной стоимости.

— Можно и подвезти, — Иван Максимович улыбнулся и запрыгнул в телегу.

Он тоже представился, и дорога пошла веселее. Оказался Гречан купцом, который промышлял тем, что торговал всем, что под руку не попадётся, курсировал из одной деревни в другую, из города в город.

— А не боишься, что разбойники нападут и ограбят? — интересовался Иван Максимович.

Он вообще задавал много вопросов своему попутчику, а тот, видимо, устав от одинокой дороги, только радовался и словоохотливо отвечал:

— Боюсь, Иан, сильно боюсь. В степи-то ещё ничего — от разбойников я, может, и оторвусь, а вот по лесу… Там совсем сейчас беда, разбойников из-за войны кишма кишит, все деревенские побросали работу и ушли на большую дорогу.

Иван Максимович навострил уши:

— Война? Что за война?

Гречан посмотрел на Ивана Максимовича как на дурака.

— Так кочевые племена с востока пришли, уже три княжества покорили, говорят, что и сюда скоро придут, ты из леса что ли вышел, если не слышал? В народе только об этом и говорят.

— Из леса, — честно признался Иван Максимович.

— Ну, тогда ладно, — кивнул понимающе Гречан и принялся рассказывать о войне, — цены везде жутко подскочили, налоги дерут, готовятся к войне. У кузнецов сейчас даже подкову не закажешь выковать — все занимаются оружием, да разве поможет это оружие против такой орды? Говорят, воинов у кочевников две тьмы, а то и три и что несутся они через горда, как нож сквозь масло.

— Тьма — это сколько?

Купец крякнул и тяжело вздохнул.

— Ну вот десять и ещё триста раз по столько, таких и чисел-то не бывают, поэтому просто и говорят тьма.

Иван Максимович понял, что Гречан говорит о десяти тысячах человек и удивлённо присвистнул. Собрать и удерживать такую армию при современном им уровне технологий — это было сильно.

— Беда, — сказал Иван Максимович.

— Ну кому как, — хитро сощурился Гречан, — я вот зерно продам, ты знаешь, сколько оно стоит сейчас?

Иван Максимович честно признался, что не знает. И тут Гречана понесло. Он рассказывал о том, сколько стоит зерно в Дюфале, сколько в соседнем Гирбане, как сложно его довезти, какие барыши он за это получает, рассказывал он и о ценах на железо, золото и всякие прочие вещи. Ивану Максимовичу, в целом, было всё равно на цены, он и при первой-то жизни понимал, что всё подорожало только в тот момент, когда жена начинала говорить об этом. Конечно, в магазин он ходил, но на ценники почти никогда не смотрел.

— Вот и получается, что для кого-то война — это плохо, а для кого-то возможность подняться, — хихикал Гречан.

Ивану Максимовичу стало противно от своего попутчика. Он не любил тех, кто наживается на чужой беде.

— На войне нет красоты. Есть только грязь, кровь и тяжёлая работа, — сказал Иван Максимович, — и наживаться на беде ближнего своего — грех.

Гречан сразу скис. По лицу пробежала волна презрения:

— А ты из церковников что ли?

— Да нет, мне по-человечески просто неприятно.

Гречан нахмурился ещё больше, потом не выдержал и, сплюнув на неспешно бежавшую под ногами дорогу, буркнул:

— Ну, так и иди пешком, раз неприятно. Каждый выживает, как может.

Иван Максимович пожал плечами, взял в руку свой мешок и соскочил с телеги. Гречан покатился дальше, а Иван Максимович закинул мешок за плечи пошагал следом. Но далеко купчишка не уехал, через сотню метров он остановил лошадей и дождался, пока Иван Максимович поравняется с ним.

— Ладно тебе, Иан, садись обратно, — примирительно сказал Гречан.

Иван Максимович остановился. Обвёл купца взглядом и задумался. Топать пешком ещё бог знает сколько не хотелось, но и сидеть с таким неприятным типом — тоже.

— Я не прав, — примиряюще сказал Гречан, — но ты сам посуди, я же не просто воровать туда еду, я припасы везу, которые помогут людям, при этом рискую своей головой и имуществом, ну почему бы мне не взять за свою работу чуть больше?

Иван Максимович примиряюще кивнул:

— Ладно, но только чтобы при мне такого больше не говорил, а то в зубы дам, понял?

— А то как же, — оскалился Гречан и подвинулся, чтобы Иван Максимович сел.

Сначала ехали молча, потом Гречану это надоело и он решил рассказать Ивану Максимовичу о войне.

— Кочевники — они так-то нормальные раньше были, я частенько наведывался в степь, покупал у них лошадей, продавал им всякое, но два года в степи стоит страшная засуха, вот они и двинулись на запад, но у нас-то и своих ртов полно, а тут целая орда, тут их попробуй прокорми.

Иван Максимович с интересом слушал, задавал вопросы и из речи Гречана узнал много нового об этом мире. Выяснил он, какие рядом расположены государства, чем они занимаются, какие связи поддерживают. Это была бесценная для него информация, ведь Давлут ему ничего такого не говорил, да и не особо разбирался старый колдун в географии.

Так они и ехали, тихо беседуя, пока Иван Максимович не почувствовал странный запах. Он принюхался и понял, что откуда-то тянет дымом.

Гречан тоже напрягся, привстал прямо в телеге и начал крутить головой. Через десять минут они увидели столб дыма, который поднимался откуда-то из-за горизонта. Торговец остановил лошадей и задумчиво уставился на дымный столб, который становился всё больше.

— Степь горит что ли? — Иван Максимович тоже присматривался, но ничего, кроме синего дыма, не видел.

— Нет, — покачал головой Гречан, — там деревня была верстах в пяти, Ябловка называлась, видно, нет уже.

И тут Гречан грязно выругался, от чего Иван Максимович, который ничего не понимал, удивлённо на него посмотрел.

— Да что происходит-то?

— Не понимаешь что ли? — с досадой спросил Гречан, понукая лошадей и заставляя их тронуться, — деревня там была, а теперь нет. Уж не племена ли добрались? Ой, беда-беда.

Грачан тяжело дышал и понукал лошадей, заставляя их бежать быстрее.

— Наверное, передовые отряды уже добрались, так скоро они и до Лабилина дойдут, а там осада, голод…

Торговец выглядел обеспокоенным, и это беспокойство передалось и Ивану Максимовичу, он ёрзал, сидя на своём месте, постоянно оглядывался на столб дыма, поднимавшийся справа.

— Может, помочь надо людям? — наконец не выдержал он.

— Да кому помогать-то? — удивился Гречан, — людей там уже теперь не осталось, кого не посекли, того угнали в полон, теперь продадут в рабство на восток. Да и чем мы поможем?

Иван Максимович тяжело задумался. В его представлении, как и в представлении любого современного человека, рабство было вещью ужасной и безжалостной. Он всегда с содроганием читал научные статьи о том, что делали с рабами в разных странах и в разное время. Ему очень хотелось броситься к несчастной Ябловке, но умом он понимал, что Гречан прав и помочь они ничем не сумеют, только подвергнут себя лишнему риску.

На обед решили не останавливаться, перекусили прямо в телеге. Иван Максимович честно поделился с торговцем хлебом, сыром и варёными яйцами, Гречан же достал из мешка вяленое мясо и небольшую флягу. В фляге оказалось вино. Иван Максимович не был ценителем алкоголя, пил он редко, в основном по праздникам. Но в этот раз решил себе не отказывать и попробовать местный алкоголь.

Он осторожно сделал глоток. Вино оказалось кисловатым, но при этом весьма сносным, фруктовые ноты заполнили рот, а в голове появилась неожиданная прозрачность. Мысли отчего-то стали вялыми, неторопливыми, но при этом невероятно чёткими. Так они и ехали до самого вечера, изредка прикладываясь к фляге и перекидываясь ничего незначащими фразами. Настроения вести хоть какие-то беседы у них не было.

За час до заката на горизонте начала появляться деревня Верхушки. Будь Иван Максимович в своё родном мире, то он назвал бы это селом, ведь деревня, в его представлении, это что-то не очень большое и обязательно без церкви. Тут же церковь была, да ещё какая, он и увидел-то её в первую очередь. Огромный золотой шпиль упирался в небо и практически светился от падавших на него солнечных лучей.

— Красиво, — сказал он, когда они почти доехали до села.

— Это чего, — махнул рукой Гречан, к северу от Лабилина, вот там деревни, это не самая больше, но храм у них хороший, говорят, ему тысяча лет уже, и если деревне будет угрожать опасность, то храм всех спасёт. Теперь у нас есть возможность это проверить.

Располагалась деревня прямо на границе степи и небольшого лесочка, невдалеке приметил Иван Максимович небольшую реку, ему понравился вид деревни. Дома в Верхушках располагались ровными порядками, встречались тут и каменные с черепичными крышами, у каждого дома стояли хорошие надворные постройки. Верхушки никак нельзя было сравнивать с родиной Икши — Хворостовкой.

На первый взгляд деревня выглядела очень даже хорошо. Но стоило им только оказаться на околице, как внутри Ивана Максимовича зародилось сомнение, какая-то неясная тревога пробежала по позвоночнику. Он начал присматриваться к домам и понял, что его смутило.

— Гречан, — тихонько позвал он своего спутника, — а людей-то тут нет.

Гречан нахмурился и тоже начал приглядываться к домам.

Они ехали по центральной улице деревни в сторону примеченной Иваном Максимовичем церкви и удивлялись. Людей действительно видно не было.

— Может, в церковь пошли? — нерешительно предположил Иван Максимович, — на службу.

Гречан бросил на него озадаченный взгляд, почесал бровь, но ничего не сказал. И Ивану Максимовичу показалось, что он сказал какую-то глупость, но понять, какую, он не смог. До него дошло, что о местной религии он ничего не знает. Церкви есть, а как в них молятся, он узнать не удосужился. То, что религия у них была не такая, как на родине, это было точно. Не было на макушках церквей привычных взгляду крестов, да и сами храмы были другие.

У себя в голове учитель сделал зарубку, что надо обязательно сходить в храм и постараться пообщаться с местными служителями, чтобы потом не попасть в неловкую ситуацию.

— Люди тут есть, — спустя несколько минут наблюдений сказал Гречан, — только попрятались все. Чего они боятся? Ну не кочевников же, те просто подпалят деревню с разных сторон и всё.

Наконец их путь закончился на главной площади, которая тоже была пуста. На краю площади притулился деревянный двухэтажный домик, над дверью которого висел зажжённый фонарь.

Они слезли с телеги и двинулись в сторону этого здания. Как пояснил Гречан, это был местный постоялый двор.

Иван Максимович толкнул дверь и оказался в низком, тёмном помещении. Свет сквозь мутные окна практически не проникал, а две масляных лампы, что висели под потолком, практически не разгоняли сумрака. Постоялый двор оказался пуст.

— Хозяева! — позвал Гречан. Где-то в глубине зала послышалась какая-то возня, скрежет, и на свет выполз старик.

— А Буба где? — удивлённо спросил Гречан, видимо, он бывал на этом постояло дворе.

Старик подслеповато щурился, разглядывая незнакомцев.

— Не знаю, — наконец закончив с разглядыванием, прошамкал беззубым ртом дед, — как королевские солдаты пришли и начали всех хватать, так у нас все и разбежались, кто в лес ушёл, кто на запад двинулся. Война же, аль не слыхали?

Гречан озадаченно почесал в затылке.

— Слышали, — сказал торговец, — но не думали, что люди побегут, родные же места, земля, пшеницу скоро убирать.

— Ага, если вороги не потопчут, — саркастично сказал дед, — вы бы тоже убирались восвояси, хлопцы.

— Уберёмся, поедим, переночуем и уберёмся. Еда-то у тебя есть, отец?

— Что-то есть, — сказал старик, — сейчас принесу.

Принёс он целый котелок каши, каша была с какими-то кусочками мяса.

— С вас по серебряному за ночёвку и за еду, лошади есть?

— Ну не ногами же мы сюда притопали, — оскорбился Гречан, хотя если бы не он, то Иван Максимович именно притопал бы.

— На корм лошадям ещё серебрушка.

— Да ты, старый, сдурел, — Гречан завопил от возмущения, — ты где такие цены видел? Да в Лабилине столько не дерут.

— А ты давно в Лабилине-то был, умник? — желчный старик тоже повысил голос, — война идёт, солдаты всё выгребли, припасов нет, это я ещё по-божески с вас прошу. Рожа у тебя знакомая.

— Гречан я, я вам в деревню инструменты по весне привозил.

— Вот я и говорю, знакомая. А вот этого не знаю, но он с тобой, так что тоже пусть по себестоимости ест.

Иван Максимович примиряюще поднял руки и улыбнулся старику.

— Меня зовут Иан, — он представился так, как звали его местные, — а вас как звать, дедушка?

Дедушка на его доброжелательность не купился. Он сверлил Ивана Максимовича тяжёлым взглядом.

— Не нравится мне рожа твоя, глуповатая она у тебя, как у разбойника. Можешь меня дедом Савой называть, все так зовут.

— Дед Сава, мы заплатим и за еду, и за ночлег. Ты мне вот только скажи, говорят, у вас здесь ведьма живёт, нельзя ли как с ней повидаться?

Старик скривился пуще прежнего.

— А ты больной что ли? Зачем тебе к ведьме?

— Дело у меня к ней. Дед Сава, так живёт ведьма тут? Очень она мне нужна.

Старик снова пошамкал беззубым ртом, что-то ворча себе под нос.

— Да где же ей ещё быть, её-то солдаты не трогают, даже в закрома не заглянули, у неё там поди всё есть: и, мука и зерно, и мясо. За селом она живёт в двух верстах.

— Спасибо, добрый человек, — Иван Максимович не поленился и отвесил деду глубокий поклон.

Каша, которую принёс дед Сава, была холодная и очень солёная, но другой еды на постоялом дворе не было, поэтому Гречану и Ивану Максимовичу пришлось давиться этим. Иван Максимович достал из сумки остатки хлеба и по-братски поделился с мрачным Гречаном.

От былой хитрости на его лице ничего не осталось, сейчас он был озабочен.

— Дед, а по какой цене сейчас зерно покупают? — спросил он у старика, который сидел вместе с постояльцами за столом и мрачно на них смотрел.

Дед от вопроса скрипуче рассмеялся.

— Так не покупает никто нынче зерно. Всё так забирают. У нас все амбары под чистую вымели, зёрнышка не оставили, ироды.

— А кто же с вами так поступил?

— Дак понятно кто, солдаты его величества, видите ли у них приказ, пообещали, что после победы они всё вернут, — дед снова горько усмехнулся, — а когда она, победа, будет, когда мы все с голоду перемрём?

Гречан явно загрустил: он ковырялся ложкой в своей миске и о чём-то думал. Потом посмотрел на Ивана Максимовича и спросил:

— Что же делать-то? Я если в Лабилин приеду, то у меня просто так всю пшеницу заберут и останусь я с носом. Да я же её с запада, из самого Дориа вёз.

— А что, зерно есть? — старик внезапно изменился в лице, — так я куплю, сколько у тебя?

— Двадцать мешков, — сказал грустный Гречан, — а деньги-то у тебя есть?

— Деньжата имеются, — хитро улыбнулся старик, при этом опасливо покосившись на Ивана Максимовича, — сколько просишь за мешочек?

Гречан задумался. Он долго сидел, сгибал и разгибал пальцы, шевелил губами. От такой активной мыслительной деятельности у него на лбу выступила испарина. Наконец он прикинул и объявил:

— Десять.

— О, — старик улыбнулся, — по десять медяшек за мешок, выходит двадцать серебряных, всё беру.

Тут уже Гречан не выдержал и завопил:

— Да ты Бога-то не гневи, какие медные, десять серебряных за мешок. Я полстраны проехал, чтобы тебе их привезти, а ты меня ограбить хочешь?

Иван Максимович поразился тому, как изменился Гречан. Ещё десять минут он и не знал о существовании деда Савы, а теперь уже оказалось, что зерно он привёз специально для него.

— Да это же пшеница высшего сорта, чистое золото.

Дед Сава заохал.

— Да откуда у меня такие деньжища? Два золотых за телегу пшеницы! Грабитель ты, а не торгаш!

— Я тогда кому-нибудь другому продам, — обиделся Гречан, — и продам по восемь за мешок, вот ты локти кусать будешь от обиды и досады.

— По восемь! — снова заохал дед, — да я по восемь могу себе табун лошадей купить, а тут зерно. На лошади-то я пахать смогу, съесть её могу, а зерно пшык — и всё, кончилось. Три.

Теперь уже за сердце схватился Гречан. Иван Максимович с интересом наблюдал за процессом торговли. Этот процесс был ему знаком, в молодости, когда денег было не так много, а хотелось на это немного купить побольше, он ходил на рынок, где торговали китайцы, вот там он с ними соревновался в хитрости и изворотливости, но по сравнению с ушлыми Гречаном и Савой, Иван Максимович был просто котёнком.

Они так филигранно сетовали, жаловались, клянчили и канючили, что Иван Максимович даже хотел рассмеяться, но, увидев сосредоточенные лица торгующихся, передумал.

Торг продолжался почти целый час. Иван Максимович даже успел устать от этого и поэтому просто сидел на скамейке и клевал носом. Наконец ушлый торговец и хитрый старик ударили по рукам. Сошлись они на четырёх с половиной серебряных за мешок.

— Разорил ты меня, — сетовал старик, выползая из-за стола, — выторговал последние деньги.

Гречан же благодушно улыбался и не обращал никакого внимания на ворчание старика.

— Повезло, что не поехал в Лабилин! — довольно сообщил он Ивану Максимовичу.

— И куда ты теперь?

— На запад двинусь, нечего мне тут делать, а то попадёшься каким-нибудь кочевникам или в рекруты забреют, а какой из меня вояка, до первого боя?

Иван Максимович согласно покивал.

— А поехали со мной, — неожиданно предложил Гречан, — вдвоём и веселее, и безопасней, ты вон парень здоровый, меч тебе где-нибудь купим, будем тебя охранять.

Иван Максимович улыбнулся и покачал головой:

— Нет, Гречан, из меня воин ещё хуже, чем из тебя, это я с виду здоровый, а внутри я вообще мягкий и добрый. Да и дело у меня есть.

Старик вернулся с деньгами. Ивану Максимовичу уже хотелось спать, и он не хотел присутствовать на втором раунде торгов, поэтому спросил у деда, где ему положено почивать, и двинулся в указанном направлении.

Уже засыпая, Иван Максимович думал о том, что завтра наконец встретится с колдуньей и её сыном. Он очень надеялся, что ведьма знает, где сейчас живёт её сын. И от неё напрямую зависело, куда он отправится дальше и, возможно, узнает что-то важное о сыне Давлута. Эта мысль грела его сильнее, чем холодная каша и воспоминания о Ябловке. С тем он и уснул.

Глава 8

Иван Максимович был рад, что спал под крышей этой ночью. Пусть топчан, на который его уложили, был набит соломой, а в длинной комнате, рассчитанной на десять человек, стоял аромат нестиранных портянок, он, по крайней мере, спал под крышей и на мягком.

На завтрак была вчерашняя каша. Дед Сава, довольный удачной сделкой, был благодушен и даже поставил на стол свежий хлеб, видимо, испечённый из купленной пшеницы. Иван Максимович заплатил положенное за ночлег и еду. Гречан к этому времени уже смылся из Верхушек, даже не попрощавшись со своим попутчиком.

— Он мне ещё и лошадь с телегой продал, почти за копейки, — хвастался старик Ивану Максимовичу, — решил, что верхом будет лучше. Интересно, как он на лошадёнке своей поедет, она же под седлом у него не ходила.

Иван Максимович с трудом проглотил завтрак, запил это всё чаем, к счастью, чай был горячий. Настало время искать ведьму.

— Отец, — вдруг сообразил Иван Максимович, — а как ведьму-то вашу зовут? Мне что-то никто и не сказал.

— Ведь-то, — старик задумался, — как же её зовут-то? У нас её никак не зовут.

Старик звучно почесал щетинистое лицо.

— Нет, имя-то у неё какое-то точно было, ведь не может же быть человек без имени. — Вдруг Сава закричал, — Дара, как ведьму зовут?

Из-за двери, примостившейся в глубине зала, выглянуло недовольное лицо женщины средних лет.

— А зачем нам её звать, нам здесь ведьм не нать.

— Да вот спрашивает, — Сава кивнул на Ивана Максимовича, а Ивану Максимовичу пояснил. — это невестка моя, хорошая баба, только ленивая.

— Сам ты ленивый, старый бес, — беззлобно огрызнулась невестка, — а ведьму вроде бы Гленной кличут. Лая ходила к ней, вроде так её называла.

Иван Максимович понял, что ведьма в жизни деревни особого участия не принимает и живёт отшельницей, как и её бывший возлюбленный Давлут. Поблагодарив деда и его невестку за гостеприимство, Иван Максимович подхватил свой пустой мешок и двинулся в том направлении, какое указал ему старик.

Деревня утром выглядела чуть более живой, возле колодца стояли женщины с вёдрами. Они о чём-то тревожно переговаривались. На вышедшего с постоялого двора Ивана Максимовича они внимания не обратили. Увидел Иван Максимович и стайку детей, игравших возле дороги в какую-то игру с мячом: они перекидывали его друг другу и что-то выкрикивали, когда мяч перехватывал игрок из команды противника. Дети на Ивана Максимовича внимание обратили, один из мальчишек, видимо, самый смелый, даже обратился к нему:

— А вы воин? — спросил рыжий мальчуган, лет пяти, — у меня папу в солдаты забрали, он теперь тоже воин и защищает нас от врагов. Дед говорит, что это честь, а мама почему-то плачет всё время.

Мальчик без обиняков выложил всё, что происходило дома. Видно было, что ребёнку хочется выговориться, пусть даже и незнакомцу. Иван Максимович остановился возле ребят и заговорил с мальчиком.

— Нет, я не воин, я — учитель, — гордо сказал Иван Максимович, — а мама твоя плачет, потому что скучает по папе, ей без него тяжело.

Мальчишка насупился, а его глаза наполнились невинными детскими слезами.

— Я тоже скучаю и хочу, чтобы папа вернулся. Он скоро всех победит и вернётся, правда?

— Правда, — сказал Иван Максимович, — обязательно победит.

А у самого на душе заскребли кошки. Он понимал, что скорее всего обманывает ребёнка и отец его домой не вернётся, ведь не был он профессиональным военным и, скорее всего, в первом же сражении он падёт, сражённый вражеской стрелой, но говорить правду было бы слишком жестоко, душа Ивана Максимовича не выдержала бы такого.

— Ну не реви, — ободряюще улыбнулся он мальчишке.

Он хотел что-нибудь дать ребёнку, но у него ничего не было, только пригоршня монет на дне тощего кошеля. Мальчишка не ревел.

— А вы на войну пойдёте? — спросил мальчик.

Иван Максимович задумался над ответом. Конечно, воевать он не собирался, не хотел и не умел этого делать. Он вообще считал себя пацифистом, полагая, что война —такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе голос совести, а ему совесть свою заглушать не хотелось, не так он был воспитан.

— Если призовут, то обязательно пойду, — постарался дипломатично ответить он мальчишке.

— Вам надо воевать, — не унимался мальчуган, — вы вон какой большой и сильный, конечно, не такой сильный, как мой папа, но тоже ничего.

Вокруг них уже толпились другие дети, которые с интересом слушали диалог. Женщины возле колодца наконец-то заметили, что ребятишки разговаривают с каким-то подозрительным незнакомцем, и потому настороженно поглядывали в его сторону. Но Иван Максимович агрессии не проявлял, руками не махал и поэтому они пока стояли в стороне.

— Пока не могу, выполняю задание одного очень могущественного колдуна.

Глаза детишек загорелись живейшим интересом, вся грусть из светлых глаз испарилась, словно полминуты назад они не думали о своих отцах, которых забрали в ополчение.

— Ух ты, от настоящего колдуна?

— Ага, — Иван Максимович был рад, что получилось уйти от темы, — если я не выполню задание, то он превратит меня в жабу.

Дети восторженно замерли.

— В настоящую?

— А у нас тоже колдунья есть, только она совсем не злая, — присоединилась к разговору рыжая девочка, — она недалеко от деревни живёт и иногда к нам приходит, вернее, приходила, молоко покупала, сыр, мясо. Теперь, наверное, не придёт, всех зверей у нас солдаты забрали, сказали, что король велел так сделать.

Девочка сбивчиво тараторила.

— А разве король знает моего папу, чтобы забирать нашу корову? Теперь у нас только коза осталась, — печально завершила рассказ девочка.

Иван Максимович понял, что любой разговор в деревне теперь сводится к одному — к войне, несправедливости и лишениям, которые испытывают сейчас люди. Он потрепал мальчишку по голове и быстро пошёл по дороге, не оглядываясь, чтобы никто из детей не видел слёз, навернувшихся на глаза.

Уже через двадцать минут он нашёл дом Гленны. Дом был меньше, чем у Давлута, но более элегантный и опрятный, вокруг усадьбы ведьмы возвышался каменный забор, носивший скорее декоративный характер, чем оборонительный. Калитка была приветливо распахнута.

Иван Максимович секунду помедлил и вошёл во двор. Двор был усажен разнообразными цветами, среди них попались и знакомые Ивану Максимовичу, и такие, каких он даже в кино не видел. Он уже двинулся к входной двери, как та сама открылась и на пороге появилась женщина лет сорока. Ухоженная и опрятная, одетая в простое деревенское платье, она благодушно улыбнулась Ивану Максимовичу.

— Здравствуйте, какими судьбами? — мелодично пропела она.

Почему-то по спине у Ивана Максимовича побежали мурашки от этого пения. Было в нём что-то чарующе-колдовское.

— Мне бы Гленну, — Иван Максимович отчего-то очень стеснялся.

— А я она и есть, — всё ещё улыбалась ведьма.

Иван Максимович совсем растерялся. Он рассчитывал увидеть сгорбленную старуху, без зубов и с клюкой. Именно так ему рисовало воображение сказочных ведьм, а встреча со стариком Давлутом только закрепило это мнение. Ну не мог же старый завести роман с такой красавицей.

— Может, ошибка какая-то, — неуверенно пробормотал Иван Максимович. — Меня зовут Иван, мне послал колдун по имени Давлут, вы знаете такого?

Гленна тут же посуровела и нахмурилась.

— Лучше бы не знала сволочугу, я ему отдала лучшие годы жизни, родила ему ребёнка, а он всё равно сбежал в свою глушь.

Значит, это была она. У Ивана Максимовича постепенно рушилась картина мира. Никак в его сознании не соединялись неопрятный Давлут и эта красивая женщина.

— Ну, — увидев замешательство Ивана Максимовича, насела на него Гленна, — как там старый хрыч? Небось всё свои эксперименты проводит, зелья варит.

— Ага, варит, — кивнул Иван Максимович, — но, у меня плохие новости насчёт него. Умирает он.

Женщина покачала головой.

— Он уже лет триста всё никак не соберётся. Ладно, проходи в дом. Накормлю тебя, да напою, а потом и поговорим.

От еды Иван Максимович отказываться не стал: каша, которую он ел полчаса назад, уже прогорела в его здоровом организме, да и этот вкус её надо было чем-то перебить. В доме у Гленны пахло едой. Иван Максимович шумно сглотнул слюну и втянул носом воздух: пахло сдобой и мясом.

Гленна провела его в чистую и светлую столовую с множеством шкафчиков, висящих на стенах. Дом колдуньи нравился Ивану Максимовичу больше, чем хоромы Давлута. Сразу было видно, что к уюту здесь приложила руку женщина, а не домовые и вредный старик. На столе уже стояла еда, причём сразу на две персоны. Иван Максимович удивлённо посмотрел на хозяйку. Женщина лишь загадочно улыбнулась и ничего не сказала.

Иван Максимович сел на добротный табурет и принялся за еду. Так вкусно он ел только у Оксаны в лесу, да и то, разнообразия разносолов у лесной знахарки не было. А у Гленны на столе стояли щи, пироги, малосольные огурцы, ещё пышущий жаром белый хлеб и огромный кувшин кваса. Первым делом Иван Максимович потянулся к огурцу и с удовольствием им захрустел. Так сытно есть в этом мире ему ещё не приходилось.

— Ох, спасибо, хозяйка, — наконец отвалился Иван Максимович от стола, осоловело глядя на женщину, — теперь надо в баню сходить, да спать уложить.

Последнюю фразу он добавил ради шутки, но Гленна почему-то восприняла это всерьёз.

— Могу и помыть, и уложить, только рано для сна-то, — женщина улыбалась, а Иван Максимович, к своему стыду, почему-то покраснел.

— Ну, это можно и позже сделать, — наконец собрался он с мыслями и принял серьёзный вид, — пришёл я от Давлута по делу большому.

— От Давлута по-другому не ходят, — Гленна никак не хотела становиться серьёзной и смеялась, — что у старого приключилось, денег надо занять?

— Так я же сказал, помирает старик-то. Говорит, что год-два и всё.

Женщина замерла. Улыбка мигом слетела с её лица.

— Как это умирает? У него же секрет есть с его зельем, или совсем из ума выжил и решил, что хватит? Так я мигом примчусь к нему и мозги-то вправлю на место, ишь чего, помирать вздумал. А сына кто воспитывать будет?

— Вот за сыном он меня и послал, — подхватил Иван Максимович, — а с зельем ничего у него не вышло, испортилось оно.

Гленна смотрела на Ивана Максимовича и не верила ни единому его слову.

— Как это испортилось?

— Ну там один ингредиент у него не получилось добыть, а то, что он приготовил к тому моменту уже скисло.

Гленна нахмурилась.

— Это же не молоко, чтобы оно скисло! Какой он ингредиент не добыл? Мог же ворона прислать, я бы ему отправила, у меня всякое есть: и глаза лягушачьи, и уши мертвячьи, и всё, что нужно.

— А сердце дурака есть? — тихо спросил Иван Максимович.

Женщина задумалась, а потом покачала головой.

— Нет, нет у меня сердца дурака, у нас и дураков-то в деревне раз два и обчёлся, да и не пойдут ему такие. Так у него же самого в Хворостовке дурак водился нужный, ему же просто надо было сделать, чтобы он невинно убиенным стал, неужто пожалел он его?

Иван Максимович давно подозревал, что в смерти Икши замешан старый прохиндей, теперь же он получил этому подтверждение.

— А он поумнел, — нахально сказал он Гленне, отчего та совсем опешила.

— Как поумнел? Такого не бывает, если дурак, то на всю жизнь. Я же его видела лет пятнадцать назад, дурака его, там всё очевидно было, никакого просветления быть не могло.

— А вот взял и поумнел, — зло сказал он и засопел.

Ему было обидно за Икшу, тело которого он занял. Мало того, что его всей деревней обижали, издевались, что он умом оказался скорбен, да так ещё и оказалось, что он рано или поздно должен был пойти на зелье, чтобы какой-то вредный колдун прожил дольше, чем ему положено.

Гленна внимательно смотрела на Ивана Максимовича, и в голове у деревенской ведьмы кружились какие-то мысли. Наконец она с прищуром посмотрела на своего гостя.

— А уж не ты ли тот дурачок? Как там его звали? Ир... Им... Точно! Икша.

— Я, — кивнул Иван Максимович, а потом подумал и добавил, — но как бы и не я.

И он принялся рассказывать Гленне свою историю. Женщина слушала внимательно, не перебивала, лишних вопросов не задавала и потому весь сказ вышел в пять минут. После рассказа Гленна задумалась ещё сильнее. При этом она шевелила губами и водила пальцем по белоснежной, накрахмаленной скатерти. Иван Максимович не отвлекал её от глубоких размышлений.

Когда же мыслительный процесс был завершён, Гленна просияла и хлопнула ладонью по столу, при этом восхищённо восклицая:

— Ай, да старый прохиндей, ай, да хитрюга вредная и ничего не сказал, хоть бы весточку отправил.

Иван Максимович решительно ничего не понимал. Сейчас уже выходило, что Давлут сделал что-то очень хитрое и у Ивана Максимовича начало складываться ощущение, что он понимает, что произошло.

— Гленна, — очень осторожно начал он, — скажите, пожалуйста, а не Давлут ли повинен в том, что я оказался в этом мире и в этом теле?

— Он виноват, сволочуга! — воскликнула ведьма и начала ходить по столовой из стороны в сторону и на ходу рассказывать, — он давно это задумал, только я говорила, что ничего у него не получится. А ему взбрело в голову, что раньше такое делали, что ему отец об этом рассказывал. Мол, в древние времена, когда колдуны были могущественными, они призывали из других миров разных героев, которые спасали мир, если он находился в опасности. И вот триста лет Давлут пытался повторить этот эксперимент. Получилось, видимо.

— Постойте-постойте! — Иван Максимович поднял руки, — я вовсе не герой, я обычный школьный учитель и на спасение мира моя кандидатура явно не годится. Я могу про литературу рассказать, чистописание там… морфология, морфемика, но спасать мир…

Гленна остановилась и нахмурилась.

— Совсем-совсем не герой?

Иван Максимович покачал головой:

— Совсем, у меня из героического только челюсть, — и он выдвинул вперёд большую челюсть Икши, — да и то это не моя.

— И правда, не слишком ты геройски выглядишь, — сказала Гленна, разглядывая его, — нет, ну так-то парень крепкий, сильный, но лицо и правда дурковатое.

— Это не моё, — тут же открестился от лица Иван Максимович, хотя до этого гордо выпячивал челюсть.

— А ко мне он, значит, тебя отправил, чтобы похвастаться, вот старый… Вот у него всегда так было, всегда он соревнуется. Мы и жить-то с ним из-за этого не стали, он что-то пыхтел, пыжился, доказывал. Да и сама, если честно, была той ещё занозой, поддевала его постоянно. Может быть, сейчас бы и жили.

— Что значит похвастаться? Я думал, он меня за вашим сыном отправил, он мне так и сказал: помираю я, поезжай, Иван Максимович, за моим сыном, я его наследником сделаю.

Гленна от слов Ивана Максимовича захохотала, запрокинув голову. Она вообще была из тех, кто очень легко и просто смеётся, заражая своим смехом всех вокруг.

— Да кому сдалась его халупа на задворках королевства? Далин ни за что не поедет туда, хоть отца и уважает.

— Уважает? А они с ним знакомы?

— Конечно, мы же с Давлутом разбежались, когда Далину двенадцать было, он просто со мной поехал, потому что до столицы от меня ближе.

Иван Максимович совсем запутался в этой истории. Надо было принимать меры, чтобы не утонуть, и он принялся методично и последовательно расспрашивать Гленну об их отношениях с Давлутом и о сыне, как теперь выяснилось, Далине. И постепенно, вопрос за вопросом наконец-то всё выяснил.

Далин, сын Давлута, оказывается, очень любил отца, частенько его навещал, когда был свободен. Сейчас Далин живёт в Лабилине и занимает должность одного из советников при дворе короля, должность почётная и денежная, колдуном Далин не стал, хотя Давлут очень настаивал, чтобы сын приобщился к семейному делу, но того с самого детства это не особо интересовало, и он двинулся на королевскую службу. Образование родители дали ему хорошее, хитростью он пошёл в мать, а настойчивостью в отца и потому быстро поднялся по карьерным ступеням и теперь шепчет королю, что надо делать, а что не делать.

— Понятно, — сказал Иван Максимович, когда разговор был закончен, — значит, Давлут меня нагло обманул.

— Да, он в этом мастак, — серьёзно кивнула Гленна.

— И что мне теперь делать, раз Далина искать не надо, а Давлут меня послал, чтобы меня показать вам?

Женщина задумалась.

— Знаешь, а может и хорошо, что ты пришёл ко мне. Раз послал тебя Давлут искать нашего сыночку, то уж выполни его просьбу. Приводить-то его домой не надо, но вот сердце у меня неспокойно, война всё же, как бы чего с Даликом не случилось. Он же у нас один единственный.

— Так, что мне сделать-то? — не понял Иван Максимович.

— Иан Максимович. — женщина опустилась на табурет перед ним, — прошу я тебя поехать к Далину и отвезти ему от меня амулетик один. Материнский амулет его сбережёт от всего: и от меча, и от стрелы, так и мне спокойнее будет, а я тебя не обижу, соберу в дорогу, денег заплачу, а то я смотрю, Давлут поскупился на одёжку-то. Он хоть денег дал?

— Ага, — рассмеялся Иван Максимович, — целых два серебряных.

Глава 9

Ночевать Иван Максимович остался у Гленны. Дом у неё был большой, и потому она с лёгкостью выделила ему комнату. Помимо Гленны в доме жила ещё и её служанка — Инга, старая и полуслепая старуха. Гленна держала её скорее из жалости, чем для пользы. Большую часть работы по дому выполняли домовые и сама Гленна.

— Она у меня уже пятьдесят лет работает, привыкла, — пояснила зачем-то Гленна Ивану Максимовичу, когда старуха вынырнула из одной из комнат.

Инга щурясь посмотрела на Ивана Максимовича:

— Никак Далин приехал? — прошепелявила она.

— Инга, ну какой Далин, Далин у нас и ростом ниже, и постарше будет.

Старуха нисколько не смутилась своей ошибки:

— А я и говорю, что не похож, у этого рожа какая-то глупая.

Иван Максимович хотел обидеться, но рассудил, что оно того не стоит, и простил вредную старуху. Полдня он провёл в библиотеке Гленны. У неё было много книг, в отличие от Давлута. Иван Максимович восхищённо цокал языком, качал головой, перебирая старинные корешки и листая страницы.

— Вот это богатство! Давлут мне сказал, что книги очень дорогие в этом мире.

— Это мне сын присылает, — не без гордости сказала Гленна, — он у меня умный, знает, что в знаниях сила. А ты что, грамотный?

— Конечно, я в своём мире учителем был, как раз детей и учил грамоте: писать, читать и так далее.

Гленна уважительно покачала головой и тяжело вздохнула.

— Я вот пыталась в молодости учить местных грамоте, но мне терпения не хватает, постоянно нервничаю, когда они что-то не так делают. Может быть, когда я стану старше, открою здесь свою школу, будут ко мне детишки ходить.

Иван Максимович улыбнулся.

— Это хорошо, что есть у вас такое стремление. Действительно, учителем быть сложно, я этому долго учился. Методики разные, приёмы...Вообще учитель — это человек, который сам учится постоянно, то программа поменяется, то учебники перепишут, ужас!

— Какие это программы? Что-то слово какое-то плохое, — скривилась Гленна.

И Иван Максимович рассказал женщине о буднях обычного российского учителя. Женщина не поверила, она с сомнением качала головой, цокала языком и охала.

— Тяжело, конечно, Иан Максимович, тебе там пришлось, хорошо, что Давлут тебя вытащил к нам. У нас всяких там управлений образования нет. У нас, правда, и образования нет. На всю деревню один грамотный мужик был, да и того на войну забрали. Убьют теперь.

Иван Максимович размышлял. Внезапно в его душе поселилась какая-то жажда, желание деятельности.

— А что, если я школу открою свою? Буду детей учить бесплатно, как Толстой… — он мечтательно закатил глаза.

Слава Толстого не давала ему покоя.

— А кто этот Толстяк? — спросила Гленна.

— О, Лев Николаевич — великий человек! Ну, кто-то его так называет, кто-то нет, конечно, по молодости он почудил.

Иван Максимович принялся подробно и обстоятельно рассказывать биографию великого классика. Романы «Война и мир» и «Анна Каренина» были любимыми произведениями Ивана Максимовича. Он вещал без остановки минут сорок. Гленна не перебивала, а слушала с восхищением.

— И вот на восемьдесят третьем году жизни Лев Николаевич уходит из дома и умирает на станции Астапово…

Гленна воскликнула прикрыв рукой рот:

— Ах, такой молодой был, да так много сделал… Что же он не уберёгся?

Иван Максимович удивился, а потом вспомнил, что люди живут тут намного дольше и восемьдесят два года — это для них пусть и поздняя, но всё ещё зрелость.

— И как он всё успел-то? И книги писал, и воевал. Сильный, наверное, колдун был.

Гленна почему-то решила, что Толстой принадлежал к их цеху, хотя Иван Максимович ясно дал понять, что тот был графом.

— Да, Иан, тебе бы и правда тоже учителем быть, так интересно рассказываешь, — сказала Гленна ещё через два часа когда Иван Максимович закончил ей коротко излагать «Войну и мир».

— Спасибо, — Иван Максимович был горд, практически светился от счастья, — эх, мне бы печатный станок собрать да школу свою открыть.

Этот урок литературы, который он преподал деревенской ведьме, вдохновил его, и в своих мыслях Иван Максимович уже заходил в класс, полный гомонящих ребятишек, писал на доске число и объявлял тему урока.

Гленна слушала его с улыбкой.

— А может в этом и есть твоё предназначение? — спросила она Ивана Максимовича, погрузив его в размышления.

Ивану Максимовичу понравилась эта мысль. Ведь не мог же он просто так угодить в этот мир, должна быть какая-то цель, великий замысел или что-то подобное.

— Эх, где бы денег купить? — когда мысли упёрлись в материальный мир, сказал Иван Максимович.

— Да, денег много надо, чтобы деревню свою купить, — согласилась Гленна и внезапно всплеснула руками, — ох, засиделась я уже с тобой. Ты, если хочешь, тут почитай, а я пойду, дел у меня ещё много.

Иван Максимович сидел в библиотеке до самого вечера. Он бы с удовольствием задержался тут на месяц-другой, чтобы всё это перечитать. Были здесь не только книги по колдовскому искусству, но встречались и трактаты по географии, романы о рыцарях, нашёл он книгу по экономике, написанную неким Марксисом. Это забавное совпадение повеселило Ивана Максимовича, но книгу он открывать не решился, начитался подобного в юности.

За книгой он не заметил, как стемнело. Надо было отправляться на покой. Он с сожалением поставил на полку книгу, которую так и не успел прочитать. Книги все были рукописные, и потому приходилось прикладывать усилия для того, чтобы разобрать почерк переписчика.

— Гленна, а кто все эти книги пишет и переписывает? — спросил он у хозяйки библиотеки.

Женщина растерялась.

— Не знаю, — честно сказала она, — наверное, монахи в монастырях, там грамотных много.

Иван Максимович кивнул. Видимо, в этом мире монополия на знания тоже была у священников, как когда-то было и на Земле. Спать он лёг в небольшой, но очень уютной комнате.

Разбудили его ещё до рассвета. В комнату пришла старая Инга и без какого-либо уважения принялась толкать Ивана Максимовича.

— Вставая, оболтус, хозяйка кличет, говорит, что тебе пора и честь знать, а то ишь нашёлся нахлебник.

Иван Максимович встал, потянулся, выглянул в окно, где даже намёка на рассвет не было.

— Ты прости меня, Иан, — сказала, входя Гленна, — но тебе и правда пора. Беда случилась, кочевники на деревню напали. Уходить тебе надо.

— А вы как же? — встревожился Иван Максимович, — пойдёмте со мной.

Гленна лишь отмахнулась от него.

— Ты за нас не переживай, меня они не тронут: кочевники магии боятся и обходят колдунов стороной, своих-то чародеев у них нет. Я тебе еды в дорогу собрала и денег.

В сенях Ивана Максимовича действительно ждал его вещевой мешок, толстый, набитый снедью.

— И вот ещё возьми, — Гленна протянула Ивану Максимовичу книгу.

Он восхищённо посмотрел на женщину. Он и в прежней жизни высоко ценил книги и относился к ним с очень большим уважением, не дай бог где-нибудь корешок будет замят или страница надорвана. А тут он понимал, какую ценную вещь дарит ему ведьма.

— Не могу я это взять, Гленна, очень уж дорогой подарок.

— Бери-бери, пока не передумала, — рассмеялась женщина, — мне эта книжка не очень понравилась, а тебя заинтересовала, я видела.

Иван Максимович с поклоном взял книгу и прижал к груди:

— Спасибо, хозяйка, огромное!

Книга называлась «От рассвета до королевства Квазро», была она похожа на путеводитель по различным королевствам. Написал её некий Дюнк, в ней он рассказывал о своём путешествии по разным странам и городам. Начал свой путь от большого моря из королевства Дориа до королевства Квазро. Он рассказывал о встречах с людьми, о рыцарях, замках и архитектуре. Ясной структуры в романе не было, но Иван Максимович, прочитав два десятка страниц, узнал об этом мире гораздо больше, чем за все дни своего путешествия.

— А вот тут амулет, который ты Далину передашь, — она протянула Ивану Максимовичу небольшой мешочек на верёвочке.

Иван Максимович, не заглядывая, надел его на шею.

— Всё сделаю, Гленна, вот тебе моё честное слово, — он взял колдунью за руку и поцеловал, от чего лицо ведьмы чуть заалело.

— Ну всё, ухарь, идти тебе надо. Иди на восток, никуда не сворачивай и дней за пять ты доберёшься до Лабилина, а там уж иди во дворец, и проси встречи с Далином. Да благословят тебя боги!

И Иван Максимович пошёл. На сердце было неспокойно. Он переживал за Гленну и её старую служанку. Пройдя несколько сотен метров, он почувствовал запах близкого пожара и приглушённые крики. Это кочевники ворвались в Верхушки. Ивану Максимовичу было больно и страшно слышать это, но помочь людям он ничем не мог.

Он шагал и шагал, пытаясь не думать о том, что сейчас происходит за его спиной. Уже рассвет обагрил край горизонта алым, а Иван Максимович не останавливался. Степи уже давно сменились разными лесочками, холмами и взгорьями. Он шёл по дороге, достаточно широкой, видно было, что пользовались ей достаточно часто. Дорога была пуста.

Почти до самого полудня шагал он, не останавливаясь, пока наконец не понял, что сильно устал. Он зашёл в ближайший лесок и рухнул на землю. Сил не осталось.

Иван Максимович лежал на земле и методично уничтожал продукты из мешка. Организм Икши требовал очень много калорий. Живя в своем старом теле, Иван Максимович удовлетворился бы малой частью того, что съел сейчас.

Наконец насытившись, он решил еще немного отдохнуть и почитать. С большим благоговением он достал из мешка книгу и принялся её листать.

Дюнк был плохим писателем, это Иван Максимович понял ещё накануне, но сведения и факты, которые он приводил в своем труде, были бесценны для пришельца из другого мира.

Наконец Иван Максимович нашел нужную ему главу.

«Лета триста двенадцатого года по календарю Айре я наконец-то достиг города Лабилина, столицы славного королевства…»

Это были путевые очерки о том, как Дюнк бродил по улицам города, общался с местными жителями: ремесленниками, горожанами и безумными старухами. Попадались в этой мешанине и названия улиц и описания домов. Центральную же часть повествования занимал мост, который так восхитил Дюнка, что он рассказывал о нем на протяжении двух страниц, описывая чуть ли не каждый камень и каждого встреченного на мосту человека.

Читать это было утомительно, но Иван Максимович продирался через повествование, словно сквозь терновник.

Солнце постепенно сползать с наивысшей точки неба. Иван Максимович отдохнул и решил, что следует идти дальше.

— Эх, надо было карту попросить у Гленны, — сокрушался Иван Максимович, опасаясь, что сбился с маршрута.

Постепенно местность начала походить на обжитую. Слева и справа начали появляться засеянные какими-то злаками поля. Иван Максимович в сельском хозяйстве не разбирался.

За несколько часов до заката он дошёл до небольшой деревни, уютно устроившейся в низине между двух холмов.

Иван Максимович ускорился, с радостью думая о том, что ему повезло, и сегодняшнюю ночь он проведёт среди людей, в тепле.

Но чем ближе он подходил к селу, тем тревожнее становилось на душе. Село выглядело покинутым. Из труб не поднимался дымок, по дворам не бродили куры, не слышался лай собак и самое главное — не было видно людей. Ни одной души. Конечно, с таким Иван Максимович уже сталкивался в Верхушках, но сейчас всё было несколько иначе. Здесь не чувствовалось никакой жизни.

Иван Максимович зашёл в деревню и пошёл в сторону центральной площади. Он внимательно крутил головой, пытаясь заметить не колыхнётся ли где-нибудь занавеска на окне, не скрипнут ли ворота или гавкнет собака. Но ничего этого не происходило. Он дошёл до площади, на которой рядом с убогой церквушкой примостился постоялый двор и ещё один большой дом, видимо, старосты деревни.

Фонарь над входом в постоялый двор не горел. Иван Максимович подёргал дверную ручку. Село было пустым.

— Что-то тут нечисто, — тихо сказал Иван Максимович и сам вздрогнул от звука своего голоса.

Немного постояв, он двинулся к дому главы, но и тот оказался закрыт.

— Видимо, пришло время познакомиться с местной религией, — сказал Иван Максимович и направился в сторону церкви.

Церковь оказалось незапертой. Он с усилием толкнул дверь, и та с протяжным скрипом открылась. Иван Максимович осторожно зашёл, притворив за собой дверь, и поражённо замер, разглядывая обстановку.

Церковь не была похожа на земные храмы. На стенах не висело икон, не было крестов. Зато было здесь целых два алтаря в противоположных сторонах. Один алтарь был из белого мрамора, второй — из чёрного. На белом алтаре стояла статуэтка молота, на чёрном — серп.

— Коммунизм какой-то, — прошептал Иван Максимович и задумался, не посчитают ли его слова богохульством.

Про местную религию он знал крайне мало. Местные, с которыми он встречался, были не особо набожны, по крайней мере, при нём никто не говорил ни о каком конкретном боге.

Он решил пройти по храму и осмотреть его получше. Свет сюда проникал сквозь узенькие окошки-бойницы, и поэтому в храме было сумрачно. Вдоль стен стояла различная церковная утварь, о назначении которой Иван Максимович только догадывался. Первым делом он подошёл к белому алтарю с молотом. На алтаре лежали медные монетки, видимо, такие приношения здесь были приняты.

Иван Максимович прошёл по кругу и оказался у чёрного алтаря, на котором лежали бумажки, стояло несколько восковых свечей, и волосы. Аккуратные пряди, перетянутые верёвочками беспорядочно расположились на алтаре — рыжие, чёрные, нежные детские и старческие седые до полупрозрачности.

Он стоял возле алтаря и размышлял о местной религии. По всему выходило, что здесь практикуется двоебожие или вера в две каких-то силы, олицетворяющих жизнь и смерть, созидание и забвение. Это напомнило Ивану Максимовичу учение Инь и Янь.

Иван Максимович долго стоял у алтаря, размышляя о том, что же произошло с местными жителями. В конце концов он решил, что жители сами покинули деревню, чтобы не дожидаться подхода врага. А волосы — это жертва, чтобы смерть не пришла в ненужный час.

Он ещё раз внимательно осмотрел алтарь и увидел нечто странное в полумраке. Прямо из-за алтаря выглядывал уголок чего-то смутно знакомого. Иван Максимович обошёл алтарь и поднял с пола чёрную книгу в кожаной обложке. Названия и имени автора на ней не было, поэтому пришлось выйти с книгой на свет и открыть книгу на первой странице:

«Правда» — гласила надпись на первой странице, снова вызывая в сознании Ивана Максимовича ненужные ассоциации.

Он перевернул ещё одну страницу, увидел стихи и начал полушёпотом их читать:

«Ничего не родится из ничего,

Пустота порождает хаос.

Великий Айро придумал всё,

А Мор всё создал из праха.

Всё вышло из праха и в прах уйдёт,

Только мысль останется вечной.

Прервётся однажды Адама род,

Погаснут звёзды, как свечи.

Великий Мор, о, ужасный Мор,

Спаси нас, оставь нам эхо,

И Айро, сошедший с небесных гор,

Укрой нас своим доспехом.

Придёт человек, человек уйдёт,

Останется пыль и ветер,

И ветер ту пыль в небеса взметнёт,

и будет один на свете».

Иван Максимович закрыл книгу и задумался. Айро и Мор — это божества, которые считались создателями этого мира, и видимо, один из них олицетворял смерть — «Великий Мор, ужасный Мор», а второй отвечал за созидание и идею. Читать стало уже невозможно, в храме стало темно. Иван Максимович хотел было захватить книгу с собой, но подумал, что делать этого не стоит. Мало ли как отнесутся люди к этому поступку, вдруг, кто-то увидит в его котомке священный текст и возникнут проблемы. Он аккуратно положил книгу на чёрный алтарь и покинул храм.

Надо что-то было решать с ночлегом. Заходить в чужие дома он не хотел. Ему было совестно, что он, как вор, проберётся в чужое жилище и останется там ночевать. Поэтому Иван Максимович направился к окраине деревни, где нашёл небольшой сеновал да там и устроился. В голове его крутились прочитанные строчки о сотворении и гибели этого мира.

Глава 10

Утро окрасило небо в тревожные розоватые тона. Иван Максимович проснулся, лёжа на куче прелого сена и ещё долго смотрел на рассвет. Двигаться не хотелось, апатия, свалившаяся на него, придавила.

Ему было одиноко. Иван Максимович чувствовал, что чужой в этом мире и что он здесь лишний. Он был просто духом, занявшим чужое тело.

Бедняга Икша, ему бы ещё жить и жить, но несчастный случай или заговор Давлута погубили бедного юношу. А что погубило Ивана Максимовича?

Он задумчиво жевал кусок хлеба, запивая из фляжки водой, набранной из колодца. Вспоминал последние мгновения своей прежней жизни. Остановка, скрежет тормозов и женский крик. Он даже не понял, что произошло, так быстро и нелепо оборвалась его первая жизнь.

Жена, наверное, уже похоронила его и пыталась справиться с горем. Несмотря на все трудности их быта, периодические ссоры и всё прочее, он не мог сказать, что жили они плохо. Да, не было богатств и всего того, что считают люди успехом, но у них были дети, небольшая квартира, два больших шкафа книг и нежная забота друг о друге. Он надеялся, что душа Икши не заняла его тело, потому что это было бы слишком жестоко по отношению к Светлане, которой в руки попал бы полубезумный испуганный дурак.

Солнце уже полностью выползло из-за горизонта, и надо было идти дальше, до Лабилина оставалось ещё четыре дня пути.

Он шёл по широкой, накатанной дороге, периодически в стороны уползали дорожки поменьше, ведшие к другим деревням и сёлам, но Иван Максимович не решался свернуть, опасаясь, что встретит там тоже самое, что и в месте своего ночлега — брошенные дома и тишину.

К полудню он увидел на горизонте шевеление. Пригляделся и понял, что это идут люди. Длинная вереница людей и повозок, запряжённых чахлыми лошадками, вытягивалась на тракт. Беженцы, сообразил Иван Максимович и ускорил шаг.

Через полчаса он нагнал неторопливо шедших людей. Жалко было это зрелище. Четыре десятка человек — женщины и старики, дети и несколько подростков. Старики и совсем маленькие дети сидели на телегах, в которые как попало, была навалена всякая утварь, клетки с домашними птицами.

Они шли в полной тишине, только скрип колёс разносился по округе. Одеты были бедно, лица полны усталости и невыносимой муки. Оставалось только догадываться, что они чувствовали, побросав обжитые места.

Ивана Максимовича они заметили издалека, но поняв, что путник идёт один, не придали ему особого значения, лишь дети с интересом смотрели на высокого мужчину с мешком за плечами, но и они ничего не сказали Ивану Максимовичу.

— Здравствуйте, добрые люди! — он решил заговорить первым, когда поравнялся с одной из телег, которой правил однорукий мужчина, через подбородок которого проходил длинный рубец шрама.

Мужчина окинул Ивана Максимовича взглядом и ничего не сказал.

— Куда вы путь держите, добрый человек? — не сдался Иван Максимович.

— Туда же, куда и все, — словно вырвал из себя слова калека, — под защиту стен столицы.

— А что происходит в других городах? — не унимался Иван Максимович, — я иду издалека, о войне только недавно прослышал.

— И сидел бы ты в своём далеке, — процедил возница и больше ничего не сказал.

Иван Максимович понял, что говорить с ним бесполезно. Тогда он догнал следующую телегу и обратился к седому старику, которой подслеповато щурился, пытаясь разглядеть Ивана Максимовича.

— Здравствуй, отец! — сказал он, прижимая к груди руку.

— Чавой надо тебе, разбойник? — вместо приветствия сказал старик, прикладывая к уху изъеденную морщинами руку.

— Отец, откуда вы идёте, из какой деревни? — Иван Максимович повысил голос.

Старик вслушивался.

— Так из Вершек идём, думали в Старице уберечься, да там от таких как мы, горемык продохнуть негде, вот и решили в столицу двинуться.

Старик с подозрением смотрел на Ивана Максимовича.

— А ты тоже из Старицы шагаешь?

Иван Максимович покачал головой. Название городка ему встречалась в книге Дюнка, но особо полезной информации он из неё не почерпнул.

— Нет отец, из Хворостовки я, — сказал Иван Максимович.

— Из дремучих, видать, ты лесов выполз, не слышал я о такой деревне.

Иван Максимович хотел спросить ещё кое-что, но его прервал недовольный окрик седого мужика. Мужчина был могуч в плечах, высок.

— Ты, добрый человек, иди своей дорогой, неча к людям приставать. Каждый горе своё сам путь несёт. Нам тут такие не нужны.

Иван Максимович не до конца понимал, почему к нему отнеслись с такой настороженностью, почему не хотят разговаривать и смотрят с опаской.

— Да я же просто поговорить, зла никого у меня за душой нет, — обиженно сказал он седому мужчине.

— Ну вот и иди без зла, — процедил он в ответ, а потом сквозь зубы добавил. — Пока мужики все на войне, он шляется…

И тут до Ивана Максимовича дошло, почему люди так к нему отнеслись. Перед ними стоял крепкий, молодой мужчина, в то время, когда среди беженцев из Вершек было их не так много. Он же прекрасно помнил разговор с деревенскими детьми о том, что их отцов забрали в армию. А он получается, смог избежать этой участи и потому к нему относились с пренебрежением.

Доказывать что-либо людям было не в правилах Ивана Максимовича, и потому он просто махнул рукой и пошёл своей дорогой, обгоняя неторопливую процессию.

Он чувствовал, как в спину ему летят взгляды, полные злости, как женщины охают и ругаются. Лишь одна старуха, которая брела возле одной из телег посмотрела на Ивана Максимовича с сочувствием и тихо сказала:

— Не ходил бы туда, милый, ничего там хорошего не ждёт.

Иван Максимович кивнул, показывая, что услышал старушку, но продолжил свой путь. Он обогнал процессию и шагал впереди, не слишком вырываясь вперёд.

Ему хотелось вернуться к этим людям, объяснить, что он не дезертир, не бежал с войны, да и война эта не его. Хотелось помочь, накормить полуголодных детей, помочь нести огромные узлы, которые тащили на спинах старики и старухи, но он прекрасно понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, не примут люди помощь от странного незнакомца.

Так и шагал он почти до вечера, периодически оглядываясь за спину, проверяя, идёт ли караван. Беженцы тоже шли без остановки, иногда старики сползали с телег и шагали, держась одной рукой за борта, иногда в телеги сажали выбившихся из сил старух или до крайности уставших подростков.

Вечером Иван Максимович свернул с дороги в ближайшую рощу и принялся собирать валежник, чтобы развести огонь. Караван тоже остановился и сполз с дороги, женщины и дети тут же рухнули на землю, чтобы прийти в себя. Немногочисленные мужчины, кроме седоволосого Иван Максимович насчитал ещё троих, тоже разбрелись по роще, собирая ветки для костра. Они стороной обходили привал Ивана Максимовича, а тот и сам не спешил навязывать им свою компанию.

Наконец в роще разгорелось несколько костров, в том числе и костерок учителя. Он сидел у огня, прислушиваясь к доносившимся до него встревоженным голосам, и жевал вяленое мясо.

До уха доносились лишь отдельные слова, но слова эти уже через полчаса сложились во вполне осмысленное предложение: Проклятая война, надо идти в Лабилин, король на защитит.

— Дяденька, а вы на войну идёте? — тоненький голос отвлёк Ивана Максимовича от мрачных мыслей.

Он поднял взгляд и увидел маленькую девочку лет четырёх-пяти. Девочка прижимала к груди потрёпанную одноглазую куклу и с опаской смотрела на незнакомца.

— В Лабилин иду, милая, — сказал Иван Максимович, с умилением глядя на ребёнка.

— А можно я у вашего костра погреюсь? — осторожно спросила девочка, заворожено глядя на кусочки мяса, разложенные на чистой тряпице возле Ивана Максимовича.

— Конечно, и можешь угощаться, — сказал он, пододвигая к девочке еду.

Та осторожно присела чуть поодаль от Ивана Максимовича и осторожно потянулась к мясу. Ручки у девочки были худые, красные, покрытые цыпками. У Ивана Максимовича защипало в глазах.

— Как зовут тебя, красавица? — ласково, пытаясь не выдавать печали в голосе, спросил Иван Максимович.

Девочка вспыхнула, её впалые щёки покрылись румянцем.

— Кира, — сказала девочка, засовывая в рот ломтик мяса.

— А меня Иван, — представился Иван Максимович, — а, хочешь, я тебе сказку расскажу?

Ему хотелось сделать для этой девочки намного больше, отдать всё, что у него было, но кроме еды и сказок, он ничем поделиться с ней не мог.

Девочка широко распахнула глаза и кивнула, сказать она ничего не могла, рот её был занят едой.

Иван Максимович собрался с мыслями, выбирая в своей безграничной памяти подходящую историю и начал свое повествование:

— В три девятом царстве, в три десятом государстве жил-был купец, и было у него три дочери…

Иван Максимович принялся рассказывать сказку из своего детства, которую и сам сильно любил и читал её своим сыновьям, когда те ещё не ходили в школу. Потом сказка им надоела, им хотелось историй о героях, рыцарях, сражениях с драконами или уродливыми монстрами, но самого Ивана Максимовича история про аленький цветочек не отпускала никогда.

Он смотрел в пламя костра и рассказывал о том, как купец плакал, отправляя свою младшую дочку на остров к ужасному чудовищу, которое на самом деле оказывается заколдованным принцем. Он рассказывал долго, в красках, не поднимая взгляда от пляшущих языком костра.

— Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец, — закончил он так, как всегда заканчивал свои истории.

Когда же он поднял глаза, чтобы посмотреть на Киру, то понял, что рядом с ним сидит не только Кира, но и все дети, шедшие с обозом. Даже несколько взрослых стояли чуть поодаль, ловя каждое слово Ивана Максимовича.

Некоторое время слышно было только потрескивание огня, а потом все дети принялись хлопать в ладоши, глаза их были полны восторга. Кира от прилива эмоций подскочила к Ивану Максимовичу, заглядывая тому в глаза и взявшись своей маленькой ручкой за его плечо, спросила:

— Они поженились и жили долго и счастливо?

— Конечно, — улыбнулся Иван Максимович, растроганный такой реакций.

Даже ребята постарше, подошедшие к костру во время рассказа восторженно гудели и просили ещё сказок.

— Кира, а как ты думаешь, о чём эта сказка? — спросил он у девочки.

И пока она думала, в разговор влез совсем крохотный мальчик с серьёзными глазами и очень рассудительно сказал:

— Эта сказка о том, что даже самый некрасивый человек может быть хорошим, как дядька Акул, он тоже страшный, но добрый.

После слов мальчика вся толпа детишек рассмеялась.

— Ух я тебе задам, бесёнок! — послышался окрик седого мужика, видимо, он и был тем самым Акулом.

Впрочем, злости в этом окрике не было. Говорил Акул, пряча улыбку в седую бороду.

— Дядя, а расскажи нам ещё сказку, — жалобным голосочком попросила Кира, а толпа детишек её поддержала.

И Иван Максимович рассказал ещё одну сказку, а потом ещё одну и ещё. Он говорил часа полтора, так увлечённо, что у его почти погасшего костра собрались все жители покинутых Вершек от мала до велика.

Наконец, когда совсем стемнело, а некоторые из ребят уже начали клевать носами, вспомнили о своих обязанностях их матери и погнали спать. Так все и разошлись, остались у костра только Акул да маленькая Кира, за которой почему-то никто не пришёл.

— Ты тоже ступай, сиротка, — ласковым басом сказал Акул, глядя на девочку, но девочка не хотела уходить.

Она сидела, прижавшись к Ивану Максимовичу, и подрагивала от ночного холода. Его доброе учительское сердце в очередной раз за вечер налилось тяжестью, он сглотнул подступивший к горлу комок. Одной рукой приобнял девочку, стараясь поделиться с ней своим теплом, а другой подбросил веток в костёр.

— Вот что с ней делать, к каждому встречному на дороге липнет, — тихо сказал Акул, присаживаясь возле костра.

Иван Максимович ничего не ответил, боясь показать своим дрожащим голосом те чувства, что испытывал.

— Тятя её ещё в прошлую зиму помер, на речку пошёл за рыбой, под лёд провалился да и утоп, а матушка, да будет Мор к ней благосклонен, по весне подхватила горячку и отправилась вслед за мужем. Ну мы-то девочку бросать не стали, всё же одно село-то, все рядом, вот она и ходит из семьи в семью, а тут война эта… Кому лишний рот в семье нужен, коли всех мужиков забрали. Я приглядываю за ней, как могу, но я уж старый, сил осталось немного, боюсь за неё.

Иван Максимович молчал, слушал исповедь Акула. Кира дремала, прижавшись к тёплому боку доброго сказочника, а Акул всё говорил, сейчас он был похож на Ивана Максимовича, рассказывающего сказки, только это были не придуманные истории, а жизнь маленькой девочки и самого Акула.

— А меня на войну не взяли, как узнали, что у меня девочка на попечении и сколько годов мне, так и сказали, сидим, мол дед на печи, жуй куличи, а мы за тебя повоюем. Обидно мне тогда стало, но потом подумал, правы были солдаты, ой, правы. Вояк из меня уже некудышный, я же раньше кузнецом был, а сейчас уже и молот поднять-то почти и не могу.

Его история лилась и лилась, переплетаясь сама с собой, мысль перескакивала на другую мысль, а разрозненные факты биографии дополняли друг друга.

— Ты извини, что прогнали тебя, ты вон, оказывается, человек мудрый, сколько историй знаешь. Мы же не со зла, устали просто, пятый день идём, а пристанища себе никак не найдём, гонят ото всюду, а деревню-то нашу пожгли, вовремя мы её оставили.

— Да ладно, — махнул Иван Максимович свободной рукой, — всё понимаю. Долго ещё до Лабилина идти?

Переводя тему, спросил Иван Максимович.

— Да дни за три можно дойти, ежли поспешить, то и за два можно управиться. Завтра к Быстрице уже должны выйти, там по мосту на тот берег переправимся, а потом уже пойдём напрямки до городу. Но ты бы туда не ходил, жалко будет, ежли такой сказитель пропадёт. Ты случаем не скальд?

— Нет, — улыбнулся Иван Максимович, — я — учитель.

— Да ну?! — Акул не поверил своим ушам, — а чего же ты бедно так одет? А-а-а, наверное, обет какой-то сильно праведный выполняешь, али ещё как?

— Что-то вроде того, — согласился Иван Максимович, — иду в Лабилин к советнику короля, чтобы весточку ему передать.

— Понятно, — сказал Акул, не решаясь вдаваться в подробности.

У Ивана Максимовича же начало складывать ощущения, что учитель в этом мире — это нечто большее, чем просто педагог, который должен дать знания детям, но спрашивать об этом не стал, чтобы не прослыть невеждой.

Ещё с полчаса они просидели с Акулом, глядя в костёр и перебрасываясь ничего не значащими фразами. Наконец бывший кузнец поднялся, осторожно подхватил девочку на руки и скрылся в темноте.

Река Быстрица оказалась широкой, полноводной, но вполне спокойной. Она извилистой лентой уходила за горизонт, переливаясь под ярким солнышком.

— Беда-то какая, — услышал он у себя за спиной встревоженный возглас.

Наутро Иван Максимович присоединился к каравану беженцев и шагал рядом с Акулом, беседуя с ним о разных мелочах. Шли они до обеда, пока не остановились на вершине холма, откуда открывался вид на реку.

Иван Максимович не сразу понял, что так взволновало жителей Вершек, а потом увидел огромную толпу, сбившуюся на берегу Быстрицы. Толпа бурлила, шевелилась, по берегу бегали отдельные люди, размахивая руками, кто-то кидался в воду и плыл на другой берег. Иван Максимович удивлённо разглядывал эту картину в изумлении.

— Вот же демоновы отродья, дети слепого тура! — завопил стоявший рядом Акул, — они же всех нас сгубили! Всё пропало!

Он схватился за седую голову и практически завыл. Иван Максимович понимал, что произошло что-то непоправимое, но никак не мог понять, что.

— Акул, что случилось? В чём проблема? — решился он спросить, наблюдая, как столпились возле них на холме все жители Вершек.

— Да они же мост порушили, сволочи! — Акул кривым пальцем указал в сторону реки и Иван Максимович увидел.

От противоположного берега к этому действительно тянулся каменный мост, на котором могли разъехаться две телеги. Состоял он из десяти арочных пролётов, опиравшихся на огромные каменные глыбы. И на первый взгляд с мостом было всё в полном порядке. Иван Максимович скользнул по мосту взглядом и понял, что в самом центре моста не хватает трёх пролётов. Видимо, кто-то, кто не хотел, чтобы по нему перебрался враг на противоположный берег, решил его обрушить.

— Это кто же такой сделал? — наконец спросил Иван Максимович, но ответа не дождался.

Акул уже отошёл в сторону и принялся командовать своим обозом.

— Все по местам, нам надо двигаться, до ближайшего брода ещё два дня пути, мы можем и успеть, пока орда не подскочила.

— Акул, — окликнул Иван Максимович бывшего кузнеца, — люди устали, куда ты их сейчас потащишь.

Акул лишь злобно выругался и посмотрел на Ивана Максимовича с такой ненавистью, будто тот лично был виноват в том, что мост оказался разрушен.

— Лучше уставшие, но живые. Ты не понимаешь что ли? Они это специально сделали, чтобы врага задержать, а о людях-то не подумали. Уходить надо, с детьми и стариками мы тут не переплывём. Ты уходи Иан, ты и тут переплывёшь речку, а нам сюда хода нет.

Акул схватил поводья одной из лошадей и потянул её за собой.

— Ну, сволочь, иди! — вопил он.

Иван Максимович понял, что Акул находится в полном отчаянии. Он обвёл взглядом людей, который вёл купец. Те были не в лучшем состоянии, женщины плакали, старики хмурили кустистые брови, а дети, которые ничего не понимали, в ужасе смотрели на взрослых и на беснующегося возле лошади Акула.

— Акул, — попытался успокоить мужчину Иван Максимович, но тот лишь отмахнулся, — да успокойся же ты…

Но Акул успокаиваться не хотел, он уже тащил лошадь прочь от Быстрицы, а за ним тянулись и все остальные.

— Акул, да подожди ты! — Иван Максимович тоже не выдержал и вскипел.

— Иди прочь, Иан, — Акул остановился и посмотрел на Ивана Максимовича с ненавистью, — Иди, спасай свою жизнь, не надо тебе с нами погибать, нас уж Мор убережёт, а ты нам чужой, на чужие не нужны.

И больше ничего не сказав, он пошёл дальше, оставив обескураженного Ивана Максимовича на холме, вслед за ним ушли и остальные. Маленькая Кира со слезами на глазах смотрела на Ивана Максимовича, сидя в телеге. Девочка прижимала к груди свою страшную куклу и молча плакала.

Иван Максимович стоял на холме, глядя удаляющемуся обозу в след.

Глава 11

Иван Максимович спустился к реке и оказался в большой, бурлящей толпе людей. Внимания на него никто не обращал. Женщины голосили и плакали, мужчины ругались, поминая богов и короля, дети тихо сбились в кучки и с тревогой наблюдали за взрослыми.

Не все предавались отчаянию, некоторые уже начали действовать: рубили деревца, вязали из них плоты, разжигали костры и готовили еду.

Иван Максимович подошёл к мосту, возле которого стояли мужчины и что-то активно обсуждали.

— Гари, а может, попробуем нарубить деревьев и восстановить пролёты? — говорил один из них, одетый в добротную купеческую одежду.

Второй мужчина, в кожаном нагруднике, с коротким клинком на поясе, лишь качал головой:

— Нет, не успеем, тут дня два возиться придётся, а за это время кочевники уже будут здесь.

— Но мы не сможем перевести всё на плотах.

— Значит, придётся всё бросить, в могилу ты свой скарб тоже взять не сможешь, — резко ответил Гари.

Взгляд воина скользнул по Ивану Максимовичу, стоявшему чуть в стороне и рассматривавшему мост.

— А лошади? — с тоской в голосе спросил купец, — без лошадей мы далеко не уйдём.

Но Гари ничего не сказал, лишь неопределённо пожал плечами. Он внимательно смотрел на широкоплечую фигуру Ивана Максимовича, о чём-то напряжённо думая и вспоминая. Гари сделал несколько шагов в сторону учителя, обошёл его по дуге и заглянул в лицо.

Глаза воина расширились от изумления, а рот приоткрылся.

— Икша! — внезапно вскрикнул он, бросаясь к нему, — какого лешего ты тут делаешь?

Иван Максимович даже вздрогнул от неожиданности. Он посмотрел на Гари, лихорадочно соображая, как поступить и что говорить в этой ситуации, изо рта у него само собой вырвалось нечленораздельное:

— У-и-а…

Лицо Ивана Максимовича было в этот момент растерянное, а оттого глупое.

— Это же дурачок из моей родной деревни, — Гари схватил Икшу за рукав и ткнул пальцем в грудь.

Мужчины, с которыми он разговаривал, подошли поближе, чтобы рассмотреть знакомого Гари.

— И что?

— Да как что?! — изумился Гари, тараща на Ивана Максимовича большие голубые глаза. — Он же безумный! Как он здесь оказался?

Видимо, спрашивать об этом у самого Икши он не собирался, ведь для него тот был деревенским дураком, который и пяти слов-то сказать не мог. И теперь в его голове перемешались мысли, и всё никак не могло уложиться, как детина мог уйти так далеко от родной деревни.

— Икша, а из наших кто-нибудь тут ещё есть? Рол, Кали, Заур?

Гари начал перечислять имена, которые ничего не говорили Ивану Максимовичу, поэтому он просто покачал головой.

— Да как же ты тут оказался? Кто привёл? Неужели и до наших мест кочевники добрались? Да что с тобой разговаривать…

Вопросы из Гари сыпались целым водопадом, но ответа он от Ивана Максимовича не ждал.

— Не знаю, когда я уходил, деревня была в полном порядке, — наконец смог выдавить из себя Иван Максимович, чем ещё больше шокировал Гари.

Гари открыл рот, потом закрыл его, не в силах вымолвить ни слова. Сознание его отказывалось признавать тот факт, что Икша может говорить.

— Да, разговариваю, — сказал Иван Максимович, чтобы сразу ответить на лишние вопросы. И тут ему в голову пришла прекрасная мысль: — Меня колдун Давлут вылечил и отправил с заданием к своему сыну в Лабилин.

Эта полуправда понравилась Ивану Максимовичу, пусть он и не раскрыл своё настоящее имя и вообще никак не показал, что он не совсем Икша, но для успокоения Гари этого хватило.

— Ай да старый тур, — восхищённо зацокал языком Гари, — а говорил, что ты таким навсегда останешься. Дай-ка я тебя обниму.

Гари стиснул Ивана Максимовича в таких тесных объятиях, что у несчастного затрещали кости, а воздух из лёгких выбило.

— Ну рассказывай, дружище, как там в деревне дела?

Иван Максимович с подозрением посмотрел на своего «дружище». В его представлении друзей у Икши быть не могло, если только коровы да быки, один из которых его и погубил.

— Всё нормально, о войне там и не слышали даже, живут спокойно, — он поёжился, вспоминая, как встретили его местные, когда он оказался в деревне.

— А матушка моя как, жива ещё? — с волнением в голосе спросил Гари.

Ответа на вопрос у Ивана Максимовича не было. Он и самого Гари видел впервые, а тут ещё речь про какую-то матушку. Ивану Максимовичу оставалось лишь пожать плечами — жест этот можно было трактовать по-разному, но Гари понял его по-своему.

— Икша… — он радостно похлопывал Ивана Максимовича по плечу. — Братцы, я пять лет дома не был, — он обратился к наблюдавшим за ним людям.

Те уже потеряли всякий интерес к происходящему и вернулись к более насущной проблеме.

— Гари, я тебе плачу за то, чтобы ты мой груз в целости и сохранности довёз до столицы, так что думай, как мы будем переправляться.

Гари досадливо махнул рукой. Он всё ещё с восхищением смотрел на Ивана Максимовича, словно это был не деревенский дурак Икша, а легендарный герой, сошедший со страницы книги, чтобы их всех спасти.

— Эх, Икша, в тяжёлый час мы с тобой встретились. Неужели ты один сюда добирался?

Иван Максимович кивнул и, немного подумав, добавил:

— Не совсем, прибился к беженцам из Вершек, они решили здесь не терять время, а перебираться через брод в дне пути.

Гари снова поцокал языком, на этот раз качая головой и выражая сомнения.

— Это они зря, кругом разъезды ордынцев, не дойдут они… Ладно, главное, что наша деревня в порядке, — он счастливо улыбнулся, — да и не найдут они её среди леса. Слушай, Икша, ты парень сильный, помоги нам плоты сделать, а там переправимся все вместе и в Лабилин пойдём, там крепкие парни сейчас на вес золота. Говорят, что каждому воину король из казны платит по золотому в неделю.

Иван Максимович с сомнением улыбнулся. Слова о том, что простым солдатам платят, не вызывали в нём никакого воодушевления. Он прекрасно уже был осведомлён, что людей в солдаты забирали насильно, ни о какой плате там и не говорилось. А ещё его смущал сам факт такого понятия, как воевать за плату. Он не слышал, чтобы люди, вставшие на защиту родины от фашистских захватчиков, сражались за деньги.

— Спасибо, Гари, — кивнул он, — я помогу с плотами.

Гари ещё раз радостно хлопнул Ивана Максимовича по плечу.

— Голодный?

Иван Максимович покачал головой. Объедать людей, попавших в беду, ему не хотелось, хотя у самого на дне сумки осталось лишь пара ломтей уже зачерствевшего хлеба. Всю оставшуюся еду он отдал жителям Вершек и маленькой Кире.

До самого вечера немногочисленные мужчины занимались тем, что делали плоты: одни рубили деревца, вторые их подтаскивали к берегу Быстрицы, третьи вязали их с помощью верёвок, обрывков одежды и прочих тряпок.

Ближе к закату было готово уже около десятка широких, крепких плотов, которые могли вместить на себе сразу два десятка человек. День уже клонился к окончанию, и было решено перенести переправу на утро следующего дня — все очень сильно устали.

Иван Максимович всё это время без устали помогал: он взял на себя самую сложную работу — таскал брёвна. Он довольно легко взваливал очередной ствол дерева себе на плечи и нёс его к воде.

На ходу он переговаривался с Гари, который в паре с ещё одним воином тоже таскал брёвна, при этом краснея и тяжело дыша.

— Я тебя прекрасно помню, — говорил он, — ты ещё пастушком работал у Позвизда, как мать твоя тебя ему отдала. А я всегда мечтал мир посмотреть, вот и ушёл в наёмники, бродил по разным странам, караваны охранял.

Он говорил безумолку, рассказывал о своей жизни, что и где видел, вспоминал односельчан, Позвизда и даже Давлута, к которому относился с уважением.

Каждый раз, когда Иван Максимович взваливал на плечи очередное бревно, Гари уважительно качал головой и приговаривал:

— Силён…

Уже перед самым наступлением ночи были готовы пятнадцать плотов. Женщины готовили еду на разведённых кострах. Гари, которого все беженцы единогласно назначили главным, распоряжался:

— Чур, Лори — вы в дозор на холм. Ландес — наблюдай с моста, через два часа я вас поменяю.

Чур, Лори и Ландес без каких-либо споров отправились к наблюдательным точкам. Наконец все принялись за еду.

Над лагерем беженцев пахло кашей, велись тихие разговоры. Люди были спокойны, они радовались, что завтра уже двинутся к столице. Только купец, нанявший Гари для охраны, сидел с кислой миной на лице. Он весь вечер нудел, что лошадей бросать не хочет, что его груз стоит больших денег и надо будет переправить и их тоже.

— Сначала переправим людей, — отрезал Гари, когда ему надоел бубнёж купца, — а потом переправимся обратно и перевезём лошадей.

Купец успокоился. Его лошади паслись поодаль от лагеря, а телеги стояли в самом центре. Один из охранников из команды Гари всё время сидел возле них, даже когда все остальные были заняты тяжёлой работой.

— Жизнь стоит того, чтобы пожертвовать ей ради золота? — обратился Иван Максимович к купцу с вопросом.

Купец с интересом посмотрел на Ивана Максимовича, задумался, почёсывая заросшую бороду.

— Нет, — сказал он, подумав, — но есть вещи, которые стоят того, чтобы отдать жизнь. Например, защита родины, не так ли?

Он с прищуром посмотрел на Ивана Максимовича. Теперь Иван Максимович погрузился в задумчивость.

— Насколько я понимаю, купцы — это люди, которые в первую очередь думают о том, как бы заработать, а не о том, как кого-то защитить. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Вы ошибаетесь! — купец вскинул голову и с вызовом посмотрел на Ивана Максимовича. — Да, я зарабатываю хорошие деньги, но они даются мне не просто так. А то, что я хочу за помощь в спасении родины хоть какую-то компенсацию моих усилий, затраченного времени и риска, — что в этом плохого?

— А как же бескорыстие? Помощь ближнему? В войну мы все чем-то должны жертвовать, не ожидая награды.

Купец вежливо улыбнулся.

— Если будет необходимо, я, конечно же, пожертвую всем, что у меня есть, ради великой цели, но, молодой человек, войны происходят постоянно. Дюфаль воюет то с одним соседом, то с другим. Если бы я каждый раз отдавал всё до последней рубахи, то не скопил бы вовсе никакого капитала, да и не смог бы тогда сейчас вести мой груз в город.

Риторика купца была вполне понятна Ивану Максимовичу. В его сознании всплыл эпизод из «Войны и мира» Толстого, который он неоднократно разбирал со школьниками на уроках. Там толстый купец Ферапонтов собственноручно сжигает свой магазин, чтобы ничего не досталось врагу.

— А если произойдёт ситуация, когда враг уже на пороге, ваши амбары полны зерна, — сможете ли вы пожертвовать всем ради родины и сжечь это зерно вместе со своим складом и лавкой?

Брови купца поползли вверх от такого кощунства.

— В какую сложную ситуацию вы меня загоняете, — наконец собрался он с мыслями. — Знаете, молодой человек, если…

Что именно «если» — договорить он не успел. С холма донёсся пронзительный вопль, заставивший вздрогнуть весь лагерь.

— Не успели! — зарычал Гари, вскакивая со своего места.

Он сориентировался самым первым, в его руках уже блестел клинок.

— Все на плоты! — завопил Гари.

Как только он выкрикнул эти слова, весь лагерь пришёл в движение. Женщины завопили от ужаса, немногочисленные мужчины похватали дубины, палки и луки. Всё закрутилось и завертелось. Волна паники прокатилась по лагерю, но Гари был собран. Он кричал, ругался, поднимал упавших, толкал их в сторону плотов.

— Спускайте плоты, грузите детей! — такой мощный это был крик, что даже Иван Максимович поддался его приказу.

Он бросился к одному из плотов и принялся сталкивать его в Быстрицу. Тут же возле него оказалось ещё несколько человек, и они принялись помогать. Плот быстро оказался в воде, на него тут же принялись сажать перепуганных детей, старух и дряхлых стариков. Людей было много.

Иван Максимович вскинул голову, чтобы посмотреть, что творится на холме, и увидел бегущих с холма Чура и Лори. Им оставалось до лагеря каких-то несколько сотен метров, когда с холма начала спускаться орда.

Кровь в жилах у Ивана Максимовича застыла от ужаса. Ему показалось, что лавина всадников бесконечна, но это был страх. Он быстро собрался с мыслями и пересчитал взглядом врагов: их было около пятидесяти человек, все на низкорослых лошадях. Иван Максимович не мог разглядеть их во всех подробностях — было слишком темно и далеко.

Всадники выбросили вперёд руки, и Иван Максимович понял, что сейчас произойдёт. Сразу несколько десятков стрел сорвались и полетели в сторону бежавших дозорных. Мгновение — и на земле лежали два тела, утыканных стрелами.

Волосы на затылке шевелились, но Иван Максимович пытался держать себя в руках, несмотря на подступавшую тошноту и круги в глазах. Он бросился к следующему плоту, раздирая от натуги мышцы и жилы, в одиночку столкнул его в воду, потом второй, третий, четвёртый.

Больше он не успел ничего сделать. Всадники уже ворвались в лагерь, и Иван Максимович услышал, как звенит сталь. Это охрана каравана и немногочисленные мужчины бросились в атаку, чтобы задержать хоть на некоторое время наседавших конников. Но всё это было бессмысленно: всадники не особо хотели вступать в прямое столкновение. Они на полном скаку выпускали стрелы, и после этого кто-то непременно падал на землю, хватаясь за грудь, шею или горло.

— Бегите! — закричал Иван Максимович женщинам, сгрудившимся на берегу и застывшим от ужаса.

Над лагерем разносились крики боли, стоны умирающих, плач женщин и детей. Он бросился к толпе женщин и принялся толкать их в сторону реки — плоты уже дрейфовали вниз по течению, люди на плотах кричали.

Семь плотов было спущено на воду, семь плотов, заполненных детьми и старухами, уже плыли, а в их сторону летели стрелы.

Иван Максимович слышал голос Гари, но не видел самого воина. Он думал, как ему поступить. Броситься на всадников с голыми руками было бы самоубийством: один замах кривого меча, одна случайная стрела — и его путь может оборваться.

— Плывите! — он метался между женщинами, пытаясь подтолкнуть их к реке, но те не шли, стояли словно статуи, будто на них обратила свой взор медуза Горгона.

Возле Ивана Максимовича внезапно оказался купец. Голова его была окровавлена, но в глазах не было ни капли страха. В руках он сжимал небольшой топор и, ощерив зубы в безумной улыбке, посмотрел на Ивана Максимовича.

— Я всё сжёг! — закричал он, полный странного восторга, — беги, Икша!

Купец захохотал и бросился к всадникам, которые накидывали арканы на оставшихся на ногах мужчин, валили их на землю и перекликались на непонятном, похожем на птичий клёкот языке.

Иван Максимович не понял, о чём говорит купец: рядом, кроме костров, ничего не горело. Но, посмотрев на творившееся вокруг безумие, он понял, что никому больше не поможет, а потом развернулся и бросился к руслу широкой реки. И когда он уже подбегал к берегу, готовясь войти в воду, что-то сшибло его с ног. Удар был такой силы, что сознание на мгновение помутилось, боль прошлась по всему телу от затылка до пят. Его обдало жаром, и Иван Максимович понял, что летит лицом вперёд прямо в глубокие воды Быстрицы.

Вода была холодная, и она тут же остудила разгорячённое тело. Он некоторое время барахтался в воде, пытаясь всплыть на поверхность, а когда это получилось, то пожалел об этом. Там, где был лагерь беженцев, полыхало зарево огромного пожара. Что-то взрывалось, выбрасывая в небо огромные языки пламени, искры и клубы едкого дыма. К воде бежали горящие люди. Кони, объятые пламенем, носились по берегу, оставляя после себя чёрные полосы дыма.

Течение быстро сносило Ивана Максимовича к центру Быстрицы. Он подгребал одной рукой — вторая почему-то не слушалась. Его тошнило, перед глазами плавали мутные пятна, и краем сознания Иван Максимович осознал неправильность этого мира и себя самого. Лишь позже он понял, в чём была эта неправильность: он ничего не слышал.

Глава 12

Иван Максимович не помнил, как добрался до противоположного берега. Очнулся он, когда над головой уже во всю мощь сияло солнце. Болело всё тело. Перед глазами летали цветные мухи, левая рука была свинцовой, каждое движение отдавало такой боль, что слезились глаза. Иван Максимович с трудом сел и осмотрел себя.

Одежда была ещё влажной и порванной в нескольких местах. Он скосил глаза вниз у его чуть не стошнило, прямо из плеча торчала огромная щепка, рукав рубахи был залит кровью, но кровь уже не сочилась, успела свернуться.

Он выругался. Так сильно он в своей жизни не ругался, будь тут его ученики, они бы были в полном шоке, что их добрый учитель знает такие слова, а уж тем более использует. Но так было легче переживать ужас и боль, которую он сейчас испытывал. Слух, который ночью покинул его, вернулся не полностью. В ушах противно звенели маленькие комарики, голова кружилась.

— Порох он что ли вёз? — неизвестно у кого спросил Иван Максимович.

Он осмотрелся вокруг. Он лежал на берегу, усеянном крупной галькой. Прямо над ним возвышался утёс, насколько Иван Максимович помнил, возле моста никаких утёсов не было, значит его унесло достаточно далеко от того места, где он упал в воду. Это было просто чудо и Иван Максимович неумело поблагодарил местных богов, которые вытащили его на берег, не дав захлебнуться в ночных водах Быстрицы.

Надо было что-то делать с раной, боль просыпалась даже при самом незначительном движении. Иван Максимович здоровой рукой разорвал рукав на раненой руке, тихо подвывая от безумной боли, что пронзала его насквозь. Тяжело и глубоко дыша посмотрел на рану. Щепка была не такой уж и большой, как показалось на первый взгляд. Надо было вынимать.

Иван Максимович зажмурился и одним рывком дёрнул. Алая вспышка застлала глаза, дикая, неудержимая боль прокатилась по всей руке и он почувствовал, как из его раненной мышцы снова побежала кровь. Он практически потерял сознание, но безумным усилием воли смог удержаться. В ушах шумела кровь и звенели комары. Он дорвал рукав, чтобы сделать из него повязку. Это далось очень тяжело.

— Надо промыть, — вслух рассуждал он, — зараза, гангрена.

Он попытался подняться, но не смог этого сделать, тело упорно не хотело, чтобы он принял полностью горизонтальное положение, поэтому он просто на четвереньках пополз к воде, прижимая к телу больную руку. Вода была ледяная, ночью он не чувствовал этого.

Иван Максимович зачерпнул горсть и плеснул на рану. Рана отозвалась пожаром боли, но он вытерпел и продолжил осторожно плескать водой на руку, пока наконец не смысл застывшую и успевшую набежать кровь. Помогая себе зубами, он перемотал кровоточащую рану остатками рукава рубахи и откинулся на жёсткой гальке, глядя в ясное голубое небо.

Рука пульсировала, но было уже не так больно и к пальцам вернулось подобие ощущений. Необходимо было решать, что делать дальше. Мешок с остатками припасов и книгой остался на противоположном берегу в уничтоженном лагере беженцев. Иван Максимович лежал и думал о тех людях, что остались там, о Гари, купце, с которым он так и не успел познакомиться, о женщинах, что не нырнули в воды Быстрицы и о детях и стариках, посаженных на плоты и пущенных по водам реки, смогли ли они выбраться или течение увлекло их дальше. Вспомнил он и Акула и маленькую Киру, получилось ли у них добраться до брода, не настигли ли их отряды кочевников? Он надеялся, что у них всё получилось.

Надо было идти, но Иван Максимович никак не мог найти в себе силы, чтобы встать, а потому он просто закрыл глаза и провалился в сон, надеясь, что всё произошедшее с ним было просто глупым и страшным видением, мороком, что сейчас он закроет глаза и окажется в своей собственной постели, рядом с женой, а утром встанет и пойдёт на работу.

Но чуда не произошло. Неизвестно, сколько он проспал, но глаза открыл, лёжа на галечном берегу. Солнце было ещё достаточно высоко, а это значило, что надо двигаться, чтобы не умереть от голода.

Напившись прямо из реки, Иван Максимович поднялся, чувствуя слабость во всём теле и то вспыхивавшую, то затихавшую боль. Рана не кровоточила, повязка лишь немного окрасилась багровым, это не могло не радовать. Сильное тело Икши должно было справиться с этой мелочью само.

Иван Максимович пошёл вдоль берега реки, ища, где можно подняться наверх и осмотреться. Он не знал, как далеко его унесло, далеко ли ещё до Лабилина и есть ли в округе хоть какие-то поселения. Мешочек с амулетом Гленны висел на шее, кошель с деньгами и огнивом — на поясе. Больше ничего у Ивана Максимовича не было.

Вдоль берега пришлось идти довольно долга. Отвесный склон всё никак не хотел заканчиваться, Иван Максимович с тревогой поглядывал на противоположный берег, боясь, что с той стороны покажутся кочевники, но ничего такого не было, только дикий, заросший кустами и деревьями берег провожал его безразличным взглядом.

Наконец он увидел ступеньки, прорубленные прямо в известняковой породе, ведущие наверх. Иван Максимович постоял, задрав голову и принялся за подъём. С больной рукой это делать было сложно, ступени были крутые и почти от каждого шага начинали сыпаться. До боли закусив губу, он карабкался вверх, пока наконец не выполз. Дыхание сбилось, снова начало тошнить, так сказывалась на нём ночная контузия.

Вдоль обрывистого берега шла дорога. Иван Максимович некоторое время постоял на её обочине, пытаясь сообразить, куда ему двигаться. Наконец понял, что Быстрица несёт свои воды к Лабилину и значит шагать следовало по течению реки. Он так и шагал, медленно и тяжело переставляя ноги.

Через часа Иван Максимович понял, что очень голоден, что сил идти дальше просто нет. Он двинулся к роще, видневшейся недалеко от дороги. К счастью, из рощи выбегал небольшой ручей, пройдя по которому Иван Максимович нашёл ключ, в котором вдоль напился ледяной воды, чем заглушил на какое-то время урчание в животе.

— Эй ты, бродяга! — грозный голос заставил Ивана Максимовича тут же проснуться.

По солнцу он определил, что времени прошло не так уж и много. Иван Максимович удивился тому, как он не услышал приближавшихся к нему всадников на подкованных лошадях. Всадников было около двадцати человек.

— Ты был на мосту? — спросил один из них, возвышаясь на огромном чёрном жеребце прямо над Иваном Максимовичем.

Всадник так близко подвёл лошадь, что у Ивана Максимовича даже не возникло мысли подняться. Чёрная морда коня нависла над ним и мужчина чувствовал, запах пота, исходившей от уставшего коня.

— Да, я был возле моста, — ответил Иван Максимович, понимая, что права качать не получится

— Что там произошло? — грозно просил человек на коне.

Иван Максимович пытался рассмотреть говорившего, но лошадиная морда, прядавшая ушами не давала этого сделать.

— Напали кочевники, когда мы ночевали.

— А зарево? Что там так полыхало? Мы были недалеко, но к моменту, когда мы оказались на противоположной стороне моста, всё уже погасло.

— Не знаю, — честно сказал Иван Максимович, — купец что-то вёз в своих телегах, а когда появились враги, то поджёг и произошёл взрыв.

— Как тебя зовут? — всё ещё грозно спросили его.

— Иван Максимович.

— Ясно! Тебе повезло, что тебя не сожрал дикий огонь, Иан, — сказал всадник и отвёл коня.

На Ивана Максимовича сверху смотрел черноглазый и черноволосый воин в чёрных кожаных доспехах. Рука его покоилась на рукояти меча, висевшего на поясе. Вся осанка и движение тела показывали Ивану Максимовичу, что стоит только сделать лишнее движение, как меч тут же снесёт его голову. За спиной всадника стояли другие, тоже на чёрных лошадях, одетые в нагрудники, у каждого из воинов на поясе висел меч, а из-за спин торчали рукояти луков, у седла были приторочены колчаны со стрелами.

— Ты направлялся в Лабилин?

— Да, — сказал Иван Максимович, поднимаясь и оглядывая отряд.

Разговаривать лёжа на земле ему было неудобно, шея тут же затекла.

— Не ходи туда, послушай моего совета, город переполнен беженцами, а орда движется к нему, мы не сможем всех принять, иди на север, в одиночку ты сможешь проскользнуть между патрулями, через леса, болота.

Иван Максимович благодарно кивнул. Он с радостью бы так и поступил, бросился бы сломя голову бежать, но он привык держать слово и выбора он для себя не видел.

— Я бы с радостью так поступил, благородный воин, имя которого я не знаю, — хрипло сказал Иван Максимович, — но я иду по важному поручению к советнику короля Далина, мне надо ему передать одну вещь.

Чёрные брови всадника удивлённо приподнялись.

— К сеньору Далину?! Что же у тебя к нему за дело такое?

— Меня отправила его мать, которая велела передать одну вещицу, которая убережёт его от беды и всяких напастей.

— Мать… — пробормотал чёрноволосый.

— Ладно, я помогу тебе и готов взять на себя твою ношу и передать чтобы там не было сеньору Далину.

Воин требовательно вытянул вперёд руку с открытой ладонью.

— Благодарю, благородный воин, — Иван Максимович отвесил что-то вроде поклона, — но я должен лично выполнить это задание, на кону моя честь.

— Чуть?! Честь есть у благородных всадников Дюфаля, у аристократов, а какая честь может быть у крестьянина?

В голосе незнакомца было столько презрения, что Ивану Максимовичу даже стало немного стыдно, хотя вины он своей тут не видел. Так он чувствовал себя, приходя в городскую поликлинику, в регистратуре на него также смотрели, когда он говорил, что ему надо к лору, потому что уже месяц он не может вылечить насморк, на что хамоватая медсестра всегда отвечала:

— А вы что врач что ли, чтобы себе направление выписывать. Идите сначала к терапевту…

Но в этот раз Иван Максимович не смирился и не пошёл на поводу у неприятного человека. Он вскинул голову и посмотрел на незнакомца с вызовом.

— Если считаете, что у простого человека не бывает долга чести, то вы заблуждаетесь, сударь! Если человек одет в лохмотья и идёт пешком, это не значит, что он сын земли, человек сохи. Я, в первую очередь, человек, для которого вопрос того, чтобы сдержать данное слово стоит на первом месте.

Незнакомый воин посмотрел на Ивана Максимовича с нескрываемым удивлением и недоверием, за его спинами зашевелились всадники, тихо перешёптываясь. Немного подумав воин склонил голову:

— Прошу прощения, сударь, что задел вашу честь. Меня зовут Игнатиус Альби — капитан армии Дюфаля, поверенный его величества и командир этого разведывательного отряда. Я виноват, что не смог разглядеть в вас благородного человека, для которого вопросы чести стоят на первом месте.

Он ловко слез с коня, стянул с руки перчатку и протянул ладонь Ивану Максимовичу. Тот пожал руку, кивнув капитану Игнатусу.

— Меня зовут Иван Максимович, учитель высшей категории, — последнее Иван Максимович добавил для веса, вряд ли в этом мире знали, что такое высшая категория.

Однако по рядам разведчикам прокатилось странное «Воу-у-у», они принялись перешёптываться. Лицо Игнатиуса Альби пошло красными пятнами.

— Ещё прошу прощения, я не знал, что передо мной учитель. Позвольте находиться рядом с вами, уважаемый Иван Максимович. Нет… — Альби почему-то начал волноваться, а речь его стала сбивчивой, он смахнул со лба пот своей же перчаткой, — ещё раз прошу прощения, позвольте сопроводить вас в Лабилин к сеньору Далину! Мы с честью сделаем это.

— Кхм, — замялся Иван Максимович, не понимая, что происходит.

Не первый раз реакция на то, что он учитель была такой.

— Спасибо, уважаемый капитан Игнатиус, я приму ваше предложение и сочту его за честь, — осторожно сказал Иван Максимович, видя, как спешиваются разведчики и кланяются ему.

Иван Максимович поклонился Альби в ответ и в этот момент его снова подвело тело и он покачнувшись почти упал. Но на помощь подоспел капитан разведчиков. Он подхватил Ивана Максимовича с тревогой заглядывая ему в лицо.

— Что с вами, вы ранены?

— Ерунда, просто потерял много крови и сил, в то время, как переплывал Быстрицу.

— Вы переплыли реку без плота? — капитан был ошеломлён и кажется даже не совсем поверил Ивану Максимовичу.

— Да, меня бросила взрывом в воду, пришлось плыть.

Альби посмотрел на своих воинов и быстро распорядился:

— Агни, неси воду и бинты, учитель ранен, Лун и Кир — в дозор, Ланс, Джери, Гро займитесь лошадьми. Зарин — найди что-нибудь поесть, — он повернулся к Ивану Максимовичу и сожалением посмотрел на него, — прошу прощения, Иван Максимович у нас не так много еды, двигались налегке, много брать было нельзя, но позвольте угостить вас.

Иван Максимович удивлённо хлопал глазами, глядя на суетящихся возле него солдат. Бородач Агни помазал края пахучей мазью, перебинтовывал её чистой тряпицей, извлечённой из седельной сумы. Зарин уже притащил из леса пару подстреленных им кроликов, остальные тоже не сидели без дела.

- Ух, мы теперь врагам покажем, где раки зимуют, - капитан Игантус сидел возле Ивана Максимовича и яростно сжимал кулаки, - они уже все деревни в округе пожгли, Лабилин полон беженцев, хорошо, хоть год этот был урожайный, запасов много, голодать не будем. Король будет рад, что мы вас встретили.

Учитель молча слушал, но ничего не говорил. Он не понимал, почему король должен быть рад встрече с Иваном Максимовичем, но что-либо спрашивать он не стал, в голове у него в очередной раз зародилось смутное опасение, что учитель в этом мире - это нечто другое.

- Игнатус, а далеко нам до столицы?

- За два дня, думаю, управимся, вы как на лошади держитесь?

Учитель поджал губы. На лошади он держаться не умел. В теории, конечно, знал, с какой стороны подходить к животному можно, а с какой нельзя, но в седле ни разу не сидел.

- Я больше пешком или на авт... телеге, - поправился он, - самолётом несколько раз летал.

- О-о-о, - протянул капитан уважительно, - вы и летать можете.

- В теории, на специальном устройстве, - тут же пошёл на попятную Иван Максимович, понимая, что сейчас он может наговорить много лишнего.

К удивлению самого Ивана Максимовича ехать верхом у него получилось довольно легко. Он вскочил в седло смирной лошадки так смело и легко, будто всю жизнь только и занимался тем, что объезжал скакунов. Даже больная рука не доставляла почти никакого беспокойства. Капитан Игнатус, наблюдавшей за тем, как Иван Максимович только поцокал языком и улыбнулся. Видимо, ему не приходилось видеть учителей, которые так легко и непринуждённо сидят в седле.

Отряд двигался цепью до самого вечера, лишь дважды останавливались для того, чтобы оправиться и размять затёкшие ноги. На втором привале учитель понял, что езда ему даётся не так уж и легко, оказалось, что жёсткое седло натирало всё, что было можно и что нельзя. Игнатус и солдаты тихонько посмеивались в свои бороды над сползшим на землю учителем, который обоими руками держался за натёртые места.

Вечером Игнатус выставил посты и велел всем отдыхать. Ивану Максимовичу показалось, что он только закрыл глаза и вот уже снова необходимо их открывать. Голос Игнатуса прогремел над ухом:

- Иван Максимович, вставайте, пора в дорогу, если хотите попасть к господину Далину до заката.

Мужчина разлепил веки, посмотрел на бородача мутными глазами и хотел было уже уснуть, но Игнатус не мудрствуя потряс учителя за плечо и тот наконец проснулся. Солнце ещё не окрасило даже край неба, а необходимо было уже ехать. Получалось, что проспал он всего часов пять-шесть.

- А чего в такую рань? - не смог сдержать он своё плохое настроение.

- Успеть надо, - виновато сказал Игнатус, - а может вы сможете вызвать свой самолёт и мы полетим?

- Угу, три раза, - мрачно сказал Иван Максимович, вставая и идя к своей уже запряжённой лошади.