Ученица Начертателя

Глава 1

Подгоняемая многоголосыми воплями: «Лови вора!», я неслась на всех парах, едва касаясь подошвами выщербленных плит торгового квартала Граяна, который сейчас напоминал растревоженный улей. Низкие двухэтажные дома теснились так плотно друг к другу, что переулки между ними казались глубокими трещинами в камне. Я сворачивала, срезала через дворы, врезаясь в людей, тележки, едва не опрокинула какую-то бочку, проскользнула под верёвкой с бельём около прачечной, собирая еще больше возмущений и проклятий. На очередном повороте поняла, что бегу туда, где город заканчивает всякое сочувствие к своим жителям: в тупик.

В спину неумолимо подгонял шум тяжёлых ботинок, ругани и праведного желания поймать меня, наказать, а уже потом, возможно, разобраться, за что именно. Но слегка приоткрытая форточка обветшалого двухэтажного дома по правую руку, стала моим спасением! Одним слитным движением, почти не раздумывая, я запрыгнула на подоконник и втиснулась внутрь, задёрнув за собой выцветшую тряпку-занавеску.

В нос сразу ударил тяжёлый, липкий запах затхлости, дерева и прелой соломы. Комната встретила меня мёртвой тишиной и таким слоем пыли, что на нём можно было писать пальцем. Мебель, пережившая лучшие времена зим этак тридцать назад, темнела по углам облезлой обивкой и торчащими пружинами.

Я замерла, пытаясь перевести дух и не закашляться.

Тем временем стража начала продвигаться по подворотне в поисках меня. Вот только я не вор! Я мирно шла по поручению Наставника за покупками, когда из толпы буквально вылетел щуплый парень с криком: «Держи вора!» и ткнул в меня пальцем с такой силой нравственного убеждения, словно я только что на его глазах вынесла императорскую казну. И я побежала. Побежала так, что останавливаться и что-то доказывать было уже поздно и глупо: в Граяне стражники сначала бьют по почкам, а уже потом сверяют приметы.

И вот итог: пусть я не вор, но внезапно — начинающий домушник.

Выйти через дверь невозможно — патруль уже методично прочесывал подворотню, осматривая всё, что могло спрятать человеческое тело высокой степени худобы и очень низкой удачи. Значит — наверх, на второй этаж, а там по крышам, если черепица не решит познакомить меня с землёй раньше.

Ох, Наставник будет в восторге. Его единственная ученица врывается в чужие дома через окна...

Стараясь не дышать, я шаг за шагом продвигалась по дому. Половицы жалобно скрипели, и этот звук в тишине казался мне громче ударов грома. Это, между прочим, оказалось еще страшнее чем бегство от стражи. Вдруг, хозяин дома услышав шум, уже ждёт меня с оружием или заряженным атакующим артефактом наготове?

Подходя к ступенькам лестницы ведущей наверх мимо спуска в подвал, я всем своим естеством испытала первородный сковывающий страх, но вместо здравой мысли уходить, мне захотелось поднять дверцу и спуститься вниз. В подвале меня точно никто не найдет, там безопасно, я могла бы переждать там до вечера. Пальцы сами потянулись к кольцу, но резкий, требовательный стук в дверь вышиб меня из этого состояния так грубо, что я едва не вскрикнула.

— Открывайте! Именем закона! Капитан четвёртого патруля — Брант Фойгт!

Подскочив на месте, осознала, что тяну руку к кольцу на дверце.

Совсем котел перекипел!

Думать было некогда. И я на носках побежала вверх, пропуская ступеньки. Второй этаж оказался таким же заброшенный и пыльный. Один удар сердца, и вот я стою рядом с окном, выходящим в узкий захламлённый проулок по другую сторону тупика. Почти спасение. Резко дергаю на себя ручку окна и, не успев хорошенько обдумать мысль: «Может, не стоит?..», слышу шаркающие шаги на лестнице. Напоследок обернувшись, я краем глаза замечаю странную нечеловеческую тень, но больше деталей не разглядела. Прыжок. Глухой удар подошв о черепицу крыши напротив. Перекат, больно отбивший плечо, и снова бег.

— Гехарт и все порождения Бездны, — прохрипела в пустоту. — За что ты так со мной?

Я долго петляла по переулкам, пока не почувствовала в воздухе соль, гнилые водоросли, дёготь и рыбу: портовая окраина. Значит, я выжила. По крайней мере в этой части дня.

Лёгкие горели, готовые вот-вот разорваться и выйти наружу. Перейдя на шаг и стараясь отдышаться на ходу, я охотно позволила толпе скрыть меня в своём потоке.

Лучше получу нагоняй от Мастера, чем сунусь сегодня в торговый квартал ещё раз. И пора начинать отращивать волосы. Меня никогда не напрягал тот факт, что пока я не начну говорить, меня можно спутать с мелким мальчишкой, но сегодня пересмотрела свои взгляды. Вот это денек выдался! Погрузившись в свои мысли, я уверенным шагом дошла до квартала ремесленников, нырнула в арку и с чувством, будто вернулась с войны эпохи Смутных Времён, вприпрыжку вбежала в лавку «Начертания и обереги Мастера Ло».

В приёмном зале-гостиной, где располагались многочисленные стеллажи и витрины с готовыми начертаниями на самых ходовых бытовых предметах, было безлюдно. К моменту, когда, я переступила порог лавки, дыхание стало ровным, сердце вспомнило с каким ритмом ему нужно биться, и только помятый вид, наводил на мысль, что последние колокола моего времяпрепровождения были никак не связаны с ученическими делами.

Я сразу решила подняться на второй этаж, где располагались наши с Мастером комнаты, но стоило только занести ногу над первой ступенью, как слуха коснулись спокойные голоса из кабинета Наставника. Значит, намечается заказ. Оказавшись на втором этаже, первым делом я решила умыться и привести свой растрёпанный вид в порядок. Надела свободную рубашку с закатанными рукавами выше локтя и длинные широкие штаны с высокой талией, после чего спустилась вниз, ожидая, когда Наставник закончит дела. Сколько я себя помню, мы с Мастером нигде не задерживались надолго. Город менялся, лавки менялись, люди менялись, а наша жизнь — нет. Обучение, работа, дорога, новый дом, новые улицы. Граян стал исключением. Здесь я встречала уже второе лето, а минувшей зимой мне исполнилось четырнадцать. Моё малое совершеннолетие.

— … Буду ждать вестника о готовности, сэн Ло.

Из кабинета вышел высокий мужчина в дорогом тёмном костюме, прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону, и скрылся за порогом лавки, оставив после себя запах дорого табака и денег.

Следом появился мой Наставник и остановился за стойкой напротив меня:

— Судя по времени твоего отсутствия, Юави, я решил, что ты скупила половину торгового квартала вместе с лавками и их владельцами. Где свёртки?

Вот теперь настало время признаться в том, в чём я не виновата, и понести заслуженное наказание.

— Наставник! Сегодня я открыла для себя новые горизонты возможных перспектив… — и я в подробностях поведала обо всех своих злоключениях, не забыв описать странные ощущения в доме, как и сам дом.

Закончив повествование, я напряглась в ожидании вольного монолога на тему зачаточного состояния моей лобной доли, но его не последовало.

Мастер Ло невнятно выругался, ушёл к себе в кабинет, через несколько мгновений вернулся и вручил мне подвеску-артефакт. По резьбе рун я смогла определить, что он защитной направленности, ещё и накопитель, то есть предназначен для постоянного использования — дорогая вещь. Обычно артефакты приходят в негодность сразу после использования или после расхода определённого количества зарядов.

— Носи, не снимая, за теллуриумной пылью сходишь завтра. Сегодня сидишь здесь и приглядываешь за лавкой, — с озадаченным выражением лица произнес Мастер Ло, накидывая плащ. — Постоянно собирать нелепые ситуации — это твой осознанный выбор или природное проклятие?

— Это импровизация из любви к искусству, должен же у меня быть хоть один яркий талант! — я постаралась улыбнуться, хотя пальцы невольно сжали подвеску. — Наставник, а что у нас за клиент был? Что-то сложное и интересное намечается?

— Намечается. У меня. Для тебя задание уже есть. Я в город, — с этими словами Мастер достал небольшую книгу из-за стойки в зале и бережно опустил её передо мной.

Перед тем как дверь лавки закрылась, я отвесила шутливый книксен. Плюхнувшись на диван для гостей и подобрав ноги под себя, раскрыла книгу. Наш молчаливый диалог. Мастер не признавал разговоров о чувствах или других подобных вещах — в его картине мира это считается слабостью. И как-то незаметно и естественно тень оригинала его картины нашла своё место в моей собственной душе.

Однажды вечером, после очередной остановки на очередном постоялом дворе, когда туман за окном был плотным, а чувство одиночества — слишком тяжёлым, перед сном я обнаружила у изголовья кровати в своей комнате потрёпанную книжку — с каплями воска на полях и загнутыми углами на некоторых страницах. Так начался наш разговор словами чужой мудрости, когда в мои руки время от времени попадала нужная книга, после прочтения которой мы вели неторопливые беседы, обсуждая историю, пряча между слов свои собственные смыслы.

Я погрузилась в текст, периодически выныривая в реальность ради вылазок на кухню за бодрящим напитком из листьев лотариума, в быту именуемым коротко — лотр.

Две зимы в Граяне подарили мне чувство, к которому я до сих пор не привыкла до конца — стабильность: один и тот же дом, один и тот же путь до рынка, одни и те же полки в лавке, одна и та же крыша над головой.

Когда за окном стемнело и город наполнился мягким сиянием рёк-светильников, я повернула ключ в замке. В тёмное время суток дом освещался лишь масляными лампами. Рёк-светильники в Граяне считались роскошью, как и любые удобства на основе рё-энергии, ведь налоги напрямую зависели от количества подобных удобств в жилище. Сияющие кристаллы украшали только приёмный зал нашей лавки, завлекая прохожих, а здесь, в жилых комнатах, танцевали живые, пахнущие гарью тени.

Под нехитрые мысли на столе появились два глиняных горшочка с мясом, накрытые хлебными лепешками, и пузатый чайник с травяным сбором. В ожидании Мастера я решила поупражняться в контроле рёку, конечно, в большей степени для собственного удовлетворения, чем ради одобрения Наставника. Я уже смирилась с тем, что у Мастера шкала оценки находится в другом измерении, и, судя по всему, смертным туда вход заказан. Проще сразу прыгнуть в Бездну.

Рёку — это энергия присущая всему живому, её можно сравнить с тем, что некоторые называют жизненной силой, но это не совсем так. Тех, кто способен управлять этой энергией и направлять, называют одарёнными. Направить рёку вовне можно только через кандзи — печати, которые одарённый формирует, прогоняя рёку через определенные меридианы и узлы, складывая пальцы и кисти рук специальными способами. Простые кандзи мне уже давались и одной рукой, но ненадолго: через четверть колокола виски начинали пульсировать так, словно кто-то стучал изнутри ложкой по черепу.

Со стороны двора скрипнула дверь, и я, не прерывая работы, в приподнятом настроении и ожидании скорой трапезы посмотрела на проём двери.

Мастер ходит бесшумно, не знаю, откуда у него такая привычка, и как это возможно при его габаритах. Мою же походку он комментирует безжалостно: «Отправлю тебя учиться в Военный Корпус, будешь отвлекать вражеские отряды, создавая иллюзию наступающей дивизии».

Тем временем шаги были слышимыми и слегка рваными, как будто кто-то волочит ноги или еле отрывает их от пола.

Это не Мастер!

Я напряглась, отойдя к стене напротив двери, и двумя руками сложила кандзи воздушного удара. Артефакт на шее начал нагреваться так, как будто я попала под брызги раскалённого масла. Только испуг не позволил мне стянуть его и отшвырнуть подальше.

В проёме появилась фигура человека. В глаза бросилась паукообразная тень нежданного гостя, серый цвет кожи и неестественное выражение лица, словно это не человек, а восковая кукла с застывшей гримасой боли. На оценку этого нечто ушло мгновение и воздушный удар направился в грудь существа: пострадала полка с посудой, но не гость. Навалилось ощущение вязкости происходящего, словно моё тело поместили в толщу воды, а перед глазами стояла серебристая дымка, сквозь которую туманно угадывались очертания предметов.

Спину обожгло ледяным ужасом.

Гехарт и все порождения Раскола! Бежать! Нужно просто бежать!

Сквозь обволакивающий дурман сковывающей вязкой атмосферы и пелены перед глазами меня словно якорь тянул обжигающе горячий артефакт. Снова появилось желание его немедленно снять, но страх пинком в спину подгонял меня убраться как можно дальше из дома, и плевать на эти мелочи!

Паукообразная тень стала увеличиваться в размерах, и вот перед моими глазами уже стоит не фигура человека, а мерзкая субстанция такой же формы, как и тень, но с острыми клыками и тёмными провалами вместо глаз. Новый воздушный удар я направила в стол, чтобы преградить путь твари. Но она бросилась на меня, даже не заметив этой смешной преграды. Я с воплем отпрыгнула в сторону, влетев плечом в комод; боль от падения прояснила голову, и этого хватило, чтобы сцепить с пояса резец для начертания рун: как оружие не серьёзный аргумент, но другого под рукой нет. Ещё рывок, и тварь почти нависла надо мной, схватив за ногу, сопротивляться стало почти невозможно, время замедлилось, и всё происходящее стало восприниматься отдалённо, где-то на периферии сознания.

В себя я пришла от резкого хлопка и вспышки света. Ещё не успела осознать, что происходит, как меня резко схватили за шиворот рубашки и поставили на трясущиеся ноги. Наставник и ещё один незнакомый мужчина ворвались на кухню, встав между мной и тварью.

— Назад! — рявкнул незнакомец.

Ещё одна вспышка света; меня вышвырнули в коридор, где я осела у заглушки лестницы, ведущей на второй этаж.

Спустя несколько мгновений ко мне подлетел Мастер Ло, в воздухе отчетливо слышался запах серы и гари, а я сидела не в силах пошевелиться.

— Почему не запитала защитный контур после закрытия лавки?! — прилетел вопрос вместе с подзатыльником, выводя меня из оцепенения.

— Я,я,я… виновата…исправлюсь… — пробормотала я, пытаясь унять дрожь во всём теле.

— А второго шанса на ошибку у тебя не будет! В кабинет, и ждать меня! — гроза в глазах Наставника была громче любых слов.

Я шустро ретировалась в кабинет Мастера, слегка хлопнув дверью, и тут же, не поднимая ручку, приоткрыла обратно, чтобы было слышно. Уютно устроившись около стены, под бешеное сердцебиение, я вся превратилась в слух.

***

Дом на Медной улице встретил непрошенного гостя пылью, затхлостью и тем, что не смогла бы распознать его ученица — энергией смерти. Пройдя в глубь коридора, мимо комнаты с той самой сиротливой обшарпанной занавеской на мутном окне, он увидел аккуратные детские следы, идущие вдоль стены, далее — в коридор, аккурат мимо того места, где остановился он сам, и затем — около входа в подвал и вверх через ступеньку по лестнице. Но были и другие следы. Не человеческие. Бездна! — пронеслось в голове у владельца лавки «Начертаний и оберегов Мастера Ло».

Дверца в подвал была распахнута, и ему не нужно было заглядывать внутрь: он уже понял, кто там прятался, как и то, что тела хозяев этого дома находятся там же.

Быстрым движением на носках он одновременно повернулся и дернулся в сторону выхода, как был вынужден выругаться второй раз за эти гехартовы несколько мгновений.

— Лойд?! — не в силах скрыть своей крайней степени восторга от встречи с тем, кого он ожидал увидеть ещё меньше, чем тварь из Бездны в центре города, Ло с трудом подавил дикое желание швырнуть молнией в фигуру в дверях. — Тебя мне только не хватало!

— И тебе долгих зим жизни, Хакон, — в проёме со стороны улицы стоял высокий мужчина в тёмном дорожном плаще. Сумеречным светом из мутного окна ему отсекло половину лица, другая половина оставалась в тени. Узкая оправа очков едва заметно блеснула. — Я, конечно, слышал, что после определённого возраста каждый ударяется кто во что горазд, но не думал, что ты шагнёшь так радикально: развлекаешься охотой на низших дэвов?

— Избавь меня от своего вдохновлённого остроумия, — Хакон скользнул взглядом по его плащу, сапогам, рукам. Один. Без сопровождения. Без гербов. Без видимых знаков Дома. Значит, всё очень плохо, и это — вторая проблема, о которой он подумает потом.

Светловолосый мужчина сделал шаг внутрь и моментально оценил обстановку: детские следы от окна вдоль стены — свежие, след твари — физически свежий, но энергетический фон, от давления на окружающее пространство, — старый, свидетельствует о том, что дэв обитал здесь очень давно и, возможно, был в спячке. Но кто-то его, очевидно, разбудил…

— Полагаю, нам стоит повременить с любезностями. Ребенок? — спросил Лойд так, будто они виделись вчера, а не десять зим назад, но одна надбровная дуга предательски поползла вверх.

— Ученица, — возвращая себе самообладание, произнёс Мастер, начиная движение в сторону улицы.

— Тогда какого хорта мы всё ещё здесь? — риторически произнёс Лойд, пропуская старого друга вперёд.

Они вышли из дома, двигаясь быстро и слаженно, словно всю жизнь шли нога в ногу в едином темпе.

— Как ты нашёл меня? — задал вопрос высокий широкоплечий мужчина в ремесленной одежде, за долгие десять зим жизни отвыкнувший от старого имени.

— Долго. Осторожно. И, поверь, без всякого удовольствия от процесса, — в тон ему, не поворачивая головы, ответил второй.

Они срезали, идя через дворы. Хакон шёл на полшага впереди, Лойд следовал за ним след в след, но поравнявшись на перекрестке, всё же не смог промолчать:

— Она что-нибудь про тебя знает? — спросил он, без обычной насмешки.

— Настоящее имя, но мы его не используем. Не слишком звучное для вывески над лавкой, — болезненно и отрывисто усмехнулся Хакон, словно погасил фитиль голыми пальцами.

На улице моросил холодный дождь. Сумерки съедали город, оставляя надкусанными участки центральной улицы, освещёнными редкими рёк-светильниками. Двое мужчин прошли поворот в переулок, ведущий к кварталу мастерских, где без какого-либо сигнала ускорили шаг. Хакон почувствовал это раньше, чем услышал — короткий, рваный всплеск чужой силы. Тварь уже была внутри.

Не говоря друг другу ни слова, они влетели внутрь, складывая кандзи.

Глава 2

Мастер Ло терпеливо дождался, пока его спутник выйдет из кухни, чтобы провести его в зал для посетителей лавки. Настало время о многом поговорить.

Гость, подойдя к краю стойки, медленно, палец за пальцем, стянул перчатки и опустил их рядом со своей дорожной флягой на прилавок. После чего плавным движением сложил кандзи целительской направленности и толкнул печать в сторону приоткрытой двери. Выглядел он при этом возмутительно безупречно, будто не разбирался несколько мгновений назад с тварью из Бездны, а вышел из экипажа после очередного умеренно скучного столичного раута. И лишь глаза выдавали в нем сосредоточенную внимательность человека, способного увидеть трещины в любой стене, прежде чем рухнет вся конструкция. И речь не только об архитектуре.

— Спит? — сухо задал вопрос Мастер, встав за стойку прилавка, словно та является барьером между ним и нежданным гостем, краем взгляда ловя угасающие всполохи рассеивающейся рёку.

— Уверен, что да, — отозвался Лойд, не обернувшись на собеседника, после того, как снял плащ. — У твоей подопечной слишком любопытный нрав, чтобы добровольно оставить нас наедине. И я снял остаток ментального давления дэва.

— Кто-то ещё знает о твоих поисках? — перешёл сразу к делу хозяин лавки, пряча за небрежностью тона напряжённость, тяжело опираясь локтями о край стойки.

Со стороны могло показаться, что он просто вымотан схваткой, но старый друг знал его слишком давно: такие пустяки не могут быть проявлением физической усталости. Не для человека, которого он искал несколько зим по всей Империи. Это было колоссальное усилие воли в попытке удержать маску «обычного ремесленника», которая только что треснула по шву прямо на глазах у прошлого, стоящего в трёх шагах, и раздражающе разглаживающего вымышленные складки на своей одежде.

— Немногие, раз я всё ещё стою здесь один.

— Конкретнее.

— Двое, — ровно ответил Лойд. — И оба думают, что я ищу одну старую рукопись. Этого достаточно?

Хакон лишь едва повёл бровью, как бы говоря, что ответ принят. Лойд тем временем неспешным движением сунул руку в кошель, и на прилавок между ними лёг маленький медный колокольчик без язычка: тусклый и безмолвный. И от этого почему-то более угрожающий, чем если бы он зазвенел.

«Тишина затянулась».

Безмолвное послание, которое объяснило всё и сразу, громче и обстоятельнее любых слов. Хакон смотрел на этот жалкий кусочек металла, и у него в голове отчётливо, как будто вчера, зазвенел совсем другой — тот, что висел когда-то у двери в покои его отца, прошлого Главы... Звенел всегда, когда…

Он оборвал воспоминание усилием воли, едва заметно тряхнув головой. Второй участник беседы смотрел на него прямым взглядом, что тоже было гехартовым посланием. Не взгляд, а сам факт его нахождения здесь.

— Значит, всё совсем скверно, — владелец лавки подвёл итог собственных рассуждений, тоном которым хотят убедить в безразличии к происходящему прежде всего самих себя.

— Если очень коротко и по существу: Дом пока держится. Но, как ты сам понимаешь, «пока» — слово неприятное, — так же ровно ответил собеседник, подходя к широкому проёму окна, заложив руки за спину.

Владелец лавки небрежно взял вещицу со стола и подбросил безмолвный металл на ладони, словно проверяя его вес, как обычную медную монетку. На его лице не дрогнул ни один мускул, а кожа казалась высеченной из камня, и только в глубине глаз мелькнула тёмная, холодная искра — слишком короткая, чтобы назвать её полноценной эмоцией, но слишком живая, чтобы её не заметить. Лойд, естественно, заметил.

— Если ты сейчас скажешь слово «долг», — ровно произнёс Хакон, и голос его впервые за разговор чуть сел, — я вышвырну тебя вон вместе с дверью.

Тень улыбки коснулась уголка губ Лойда.

— Нет. Слово «долг» ты и без меня отлично знаешь. Но, как я заметил, есть ещё одно, — посланник неторопливо встал в пол-оборота, перевёл взгляд туда, где недавно нашла свою цель созданная им печать, и коротко произнёс, — Цена.

— Вот уж нет, — Хакон с силой сжал ладонь, и край медной безделушки врезался в кожу.

Некоторое время оба молчали. В воздухе витал запах масла, металла, различных трав и едва различимый остаток чужой силы. За окном шуршал редкий дождь. Лойд, вернувшись к изучению пейзажа, нарушил тишину первым:

— Я искал тебя долго: не только потому, что ты хорошо прятался, — хотя и это тоже, нужно отдать тебе должное, — а потому что ты выбрал жизнь, в которой тебя никто не должен был искать, но, как мы оба видим, я стою здесь, в твоём доме. И будь ты действительно обычным ремесленником, — посланник сделал небрежный жест рукой в сторону, — всё это действительно называлось бы просто жизнью, но для таких как мы — это уязвимость.

— Я не для того уходил, чтобы однажды кто-то пришёл ко мне и передал вот это, — Мастер разжал пальцы и вывалил смятый металл обратно на стол.

— Знаю, — согласился Лойд, и в этом коротком слове впервые за весь разговор прорезалось что-то человеческое: усталость. — Но ты же понимаешь, что «ушёл» и «перестал существовать» — разные понятия.

— Для некоторых — должны были стать идентичными. Таков был план, напомнить?

— Не стоит. Но, как показало время, — сочувственно заметил незваный гость, обернувшись, — ты слишком, значим, чтобы позволить себе такую роскошь.

Хакон не нашёл в себе ответа, погрузившись в размышления. С улицы доносился далёкий скрип поздней повозки и цоканье лошадиных копыт. Где-то под крышей щёлкнула доска, а лампа у стены сухо трещала фитилём. Пламя подрагивало, отбрасывая на лицо Лойда тени, в которых вдруг стало видно, что он тоже не молод, не бессмертен и не сделан из металла, как привыкли считать окружающие. Он тоже очень устал.

— Я не требую решения сегодня, — проговорил он задумчиво, по-прежнему стоя у окна и глядя прямо на человека, который много зим скрывался под маской Мастера Ло. — И не прошу немедленно всё бросить. Но глава хотел, чтобы ты знал: ты нужен. И, что важнее — время, когда можно было делать вид, что всё под контролем, заканчивается.

— Сколько у меня времени? — оперев руки на край стойки, спросил Хакон с тяжёлым вздохом, который в некотором роде уже был ответом.

— Если очень повезёт — немного, — ответил собеседник, пожав плечами. — Если не повезёт — ещё меньше.

На это Хакон вдруг усмехнулся, но совсем без веселья.

— Ты всё такой же утешительный.

— Для утешений ты всегда выбирал не тех людей, — прилетел ответ в той же манере.

Спустя пару мгновений пауза наполнилась молчаливым пониманием, что разговор пора завершать: то, что нужно было сказать, уже сказано, а то, что нуждается в осмыслении, требует одиночества.

— Хорошо, я получил послание. А теперь пошёл вон, — проговорил Хакон с наполовину искренним раздражением в голосе из-за внезапно свалившихся проблем, требующих решений, к которым он не был готов.

— Значит, это согласие? — Лойд неторопливо подошел к стойке за своими вещами.

— Это значит, что, если ты останешься здесь ещё хоть на одно мгновение, я начну вспоминать, почему в юности регулярно хотел придушить тебя.

— Приятно знать, что некоторые чувства не стареют, — позволив себе в первый раз за весь разговор искренне улыбнуться, ответил Лойд, надев перчатки, а затем и плащ.

В его лице не осталось ни привычной сухости, ни иронии — только усталость. И что-то очень похожее на старую привязанность, о которой он давно разучился говорить вслух.

— Я действительно рад, что нашёл тебя, — тихо проговорил он, направляясь к выходу. Мужчина назвал адрес, по которому остановится в ожидании ответа, — коротко, буднично, словно речь шла о встрече за чашкой лотра или чего-нибудь покрепче, а не о решении, которое способно круто изменить человеку жизнь.

Голос Хакона застал его у самого порога:

— А я…

Лойд задержался, не оборачиваясь.

— … Ещё не решил, рад ли этому взаимно.

— Догадываюсь, — тихо отозвался тот, переступив порог. — Именно поэтому пока что я буду здесь.

Дверь закрылась бесшумно. Мастер Ло постоял ещё несколько мгновений, глядя на стол перед собой, на то, как у его собственной руки подрагивали пальцы. После чего тяжёлым шагом направился в свой кабинет.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, насколько её могла оставить ученица, твёрдо намеренная подслушать всё, что ей не предназначалось.

Юави спала прямо у порога, уткнувшись виском в дверной косяк с выражением упрямого оскорбления даже во сне; короткие волосы растрепались, а ресницы дрогнули, будто она и в этом состоянии продолжала спорить с миром.

— Несносное создание, — пробормотал Мастер без всякой злости.

Он наклонился, поднял её на руки и уложил на диван, укрыв старым пледом с чернильным пятном, которое это юное бедствие укладывала особым образом, пряча в складках, чтобы Мастер ничего не заметил. После он задержал пальцы у виска: проверил, как легло сонное кандзи.

Лойд, как всегда, сработал чисто. За окном серело. Хакон прикрыл дверь, постоял ещё пару ударов сердца, глядя на спящую ученицу, потом погасил лампу и вышел.

***

Открыв глаза, я обнаружила себя на диване в кабинете Наставника. Что было глубоко оскорбительно. Последнее, что я помнила, — как устраиваюсь у двери в полной боевой готовности подслушивать, но не помню ни момента собственной капитуляции, ни того, как моё сонное тело оказалось на диване, укрытое пледом.

Яркие лучи Тэйсора пробивались сквозь занавеску, падая на лицо. Я резко села, и это оказалось ошибкой: голова гудела так, будто на неё надели котелок и постучали по нему ложкой, но, посидев немного, я всё же решила, что удовлетворение собственного любопытства важнее.

На входе в кухню я зависла. Всё было прибрано: пол вымыт, осколков от посуды нигде нет, стол стоит как стоял. Н одного намёка на вчерашнее происшествие. Абсолютно. И если бы не тянущая боль в плече, я решила бы, что у меня случился очень неприятный приступ воображения.

— Проснулась! Разведчик из тебя, конечно, так себе! — не поворачивая головы, поделился своими наблюдениями Мастер Ло, выставляя на стол деревянные ложки и кружки.

Присмотревшись, я разглядела тени, которые глубоко залегли под серыми глазами Мастера, помятую одежду и подрагивающие пальцы.

— Наставник… — начала я неуверенно. — Простите меня, я виновата, я…

Он поднял руку, прервав тем самым мой рваный словесный поток.

— Сядь, — сказал Мастер и подал пример первым.

Завтрак был уже на столе: каша, лепёшка, чуть остывший лотр. Мы ели молча, пока мои мысли, носившиеся внутри черепной коробки врассыпную, не выстроились в относительное подобие строя, который всё равно шатался.

— Вчера… — начала я осторожно, уставившись в кашу, — всё произошло так быстро… — затем, невольно вздрогнув, я перевела взгляд на свою щиколотку, вспоминая ледяное касание чужих отростков. — Что это было?

Наставник поставил чашку и продолжил спокойным тоном, будто читал очередную нотацию, но чуть более устало, чем обычно:

— Дэв. Одна из многочисленных тварей Бездны, и нам очень повезло, что это был её низший представитель: они редко сильны сами по себе, но всегда опасны ровно настолько, чтобы убивать тех, кто их недооценивает, — он говорил медленно, подбирая слова. — У дэвов много обличий. Одни работают через сон. Другие — через страх. Третьи создают иллюзии, в которых жертва до последнего видит то, что хочет увидеть, в том числе они умеют натягивать на себя следы чужой личности. А вчерашний просто принял обличье своей последней жертвы, но за длительным пребыванием либо в спячке, либо в ожидании чьих-то глупых учениц, не мог долго удерживать детальный и правдоподобный образ. И почти все эти твари, так или иначе, воздействуют на своих жертв через ментальную сферу.

Я сглотнула, дёрнувшись от красочной волны воображения, которая услужливо нарисовала мне во всех подробностях, что именно произошло с той самой «последней жертвой», и насколько близко я подошла к тому, чтобы стать следующей.

— А как он нашёл меня?

— Ты попала под его воздействие в доме, — ответил Наставник, отпив горький бодрящий отвар. — Этим выкидышам Бездны достаточно прикоснуться к полю жертвы, почувствовать вкус рёку, чтобы потом идти по следу.

Холод, который я испытала у двери подвала, вернулся, обосновавшись где-то под рёбрами, дополняя до сих пор не отпускающий меня поток воображения, в котором я трагически и жалко погибаю уже третий круг подряд в различных мрачных вариациях.

— Почему его никто не обнаружил? Это же почти центр торгового квартала!

— Думаю, этот вопрос следует задавать нашей славной городской страже, у которой под ногами может разверзнуться Бездна, но они предпочтут штрафовать торговцев за лишний локоть прилавка, — хмыкнул без тени веселья Мастер Ло.

Я опять опустила глаза, продолжая молча есть. Наставник не отличался склонностью к длинным объяснениям. В его представлении вопрос стоило задавать только после того, как ты уже сам прогрыз половину ответа. Это было показателем того, насколько сильно ты действительно хочешь что-то знать, а значит и того, что время, потраченное на разъяснения тебе, не будет пустой тратой. И такая обширная порция сведений говорит только о том, что это не та область знаний, которую можно изучить, просто читая свитки.

Всё, что я знала о дэвах, это исторические факты, о которых знает любой ребёнок в любой точке на карте.

Много сотен зим назад произошёл глобальных прорыв этих существ в наш мир — Великий Раскол. Никто не знает точной причины или эти сведения попросту не дошли до наших дней, но с того времени такие прорывы стали называть расколами. В нынешнее время расколов почти не случается, или они настолько локальны, что запечатывают их очень быстро, и твари, пришедшие в наш мир, не успевают расползтись по округе, будучи уничтожены группой охотников Имперского Военного Корпуса на месте. Но здесь? В Граяне?! Любая такая тварь в городе должна была бы стать сенсацией на седьмицу вперёд. А между тем утро снаружи выглядело до неприличия обычным. Никакой паники. Никаких слухов. Никаких вестников, вопящих о порождениях Бездны на ремесленных улицах.

Значит, либо никто ничего не знает, либо кому-то выгодно, чтобы никто ничего не знал. И мне это совершенно не нравилось.

Я медленно размешивала остатки каши и мысленно пришла к очень неприятному выводу: с этого дня боевым кандзи и силовой подготовке будет уделено вдвое больше времени. И ещё — мне жизненно необходимо разобраться в ментальной защите.

Эта мысль едва оформилась, как вместе с ней пришёл новый холод вместе с волной головной боли. Проблема заключалась в том, что всё, касающееся ментальной сферы, в Империи под жёстким контролем. Это одна их тех областей, к которым лучше даже не поворачиваться лицом без очень веской причины, прикрытия и собственного погребального костра наготове. Людей, способных работать с чертогами разума, либо забирали под крыло государственной власти, либо ломали раньше, чем они успевали понять, на что действительно способны. Да, любой одарённый подданный Империи Велиссар имеет право обратиться к адептам из Имперского Ордена Слышащих, с запросом поставить ему защиту от ментальных воздействий, но в таком случае речь идет о таких суммах, цифры которых я могу себе позволить разве что просто нарисовать на бумаге, и даже в таком варианте есть риски для здоровья. Но, допустим, я нашла источник информации, а что дальше? Если допущу хоть одну ошибку в тренировках, мой собственный разум может превратиться в кашу, и никто не придёт на помощь. Целители сразу поймут природу травмы и вместо лечения позовут дознавателей из Ордена.

Я не обладала даром ментальной сферы. Меня проверяли, как и всех одарённых. Чужую волю я никогда не подчиню, но после вчерашней ночи стало очевидно, что это ничуть не мешает чужой воле подчинить мою. Так что отступать от поисков в этом направлении я в любом случае не намерена.

Но ещё был Мастер. В его картине мира мне, несомненно, лучше героически погибнуть в честной схватке с очень символическим оружием в руках, чем сунуть нос в область знаний, пахнущую государственным преступлением. Поэтому я молчала. И, как выяснилось, напрасно строила планы на ближайшее время.

Потому что у Наставника уже были свои.

***

В полдень, закончив дела в лавке, я закинула за плечи потёртый мешок и направилась по указанному Мастером Ло адресу. Тэйсор резко затянуло низкими свинцовыми тучами, которые угрожали обрушиться дождём. День идеально подчёркивал моё настроение.

Пройдя по вымощенной камнем дороге, я свернула в невзрачный замкнутый двор, куда, очевидно, складируют мусор в течение рабочего дня, открыла единственную дверь, не заставленную хламом, и вошла внутрь. Там меня поджидала лестница с низкими ступенями, ведущая на второй этаж.

Обстановка, надо признать, вдохновляла: пахло плесенью и чьими-то несбывшимися надеждами на светлое будущее. Я постучала в единственную не заколоченную дверь на полузаброшенном этаже, о чём свидетельствовали очертания мебели, накрытые тканью, расставленной вдоль стен, и дождавшись приглашения, вошла внутрь.

— Светлой встречи, юная воительница, — приветствовал меня добродушный голос вчерашнего спутника моего Наставника.

Он сидел в кресле за столом посредине небольшой комнаты, обставленной под рабочий кабинет, с видом человека, которому окружающая обстановка приходилась вполне по вкусу или, что более вероятно, будто он давно перерос привычку жаловаться на декорации.

— Светлой встречи, сэн, — сдержанно отозвалась я, доставая, из заплечного мешка запечатанное послание от Наставника, косясь на хозяина комнаты и стараясь ненавязчиво его рассмотреть. Мужчина оказался высоким, сухим, светловолосым, на вид чуть моложе Мастера.

Он был в дорожной одежде, которая выглядела безупречно и никак не вписывалась в окружающую обстановку, а изящная узкая оправа очков только усугубляла ощущение этого несоответствия.

— Меня зовут Лойд. Это передай Хакону, — на край стола легла шкатулка из тёмного дерева, стянутая рунной печатью. Искусная работа. Тонкая и очень дорогая. Открывается она, судя по рисунку, только на точно выверенный импульс рёку адресата.

Я впервые встретила кого-то, кто явно был очень близок к Наставнику. Во-первых, он назвал настоящее имя Мастера, которое тот не любил использовать, и всегда для всех, (для меня — в том числе), предпочитал называться просто Мастером Ло. Во-вторых, вещи или сообщения, защищённые рёку-печатями, как правило, передавали друг другу близкие люди. Или те, кто очень не хотел, чтобы содержимое досталось кому-то ещё.

— Юави, — коротко представилась я в ответ, кладя конверт перед незнакомцем в очках. — Хорошо, передам!

Я бережно приняла шкатулку, убрала её в заплечный мешок, и направилась к выходу, но внезапный вопрос заставил меня замереть буквально в двух шагах от двери.

— Как самочувствие после вчерашнего? — со снисходительной полуулыбкой и нечитаемым взглядом спросил этот странный высокий мужчина.

— Пострадали только моя голова и самооценка... сэн, — я развернулась обратно к собеседнику, еле сдерживая порыв, описать в красочных эпитетах моё разочарование от собственной никчёмности.

— У тебя очень слабая ментальная защита, девочка. Как ты упражняешься?

— Создаю мыслеобраз и укрепляю его, прогоняя рёку через головные меридианы, — ответила я и, немного подумав, честно уточнила: — Когда не забываю.

Лойд коротко хмыкнул.

— Мыслеобраз, — повторил он с интонацией человека, услышавшего нечто одновременно забавное и бесконечно печальное. Мужчина откинулся на спинку кресла, и тень от его фигуры причудливо изломилась на стене. — Это всё равно, что городить забор, не вбив сваи. Иллюзия ограждения есть, но первый же сквозняк его снесёт, — произнёс он ровно, без тени иронии, просто констатируя факт, как алхимик — состав зелья. — Дэв справился бы с тобой меньше, чем за мгновение, не будь на тебе артефакта, — небрежно кинул Лойд, указав неопределённо на область груди.

Я сжала ремень мешка. Он был прав. Именно поэтому мне хотелось одновременно поспорить, согласиться и спрятаться под стол.

— Тогда... как правильно?

Видит Изначальный, не я первая начала этот разговор!

Лойд посмотрел на меня поверх очков в изящной оправе с нечитаемым выражением, которое я уже начала принимать за его постоянное, и пауза в помещении стала плотной, пахнущей пылью и чем-то запретным.

— Ментальную защиту не строят, а встраивают, — произнёс он наконец, и его голос в тесноте кабинета прозвучал вкрадчиво и снисходительно. — Так, чтобы она не зависела ни от концентрации, ни от твоих эмоций, ни от смертельной усталости. Пока твой щит держится усилием воли — его можно снять тем же усилием, только чужим. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — подтвердила я свой ответ уверенным кивком и пустым взглядом.

Нет, я в крайней точке абсолютного непонимания. Но я запомнила.

Лойд встал, прошёл к узкому окну и обвёл взглядом замусоренный двор с таким очевидным равнодушием к пейзажу, словно видел сквозь пыльное стекло не кучи хлама, а изнанку самого мироздания.

— Есть три точки заземления или «якоря» — как угодно. Не через привычные узлы сосредоточения рёку, а ниже и глубже. Когда найдёшь их сама, без подсказки, щит перестанет быть внешней конструкцией, а станет частью тебя. И тогда снять его снаружи будет так же просто, как вырвать из живого человека позвоночник.

— Звучит сложно… И болезненно, — я невольно поежилась, представляя масштаб «вращивания» защиты в собственную суть.

— Так и есть, — всё так же спокойно подтвердил этот странный знакомый Мастера.

За окном начал накрапывать дождь, обещая противную морось, как будто туча не была уверена в целесообразности данного мероприятия по отношению к и без того серому городу.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я, не в силах сдержать любопытство.

Лойд обернулся и что-то в его взгляде изменилось: он стал не теплее, но точнее, как линза, которую наконец сфокусировали.

— У меня слишком хорошая память на лица людей, которых уже нет. Так же, как и у твоего Наставника, — он на мгновение отвёл глаза, и в этом жесте промелькнуло что-то человеческое. — И я бы не хотел видеть старого друга расстроенным из-за глупой смерти его единственной ученицы от лап какого-нибудь низшего дэва, например.

Он снова сел в кресло, вернув себе прежнее непроницаемое выражение, словно резко захлопнул книгу. Я не нашла, что на это ответить, и просто молча кивнула, затем, перехватив мешок поудобнее, шагнула к двери.

— Юави, — голос догнал меня, у самого порога, я повернула голову. — Три якоря. Ищи сама. И артефакт носи, не снимая.

— Хорошо, сэн, ясного вам дня, — и я наконец вышла.

Дождь к тому времени набрал уверенность и шёл уже по-настоящему: методично и без всякой жалости к моему душевному спокойствию, — примерно так же, как разговаривали все знакомые мне взрослые.

Шкатулка в мешке казалась тяжелее, чем должна была весить обычная деревяшка.

Глава 3

К лавке я добралась промокшая до нитки и злая на весь мир. Всю дорогу дождь швырял косые капли прямо мне в лицо, словно задался целью помочь моим собственным уничижительным мыслям, добить остатки моего и без того хрупкого самообладания.

«Три якоря. Ищи сама …» Спасибо. Очень любезно, а главное — содержательно. Просто образец наставнической щедрости»!

Юркнув под козырёк и, отряхнувшись, я толкнула дверь плечом, входя внутрь. В нос ударили привычные запахи древесной пыли, масла, трав, металла и горячего воска, — запах дома.

— Надеюсь, ты задержалась не из-за очередного происшествия, — донесся голос Мастера Ло из-за стойки, где он сидел, заполняя наш рабочий журнал. Мужчина лишь быстро окинул меня взглядом.

— Дождь, — бросила я, закрывая за собой дверь, затем сняла мешок, достала шкатулку и плюхнула её на стойку перед лицом Наставника. — Сэн Лойд просил передать.

Мастер Ло посмотрел на шкатулку так, будто увидел подтверждение собственных дурных предчувствий: тяжёлым взглядом. Его пальцы легли на крышку, направляя тонкий, почти невидимый импульс рёку в печать. Вязь на дереве дрогнула, и я, само собой, вытянула шею чтобы, её размять, но увидеть содержимое не успела.

Нечестно!

Я добавила ещё один пункт в свой мысленный список, к которому я обращаюсь в приступах самобичевания. Мастер закрыл шкатулку с нечитаемым выражением лица, убрал её под стойку, и лишь после этого посмотрел на меня.

— Он что-нибудь сказал?

Вопрос прозвучал праздно.

— Сказал, — произнесла я с нажимом, и, не дожидаясь уточняющих вопросов выдала речитативом: — Что у меня слабая ментальная защита. И ещё сказал, что мой щит — это ограда без фундамента. Что защиту не строят, а встраивают, что есть три якоря и что искать их я должна самостоятельно! — теперь я уже и сама слышала в своем голосе явственную детскую обиду, от чего мне стало немного стыдно. Но не настолько, чтобы перестать прокручивать в голове разные невесёлые мысли.

В лицо мне прилетело полотенце, которое я успела поймать в последний момент. Наставник уже стоял у самого дальнего края прилавка, и, невозмутимо сверяя содержимое полки, где у нас лежали заготовки под обереги, со строчками в журнале, произнес:

— Иди переоденься. Когда закончишь сортировать заготовки, перепроверишь защитный контур. Полностью. Каждый узел.

Разговор окончен. Но, к сожалению, для душевного покоя Мастера, окончание разговора, совсем не означает, что я перестану искать ответы на волнующие меня вопросы.

До вечера я работала как заведённая. Перебрала все заготовки. Проверила контур. Потом перепроверила. Потом ещё раз обошла весь нижний этаж, заново подавая рёку в защитные узлы, сверяясь с рисунком рун, и, внутренне проклиная себя с такой обстоятельностью, что, будь самобичевание видом ремесла, меня давно приняли бы в гильдию с присвоением ранга Мастера.

Мне удавалось сохранять спокойствие, но ровно до момента закрытия лавки. Приходили люди, задавали вопросы, выбирали товары, спорили о цене, просили начертания соизмеримые по мощности и качеству с работами, стоимость которых начинается от нескольких золотых, но за цену в пару серебряных, потому что «вот у знакомых…», и с одинаково серьёзным видом рассуждали о вещах, в которых понимали меньше, чем я — в придворном этикете.

Я отвечала, показывала, заворачивала покупки, брала монеты, улыбалась где нужно и даже ни разу не уронила ничего хрупкого из окружающих меня предметов и колкого из своего рта.

Но всё это время на задворках сознания пульсировало одно и то же:

«Три якоря. Ниже. Глубже. Найди сама».

Едва дверь лавки закрылась за последним покупателем, а густеющие сумерки начали разбавляться золотистыми бликами уличных рёк-светильников и окон домов, как я сразу поднялась в свою комнату, отказавшись от ужина.

Не хотите учить меня — и не надо. Сама во всем разберусь.

Я устроилась в центре комнаты на полу, в темноте.

Обычное упражнение, которое знала наизусть: разогнать рёку через привычные узлы по головным меридианам, выстроить мыслеобраз, укрепить границы, сконцентрироваться на дыхании. Но нужно что-то другое.

Я слушала биение сердца, ощущала движение рёку, которая циркулировала тонко, едва уловимо, как вода в скрытом течении, но вместо привычной попытки направить её, стала погружаться в этот поток глубже и глубже. Всё оказалось сложнее чем, я предполагала. Одна из сложностей заключалась в том, что пока формируешь технику, ты хоть что-то контролируешь. Когда же просто опускаешься внутрь себя без готовой схемы — там вдруг обнаруживается глухая тьма. Не пустота. Именно тьма. Живая. Глубокая. Не та, которой полны комнаты ночью. Эта была внутренней, и оттого куда более неприятной. Я сделала ещё один медленный вдох. Опустилась вниманием ниже солнечного сплетения, где обычно держала основной узел концентрации. Ниже. Ещё. На один удар сердца мне показалось, будто что-то дрогнуло в самой глубине. Крохотная точка неподвижности в общей текучести тела и сознания. Я попыталась удержать её.

И всё тут же распалось.

В висках стрельнуло болью. Меня выкинуло наружу так резко, что я судорожно вдохнула, открыв глаза. Комната поплыла. В горле стоял металлический привкус, а в глазах — слёзы.

— Прекрасно, — прошипела я. — Великолепно. Полшага в никуда и ощущения как от удара табуретом по затылку в подарок.

Потерев лицо ладонями, переждала дурноту и попробовала снова.

Второй раз вышел хуже. Третий — ещё хуже. К четвёртому я злилась уже настолько, что никакая медитация при таком внутреннем монологе мне не помогла бы в принципе.

Я смотрела на половицы перед собой и чувствовала, как внутри медленно поднимается раздражение. Не только на Мастера или себя. На всё сразу: на дэва, на Лойда, на собственные страх и не способность понять, как действовать правильно, на то, что все вокруг прекрасно понимают, насколько я слаба, и считают нормальным просто оставить меня жить с этим знанием.

Я медленно поднялась на ноги, посмотрела на закрытую дверь, понимая, что не отступлю. Если учить меня никто не собирается добровольно, придётся искать другой способ.

***

Следующим утром я проснулась с ясным сознанием человека, который принял дурное, но твёрдое решение.

Я честно отработала первую половину дня в лавке. Принимала заказы. Зачищала резцом заготовки. Подавала рёку в тонкую вязь на медной пластине. Даже выслушала длиннейший монолог постоянной клиентки о том, что амулет от бессонницы перестал помогать её мужу ровно после того, как тот начал пить на ночь крепкий лотр.

Потом, дождавшись, пока Мастер уйдёт на склад разбирать поставку разных заготовок для начертаний, сняла рабочий фартук, набросила плащ и выскользнула на улицу.

Я шла осуществлять очень плохую идею. И именно поэтому шаг у меня был удивительно бодрым, и прыгучим, словно я авансом получала подзатыльники от Наставника. К дому, где обосновался сэн Лойд, я добралась быстрее, чем в прошлый раз. Мною двигало чистое, высокое и абсолютно неподобающее ученице чувство упрямства и азарта.

Во дворе всё было так же уныло: те же ящики, та же мокрая штукатурка, та же уверенность пространства в том, что ничего хорошего здесь ждать не стоит.

Я поднялась по ступеням и, не постучав, вошла внутрь.

Сэн Лойд сидел за столом с раскрытой книгой и всем своим неподвижным видом, скорее напоминал не увлечённого читателя, а человека, дающего несколько мгновений подумать, нужно ли тебе к нему лезть.

— Надо же. — произнёс он, не поднимая глаз. — А я уж решил, что ты достаточно благоразумна, чтобы не возвращаться так скоро.

— К сожалению для всех, я редко пересекаюсь с этой полезной чертой характера.

— Это как раз и начинает меня тревожить.

Я закрыла за собой дверь и осталась стоять у входа, не подходя ближе, сжимая в кулаке край плаща.

— Мне нужно, чтобы вы меня научили, — решив, не тратить время на прелюдии, я перешла сразу к цели своего визита, но вера в саму себя разбилась о звук собственного голоса, который в моей голове звучал уверенно и убедительно, как раскат грома, а не кряк подбитой чайки.

— Нет, — всё также не поднимая головы от книги, резко отказал мне этот странный человек.

Обидно. Но я была к этому готова. Если ни один из задуманных мною методов убеждения не сработает, то я готова пустить в ход свой самый последний аргумент — утопиться в собственных слезах, прихватив с собой всех, кто отказал мне в помощи. Но об этом пока рано думать.

Подойдя вплотную к столу, я упёрлась руками в его край, всем своим видом стараясь выглядеть как можно увереннее. Но ощущала я себя, словно стояла на краю крыши.

— Я пыталась искать сама, как вы говорили. Ничего не получается, и в процессе становится только хуже. Я не хочу тратить зимы на поиск путей встраивания этой вашей правильной защиты, которых у меня может просто не быть.

— Всё равно нет.

— Но почему?! — я подалась вперёд, пытаясь казаться больше. У Наставника всегда получается этот приём.

— Потому что ты пришла ко мне без ведома своего Мастера, — не спросил, а констатировал очевидный для себя факт этот ужасный сэн, после чего откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, и, наклонив голову набок, продолжил: — Смело. Глупо. И, что хуже всего, очень в его собственном духе.

Для него вообще есть разница между чтением книг и людей?

Я медленно выдохнула.

— Вы сказали, что не хотите видеть старого друга расстроенным из-за глупой смерти его ученицы. Значит, помогите сделать так, чтобы эта смерть не была такой уж лёгкой в исполнении.

— Неубедительный для меня довод, — уголок его рта слегка дёрнулся.

— Хорошо, тогда вот убедительный!

Вот он. Момент, к которому я готовилась всю дорогу сюда. Сердце колотилось так, что, наверное, даже в соседнем здании была слышна его пульсация, а во рту стало сухо, как в пустыне.

— Я всё равно продолжу искать сама! — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Уже начала. И, учитывая полное отсутствие нужных знаний, и мой природный талант вляпываться в катастрофы, у меня есть все шансы либо свернуть себе разум, либо сделать что-нибудь достаточно яркое, чтобы это заметили не только вы и Наставник, а, например, городские стражники. Или имперские дознаватели, из Ордена Слышащих, — я выдержала паузу, сглотнув ком в горле.

Тишина в кабинете стала густой, как смола. Лойд смотрел на меня с выражением, которое я не умела читать, но которое определённо не имело ничего общего со скукой. Он, кажется, вообще впервые за оба наших разговора посмотрел на меня так, будто увидел.

— Шантаж, — произнёс он наконец, и в его тоне не было осуждения, только сухой, почти исследовательский интерес.

— Честная оценка вероятностей, — поправила я, не отводя глаз, подражая позе собеседника, так же скрестив руки перед собой.

— Тебя этому научил Наставник?

— Мастер учит меня руническому начертанию и кандзи. Остальному я учусь сама. По обстоятельствам.

Он разглядывал меня так, словно я была текстом на забытом языке — занятным и местами непонятным.

Затем хозяин этого захудалого кабинета медленно снял очки, положив их на стол, и потёр переносицу так, будто внезапно очень устал от существования в мире, полном чужих упрямых учеников.

— Три условия, Юави.

— Согласна! — выпалила я раньше, чем успела подумать. После чего замерла, вжавши голову в плечи, и превратилась в слух. Внутри, правда, уже успело зажечься маленькое, глупое, торжествующее «получилось». Но я честно старалась не дать этой эмоции отразиться на лице. Получалось, судя по его полуулыбке, так себе.

— Первое: твой Мастер должен знать. Я не буду работать за его спиной — тем более с тобой. Второе: ты делаешь то, что я говорю, без пререканий и собственных теорий о том, как правильнее. Третье...

Он сделал паузу. За окном опять начал тихо накрапывать дождь.

— Третье: если я скажу остановиться, ты прекращаешь немедленно и без вопросов. Независимо от того, на каком этапе мы находимся.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Ты только что согласилась не задавать вопросов, — парировал он.

— Я согласилась на условия, не успев их услышать…

Лойд закрыл книгу, одарив меня взглядом в духе: «И чьи это проблемы?», после чего отодвинул её в сторону и, положив руки на стол переплетя пальцы, продолжил наставительным тоном:

— Ментальная защита — это не щит, который надеваешь и снимаешь, — сказал он, и в его голосе появилась глубина, от которой по коже пробежал холодок. — Это структура. И если начать строить её неправильно, или слишком быстро, или в неподходящий момент — она не рассыплется, а врастет криво. И выправить это потом гораздо труднее, чем начать заново. Поэтому если я говорю, что нам следует остановиться, значит, мы дошли до места, где торопиться нельзя. Это понятно?

В его словах чувствовался опыт человека, который не раз видел, как ломаются чужие разумы. Я всё обдумала, пропустив сказанное через себя, и само собой согласилась, еле сдерживая волнение.

— Тогда сначала поговори с Наставником. Если он не против — жду тебя завтра утром.

— А если Мастер будет против?

Сэн Лойд опять одарил меня таким взглядом, словно я ответила на сложный вопрос, а потом провалила самый простой. И спустя удар сердца, сама же на свой вопрос и ответила. Очевидно же, что если меня утром не будет, значит, Мастер против.

Я попрощалась и, уходя, чувствовала, как тяжесть собственного поступка придавила плечи.

Помоги мне, Изначальный, пережить разговор с Мастером и…

— И, Юави, на будущее: если когда-нибудь надумаешь кому-то угрожать, — делай это с менее испуганным лицом. А то смазывает всё впечатление.

…пережить этот неловкий момент, не провалившись сквозь землю...

Вдоль позвоночного столба пробежала дрожь, а уши, кажется, предательски покраснели.

Я вышла, ведя сама с собой сложный внутренний диалог, прокручивая последнюю фразу Лойда, надеясь, что земля милостливо разверзнется и даст мне провалиться.

«Если когда-нибудь надумаешь кому-то угрожать, — делай это с менее испуганным лицом …».

«Легко ему говорить», — подумала я, плотнее закутавшись в плащ. Путь до лавки Мастера Ло занял вдвое больше времени, ноги отказывались нести туда, где меня ждали ответственность и последствия собственных решений. Я перебирала в уме предстоящий разговор с Наставником. Но на самом деле больше всего меня пугал не сам разговор. А то, что я увижу разочарование от подорванного доверия в глазах Мастера. Это для меня самое страшное.

В груди клубилось странное чувство: смесь азарта и страха. Я рискнула — впервые так открыто бросила вызов обстоятельствам, а не просто подчинилась им. И теперь от решения Мастера зависело всё.

Вечер в лавке выдался удушливым: запах дома, обычно приносящий покой, сегодня казался тяжёлым и липким. Разговор с Наставником выдался напряжённым, а если пропустить нотации и нравоучения, то даже недолгим. Но в итоге он разрешил мне заниматься у Лойда. Точнее: «Я не запрещаю, почувствуй разницу…». И так как утром до открытия лавки нужно будет приступить к тренировке, я отправилась в постель раньше обычного, предвкушая познание новой для себя области.

***

Дверь со стороны двора тихонько скрипнула через четверть колокола, что нисколько не удивило владельца лавки.

— Я думал, ты дождёшься утра, — поделился Хакон, ковыряясь за прилавком, подготавливая всё необходимое к новому дню, даже не дрогнув.

— Изначально я так и планировал, — негромко отозвался Лойд, входя в зал. — Но потом вспомнил, что ты не любишь откладывать неприятные разговоры на завтра. Это — одна из твоих немногих обаятельных черт.

— Она шантажировала тебя, — Хакон взял один из бытовых оберегов со стола и сжал в ладони так, будто проверял, достаточно ли крепка медь, чтобы выдержать человеческое раздражение.

— Плохо, — ухмыльнулся Лойд, закатывая глаза, предавшись на мгновение воспоминаниям. — Но с воодушевлением, хочу заметить.

— Не превращай это в шутку, — резко поднял на него взгляд собеседник и насмешка с лица гостя исчезла.

— А я не шучу.

Лойд подошёл к окну и остановился у подоконника, как делал это всякий раз, когда собирался говорить о неприятном ровно столько, сколько требуется, и ни словом больше.

— Ты мог просто передать весть и уехать, — донёсся тихий голос со стороны стойки, но каждое слово шло с нажимом. — Какие цели ты преследуешь, оставаясь здесь?

Гость снял очки и потёр переносицу — медленно, тщательно, как человек, у которого в этом жесте спрятано целое десятизимье.

— Как минимум я ещё не получил ответ, чтобы иметь право возвращаться, — затем добавил, привычным для себя тоном полным иронии: — И ещё я очень устал разгребать последствия чужих амбиций с численным перевесом идиотов вокруг.

Хакон впервые искренне усмехнулся, и атмосфера между ними изменилась. Она не стала легче, но теперь была честнее. После чего он опустился на стул и потёр виски — жест, который Лойд помнил ещё по тем временам, когда они оба были моложе и глупее.

— Только основы, — произнёс Мастер Ло наконец, шурша чем-то за прилавком. — Контроль потока, ментальные опоры. Только то, что удержит её в сознании, если что-то вдруг решит его пошатнуть, и я думаю ты понимаешь, что этим разреше…

— Само собой.

— И если я увижу, что ты заходишь дальше…

— Ты попробуешь меня убить, — закончил за него Лойд, с несвойственной разговору задорностью. — Эту часть нашей давней дружбы я помню.

— И не обольщайся, я не сказал «да».

— Я понимаю, — уже тише заметил Лойд. — Но ты не сказал и «нет».

Некоторое время оба молчали. Дом, ничего не знавший о Великих Родах, долге, старых именах и людях, которые умеют считывать чужие привязанности, жил своей обычной ремесленной жизнью.

Лойд посмотрел на лестницу, ведущую наверх, туда, где за дверью спала девочка, уверенная, что добилась только права на новые мучительные уроки.

***

Когда первые лучи рассветной звезды коснулись крыш Граяна, я уже стояла у той самой двери, чувствуя, как утренняя прохлада пробирается под рубашку.

Мой новый учитель уже ждал меня. На столе перед ним лежало несколько свитков, которые при моём появлении он небрежно смахнул в сторону одним движением, придвинув к себе кружку с листьями лотариума с дальнего угла стола.

— Проходи, Юави. Садись. И прекрати смотреть на меня так, будто я выбираю, под каким соусом подать тебя Бездне. Это... — он сделал паузу, окинув мою окаменевшую фигуру ленивым, оценивающим взглядом, в котором я прочла, что утро меня ждёт не из приятных, — ...не эстетично. И крайне неэффективно.

Он указал на жёсткое сиденье напротив себя. Когда я села, Лойд подался вперёд. Свет угасающего рёк-кристалла с улицы слегка мазнул по его очкам, превращая глаза в две непроницаемые линзы.

***

Урок пролетел почти незаметно: поначалу я делала себе пометки в памяти, — задать тот или иной вопрос Мастеру Ло, но чем больше слушала и практиковалась, тем больше вопросов копилось и, спустя несколько десятков мгновений, я не выдержала и стала задавать их давнему другу Мастера. И, к своему удивлению, получала развёрнутый полный подробностей и нюансов ответ.

Под конец занятия я была выжата и готова взорваться от избытка информации. Голова раскалывалась от самого факта существования: большую часть времени мы занимались практикой, где Лойд внушал мне спонтанные желания или состояния, а я сопротивлялась, искала и вычленяла не свои мысли, навязанные, чужие.

Если сортировать и перебирать собственные мысли и чувства было сложно, то прислушиваться к малейшим изменениям ощущений и выявлять навязанные, оказалось просто невыносимым. А главное я училась держать весь свой поток мыслей под контролем.

Я узнала, что существуют разные уровни ментального воздействия, и если так тяжело было работать с самыми поверхностными, то нервная дрожь и дикая мигрень появлялись только от осознания самого факта, что когда-нибудь мне придётся учиться работать с более глубокими и сложными структурами. И это при том, что Лойд не был наделен даром менталиста, как он выразился сам: «Это самые банальные фокусы, основанные на волевом давлении, подкреплённым каплей рёку, на уровне рыночных проходимцев, желающих получить на сдачу чуть больше медяков». То есть он просто касался меня своей рёку, транслируя свою волю, а я должна была искать те самые «якоря», чтобы понять где заканчиваюсь истинная «я» и начинается чужое, навязанное восприятие. От мысли о том, на что способен настоящий менталист, мне становилось ощутимо хуже. И я старательно эту мысль отодвигала.

— Всё, хватит, — отрезал Лойд, отодвинув кружку. — Твоё сознание достигло предела и теперь с трогательным упрямством жуёт одну и ту же ошибку.

— Голова раскалывается... — подтвердила я свою неспособность продолжать.

— Естественно. Ты всё утро тут сидела с зажатыми плечами, будто подпираешь потолок. Сколько раз я говорил тебе об этом?! — воскликнул, закатив глаза к потолку, мой мучитель.

— Я помню, что вы говорили! — всплеснула я руками, чтобы хоть немного взбодрить себя. — Просто…

— И дышала ты так, словно воздух должен тебе денег.

— Я пыталась сосредоточиться.

— Пока ты «сосредотачивалась», я подсунул тебе идею выпрыгнуть в окно, — констатировал Лойд с бесстрастностью исследователя, фиксирующего результат эксперимента. — И через двадцать семь ударов сердца ты уже оценивала высоту подоконника.

— Я…изучала пространство… — отвела глаза в сторону, не желая открыто расписываться в собственной оплошности, которую только сейчас осознала.

Он поднял кружку, убедился в её пустоте, поставил обратно. В его движении была та же усталая нервозность, что и в моих пустых препирательствах. Потом мужчина посмотрел на меня без тени злобы или раздражения, — просто взгляд человека, который смотрит на сломанный механизм, с осознанием, что починка потребует больше времени, чем ему бы хотелось.

— Завтра. В это же время, — сказал он, опять заглянув в кружку. — Съешь что-нибудь, выспись и найди хотя бы первый якорь. Самостоятельно.

— А если не найду?

— Уверен, что найдёшь, — ответил он так, будто ответ был очевиден и лежал на поверхности, а я смотрю на него в упор, как на вещь перед носом в собственном шкафу и просто не замечаю. — Способности у тебя есть, в этом я не сомневаюсь. Куда они испаряются между твоими намерением и действием — вот единственная по-настоящему интересная загадка во всей этой истории, которая затмевает даже твой впечатляющий талант врываться в дом с дэвом в подвале.

Попрощавшись с этим странным, вычурным человеком, которого мой Мастер называл другом, и чей костюм был сшит явно на заказ, и уж точно не у обычных портных, я вышла, стараясь не показывать истинного положения вещей: держа спину ровно, а плечи расслаблено. Но на выходе из арки, ведущей на главную улицу, опёрлась рукой о стену и согнулась, прощаясь с содержимом желудка, в котором кроме кружки утреннего лотра ничего не было. Стало легче, шум в ушах и, резко поднявшаяся температура, пошли на спад.

Небо было чистым. Холодным. Где-то на самой периферии сознания, в том углу, где ещё оставалось немного свободного места, крутилась мысль о трёх точках заземления или якорях, удерживающих сознание всегда ясным.

Глава 4

Направляясь к лавке неспешным шагом, решив сделать небольшой круг через рынок, я не переставала прокручивать в голове, всё, что сказал мне Лойд, пытаясь разгадать загадку с очевидным «якорем».

Вот как я должна что-то понять или найти, если на протяжении всего нашего занятия, мне внушали странные идеи, непонятные желания, приправленные ироничными намёками, на мою некомпетентность?

Ноги несли меня сквозь куда-то спешащий поток людей, уши выхватывали громкие голоса зазывающих торговцев и спорящих о цене покупателей.

Но когда мой взгляд скользнул, по монументальной фигуре, стоящей у лотка с пряностями сэне, в широкополой шляпе и массивной корзинкой на локтевом сгибе, я увидела его! Того самого щуплого паренька, который обвинил меня в воровстве пару дней назад.

Точки заземления подождут.

Я резко остановилась под навесом торговца тканями, поймав неодобрительное высказывание, чуть не врезавшегося в меня сзади прохожего, и изучающе прищурилась на виновника моих недавних бед.

Он был выше меня на голову, на вид — старше от силы на две-три зимы. Светлые вихры торчали во все стороны, как и его блуждающий взгляд по людям вокруг.

Точнее по их поясным кошелям и сумкам.

Вот, значит, как. Помимо того, что на невинных людей клевещет, ещё и карманник. Блеск.

Мимолётное движение кистью и печать слежения нашла свою жертву. Вор встрепенулся, затем расслабился и продолжил с безмятежным видом разглядывать всё вокруг, начав движение вглубь рынка. Я — за ним.

Правило хорошей слежки: нужно идти не за человеком, а за толпой, которая идёт за человеком. Сама придумала!

Парень остановился перед поворотом к продуктовым рядам. Я тоже едва притормозила у лотка с ракушками, бусами и прочими мелкими побрякушками, как надо мной сразу же нависла смуглая торговка, преклонных зим:

— Сэна, светлой встречи, смотри какую красоту я могу предложить такой юной красавице! — тыкнула мне ярко-красными крупными бусами размером с кулак, эта разрушительница моей маскировки. — Бери, не пожалеешь…

— Как-нибудь в другой раз! — бросила я на ходу, не оборачиваясь, и ускоряя шаг, так как светлые вихры таки свернули за угол. В спину мне прилетело предложение о небывалой скидке и угроза, что лучшего товара я нигде, разумеется, не найду.

Парень шёл то замедляясь, то ускоряя темп, петлял между рядами и втискивался между плотным людским потоком, словно не замечая его. Свернул раз, второй, вышел к портовому кварталу, где улицы уже, а людей меньше, как и укрытий. Я вжималась в каждый выступ в стене, пряталась за повозками и телегами, иногда специально теряя его из виду, чтобы не привлекать внимания, после чего догоняла вновь по поисковой нити рёку.

Когда я скользнула за следующий поворот в какой-то двор, то оказалась под аркой глухой каменной коробки, обнесённой с трёх сторон невысокими стенами, а по середине, стоя, заложив руки за голову спиной ко мне, стоял объект моего шпионажа, словно весь этот путь он проделал исключительно чтобы полюбоваться полуденным Тейсором и редкими облаками.

— Я срисовал тебя ещё у продуктовых рядов, — произнёс он, не оборачиваясь, абсолютно будничным тоном.

Я замерла в проходе как статуя, которой не хватало только таблички: «просто некоторый объект, занимающий место в пространстве».

— Нет, у торговки бусами, — поправил сам себя, чуть подумав. — Хотя, нет. У тканей. Точно, у тканей.

Где-то моё правило хорошей слежки дало трещину.

Я вышла из тени с таким достоинством, какое только возможно в ситуации, когда тебя только что поймали с поличным на слежке за мелким карманником. Мелким по масштабу значимости, а не по росту.

— Хотя сначала думал — совпадение, но ты так таращилась на меня, а потом два раза чуть в меня не врезалась, и я понял, что нет, — он развернулся ко мне, не меняя положения рук, и с изучающим любопытством стал рассматривать. Взгляд у него оказался живым и совершенно не испуганным, скорее, — насмешливым.

Опять врёт! Я была как тень. Во всём виновата та торговка, чтоб её!

— Ты посыльный?

— М-м-м… Нет…

— Из Гильдии?

— Нет.

Он прищурился и к любопытству по взгляде добавилась толика настороженности.

— Тогда, — чего надо?

Вот мы и подошли к этому моменту. Весь путь до этой самой арки я прокручивала воспоминания о разрывающихся лёгких, страже, дэве, представляя, как запущу в этого негодяя кандзи или сдам ближайшему патрулю. Или всё вместе.

— Двумя днями ранее, — произнесла я, уперев руки в бока, и продолжила требовательным тоном: — ты ни с того ни с сего обвинил меня в воровстве. Я хочу объяснений!

Ухмылка сошла с его лица, а в глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Не помню такого, — резко отрезал воришка, и пространство между нами мгновенно стало наэлектризованным.

— Врешь! — с вызовом бросила я в ответ, чувствуя, как рёку жжёт кончики пальцев.

Воздух между нами сразу стал ещё плотнее, а напряжение скрутилось в тугой жгут, готовый разорваться.

Дальше события понеслись с такой скоростью, что мысль не успевала догнать моё тело. Так обычно чаще всего и происходит взаимодействие между умными мыслями и мной.

Вор, ещё мгновение назад стоявший расслаблено, заложив руки за голову, сорвался с места бешенным хортом, резким прыжком преодолев расстояние до арки, попутно больно толкнул меня в плечо, впечатав в стену, уносясь опять в сторону рынка.

Гехарт и все его приспешники!

Я мгновенно восстановила равновесие, но воришка уже вылетел из арки. Помчалась за ним. Этот змеёныш резал толпу как раскалённый нож масло, я же врезалась в людей с изяществом топора, брошенного в воду, оставляя за спиной недовольный людской гомон, проклятья и раскачивающийся корзинки.

На очередном повороте он обернулся и, увидев, что я почти касаюсь его тени, сделал резкую подсечку ногой ближайшей подпорке лотка с фруктами.

Спелые яблоки и сливы разных сортов с грохотом бросились на каменные плиты, превращая брусчатку в липкое месиво. Торговец взревел раненым зверем, а окружающие шарахнулись врассыпную, сопровождая сие происшествие охами и ахами. Мне повезло уклониться от первой волны как фруктов, так и ярости торговца. Но, подныривая под новый замах пострадавшего с целью меня схватить, я утопила подошву во фруктовом пюре, проскальзывая пару локтей вперёд, чудом удержала равновесие и несусь дальше не оборачиваясь.

После такого несколько дней не буду выходить из лавки, а в качестве маскировки, заколю чёлку заколкой!

— Стой! Бездна тебя поглоти! — рявкнул кто-то сзади.

Быстрый взгляд через плечо подтвердил худшее: двое стражников, дежуривших неподалеку, уже неслись в нашу сторону. И, судя по их багровым лицам, они, как и пострадавший торговец, не собирались выяснять, кто зачинщик. Беспорядок требовал виновных, а нас в их поле зрения было двое.

Замечательно! План на день окончательно превратился в гонку на выживание!

Вбивая пятки в уличную кладку, толком не разбирая дороги, уклоняясь от чужих рук и корзин на одних инстинктах, я неслась, не разбирая пути, полностью полагаясь на путеводную нить рёку.

Спасибо, Мастер, что швыряли в меня иногда тапками, навык уклоняться сейчас пришёлся очень кстати.

Вихрастый гад ушёл в поворот, затем в другой, и продолжал петлять по задворкам портового квартала с ловкостью крысы, знающей каждый гнилой лаз.

За спиной топот сапог не только не затихал: он множился. Кажется, у меня уже входит в привычку заниматься закалкой своего тела и духа под неслаженный аккомпанемент топота городских патрулей.

На очередном повороте, затянутом густым паром от прачечной, я его потеряла. Сердце колотилось в области гортани, а доблестные блюстители закона неумолимо приближалась, о чём очень охотно сообщал инстинкт самосохранения и голоса, в подробностях описывающие моё появление на свет.

Я опустила взгляд на подрагивающие пальцы и резко, до боли в висках, потянула за энергетическую нить. Отклик пришёл мгновенно: живой, пульсирующий жар совсем рядом. Налево, за амбар. Всё это — на бегу, на голом упрямстве.

Объект преследования обнаружился в самом конце тупикового прохода, куда моя мелкая тушка влетела, как телега, не вписавшаяся в поворот, опять ударившись бедным многострадальным плечом. Воришка сидел на корточках, лихорадочно ковыряя, что-то под ногами.

Крышка люка. Массивная, железная, почти полностью скрытая под слоем грязи. Он ухватился за боковую выемку крышки обеими руками и рванул на себя.

— Стоять! Во имя закона! — донеслось где-то за предыдущим поворотом. Тяжёлый топот неумолимо приближался, как и моё отчаяние.

Игра в гляделки длилась не больше вдоха. Его шальные, искрящиеся азартом глаза на короткое мгновение встретились с моими, едва я успела к нему подбежать.

— Прыгай! — скомандовал вор и, не дожидаясь ответа, первым канул в чёрную пасть проёма. Я следом. Крышка над головой захлопнулась.

***

В нос немедленно ударил противный кислый запах: сырой камень и острая вонь. Мысль отказаться от игры в прятки и вылезти наверх накатила моментально, но я отодвинула эту идею, оставив только желание сплюнуть осязаемый привкус затхлой воды и ржавчины. Пока я боролась с отвращением, радуясь, что в полной темноте не видно моих гримас, карманник чиркнул пальцем по дешёвому бытовому артефакту с запечатанным в нём кандзи света, и тусклое, сизое сияние осветило небольшое пространство буквально в несколько локтей, выхватывая из темноты кусок склизкой стены, покрытой чёрным мхом.

Над головой всё ещё гремели топот сапог и глухие содержательные ругательства патрульных, но здесь, в нешироком каменном тоннеле, звук казался ватным и далёким. Мы стояли в начале инженерного лаза, уходящего в самую утробу Граяна. Кладка стен здесь отличалась от той, что на поверхности: тяжёлые валуны, были подогнаны друг к другу с такой мастеровой точностью, что между ними не прошло бы и лезвия ножа. Создавалось ощущение, что эти стены видели рассвет города ещё до того, как на них наросли нынешние рынки, склады и гомон торговых кварталов.

Вор поднял светляк выше. Теперь я видела его отчетливо: острые, почти лисьи скулы, взъерошенные светлые вихры и глаза, искрящиеся непонятным весельем.

— Я — Рин, — невозмутимо представился этот осквернитель фруктов. — И раз уж мы на одном счету у местной стражи, советую шевелить конечностями. Вдруг у кого-то из этих дуболомов в шлемах хватит мозгов проверить люк.

— Юави, — не представиться в данной ситуации мне показалось мелочно. — Где мы?

Вопрос я задала уже на ходу, следуя за Рином, который шёл впереди с видом человека, бывавшего здесь прежде.

— Мы на верхнем ярусе катакомб, который теперь используется под инженерные городские сооружения. — поделился коротким экскурсом в историю устройства города, мой провожатый. — Или Старый Граян, называй как больше нравится.

— Как содержательно. И куда ты нас ведёшь? — стараясь, открывать рот как можно реже, я задала наиболее волнующий меня в данной ситуации вопрос. К вони я ещё не привыкла, поэтому говорить старалась мало, как и дышать.

— Я выведу нас в Трущобы. После полудня стража туда не суётся, — Рин уже скрылся за первым поворотом.

Мы миновали две развилки и длинный прямой коридор, где потолок угрожающе просел, заставляя пригибаться под тяжестью дыхания нависающих камней и подпорок. Светляк в его руке ритмично раскачивался, и тени от наших фигур прыгали по стенам, превращаясь в причудливых искажённых чудовищ.

— Ты действительно знаешь дорогу? — с сомнением спросила я, наблюдая за реакцией своего провожатого.

— Приблизительно. Основные артерии помню. Остальное — дело логики и интуиции, — легко ответил мне Рин, всем видом как бы говоря: «Всё под контролем».

Но меня его лёгкость обошла стороной и заставила ещё больше насторожиться. «Приблизительно» в лабиринте, который старше города над головой — лучший способ стать частью местной генеалогии в виде кучки костей, на мой не искушенный взгляд. Но отступать или высказывать недовольства было уже поздно, иначе какой смысл был в целом соглашаться на подобное мероприятие.

Мы шли молча.

Рин молчал сосредоточенно, явно о чем-то размышляя. Я молчала по другой причине: наблюдала за тем, как его шаг с каждым поворотом становится чуть менее уверенным, теряя прежнюю лёгкость, за тем, как кулак, сжимающий светляк, периодически напрягается, и как паень периодически кидает короткий смазанный взгляд через плечо, проверяя расстояние между нами.

— Мы как-то очень долго идём, — как бы невзначай я решила озвучить своё наблюдение, и мой голос прозвучал глухо и вязко.

— Бродить по катакомбам, — это тебе не зелень на рынке выбирать, — бросил он, не оборачиваясь.

Ещё один поворот. Коридор пошёл вниз, почти незаметно для ноги, но я почувствовала: уши немного заложило, словно засунула голову под подушку. Воздух становился тяжелее, пропитанным запахом слежавшегося времени, а главное — он стал суше, я даже не сразу обратила внимание, что перестала морщиться от вони. А ровный серый камень уступил место грубым, тёмным валунам, возможно, ещё до-имперской эпохи.

— Мы идём вниз? — спросила я, и эхо вопроса запоздало вернулось из темноты, как и моё осознание, что вниз шёл не только этот проход, но и предыдущие тоже.

— Срезаем.

Срезаем.

Я смотрела на его лопатки, на то, как он едва заметно притормозил перед очередной развилкой. Левый коридор — мимолётный, почти случайный взгляд. Правый — темнее, уже, и Рин задержал на нём внимание на мгновение дольше, чем следовало. Повернул направо, почти не глядя перешагивая наваленный у входа мусор и камень.

Светляк продолжал выхватывать из темноты грубо обтёсанные глыбы, местами сколотые, покрытые странным белёсым налётом, похожим на сухую плесень, но слишком ровным и узорчатым, словно кто-то занимался начертанием на камне, стерев за собой следы контура, оставив лишь призрачный след.

Свод подпирали трухлявые, треснувшие доски, давно превратившиеся в чёрное волокно; некоторые висели, держась на честном слове и привычке. Вся конструкция туннеля давила своей ненадёжностью так, что дышать хотелось поверхностно, через раз, будто лишний вдох мог обрушить всё вниз.

Воздух здесь вибрировал — не звуком, а чем-то более осязаемым, что чувствовалось кожей. Моя рёку внутри тревожно заворочалась, покалывая пальцы, откликаясь на это обволакивающее внешнее давление.

— Рин, — я остановилась. — Стой.

Он замер на полушаге. Его плечи были напряжены, а рука с артефактом мелко, лихорадочно подрагивала, отбрасывая на стены дёрганые, изломанные тени.

— Мы не срезаем, — констатировала я, медленно складывая пальцы правой руки в кандзи. — Мы идём не в трущобы…

…А к Гехарту в Бездну!

Рин развернулся резко, но я ударила первой, выбросив вперёд раскрытую ладонь, высвобождая заранее сложенную печать «воздушного удара». Невидимый молот с грохотом врезался в вора, швырнув его спиной об стену, протащив предварительно вперёд на несколько локтей, с такой силой, что сверху посыпалась каменная крошка и стозимняя пыль. Где-то в глубине коридора за спиной отозвалось эхо — сначала одно, потом другое, а потом откуда-то совсем издалека долетел низкий гул осыпающейся породы. Артефакт выпал из пальцев этого горе провожатого, треснул о камни и погас, оставив меня в густой, липкой темноте, пахнущей очередными неприятностями и подземельем.

— Ну вот, — сказала я в пустоту, зажигая собственный светляк, направляя поток рёку в ладонь, заставляя сферу заёмного света парить у плеча. — Немного перестаралась… Нечего было меня так пугать!

Рин лежал у стены, нелепо съехав по ней вниз, с бессильно опущенной на грудь головой. Я опустилась рядом на корточки, прижав пальцы к его шее. Жив.

— Бездна и все её творения! — выдохнула я, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Ну почему нельзя было просто пережить этот день?!

О, Изначальный, если ты слышишь, — вытащи меня отсюда, и я клянусь: больше никакой самодеятельности. Никогда! Буду сидеть в лавке тише воды, ниже порога, буду чистить резцы до блеска и переписывать трактаты до мозолей. Правда-правда!

Но сначала собственная безопасность. Ремень на его поясе был добротным, из толстой кожи с простой стальной пряжкой. Я стянула его с бессознательного парня, выхватила свой начертательный резец и начала наносить руны. Пальцы двигались привычными отточенными движениями, способные начертать уже без моего осознанного участия: три связывающие руны — базовые, одни из тех, что Мастер Ло заставлял меня чертить до кровавых мозолей в начале моего ученического пути. Резать по плотной коже, скрючившись на каменном холодном полу змеиным хребтом, под слабое освещение, было мягко говоря, непривычно, но знаки легли чисто.

Я влила малую каплю рёку, активируя контур. На мгновение руны вспыхнули тусклым лазурным светом, впитываясь в материал. Теперь мой пленник лежал со связанными перед собой руками. Ремень не развяжется, а при попытке его снять будет затягиваться лишь туже. И финальный штрих: связка рун Игн-Рах — попытка навредить мне обернется для него резкой, парализующей вспышкой боли. Её обычно применяют при дрессировке сторожевых гончих, но ситуация не оставила мне выбора.

Мастер мог бы мной гордиться... Гехарт! Бездна! Мастер... Ох, он меня точно закатает в фундамент лавки или привяжет к чьей-нибудь наковальне, чтобы как он выражается, всегда знать где я…

И ещё кое-что: безопасность требует жертв, а в данном случае — тщательной ревизии чужих карманов. Не теряя времени, я потянулась к его куртке. Обыск провела со всей дотошностью пограничного дознавателя, у которого план по контрабанде горит синим пламенем. Это не грабёж — упаси Изначальный! — это вопрос восстановления вселенской гармонии: искусство начертателя — труд высокого порядка, а качественный «Воздушный таран» в полевых условиях стоит никак не меньше трёх серебряников, и, в конце концов, в Граяне принято платить мастерам заранее и добровольно. Но раз уж мой «проводник» временно пребывал в блаженном беспамятстве и не мог выразить свою благодарность сам, я решила взять на себя роль его совести, помогая ему соблюсти правила чести и многозимних традиций, чтобы по возвращении в сознание его не мучило чувство неоплаченного долга передо мной. Эту услугу я, пожалуй, тоже запишу на его счёт.

Левый карман разочаровал, предоставив моему взору классический набор бродяги: сальный огрызок свечи, моток пеньковой бечёвки и тряпицу, от которой разило какими-то алхимическими притирками. Там же обнаружился костяной защитный амулет — дешёвая работа, но именно он спас Рина, когда я впечатала его в стену. Жаль, древнюю кладку он не защитил.

В правом кармане звякнули отмычки. Три штуки, из воронёной стали, тончайшей работы мастеров Железного Ряда. Внутренний, потайной карман куртки отозвался тяжёлым, многообещающим перезвоном. Я высыпала содержимое на ладонь и прищурилась, изучая добычу в сиянии рёку.

— Не густо, — прошептала я, пересчитывая увесистую горсть медяков с парой серебряных. — Итак. За подставу на рыночной площади — раз. За погром в рыночных рядах — два. За две лихие гонки со стражей Граяна — три. А за обзорный маршрут в это уютное чрево Бездны, парень, ты мне вообще пожизненно задолжал. С процентами за вредность.

Я аккуратно ссыпала монеты в свой кошель и, отойдя к противоположной стене, опустилась на корточки, подтянув колени к подбородку. Камень пробирал холодом даже сквозь плотную ткань штанов. Тишина Старого Граяна давила на уши, как толща воды.

Единственным живым звуком было тяжёлое, хриплое дыхание Рина. Я вертела в пальцах одну из его отмычек, раздумывая, не забрать ли и их в счёт «налога на глупость», когда парень резко дёрнулся. Его веки дрогнули, он охнул, пытаясь развести руки в стороны. Кожаный ремень с моими рунами тут же впился в его запястья, затягиваясь с сухим, хищным скрипом. Рин распахнул мутные, непонимающие глаза и уставился на свои путы с таким видом, будто они были порождением ночного кошмара.

— Г-гехарт... — выдавил он, — ты... бешеная. У тебя совсем котёл перекипел?

Кандзи света, подпитываемая моей яростью, парила над плечом, освещая небольшое пространство вокруг ровным, мертвенно-холодным светом. Я медленно поднялась на ноги, и моя тень, удлинившись, накрыла вора целиком.

— Бешеная? — я сделала шаг к нему, чеканя каждое слово, будто вбивала гвозди: — Ты вёл меня Гехарт знает куда! Ты замедлялся на каждом повороте, выжидая момент, чтобы бросить меня здесь на съедение теням! В Граяне за такое бьют долго и со вкусом, хорт ты стоковый!

Я не удержалась и несильно пнула носком сапога его ботинок, в большей степени от осознания собственной глупости и досады от самой ситуации. Отмычки этого мелкого жулика, я держала зажатыми в кулаке, что он, естественно, сразу заметил. И, несмотря на своё положение принялся ловко и деловито производить пальпацию собственной целостности двумя связанными руками: прошёлся по рёбрам, ощупал затылок, поморщился, не придав моему выбросу негодования ровно никакого значения. И тут его рука дошла до карманов куртки.

— Мои деньги... — в его голосе смешались искренняя скорбь и такая степень изумления, будто я только что на его глазах превратила золото в дорожную пыль. Он явно не ожидал от обычной ученицы начертателя такой приземлённой практичности.

— Какие деньги? — я приподняла бровь с выражением полнейшего, почти оскорблённого неведения и демонстративно скрестила руки на груди.

Тишина в этот момент стала ещё более неуютной. Где-то в глубине туннеля, откуда-то из-за наших спин, раздался отчётливый, тяжёлый то ли скрежет, то ли щелчок. Я непроизвольно покосилась в ту сторону. Рин тоже. На мгновение мы оба забыли о препирательствах.

Но мгновение прошло.

— Ты украла мои деньги! — в его голосе смешались неподдельное возмущение и какая-то детская обида, будто я нарушила негласный кодекс чести среди тех, кто привык обчищать чужие карманы.

— Компенсация за услуги начертателя, — я начала методично загибать пальцы, с удовольствием смакуя каждое изменение в выражении его лица. —Три связывающие руны, плюс затраты рёку на активацию, плюс расходный материал. Расценки рыночные, причём усреднённые. Как выберемся из этой дыры — сможешь проверить сам у любого мастера.

— Материал?! — Рин дёрнулся, и в сизом свете моего светляка его глаза стали размером с те самые серебряные монеты. — Да это мой собственный ремень!

— Именно поэтому я сделала тебе скидку!

Он поперхнулся воздухом, откинул голову к стене, и несколько ударов сердца смотрел в потолок, видимо, решая внутреннюю дилемму: то ли взорваться проклятиями в адрес меня и всех моих предков, то ли молча и достойно проглотить масштаб моей наглости.

— Скидку? — наконец выдавил он хрипло. — Ты располосовала мой лучший кожаный ремень, стянула мне им же запястья и выгребла последние монеты за это… изуверство? Это не заработок, а грабёж среди бела дня! Хотя… — он угрюмо оглядел низкий давящий свод, — …по сути, тут вечная ночь.

— Считай, это моим вложением в собственную безопасность и твою благонадёжность, — я невозмутимо спрятала его отмычки в свой поясной кошель, где металл негромко звякнул о медь и серебро. — Со свободными руками ты слишком склонен к неуместным авантюрам.

Слышал бы меня сейчас Наставник!

Рин зло дёрнул запястьями.

Руны на ремне тут же ожили, вспыхнули тусклым жаром и сжались сильнее — без спешки, с тем особым хладнокровием, которое бывает только у хороших ловушек и плохих людей. Он коротко шикнул сквозь зубы и замер, пережидая боль, но лицо при этом удержал. Надменное и ядовитое. Будто это не его только что приложило собственной же беспомощностью, а меня — недостатком сообразительности.

Мы обменялись взглядами, в которых неприязнь искрила ярче, чем мой светляк. Тьма за границей освещённого пространства была плотной и вязкой, будто решила занять всё свободное пространство и теперь недовольно, исподлобья смотрела на нас из глубины, раздражённая нашим вторжением. В ней ощущалось что-то древнее, тяжёлое и голодное. Такое, с чем лучше не встречаться ни взглядом, ни словом, ни судьбой.

— Ты хотел меня здесь бросить, — я озвучила очевидный факт, от которого в груди снова закипала холодная ярость. — Куда ведёт этот путь?

— Не знаю, — и это впервые прозвучало как честный ответ, а не очередная увертка, при этом Рин смотрел не на меня, а куда-то в темноту за моим плечом. — Моя Гильдия сюда не суется. Вообще никто в здравом уме сюда не ходит.

— То есть ты решил восполнить нехватку идиотов лично? Прекрасно. Очень самоотверженно с твоей стороны.

Он дёрнулся, оперевшись плечом о камень, почти встал — и тут же завалился обратно. На мгновение я даже подумала предложить ему помощь. На очень короткое мгновение. Ровно до того, как вспомнила, что этот мерзавец чуть не скормил меня подземелью ради лишнего мгновения форы. Уверена, что именно это он и замышлял.

В конце концов парень всё же устроился у стены, тяжело переводя дыхание и делая вид, будто именно так и собирался сидеть с самого начала.

— Были смутные слухи, — буркнул он, глядя на связанные руки. — Про нижние ходы, про старые шахты, которые никто не отмечает на картах. Верхние ярусы просты, регулярно используются и не принесли бы мне гарантированного освобождения от одной приставучей особы. А мне нужно было время, чтобы уйти. Это же очевидно. Пока ты металась бы тут и разбиралась, куда что ведёт, я бы уже сидел наверху и пил севораль в первой попавшейся таверне.

Он поднял на меня глаза и криво, одним углом рта, усмехнулся.

— По крайней мере, таков был план.

Я посмотрела на него несколько долгих ударов сердца.

— Неудачный план.

— Я уже это прочувствовал, — тяжело вздохнул мой проводник и осторожно потрогал связанными руками наливающийся синяк на скуле.

Где-то впереди, в глубине туннеля, снова раздался звук: долгий, неприятный скрежет, похожий на лязг когтей по камню.

Я поднялась и вытянула ладонь со светляком как можно дальше. Свет дрогнул, оттолкнулся от спёртого воздуха и повис передо мной, освещая лишь ближайшие стены. Дальше тьма не отступала. Она просто глотала освещение, как если бы ему здесь не полагалось существовать. Артефакт на шее стал ледяным. Не обжигающе горячим, как при встрече с дэвом, а мертвенно-холодным. Наставник не объяснил, что это значит, видимо, полагая, что в такие глубины я не сунусь, даже при своем таланте собирать нелепые ситуации.

— Рин, — позвала я, не оборачиваясь.

— Что? — отозвался голос из полумрака.

— Пока мы не стали частью местного рельефа, я всё ещё хочу получить объяснения за подставу на рыночной площади.

— Это волнует тебя больше, чем поиск выхода?

Он по-прежнему сидел у стены и в свете моего кандзи на его скуле темнел свежий багровый синяк. Жалости это не вызывало никакой. Наоборот, в этом было даже что-то уместное.

Глава 5

На одной из улиц ремесленного квартала, в лавке «Начертания и обереги Мастера Ло», высокий широкоплечий владелец принимал и отдавал заказы с невозмутимостью человека, чей разум давно научился работать отдельно от сердца.

Беспокойство прокралось в помещение тихо и неслышно, постепенно увеличиваясь вместе с тенями, которые по своему праву перебрались за порог лавки, угрожающе готовясь ползти по стенам.

Ученица опаздывала редко, и никогда без уважительной на то причины: распорядок в их лавке был сродни начертанию рун — стоит убрать один штрих и вязь посыпется. В данном случае каждая четверть колокола отсутствия будет множить уровень и длительность нудных нотаций от противного Мастера для одного конкретного подмастерья.

Когда время, отведённое под все мыслимые и возможные разумные причины задержаться было исчерпано, двери лавки закрылись без объяснения и хоть какой-либо таблички на двери.

Граян для Хакона теперь стал территорией поиска.

***

— Значит, твоя хвалёная Гильдия Воров отправила тебя проверить чью-то защиту, — подвела я итог всего разговора, стараясь не слишком явно трогать пальцами артефакт на шее. — И ты, о Великий Властелин Теней и чужих карманов, попался. А , уходя от преследования, решил скинуть свои грехи и вероятные побои на меня?

Какая замечательная и щедрая перспектива меня могла ожидать в тот гехартов вечер.

Я ещё раз посмотрела на его наливающийся багрянцем синяк и поняла, что результат не дотягивает до моего душевного удовлетворения. Как выберемся отсюда — обязательно добавлю. Тем временем виновник нашего положения вскинул голову с той быстрой, злой гордостью, которой у него, кажется, было больше, чем крови, посмотрев на меня в упор.

— По сути, меня обнаружили, но не повязали, — расставил он акценты так, как будто это был самый значимый нюанс во всём повествовании. — А это, между прочим, принципиальная разница для репутации!

— Твоя репутация сейчас связана моим ремнём и еле шевелит ногами, — фыркнула я. — Так что я бы на твоём месте поубавила гордость.

Он одарил меня взглядом, в котором вполне отчётливо читалось: будь у него свободны руки, все мои жизненные сложности решились бы сразу и очень радикально. Я ответила тем же. По крайней мере, у нас было хоть что-то общее: желание придушить друг друга голыми руками.

«Если потерялась, оставайся на месте, Юави», — эта фраза Наставника, сопровождающая меня всякий раз по приезду в новое место, сейчас казалась издевательством. «Оставаться на месте» — великолепный совет, особенно полезный в древнем подземелье, полном неизвестно чего, в компании вора, который пытался меня подставить, причем дважды, и артефакта, внезапно решившего замёрзнуть у меня на шее. Поэтому мы, не сговариваясь, решили, что сидеть на голом камне под периодические настораживающие скрипы и другие пугающие звуки из окружающей нас темноты не самая разумная идея.

Какое-то время мы шли молча, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться: если вдруг будем рядом с туннелем, ведущим на верхние ярусы, то услышим работу городских коммуникаций и воды. Эту идею предложил Рин. Но по моим ощущениям мы двигались куда угодно, но не на поверхность.

— Подожди, — вор резко остановился и замер, вслушиваясь. — Слышишь?

Сначала пришла вибрация. Она поднялась от подошв к самому затылку, заставляя зубы ныть. Затем раздались звуки. Сухие, надсадные щелчки. Как если бы всё подземелье было спящим существом, внезапно решившим размять шею. Что-то тяжело лязгнуло. Затем глубоко внутри стен провернулись огромные заржавевшие шестерни, стряхивая пыль до-имперских времён.

Мы вросли в неровную шершавую кладку. Артефакт ужалил холодом почти нестерпимо. Лойд говорил: «Носи, не снимая». Мастер: «Ни при каких обстоятельствах». Но ни тот, ни другой не объяснили, что именно должно происходить, когда артефакт холодный, а не горячий. Конечно, очевидно предполагалось, что я буду мирно сидеть в лавке и приглядывать за посетителями, а не лазить по древним катакомбам с мелким жуликом.

Прямо перед нами, в десяти шагах, реальность треснула. С утробным скрежетом плиты под ногами начали расходиться, открывая чёрный зев бездонного провала. Из этой темноты, в такт работе невидимого механизма, начали вылезать... ОНИ.

***

Дверь кабинета Лойда врезалась в стену с оглушительным хлопком. Штукатурка в некоторых местах посыпалась на ковёр серой пылью, но хозяин кабинета даже не вздрогнул, лишь быстро бросил взгляд в сторону двери, которого хватило, чтобы рука, тянущаяся к чернильнице, замерла.

Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался: верный признак того, что нежданный гость едва сдерживается, чтобы не разнести всё в труху.

— Когда она ушла от тебя? — требовательно произнесла фигура в дверном проёме, делая шаг внутрь.

— Три колокола назад. Может, чуть больше, — Лойд уже поднимался, плавным движением сдвигая бумаги к краю стола. — Она должна была уже давно быть у тебя.

— Не дошла.

Лойд снял очки и принялся наспех, но тщательно протирать стёкла краем платка. Хакон знал этот жест слишком хорошо. Это был переход разума с одного режима на другой.

— Энергетический след? — деловым тоном спросил Лойд, надевая очки обратно.

— Пусто. Никакого отклика.

— Ты имеешь в виду «далеко»? Или «помехи»?

— Я имею в виду — пусто, — отрезал Хакон. — Будто её стёрли. Ни следа, ни эха!

Лойд посмотрел на запертое окно, явно выстраивая план действий.

— Начнем с того, что исключим очевидное. А потом... будем действовать по обстоятельствам.

***

— Рин, — я не узнала свой собственный голос, который больше походил на простуженный хрип.

Повернув голову, я увидела, как расширились его зрачки, отражая сизое сияние моего светляка.

— Вижу… — также отозвался парень, делая осторожный шаг ко мне.

Перед нами предстали чьи-то инженерные кошмары, доведённые до тошнотворного идеала. В серые человеческие останки были ввинчены металлические скобы. Грудные клетки стягивали стальные обручи. В свете моего кандзи я разглядела латунные поршни, вмонтированные прямо в грудину, и мой желудок мучительно сжался.

В пустых глазницах пульсировали тусклые синие искры — чистая, концентрированная рёку, запертая в мёртвом теле.

На суставах хищно поблескивали шарниры. Существа не рычали. Не стонали. Единственным звуком с их стороны был лязг явно старого механизма. Один из них медленно, с механической неспешностью повернул голову. Шейные позвонки хрустнули, усиленные латунной вставкой. Синий огонь его взгляда сфокусировался на нас.

Существо качнулось вперёд.

— Руки! — прошипел Рин.

Его напускное достоинство наконец дало трещину. Этот гад, который наверняка и перед ликом самой Бездны попросил бы плащ почище, сорвался. В его голосе проступил настоящий, хриплый ужас, выжигающий всю его прежнюю спесь. Он уже лихорадочно дёргал связанными запястьями, вытягивая их ко мне.

— Немедленно! Развяжи меня!

Я перевела взгляд с его связанных рук на приближающуюся нежить, выбравшуюся из съехавшей плиты в полу. Потом обратно на него.

— Да неужели? — прошипела я, не желая становиться живым щитом для какого-то воришки. — А ещё чего тебе? Ключи от лавки, кошелёк моего Мастера и торжественное извинение за неудобства?

Один из мертвецов щёлкнул металлической челюстью. Звук был сухим, как перелом кости. Рин навис надо мной с такой яростью чеканя каждое слово, что я возрадовалась, предусмотрительно нанесёнными рунами для усмирения гончих:

— Если ты сейчас не развяжешь мне руки, мы оба сдохнем!

— Какая невосполнимая потеря для общества! — огрызнулась я, не отводя взгляда от синих огней в глазницах местного стража.

— Ты ещё тупее, чем кажешься! — выплюнул он, обернувшись на подступающих со всех сторон мертвецов.

Вот уже вторая тварь вошла в поле свечения моей печати. За ней — третья. Металлический лязг заполнил коридор, отражаясь от стен и превращаясь в единый, сводящий с ума гул.

— Идиотка, сейчас не время для препирательств!

— Это не препирательства, — отрезала я, чувствуя, как рёку покалывает кончики пальцев. — Это здравый смысл! Развязать тебя в подземелье, полном древней нежити? После того, как ты всю дорогу врал мне в лицо и хотел тут бросить? Кто из нас ещё идиот?!

Первый мертвец кинулся в нашу сторону. Его движения были лишены человеческой инерции. Это был резкий, ломаный бросок.

Я вскрикнула, одновременно складывая печать двумя руками. Невидимая ударная волна плотного воздуха сорвалась с пальцев, впечатавшись прямо в череп. Тварь мотнуло, его голова дёрнулась, но само существо лишь пошатнулось, издав мерзкий скрежет и снова двинулось на нас, переставляя шарнирные ноги.

— Бежим! — рявкнул Рин.

— Разумная мысль!

Я сорвалась с места первой, чувствуя, как за спиной разворачивается Бездна.

Мы неслись, не различая дороги, сворачивали наугад, натыкались на тупики, бросались обратно, продолжая этот изматывающий забег. Время от времени я швыряла кандзи, которые давали нам чуть больше времени, отодвигая неизбежность.

Позади что-то врезалось в угол. Одна из тварей не вписалась в поворот и впечаталась в стену, но почти сразу вернула себе прежнее положение. Слишком целеустремлённая для покойника и от этой механической точности дрожь ударила по всему телу. На очередном разветвлении Рин затормозил так резко, что я едва не влетела носом в его куртку. Один проход — широкий, выложенный ровным камнем, другой — узкий, скорее чей-то рукотворный лаз, чем изначально задуманное творение, заваленный обломками подпорок и камнями по обе стороны.

— Даже не надейся на передышку, — я вскинула ладонь, чувствуя, как рёку злой искрой жжёт кончики пальцев. — И, если ты сейчас заикнёшься о доверии и свободных руках, я прикончу тебя раньше этих железных уродов.

— Слишком много болтаешь, — отрезал вихрастый, судорожно целясь связанными руками в аккуратный проём, шустро подобранным камнем.

В следующее мгновение одна из тяжёлых плит в левом, «чистом» проходе едва заметно дрогнула и просела. Раздался сухой, щёлкающий звук сработавшего механизма. Ловушка.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Значит, лезем в правую подозрительную дыру, потому что другая подозрительная дыра убьёт нас быстрее.

— Наконец-то ты начинаешь мыслить, как человек, которому не хочется умирать, — огрызнулся карманник и первым нырнул в каменное отверстие.

Я отправилась следом. Лаз оказался натуральной шкуродёркой. Для взрослого человека, как Наставник это было бы непреодолимым препятствием. Рин полз вперёд с такой сноровкой, что я, пробираясь за ним на четвереньках, едва успевала. И это он ещё со связанными руками!

— Если это тупик, — бросила я, задыхаясь то ли от пыли, то ли от удушливой узости пространства — Я задушу тебя. Твоим же собственным ремнём.

— Если это тупик… — парировал Рин, хриплым голосом с отдышкой. — У нас будет время… обсудить детали. Очень недолго, но насыщенно.

Лаз плавно завернул вправо, потом резко пошёл под уклон. Мы едва не покатились по нему, обдирая и без того уже пострадавшие колени и предплечья, когда впереди вдруг мелькнул более широкий просвет. И почти сразу всё закончилось.

Мы обрушились на каменный пол в клубке конечностей и взаимных упрёков, которые даже не успели оформиться в осмысленные словосочетания. Почувствовав твёрдость под ногами, а точнее под лопатками, моментально вскочили и начали быстро осматриваться, насколько позволяла сила моего кандзи. Прекрасно. Тупик.

Последняя нота в этой песне невезения, поставленная каким-то особенно злорадным исполнителем. Перед нами возвышалась монолитная плита, на которой не было ни единого знака — лишь две глубокие ниши, вырезанные точно под человеческие ладони. А на месте того, что раньше, видимо, было проходом куда-то красовалась огромная гора так полюбившихся мне камней. Кто-то обрушил этот туннель, и кто-то другой, очевидно, проложил сюда лаз. Вопрос «для чего?» я отложила на потом: на ту самую воображаемую полку, которая уже распухла от вопросов, не имеющих ответа.

Шкуродёрка отозвалась сухим скрежетом и лязгом. Мы встрепенулись и бросились к плите, замерев перед нишами.

Рин посмотрел на плиту, потом на меня. Так часто смотрят люди, которые хотят предложить тебе крайне сомнительную идею, но очень надеятся, что ты додумаешься до неё сама.

Как бы не так!

Гляделки закончились через пару ударов сердца с новым лязгом уже более отчетливым чем прежде.

— На счёт «три» каждый вставляет свою ладонь, — едко констатировала я, посматривая на тёмный зёв лаза, из которого уже слышались звуки работающего механизма.

Мы переглянулись. В его глазах я увидела своё отражение: бледное пятно с расширенными зрачками и упрямо сжатым ртом. В моих, надо полагать, отражалось нечто похожее, с поправкой на то, что у меня всё ещё оставалась одна свободная рука с кандзи, а у него —связанные запястья и дурной характер.

Из узкого горла лаза, плавно выдвинулась первая фигура. Мертвец выпрямился с тошнотворным хрустом, как сухая коряга при сломе об колено, а в его груди, в самом сплетении стальных рёбер, бешено вращался медный диск.

— Три!

Мы вдавили ладони одновременно, и мир для нас взорвался вспышкой боли.

Глава 6

Лойд работал с невероятной скоростью: не выходя из кабинета, он отправил несколько запечатанных конвертов с мальчишками-посыльными в местные гарнизоны и Городскую Канцелярию. Шифровки уходили быстрее, чем Мастер Ло успевал их отслеживать. Ответы стекались так же стремительно.

Не теряя времени, Хакон и сам включился в работу, делая то, что умеет лучше всего. Опустившись на пол, он приступил к начертанию многослойной рунной вязи. Без резца, без мела, прямым потом рёку. Мужчина оперировал энергией так, как Юави не могла себе представить даже в самых смелых фантазиях о силе Наставника: без кандзи.

Хакону потребовалось два мгновения, чтобы создать одну из самых точных и сложнейших поисковых схем. Ещё со времен своей юности он не нуждается в костылях для манипуляций с рёку: он способен контролировать поток и сводить энергетические нити прямо на ходу. К запаху старых вещей и пыли добавился запах горелой древесины, а на половицах появились выжженные отметины. Ему так же были без надобности личные вещи ученицы: он знал структуру её души так, как ритм собственного сердцебиения. Десять зим ежедневного соприкосновения. Тысячи мелких правок её кандзи, тысячи касаний к её полю во время учебы и тренировок. Найти её след в Граяне для него должно было быть так же просто, как услышать крик в пустой комнате.

Контур вспыхнул ослепительным серебряным сиянием и мгновенно погас, оставив после себя лишь мёртвую тишину. Ничего. Ни тени борьбы. Ни наслоения чужой воли. Ни того характерного «рваного края», который непременно остаётся, если искомый объект находится под защитными формациями от поисковых схем. Значит, теория с похищением отпадает. И Лойд, закончивший разбираться с шифровками, озвучил эту же мысль вслух.

— Это не захват, — он смотрел на почерневшее дерево пола с холодным прищуром. — При похищении всегда есть искажение. Чужая техника давит, оставляя ожог на ткани пространства. Здесь же... полная непроницаемость. Похоже, она вошла куда-то, откуда отклик не способен выйти физически.

Мастер поднялся, со всё ещё искрящимися, от едва сдерживаемой силы пальцами.

— Что в этом гехартовом городе способно полностью экранировать поисковую схему такого уровня?

Второй участник поисковой операции начал методично загибать пальцы, словно читал лекцию в Академии:

— Казематы Имперской стражи. Нижний ярус, облицованный подавляющим камнем. Но туда не попадают случайно, и мой человек уже бы дал сигнал. Дальше… Гильдийские лаборатории: закрытые зоны с мощными защитными вязями рун. Но девочка четырнадцати зим без жетона-допуска конкретной Гильдии туда не пройдёт.

В этот момент в окно влетел последний ответный свиток. Лойд торопливо развернул его, пробежал глазами и коротко выдохнул:

— И тут чисто: ни один патруль не задерживал одарённого её примет. Значит, остаётся последнее, — он положил записку на стол и посмотрел своему другу прямо в глаза. — Катакомбы. Старый город под новым. Место, где камни помнят времена Раскола. Там не работают наши руны, Хакон. Там вообще ничего не работает так, как мы привыкли.

***

Мы вдавили ладони в холодный камень. Мир мгновенно перестал существовать. Каменная глыба вибрировала под руками: она не просто выкачивала рёку; создавалось ощущение, что из моих ладоней вытекает сама жизнь.

Рядом взвыл Рин, но для меня его голос звучал словно в отдалении. Он попытался отдёрнуть руку, но попытка была безуспешной: плита держала его крепче любых связывающих рун.

— Она меня сейчас просто сожрет! Бездна!

Внутри стены что-то тяжело сдвинулось, затем раздался скрежет противовесов. Я чувствовала, как рёку уходит, оставляя после себя ледяную пустоту и звон в ушах. Неважно, самое главное — плита начала, пусть и мучительно медленно, подниматься, открывая узкую надежду на спасение.

Тем временем механический страж приближался к нам с пугающим стуком костяных стоп с металлическими вставками о голый камень. За его спиной из прохода протискивался следующий.

— Быстрее! — на очень высокой ноте выкрикнула я плите, как будто она могла проникнуться масштабом моих проблем и ускориться из сочувствия. Но камень, естественно, предпочёл, остаться камнем.

Железная ладонь свистнула в воздухе. Мы пригнулись одновременно, начав отбиваться ногами. Второй страж уже входил в зону удара, его синие глаза-искры пульсировали в такт вращению диска. Мы были идеальными мишенями — две задыхающиеся жертвы, добровольно присосавшиеся к собственной ловушке. Рин оттолкнул ногой первого мертвеца на несколько локтей от нас, но это не дало нам никакой передышки.

— Берегись! — рявкнул вор, и я, не разрывая контакта с плитой, вскинула ногу.

Лёгкий сапог врезался в грудину второго стража, поймав того на подступе. Удар отозвался в моём колене тупой болью, но тварь пошатнулась, и её железные когти лишь бессильно чиркнули воздух в нескольких пальцах от моего бедра. Плита под ладонью продолжала пить рёку, и каждый вдох теперь давался так, словно я пыталась дышать под водой.

— Плита... слишком медленно... — прохрипела я. Щель едва достигла высоты в две ладони.

Первый мертвец снова пошёл в нападение. Его движения были рваными, но лишёнными усталости. В голову постучалось понимание: отбиваясь только ногами, мы долго не продержимся.

— Держи за двоих! — бросила я, чувствуя, как сознание начинает плыть.

— Сдурела?! Этот гехартов кусок породы высушит меня до смерти! — взвыл вор.

— Значит, хотя бы умрёшь полезным!

Я почувствовала, как его ладонь оттесняет мою, давая мне возможность отдёрнуть руку. Пользуясь свободой равной одному вдоху и последними остатками рёку, которые ещё ощущались где-то в глубине, я сложила пальцы двух рук в кандзи воздушных пут. Воздух перед моими ладонями сгустился, задрожал и рванулся вперёд. Невидимая сдерживающая сеть впечаталась в грудь мертвеца с глухим хлопком, будто удар пришёлся в пустую бочку.

Медный диск внутри существа заклинило с пронзительным лязгом, от которого заложило уши. Мертвец остановился и затрясся, словно в судорожном припадке. Синее свечение в глазницах замигало: то угасая, то разрождаясь новым, но уже более тусклым сиянием.

Рин, тем временем, не стал ждать и ударил ногой с разворота в колено второго мертвеца, стоя почти спиной к механическим уродам. Сустав твари хрустнул, и она осела на одно колено, её железная ладонь беспомощно царапала пол в опасной близости от ног карманника, пытаясь подняться. Лицо вора было серым, как пепел, а руки дрожали так, что казалось, вот-вот отвалятся.

В размазанном поле зрения появился третий механический гость.

Да сколько можно? Только не это!

— Плита... тянет... — еле слышный голос Рина, заставил меня обернуться.

Образовавшийся проём достиг примерно трёх ладоней. Должно хватить. Схватив парня за шиворот куртки, я буквально дернула его на себя, вырывая из каменного плена. Он повалился на пол, я упала рядом, вталкивая его в узкую щель пинками.

Мы вкатились в глухую темноту следующего помещения. Плита, лишённая подпитки за нашими спинами, с грохотом рухнула на место, отсекая звук жужжащих дисков. Тишина. Настоящая.

Я лежала на холодном полу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Артефакт на груди начал медленно теплеть. Значит, затвор был не просто дверью, а определённой границей.

Рин перевернулся на спину, тяжело хватая ртом воздух. Его ладони были покрыты сетью мелких багровых трещин, камень выпил из него почти всё.

— Знаешь, — прохрипел он, пытаясь размять туго стянутые запястья, — если в твоих расценках за услуги начертателя есть пункт «самопожертвование ради ближнего», смело вычёркивай его.

Сил на достойный ответ не осталось. Я просто подняла руку и медленно, с чувством, показала ему средний палец. Этот жест идеально характеризовал моё отношение к его комментариям, этой гехартовой гробнице, мертвецам и всему сегодняшнему дню в целом.

Судя по короткому фырканью, он это понял и, что самое раздражающее, даже тихо рассмеялся. Светляк, поддерживаемый до сих пор неизвестно на каких ресурсах, погас не попрощавшись. Как и моё сознание.

***

— Старые ярусы, возведённые во времена Великого Раскола… — бормотал Лойд, быстро метнувшись к узкому шкафу у стены. Мужчина достал туго свёрнутую карту, точнее тщательно скопированную схему, и, развернув её, продолжил пояснения, ведя пальцем по линиям: — Когда дэвы совершили прорыв, под городами возводили убежища. Полноценные подземные комплексы с многослойной защитой. Экранировка рассчитана на полное сокрытие: рёку, ментальные следы, остаточный след жизненной силы. Даже тепло тела на глубоких ярусах перестаёт читаться.

Он обвёл пальцем самый низ схемы, где линии обрывались в пустоту. Хакон внимательно рассматривал чертёж, едва сдерживая тяжёлое беспокойство.

— Вижу, ты уже изучил подземелья Граяна, — в его голосе не было вопроса, только мрачное узнавание.

— Я изучаю всё, что может стать проблемой, — ответил Лойд без тени смущения. — И всё, что может стать решением на случай непредвиденных проблем. Профессиональная привычка. Сам знаешь.

Мастер задумчиво всматривался в карту, пытаясь соотнести ярусы и ходы между собой.

— Что сейчас с катакомбами? Мы можем найти более детальную карту ходов?

— После Раскола верхние ярусы переоборудовали. Водоотводы, склады, технические коммуникации. А глубокие ходы запечатали. Вычеркнули из всех актуальных карт. Официально нижних ярусов не существует.

— «Официально» и «в действительности»…

— Именно. «Опечатаны» и «недоступны» — не одно и то же. Особенно в городе, где верхние тоннели используются каждый день, — перебил Лойд.

— Она не полезла бы туда сама, — обратился мужчина в ремесленной одежде к хозяину комнаты, отведя взгляд от схемы.

— Ты правда в это веришь? Девочка, которая вломилась в чужой дом через окно, спасаясь от патруля; которая пришла шантажировать меня на второй день знакомства; и, которая сегодня утром, на занятии, задала мне одиннадцать вопросов подряд, не дождавшись ответа ни на один из них, потому что каждый следующий казался ей важнее предыдущего. Ты правда думаешь, что она не способна залезть в древние катакомбы?

Хакон молчал. Это и был ответ.

***

Это было как выныривание из-под толщи ледяной воды. Как выход из коматозного состояния между сном и явью. Первым якорем, возвращающим осознание реальности, стал слух. Совсем рядом очень настойчивый и узнаваемый голос призывал меня прийти в себя, подкрепляя всё отборными ругательствами и угрозами. Парочку я даже взяла себе на вооружение. О чём незамедлительно сообщила своему соратнику по несчастью. Хвала Изначальному длилась недолго, после чего воришка решил, что пора переходить к решению насущных вопросов.

— Световое представление, как я понимаю, окончено. Что дальше? Будем умирать в интимном полумраке? — раздался в темноте голос Рина, лишённый прежних панических нот.

Вместо ответа я, перекатившись на бок, протянула руку в направлении его голоса. Пальцы наткнулись на колено, затем на грубую ткань куртки.

— Эй! — вор дёрнулся, пытаясь отползти. — Слушай, я, конечно, понимаю: темнота, близость смерти, мой неоспоримый шарм... Но давай не будем так торопить события? Я парень строгих взглядов, и для меня раздевание на первом свидании в механическом склепе — это как-то... слишком решительно. Особенно со странной девчонкой, обобрав…

— Заткнись и не мешай мне тратить последние крохи моей рёку на твоё спасение, — бесцеремонно выудив огрызок свечи, я брезгливо наощупь стряхнула с неё крошки и волокна нитей.

Затем сосредоточилась, выжимая из резерва последнюю каплю. Кандзи искры — самая примитивная печать, которую может сложить даже ребенок, далась мне с большим трудом, отозвавшись обжигающей колючей болью в меридианах.

Пламя, слабое и дрожащее, разогнало ближайшие тени, осветив скудный клочок пространства вокруг. Воск начал таять почти сразу, роняя горячие восковые слёзы на большой палец моей левой руки. Огрызок был коротким, едва ли на тридцать мгновений, если очень повезёт. Мы с Рином одновременно поднялись и огляделись.

Помещение оказалось залом. Освещения, само собой, не хватало, чтобы увидеть противоположный край, но те фрагменты, которые выхватывало крохотное пламя, вселяли ещё больший ужас, чем всё то, с чем мы столкнулись до этого. Зал, был обнесён идеально гладкими каменными стенами, с изображениями, представляющими собой чью-то извращённую волю: существа с искажёнными пропорциями склонялись над телами, заменяя живую плоть на трубки и маховики, с впечатляющими анатомическими подробностями, вперемешку с непонятными символами, изображающими ломанные острые линии.

Воздух здесь был застойным, с привкусом нагретого металла и чего-то едкого, словно кто-то жёг здесь смолу со времён Раскола. Пол был вымощен квадратными плитами, напоминая доску для игры в руннор для безумцев: каждая плита была помечена уникальным знаком — от спиралей до ломаных звезд.

— Ну конечно…если уж умирать, то обязательно на фоне чего-то безумно впечатляющего, — тихо сказала я, собираясь шагнуть вперёд чтобы подсветить больше пространства.

— Назад! — Рин, схватил меня за плечо двумя связанными руками и дёрнул на себя. — Видишь, как эти плиты топорщатся? Если я хоть что-то смыслю в архитектуре для незваных гостей — это ловушки. И судя по исчерпывающим видам на стенах, предположу, что с фантазией.

Я осторожно восстановила равновесие, стараясь не дышать на пламя.

— Прекрасно, у тебя есть план? — язвительно бросила я, стараясь унять дрожь в голосе, и не дать ужасу, свившему в груди тугую пружину, прорваться наружу.

— План есть, — Рин нехотя приступил к распутыванию шнуровки на своём правом ботинке, — Снимай сапог, Юави.

Я замерла, и в тусклом свете мои брови медленно поползли вверх.

— Прости, что?

— Нам нужен груз, чтобы прощупать механизмы. — Рин уже стянул свой ботинок из кожи и теперь с нескрываемым горем взвешивал его на ладони. — Это, между прочим, индивидуальная работа! Ручной шов и подбитая подошва! И если я его испорчу, то выставлю тебе счёт за мою поруганную неотразимость. Так что меньше слов начертательница, и больше ботинок!

Проклиная всё на свете, я стянула левый сапог. Рин перехватил его, критически осмотрел и с точностью опытного метателя отправил его на ближайшую плиту с символом перечёркнутого глаза.

На долю мгновения в зале воцарилась абсолютная тишина. Платформа подсветилась по контору едва заметной вспышкой красного сияния, а затем откуда-то снизу раздался лязг ржавого металла, после чего платформа мгновенно ушла вниз, и из боковых щелей выстрелили тонкие, как бритвы, стальные нити, шустро превратив кожаную обувь в аккуратную горку обрезков.

Рин замер с открытым ртом, прижимая свой ботинок к груди.

— Г-гехарт...

— Не зевай, справедливость это когда страдают оба! Кидай ботинок!

Одарив меня взглядом полным боли от возможной утраты ценного имущества, он швырнул свою обувь на ближайшую плиту с символом трещины. Раздался тихий щелчок. Плита дрогнула, покрываясь светящимися паутинообразными прожилками. Ботинок скрутило и разорвало невидимой силой, превращая кожу в мелкую крошку.

— Ну всё, — с горечью произнёс Рин. — Сначала достоинство, теперь обувь. Если так пойдёт и дальше, к выходу я доберусь голым и философски зрелым.

Я уставилась на пол, где символы мерцали в угасающем свете свечи. Воск уже стекал по пальцам плотной струей, обжигая кожу, а пламя трепетало, как будто чувствовало приближение конца. Тридцать мгновений? Скорее пятнадцать. Время таяло быстрее, чем я ожидала.

— И каков теперь план? — я перевела взгляд на свою босую ногу, чувствуя, как холод камня пробирает до костей. — У нас осталось всего два ботинка. Нам не хватит обуви, чтобы прощупать весь зал.

— Надо думать, — Рин нервно дернул связанными руками, указывая на стены. — Весь этот настенный кошмар, может быть, чем угодно, но для нас он бессмысленный набор царапин. Никаких подсказок.

Я кивнула, борясь с паникой. Символы на стенах действительно не складывались в понятный узор: они были слишком чуждыми, слишком механическими, без логики, которую мы могли бы разгадать. Никаких повторяющихся последовательностей, которые можно было бы применить к плитам. Только хаос. Но пол был реален, как и ловушки.

Взгляд лихорадочно метался от плиты к плите. Гора кожаных обрезков там, где был мой сапог. Мелкая крошка на месте его ботинка. Перечёркнутый глаз. Рваная трещина. У обоих символов, принёсших гибель нашей обуви, было нечто общее. Они были дефектными. Неполными.

Озарение ударило наотмашь, заставив меня замереть.

— Две ловушки. Два поврежденных знака, — заговорила я быстро, едва пробиваясь сквозь гул крови в ушах. — Смотри сам: глаз перечёркнут, а трещина сама по себе изломанный символ.

— Потрясающе. Думаешь, создатель этого безумия был настолько помешан на непрерывных линиях, что решил изничтожать каждого, кто не разделяет его чувство прекрасного? — хмыкнул Рин, нервно балансируя на одной ноге.

— Осмелюсь предположить, что он был фанатиком гармонии, — я ощущала холод, исходящий от камня, но жар от осознания, что моя догадка может быть верна, перекрывал всё. — Посмотри на обрубки моего сапога: он стоял на знаке с изломом. Для этой комнаты всё, что не имеет целостного начертания, — мусор, подлежащий немедленному уничтожению. Я думаю, что безумный творец признавал лишь те формы, где линия возвращается к самой себе, как бы замыкая цикл.

Я указала на плиту чуть впереди: спираль, грубо высеченная в камне, но абсолютно непрерывная.

— Спираль. Завершённый непрерывный символ! Нужно проверить!

Рин смерил взглядом расстояние до ближайшего целого знака, затем перевёл его на свои босые пальцы, которыми нервно скреб по камню.

— Звучит как отличная эпитафия: «Их погубила страсть к порядку». Надеюсь твоё чутье нас не подвело.

Оставив фразу без ответа, я уже стягивала правый сапог. Камень тут же лизнул босую кожу ледяным языком. Пламя свечи дёрнулось, съеживаясь до размеров искры. Взвесив кожу в руке и, обрывая все сомнения, кинула сапог на плиту со спиралью.

Глухой звук падающего на камень предмета. Мы затаили дыхание.

Тишина в зале стала осязаемой. Никакого свиста нитей, никакого скрежета механизмов. Сапог лежал на плите, словно так и должно было быть.

Рин медленно моргнул.

— Это... либо хорошо, — сказал он осторожно, — либо ловушка с драматической паузой.

Я уже шагнула вперёд, поднося свечу ближе. Нет — символ не светился, не менялся, не дрожал. Плита была мертва, какой и должна быть нормальная, приличная плита, не одержимая желанием убивать случайных прохожих.

— Целые знаки, — выдохнула я. — Гехарт, да! Да!

Вор коротко и нервно хохотнул от внезапного облегчения, которое ещё не решалось стать надеждой.

— Потрясающе. Значит, нас хочет убить не весь пол целиком, а только его философски надломленная часть.

Я бросила на него быстрый взгляд.

— Видимо, так и есть. Надломленные части вообще опасны. Посмотри хотя бы на себя.

— Если это был флирт, то он у тебя чудовищный.

— Поверь, если бы я флиртовала, ты бы уже плакал.

— Пожалуй, в этом вопросе предпочту поверить тебе на слово.

Мы коротко обменялись понимающими ухмылками, в которых отражалась надежда. Теперь, когда рисунок пола перестал казаться случайным наборов знаков, мы позволили себе немного ослабить напряжение и панику.

— Идём только по целым, — подвела я итог. — Если линия замкнута — наступаем. Если есть разрыв, надлом, пересечение или скол — обходим.

Рин прищурился, прослеживая путь.

— Это уже похоже на план, а не на творческий жест отчаяния. Мне даже как-то неуютно теперь.

С этими словами он осторожно поставил босую ногу на плиту со спиралью. Ничего не произошло. Мы обменялись воодушевлёнными взглядами и шагнули дальше. Рин впереди, я следом, не забыв подобрать свой единственный ботинок, чувствуя, как стынет кожа на босых ступнях, и как пот стекает между лопаток, подсвечивая путь, поднятой над головой свечой.

Воск догорал на глазах. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Чем дальше мы продвигались вглубь зала, тем более чудовищными были барельефы. Но самым жутким оказалось изваяние на другой стороне зала, которое мы уже могли отчётливо разглядеть. Оно было вдвое выше человеческого роста и являло собой апогей механического безумия.

Статуя представляла фигуру, сидящую на троне и сжимающую рукоять меча, клинок которого уходил глубоко в постамент. Тело статуи было заковано в пластинчатый доспех, который было сложно разглядеть, потому что материал облачения, не отражал, а словно поглощал и без того слабое свечение. Но голову, представляющую собой искажённый и деформированный череп, на котором скулы выступали острыми углами, а челюсть казалась слишком широкой для обычного существа, мы рассмотрели очень хорошо. И этот нечеловеческий череп застыл в злобной гримасе с раскрытой пастью, в которой ровным рядом поблескивали металлические клыки. Но больше всего пугали глаза: два пылающих красных угля, освещающие небольшое пространство перед собой, наполненные холодной яростью и безумием. Они не мигали, но создавали впечатление, будто исследовали пространство, выискивая жертву.

— Мне не нравится, как она на нас смотрит, — очень тихо, почти шёпотом произнес Рин.

— Она не должна смотреть, — так же тихо ответила я.

— Это-то и тревожит.

Мы обошли трон по широкой дуге, не приближаясь к постаменту больше, чем было необходимо. Пол здесь оказался размечен плотнее. Целые знаки шли узкой, извилистой тропой между плитами с надломами. Ошибка стоила бы дорого.

Свеча мигнула, и я подняла её выше.На другом конце зала, за фигурой, уже виднелся тёмный проём.

— Вон выход, — шепнул Рин, указывая на узкую арку, ведущую куда-то вглубь подземелья. — Или вход во что-то ещё более мерзкое, но я сейчас не привередлив.

— Сосредоточься, — отрезала я, тыкнув этого говоруна в плечо.

Он открыл рот, явно собираясь произнести нечто колкое, но в этот момент фигура на троне издала едва слышный щелчок: тихий, внутренний, как будто где-то в её груди провернулся один-единственный зубец механизма.

Мы оба тут же замерли. Свеча дрогнула так сильно, что едва не погасла.

— Юави, — очень ровно и подчёркнуто холодно сказал Рин. — Скажи мне, что это был не он.

— Я бы с радостью соврала, — ответила я, не сводя глаз с трона. — Но, боюсь, сегодняшний день не располагает к экономии на правде.

И всё же мы пошли дальше. Потому что стоять и ждать, пока древний кошмар окончательно проснётся, было ещё глупее, чем идти по полу, который, почти оставил нас без обуви, а планировал без ног.

Шаг. Круг. Шаг. Спираль. Шаг. Ещё один целый знак — двойная петля.

До арки осталось меньше десяти плит. Свеча истаяла почти до фитиля. Мои пальцы она уже не обжигала, потому что кожа была покрыта слоем воска.

— Если выберемся, — выдохнул Рин, — я куплю тебе новые сапоги.

Я подозрительно уставилась на воришку:

— Это признание вины?

— Нет. Это символ будущего, где нам не придётся швырять свою обувь в смертельные механизмы.

—Эх, ну вот, а мне почти понравилась столь необычная игра со смертью.

Он криво усмехнулся.

И в этот миг фигура на троне резко повернула голову.

Глава 7

Улицы Граяна встретили двух прохожих прохладным солёным ветром и яркими угасающими лучами закатного Тэйсора. По мере продвижения по городу Лойд собирал информацию, как паук своих жертв. Торговка с рыночной площади, подтвердила: «Да, утром видела девчонку с короткой стрижкой. Неслась как ошпаренная за кем-то или от кого-то. Не разберёшь». Вторым ценным источником сведений стал старьевщик: «Видел двоих: девчонку и парня. Удирали от стражи, в сторону амбаров, что у старого коллектора».

— Значит, двое, — Хакон развернулся в указанную сторону и ненадолго остановился, что-то обдумывая.

— Двое, — подтвердил Лойд, полуобернувшись к остановившемуся спутнику. — Она кого-то встретила и уже с ним убегала от стражи. Хочу заметить, что у твоей ученицы очень интересные отношения с законом, по моим наблюдениям. И не смотри так на меня!

У входа, скрытого проржавевшей крышкой люка, Хакон опустившись на одно колено, коснулся ладонью каменной кладки и прикрыл глаза. Лойд встал рядом, незаметным жестом сложив кандзи отвода глаз.

— Здесь, — проговорил Мастер, спустя несколько долгих мгновений. — Два следа.

— Чей второй? — деловито уточнил Лойд.

— Мужской. Рёку почти нет: либо пустой, либо умеет прятать фон до следового уровня.

— Враг?

Хакон замер, считывая чужие, едва уловимые следы силы, затем поднял металлический диск, отделяющий его от несносной ученицы.

— Нет. Никакого подавления воли или борьбы. Она шла сама. Добровольно.

*** Красные угли глаз вспыхнули ярче, сфокусировавшись на нас. Ужас прошёлся от пяток вдоль позвоночника, едва не остановив работу моей сердечной мышцы, которая если бы могла, уже наверняка бы пожалела, что именно я являюсь её хозяйкой.

Рин очень осторожно втянул воздух.

— Юави, — голос вора изменился, воспарив до неслышимых мною ранее высот. — Руки! Живо!

Шагнув ко мне, он развернулся спиной к тому, что раньше казалось просто ужасающим изваянием. И я увидела, как туго впилась в его кожу полоска ремня. Сейчас эта тюрьма для его движений была уже не вопросом моей личной безопасности и каких-либо гарантий не остаться в темноте и одиночестве у Гехарта в Бездне, а вопросом выживания.

Времени на аккуратность не было: механический кошмар на троне начал движение. Пластины его доспеха сдвинулись, защёлкиваясь, а тяжёлая рука в металлической перчатке легла на рукоять меча.

Скрежет и лязг металла заполнили зал, и в этот момент свеча в моей руке мигнула в последний раз и погасла. Тьма сгустилась мгновенно, лишь багровое тление глаз хозяина зала зловеще подсвечивало силуэт Рина.

— Я ничего не вижу! — выдохнула, лихорадочно нащупывая резец.

— Режь на ощупь! — Рин почти рыкнул, чувствуя, как трон позади нас содрогается от поступи древнего стража.

Я вслепую вцепилась в скованные кисти парня. Острие коснулось кожаного материала, и я, трясущимися руками, начала вести первую линию — вертикальный росчерк.

Статуя сделала первый шаг. Грохот железа о плиты отозвался вибрацией под ногами. Оживший кошмар не обходил ловушки, а шёл напролом, сминая механизмы пола своим весом, и зал начал сходить с ума, постепенно приближая безумие одномоментно сработавших механизмов вплотную к нам.

Вторая линия — резкий росчерк вправо, глубоко поцарапав кисть пленника, но ситуация не позволяла мне быть аккуратной, а ему предъявлять претензии.

— Быстрее! — крикнул Рин мне прямо в ухо.

Я с силой провела финальную диагональ, замыкая руну. Ремень вспыхнул ослепительно белым, новая руна вступила в конфликт с изначальными чарами ремня. Раздался сухой треск. Зачарованная кожа лопнула, брызнув напоследок искрами, которые на один удар сердца осветили искажённое лицо Рина и занесённый над нами клинок.

Вор рывком развёл руки в стороны, освобождаясь от ошмётков ремня, и в то же мгновение обхватив меня за талию, буквально снёс с места.

— Пригнись!

Мы рухнули на соседнюю плиту боком, плечо в плечо, и в тот же миг над нами с гулом прошёл меч. Пространство содрогнулось будто его распороли не мечом, а направленным ударом воздушной стихии. Пол справа сразу взвыл, защёлкал и заскрежетал: лезвие пришлось по надломленным плитам, и те, послушные своей извращённой логике, сработали все разом.

Из стен со свистом вылетели штыри. Где-то под ногами обрушилась секция пола. Тонкие металлические нити, натянутые между плитами, вспыхнули серебристо-красным и лопнули одна за другой. Пар рванул из щелей густыми, злыми струями. Зал, кажется, только и ждал хорошего повода сойти с ума окончательно.

Единственными источниками освещения стали красные всполохи контура, подсвечивающие активированные плиты-ловушки, и багровое свечение из глаз стража.

Я увидела край нашей дорожки. Пол тряхнуло так, словно на него уронили наковальню размером с сарай.

— Круг сбоку! Впереди справа спираль!

Мы перекатились на следующую плиту и моментально приняли вертикальное положение. Но зря. Над нашими головами опять засвистел воздух.

— Вниз! — одновременно крикнули мы.

Меч прошёл так близко, что меня обдало холодом металла и жаром паники, а зал ответил новым приступом безумия.

Короткая алая вспышка внизу. Я поймала контур следующей плиты.

— Спираль. Справа!

— Прыгаем!

Рин толкнул меня в спину, шагнув следом, и мы оба едва не навернулись, потому что плита оказалась чуть ниже предыдущей. Колено болезненно дёрнуло.

За спиной раздался низкий металлический гул. Механический страж занимал собой половину зала, а его меч делал за него вторую половину работы. Где бы лезвие ни касалось надломленных плит, там всё начинало срабатывать, трещать и проваливаться. Он буквально перекраивал поле боя под себя.

Слева вспыхнуло. На долю мгновения я увидела арку — чёрную, узкую, как рот печи. Далеко, но уже не бесконечно. Мы рванули на следующую плиту. Пол вокруг оживал и умирал частями. Пар местами обжигал голени. Где-то справа с лязгом рухнула очередная секция, и снизу дыхнуло жаром из механического нутра зала.

— Ещё две! — крикнула я, не узнавая собственного голоса.

— Конкретнее!

— Прямо и влево — петля! За ней арка!

— Наконец-то что-то определённое.

Рин толкнул меня вперёд. Петля была дальше, чем мне показалось во вспышке, и моя нога ударилась не в центр знака, а в самый край.

— Юави! — рявкнул Рин, врезаясь в меня сзади, буквально вталкивая дальше на плиту. — Хочешь умереть, предупреди заранее! Я уступлю!

За нашей спиной воздух разорвал очередной рёв. Удар меча пришёлся туда, где мы были вдохом ранее. Надломленные символы вспыхнули такой багровой яростью, что на миг стал виден весь зал: трон, расколотый постамент, чёрная громадина в латах, провалы пола, ряды вырвавшихся штырей, лопнувшие нити, клубы пара.

И арка.

Совсем рядом.

— Сейчас! — крикнул Рин.

И мы прыгнули одновременно. Я подлетела к проходу первой, ударившись ладонью об угол камня, почти упав, но Рин снова поймал меня, на этот раз за куртку, и грубым рывком протащил дальше вглубь туннеля.

В то же мгновение у самого порога пронеслось лезвие. Камень за нами треснул. В спину ударила волна горячего воздуха и каменной крошки. Мы кубарем пролетели по узкому коридору шага три и рухнули на холодный пол, сцепившись так, словно кто-то пытался нас растащить в трактирной драке.

Сзади раздался новый удар. Потом ещё один. Страж врезался в невидимую границу у края арки.

Я перекатилась на спину и, тяжело дыша, уставилась в проём. Отсюда был виден только силуэт: красные глаза, громадные плечи, контур меча. Он не проходил дальше. Просто стоял, заполняя собой целый проём, и смотрел.

За спиной Стража зал окончательно вышел из строя. Штыри вылетали из пазов с визгом, вспарывая воздух, рунные ловушки издавали оглушительные хлопки и треск, камень грохотал будто само помещение, пробуждённое ото сна, решило в ярости сожрать того, кто слишком долго и самонадеянно считал себя его хозяином.

Рин истерично рассмеялся, сжимая мои пальцы своими: горячими, потными и ободранными, и я чувствовала, как его бьёт крупная дрожь.

— В следующий раз, если мне кто-то решит связать руки, я сначала уточню, не планируется ли поблизости встреча с механическим кошмаром с мечом наперевес, — отдышавшись, проговорил воришка, повернувшись лицом в мою сторону.

— В следующий раз, я бы посоветовала кому-нибудь дать тебе возможность самому объяснять ловушкам, почему тебе важна свобода самовыражения.

В ответ я услышала что-то среднее между смешком и фырканьем.

— Кстати, инструмент для помощи в сковывании невинных прохожих всё ещё при тебе? — прозвучал голос с издевкой.

— Разумеется, но хочу напомнить, что сейчас моё связывающее искусство тебе не по карману, — не осталась я в долгу.

— И слава Изначальному! За весь сегодняшний день, это единственный раз, когда я действительно искренне этому рад. Главное, если дальше опять что-то решит на нас напасть, у нас хотя бы будет возможность очень символически погибнуть с оружием в руках.

Позади, за границей арки, ревел и умирал зал. Впереди же коридор уходил в непроглядную тьму, которая казалась живой и выжидающей.

После всего через что нам пришлось пройти, мы стали связаны чем-то более прочным, чем зачарованный ремень.

***

Первый толчок настиг Хакона и Лойда на одной из развилок верхнего яруса: впереди, в темноте коллектора, с потолка посыпалась каменная крошка, а подошвы лёгких сапог ощутили мелкую вибрацию.

— Это не обвал, — произнёс Хакон, пытаясь отыскать источник внезапного явления.

— Согласен, тут что-то другое, — подтвердил Лойд, прижав ладонь к стене.

Второй более мощный толчок пришёл через десять ударов сердца. Стены коллектора задрожали, и в некоторых наиболее уязвимых участках туннеля треснули трухлявые опорные балки. Сверху, с поверхности, донёсся приглушённый грохот и многоголосый вопль, которым можно охарактеризовать панику.

Два старых друга обменялись понимающими взглядами, в которых даже посторонний человек без труда прочтёт, что они не могут себе позволить подняться обратно на поверхность. Юави была где-то внизу, и каждый удар, сотрясающий Граян, шёл оттуда, куда вёл её след.

***

Граян качнуло через семнадцать мгновений после вечернего колокола, знаменующего конец рабочего дня.

Первый толчок был почти вежливым: лёгкая дрожь, от которой зазвенели стаканы в тавернах и качнулись вывески. Горожане переглянулись, пожали плечами, списали происходящее на подземные работы и вернулись к своим делам. Город к таким мелочам привык.

Второй толчок вежливостью не отличался: земля ударила снизу с такой силой, что на главной площади пробежала кривая трещина от фонтана до ступеней ратуши. Фонтан, — гордость местного градостроения и предмет бесконечных бюджетных споров, — покосился и выплюнул струю воды прямо в окно кондитерской сэны Фуад. Сэна Фуад, женщина идеальной шаровидной формы, не склонная к панике, издала вопль, который потом описывали как «боевой клич воительницы, обнаружившей мышь в своём шлеме».

На Ткацкой улице с трёхэтажного дома сползла секция черепицы. У портовых складов разбились ящики с хрупким только недавно отгруженным товаром. Величественно и неспешно откуда-то упала бочка с дёгтем и покатилась вниз по вымощенному склону, протаранив только что отремонтированный лоток торговца фруктами, который от ужаса и безысходности плюнул себе под ноги и направился к храму Изначального, после чего гордо встретила конец своего пути в корыте прачки, которая отошла, чтобы повесить последнюю простыню.

На Медной улице из стены старого склада вывалились три кирпича, открыв тайник, в котором, судя по немедленно начавшейся потасовке между рабочими, хранилось нечто значительно более ценное, чем кирпичи. Городская стража, и без того измотанная, металась между кварталами в состоянии, близком к коллективному помешательству. Капитан Брант Фойгт, чей голос двумя днями ранее гремел у двери заброшенного дома, стоял посреди центральной площади с выражением лица человека, чья вера в упорядоченность мироздания только что получила смертельный удар.

— Это землетрясение? — спросил у него, недавно устроившийся на службу, молодой парень.

— Это Граян, — ответил капитан четвёртого патруля, глядя на фонтан, который в обычный день работал с перебоями, потому что деньги на него выделялись, а рабочие силы нет. — Здесь не бывает землетрясений.

— А это тогда что?

Фойгт посмотрел на трещину. Потом на покосившуюся вывеску. Затем перевёл взгляд на проём окна сэны Фуад, которая пыталась загородить его подносом.

— То, что невообразимым образом случается всегда в мою смену — безобразие! — заключил капитан, разводя руками.

***

Под землёй, уже на более глубоком ярусе, Лойд прижал ладонь к вибрирующей стене и прикрыл глаза, считывая характер возмущения. Третий толчок был еще сильнее. Стены туннеля затрещали, и сверху хлынул поток грязной воды, а на поверхности, судя по приглушённому грохоту, Граян переживал худший четвёртый день седмицы в своей истории. И сквозь всю эту невероятную неразбериху Хакон наконец-то уловил живой импульс рёку своей ученицы.

— Она жива, — давя глухую радость произнёс Хакон, зачищая след от поисковой схемы на стене туннеля, которую он чертил перед каждой развилкой и каждым спуском в надежде получить отклик и не разминуться с бедовой подопечной, если та каким-то чудом выйдет на поверхность.

— Появился отклик? Она близка к поверхности?

— Нет, — спутник Лойда опять помрачнел, осознавая, что самые худшие опасения подтвердились. — Она глубоко на нижних ярусах. Но я уловил направление.

И двое мужчин двинулись дальше вглубь подземного комплекса, периодически, вжимаясь в стены и уворачиваясь от осыпающихся кусков породы. Чем ниже они спускались, тем отчётливее приходило понимание, что пропавшая ученица и переживающий свой не самый лучший день Граян — это закономерные события.

— Должен признать, — произнёс Лойд с невозмутимостью человека, обсуждающего погоду, — у тебя исключительно деятельная воспитанница. Я встречал на своём пути людей, которые всю жизнь положили на то, чтобы хоть раз потрясти основы. А она, очевидно, делает это между завтраком и обедом.

Его собеседник оставил это замечание без внимания.

— И я начинаю подозревать, что её истинный дар заключается в способности превращать любую ситуацию в стихийное бедствие городского масштаба, — Лойд продолжил развивать свою мысль, перешагивая через обломок свода. — Это, знаешь ли, тоже своего рода талант: очень редкий, разрушительный и абсолютно не поддающийся контролю, но талант.

— Лойд.

— Да?

— Заткнись и ищи проход вниз.

— Как скажешь. Но когда мы её найдём, я настоятельно рекомендую включить в программу обучения пункт «как не обрушить город на головы мирных граждан». Уверен, Глава Граяна меня поддержит.

Следующий толчок заставил их опять вжаться в стены, а где-то глубоко внизу, под слоями древнего камня, что-то громко и окончательно обрушилось.

Глава 8

Встать с холодного пола оказалось непростой задачей: всё тело представляло собой один большой ноющий синяк и ощущалось так, словно меня переехала телега. Раз пять как минимум. Следуя моему примеру, сопя и чертыхаясь, поднялся Рин.

— Когда движешься в темноте, не зная дороги, нужно следовать правилу «одной руки», — раздался его голос совсем рядом.

— Одной руки?

— Идти по одной и той же стороне, — пояснил Рин, чей голос звучал ровно, почти буднично. — Левой или правой, без разницы. Главное не менять. Тогда, если путь вообще куда-то ведёт, рано или поздно найдешь выход. А если начнёшь метаться от стены к стене, потеряешь чувство направления и будешь плутать.

Проведя ладонью по левой стене и прокрутив в голове новую для себя информацию, я сочла объяснение логичным и решила, что так мы и поступим.

— Полезная наука, — я повернула голову в его сторону, хотя всё равно не могла видеть лица. — Откуда знаешь?

Рин коротко выдохнул:

— Скажем так: некоторые знания приобретаются себе в убыток.

Хотела бы я расспросить его поподробнее, но чувствуя смертельную усталость, и нестерпимое желание выбраться из этой гехартовой обители как можно скорее, благоразумно решила не сыпать пустыми вопросами, которые не приближали нас к выходу.

— Тогда идём по левой.

— Как скажешь.

Скоро коридор начал существовать как будто отдельно от времени. Шаг. Прощупать дорогу перед собой единственной защищённой сапогом ногой. Ещё шаг. Медленный вдох. Опять проверка пола. И снова шаг.

В темноте пространство теряло размер, а время — меру. Несколько мгновений. Колокол. Целая ночь. Всё ощущалось одинаково. Рин шёл за мной след в след, держась своей рукой за моё правое плечо. И только это ощущение спасало меня от ужасающих приступов воображения.

Пол постепенно стал меняться. Исчезла ровная гладкость плит. Под ногами чаще попадались неровности, вкрапления и щербины. Воздух перестал быть застойным. Добавились новые запахи, которые я не смогла различить сходу. Затем рука провалилась в пустоту. Я остановилась так резко, что Рин едва не влетел мне в спину.

— Что такое?!

— Пространство открылось.

***

На очередной развилке Хакон присел, разглядывая чёткий комплект двух пар следов.

— Двое, — подтвердил Мастер. — Она и тот парень.

— Ранены?

— Судя по следам — нет, — затем проводил взглядом небольшой отрезок, уходящих вдаль четких отпечатков обуви, заключил следующее — Следы ведут в одном направлении, с редкими остановками. Вероятно, шли куда-то целенаправленно.

Продвигаясь вглубь катакомб, Лойд молча отметил, что дистанция между ведущим мужским следом и Юави немного увеличилась. Возможно она начала уставать.

Больше они не разговаривали, но скорость их продвижения набирала темп.

***

— Юави, — шёпот Рина коснулся моего уха, холодный, как дыхание призрака. — Рёку... ты можешь выдавить из себя хотя бы искру?

Я прислушалась к внутреннему источнику.

Нет, опустошена наглухо.

Но заботиться о энергетических каналах полагается тогда, когда есть «потом», а в этой непроглядной тьме, будущее кажется таким же беспросветным, уступая место холодному и отчаянному «здесь и сейчас». Поэтому я сделала то, что незамедлительно отозвалось болью в меридианах и свело судорогой руки.

— Могу, — выдохнула я, складывая кандзи, и над моей ладонью расцвёл тусклый, мертвенно-бледный огонёк. Его света едва хватало, чтобы выхватить из темноты стены, но то, что мы увидели, заставило Рина выругаться сквозь зубы.

Мы стояли на пороге мастерской, которая больше напоминала пыточную. Переглянувшись, двинулись вглубь осторожно, будто явная заброшенность могла оказаться очередной ловушкой. Но очень скоро стало ясно: это место мертво уже давно. Пол был выстлан слоем пыли и мусора. Ящики и стеллажи распахнуты и пусты. Кое-где валялись тяжёлые детали, кривые рамы, сломанные крепления — всё то, что трудно унести и невозможно продать. Всё ценное отсюда вытащили задолго до нашего прихода. Пока я стояла, разинув рот, пытаясь игнорировать крюки, свисающие с потолка, и хитроумные элементы креплений на некоторых столах, где-то слева уже во всю шуршал Рин.

— Судя по всему, нас опередили зим на сто, — сказал парень, сноровисто заглядывая в ящики и зачем-то их простукивая. — Или на двести. Но я всё равно обязан оскорбиться от лица профессии.

Он двигался вглубь мастерской, самозабвенно обыскивать всё до чего только мог дотянуться, а если не мог, то двигал и дотягивался. Он заглядывал в ящики, под столы, за стенды, стучал по стенам: вообще простукивал все поверхности, что мне невольно захотелось к нему присоединиться и постучать по его голове.

Я наблюдала за ним несколько мгновений. В слабом свете его движения были собранными, но в них чувствовалась усталость. Помимо чего-то полезного он, как и я, видимо, хотел найти хоть какую-то оправданную логику в этом чудовищном месте.

Затем я двинулась вдоль правой стены, провела ладонью по холодному ржавому металлу старых конструкций, вертя головой во все стороны, в попытке зацепиться взглядом хоть за что-нибудь стоящее. Ведь иногда мир и правда оставляет что-то в последнем углу: не потому, что щедр, а потому, что ленив. Но, очевидно, не в этот раз.

— Что-нибудь нашёл? — спросила я, обернувшись и, наблюдая как Рин создает сквозняк своими шустрыми перемещениями.

— Пыль, старые болты и прочие проржавевшие детали чьих-то безумных амбиций. Поразительно, как мало это стоит на рынке.

Он переметнулся к другому столу, порылся под ним, постучал по пустой столешнице, подёргал какой-то заклинивший ящик в самом низу и раздражённо пнул его ногой.

— Всё вынесли! — второй раз за этот день в его голосе сквозила какая-то детская обида, на что я невольно улыбнулась.

— Ты удивлён?

— Нет. Но я бы предпочёл страдать осмысленно.

Обходя перевёрнутую стойку, я наткнулась на что-то носком босой ноги. Труба звякнула и откатилась на пару шагов вперед. Латунь, местами позеленевшая, тяжёлая, с неровным краем. Я тут же ее подобрала, и вес приятно лёг в ладонь.

Рин обернулся на звук и произнес, не скрывая сарказма:

— Если это философский символ нашего положе…

Я сделала замах трубой. После чего закинула находку себе на плечо, бросив вопросительный взгляд на воришку.

— Согласен, выглядит убедительно. Первая вещь в этих гехартовых катакомбах, которая не пытается нас убить!

Я фыркнула, а Рин тем временем уже перебрался к дальнему стенду и заглянул за него, не оставляя попыток найти хоть что-нибудь. Потом опять постучал костяшками по пустому металлическому корпусу и подытожил:

— Это место бросили не в панике. Кто-то очень тщательно унёс всё, что можно было унести, не оставив ничего кроме хлама.

Затем карманник, уставившись куда-то в темноту позади себя, предложил разделиться и наконец приступить к поиску выхода.

— Хорошо, но не исчезай, говори что-нибудь время от времени.

— Договорились.

Я отправила коротким импульсом светляк к потолку, и мы разошлись: он — к левой стене, я — вдоль правой.

Чем дальше от входа, тем ниже опускался потолок, а проходы между конструкциями становились уже. Помещение сужалось, как будто мастерская росла не по плану, а по мере надобности: постепенно, добавляя новое туда, куда помещалось, без заботы о порядке или логике.

Потом я увидела камеры. Они шли вдоль правой стены, утопленные в саму породу. Некоторые из них были открыты.

В первой на полу я разглядела чьи-то останки в виде разбросанных костей. И куски каких-то тряпок, которые больше напоминали комки грязи.

Вторая камера была больше. В ней стояло что-то похожее на кресло с подлокотниками, оснащёнными теми же зажимами, что и некоторые столы в центральной части мастерской, а к спинке крепились странные дуги с мелкими шипами, назначение которых было столь очевидным, что меня чуть не стошнило.

Третья камера содержала нечто, что я не сразу опознала. Потом поняла: стеллаж с узкими ячейками, похожий на те, в которых хранят свитки. Только в ячейках были не свитки. В каждой лежало что-то плотно завёрнутое. Я отвернулась, не закончив осмотр.

Где-то под ногой снова что-то хрустнуло, но я брезгливо это оттолкнула и пошла дальше, не смотря под ноги. Спасибо моему воображению, которое услужливо подсовывало картины того, что здесь могло когда-то происходить. Правая стена постепенно забирала дальше, увлекая меня в наиболее отдалённый угол мастерской. Здесь было темнее всего; крошечный источник света под потолком сюда уже не добивал, поэтому я шла очень медленно, почти на ощупь. И тут я внезапно поняла, что Рин молчит. Давно молчит.

Я мысленно отмотала назад, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз подавал голос.

— Рин… — позвала я его негромко.

Тишина.

— Рин.

Снова ничего.

Я вернулась к центру, держа трубу двумя руками, готовая в любое мгновение обрушить холод металла на всё, что покажется мне недружелюбным. В темноте левая стена была неразличима.

— Рин, ответь!

Тишина.

И вот тут у меня внутри всё похолодело. Артефакт стал теплым! Я оглядела темноту. Посреди заброшенной мастерской, где какой-то безумный творец создавал механических уродов, я не видела ни одной причины молчать намеренно.

Я двинулась вдоль левой стены, ускоряясь. Артефакт стал нагреваться сильнее. Взгляд выхватывал верстаки, тиски, полки, крюки, но не Рина.

— Рин, если ты сейчас же мне не ответишь, я…

Я его увидела. Силуэт у дальней части левой стены. Он стоял неподвижно, вцепившись руками в толстые прутья решетки. Я ускорилась, но не побежала из уважения к собственным конечностям.

Расстояние до застывшего на месте воришки я преодолела за несколько ударов сердца, схватила парня за плечо и развернула к себе. Его лицо в темноте было... не его. Нет, само лицо, конечно, никуда не делось, но выражение выдавало полное отсутствие осмысленности.

— Рин, — от души тряхнув его за плечо одной рукой, я продолжала звать. — Рин, смотри на меня.

Никакой реакции, пальцы одной руки по-прежнему сжимались вокруг прутьев решётки. Артефакт сигнализировал опасность как тогда, в нашей лавке, когда на меня напал дэв!

Г-гехарт!

Я окинула взглядом камеру. Дверь была закрыта, по контору едва заметно угадывались очертания рун, которых я никогда не встречала, а в самом дальнем углу этой зловещей темницы, за нагромождением того, что когда-то могло быть мебелью или оборудованием, теперь ставшего просто трухой, угадывалась форма. Слишком большая для человека.

Я посмотрела на неё дольше, чем следовало, и форма — медленно, будто нехотя — сдвинулась.

Я оторвала взгляд от камеры и снова посмотрела на Рина, который уже тянул руку сквозь прутья решетки

— От…мычки… Дай отмычки… — потребовал сиплый голос.

Трубой по пальцам тебе, а не отмычки!

Мои мысли совпали с действиями: я ударила его трубой по руке, а затем, чтобы быстрее пришел в себя ещё и по решётке. Внезапный звон мгновенно вывел Рина из транса, как и неизвестную тварь в углу камеры.

Вор отдёрнул руку, прижимая к себе, и морщась.

— Что ты?..

— Молчи, — перебила я, схватив его за кисть, постепенно отступая назад.

Артефакт начал обжигать. В камере снова что-то сдвинулось. Форма в углу стала распрямляться, словно пробуждаясь ото сна.

Видимо, будить тварей из Бездны у меня, тоже входит в привычку, как и бегство от стражи…

Рин, спотыкаясь, следовал за мной, ещё не до конца осознавая произошедшее, когда за нашими спинами раздался утробный рык.

— Что происходит?!

— Уходим. Молча и быстро.

Он не стал спорить, а я тем временем перехватила трубу поудобнее, освобождая запястье парня, продолжая движение вдоль стены, к центру мастерской.

Из камеры снова донеслось пробирающее до костей рычание, и я даже затылком почувствовала, как Рин напрягся.

— Что там такое?! — панически задал вопрос несбывшийся ужин местной твари.

— Я по-твоему похожа на охотника за тварями из Бездны?! Или на ходячий бестиарий? Мне откуда знать?! Хочешь, — иди и познакомься поближе!

Паника и страх в голосе за спиной мгновенно сменились на ядовитый сарказм:

— Не поверишь: сейчас я впервые за весь этот хорт знает какой день искренне выбираю тебя!

Мы двигались через слабо освещённую темноту мастерской так быстро, как позволяло благоразумие: то есть значительно медленнее, чем требовал инстинкт.

Выход. Нам нужен выход!

Страх уступил место бессильной злости. Я так вымоталась, что была больше зла, чем напугана. И если в ближайшее время мы не найдём как отсюда убраться, я была готова взрывать стены. Уж, за все зимы моих попыток улучшить и так хорошо работающие рунные схемы Мастера, я запомнила несколько несочетаемых комбинаций. Не только я, были еще пострадавшие.

— Быстрее, — начала я подгонять воришку, когда заметила, что он отстаёт.

— Я не замедляюсь намеренно, — прошипел Рин у меня за спиной.

Артефакт на шее бил тревогу.

— Рин, — проговорила я уже более спокойным голосом, продолжая движение. — Ты слышал или видел что-нибудь необычное, перед тем как остановился у камеры?

— Определи поточнее, что ты имеешь в виду под «необычным» в свете, точнее во мраке, нынешних реалий.

— Голос. Звук. Мысль, которая как будто не твоя.

Какое-то время Рин молчал, а я осматривалась, выискивая что-то похожее на дверь, лаз, арку — что угодно!

— Не помню. Всё как в тумане... Помню, что очень хотел разделиться.

Рин присоединился к быстрым поискам. Если выход неочевиден, значит спрятан. Мы держали друг друга в поле зрения осматриваясь на ходу.

Из темноты раздался удар о металлические прутья.

Мы оба остановились и прислушались. Снова тишина, а затем новый удар о решётку: узник проверял надёжность своего заключения.

— Нам нужен выход прямо сейчас… — произнес Рин без всякого выражения.

— Какая потрясающая наблюдательность! — не скрывая нервозности, ответила я.

Быстро подсветив сиротливой искрой энергии пространство противоположной стены, глаза зацепились за металлический короб, точнее ящик: большой и намертво приросший к полу..., А за ним прямо в стене зиял тёмный провал.

— Здесь, — указала я, подсветив проход.

Рин подскочил моментально, а я, перебравшись через ящик, шагнула подсвечивая путь, первой, пригнувшись под низким сводом. Парень протиснулся следом. Подвеска постепенно стала остывать, и я посчитала это хорошим знаком, только вот ментальный хищник — это не зверь, который теряет след, стоит удалиться на достаточное расстояние. Но над этим я подумаю потом.

Я шла впереди, пригнувшись так низко, что спина начала ныть уже через десяток шагов. Проход был узкий, вырубленный без заботы о человеческом удобстве: скорее технический лаз, чем настоящий коридор. Воздух здесь был суше, чем в мастерской, но тяжелее.

Сзади дышал Рин: тяжело и часто. Я не оборачивалась. Пока слышу его шаги и дыхание, оглядываться незачем. Только когда за нашей спиной, далеко и глухо ещё раз ударилось что-то тяжёлое о металл, я всё-таки остановилась. Звук пришёл из мастерской, смазанный расстоянием, но достаточно отчётливый, чтобы мы с Рином переглянулись.

— Это была решётка?! — паника пробила брешь и сочилась на поверхность сквозь сдавленный голос, приглушаемая комом в горле. — Она выдержит?

Я быстро прокрутила в голове толщину прутьев, ржавчину, то, как медленно поднималась фигура в темноте и наше несомненное умение принимать отличные решения. Отличные от здравого смысла.

— Очень на это надеюсь, — подвела я итог своих рассуждений.

— Отличный ответ. Очень успокаивает, — но тон его голоса стал более собранным.

— А нечего было тащить нас туда, куда, по твоим же словам, никто в здравом уме не ходит!

— Я уже осознал, что за сегодняшний день допустил несколько стратегических ошибок.

Мы продолжили пробираться сквозь неизвестность, сохраняя молчание. Спустя десяток шагов коридор чуть расширился и вывел нас в маленькую комнату, точнее тесный карман в глубине каменной породы. Здесь когда-то стоял стол; теперь от него остался только железный каркас и полусгнившая доска, наклонённая под странным углом. На полу валялись осколки стекла, ржавая цепочка и какие-то чёрные крошки, в которых с трудом угадывались остатки бумаги. В стене напротив была узкая щель, посмотрев в которую, я увидела очертания дальней части мастерской, где как раз находятся ряды камер у левой стены. Камеру, возле которой застыл Рин, я не видела целиком: только решётку, угол пола и стены. Очень удобно для человека, который не планировал входить внутрь, но хотел смотреть. Я вернула светляк обратно и комнатушка снова озарилась тусклым светом.

— Наблюдательный закуток, — тихо отметил Рин у меня за плечом. — Уютненько.

Я провела пальцами по стене рядом с щелью и нащупала в камне неглубокие царапины. Кто-то много раз ставил здесь короткие штрихи, сбивался, и начинал снова. На покосившейся столешнице лежала табличка, почти полностью съеденная окислением. Я стёрла с неё пыль рукавом. Буквы проступили неохотно. Но, на удивление, были читаемы.

ОТВОД III.

НАБЛЮДЕНИЕ. СБРОС ЧЕРЕЗ НИЖНИЙ КОЛЛЕКТОР.

— Вот и выхо, — показала я табличку.

Рин нагнулся ближе.

— Слово «сброс» меня не вдохновляет, но, думаю, проблема не в слове.

Я не стала забивать голову, ища остроумный ответ, вместо этого обвела нишу взглядом ещё раз. В углу, прислонённая к стене, стояла невзрачная железная рама с остатками истлевшей ткани. На ней когда-то, видимо, была приколота схема или план. Рядом с ней опять оказалось что-то нацарапано, но я не смогла прочесть. Потратив несколько мгновений мы с Рином определили только два вменяемых символа: стрелка вверх перечеркнута, а стрелка вниз обведена в круг.

— Нам вниз, — предположила я единственное что пришло на ум.

— Направление вверх мне нравится больше, даже не видя, что там.

Глухой удар по металлу из глубины мастерской повторился. Мы больше не разговаривали. Проход за наблюдательной нишей резко пошёл вниз. Сначала ступенями — очень узкими, выщербленными, разной высоты, такими, на которых легко сломать шею даже без спешки. Потом ступени закончились, и начался наклонный коридор. Босая ступня ощущала не только холод камня, но и местами встречающиеся лужи.

Я послала вперёд светляк. Его хватило, чтобы увидеть круглую камеру с тремя огромными трубами, уходящими в стены, перекрытые наглухо. Сбоку у стены был виден какой-то механизм, напоминающий массивный пыточный инструмент. Всё было покрыто ржавчиной, солевыми разводами и известковыми наростами. На полу чернели потёки.

— Это похоже на узел сброса? — задала я вопрос, в душе не понимая, что с этим делать.

— Похоже на то, чем убивали людей за глупые вопросы.

— Не исключено, что обе версии верны.

Мы вошли внутрь, где пахло водой, тиной, сыростью и гнилью. Из одной трубы доносилось далёкое, ровное эхо течения. От другой — только пустота. На третьей сохранилась небольшая латунная пластина. Я очистила её от налёта.

ЗАПАСНОЙ ОТВОД.

РУЧНОЙ СПУСК…ДОСТУП.

— Ручной, — прочёл Рин. — Еще бы. Очень логично для места, напичканного механизмами на каждом шаге.

Мы обошли сооружения вдоль и быстро поняли, в чём проблема: рычаг отсутствовал — или был сломан когда-то давно. Вместо него из корпуса механизма торчало короткое квадратное гнездо. Я попыталась использовать свою трубу, как импровизированный рычаг. Ничего не вышло. Затем попробовал Рин, навалившись всем весом. Где-то внизу раздался звук, словно что-то заклинило. Я посветила туда, откуда пришёлся лязг. Почти у самого пола, в камне темнели два круглых отверстия размером с кулак, а между ними узкая щель, из которой тянуло холодом. Я присела на корточки и посветила внутрь.

— О нет, — простонал Рин за моей спиной. — Даже не поворачивайся с этим лицом. Я уже знаю это лицо.

— У тебя длинные руки.

— Ю…

— И я чувствую, что ты был рождён для этого.

— Юави…

Я выпрямилась.

— Можешь сам решить, что тебе нравится меньше: открыть это или идти обратно к камере.

Он посмотрел на отверстия, затем перевёл взгляд на меня и снова на отверстия.

— Заявляю и прошу запомнить, что эта идея мне не по душе, — всплеснул вор руками.

— Принято.

— И, если я лишусь кисти, ты будешь носить траур минимум три седмицы!

— Две, и не торгуйся.

— Бездна! Я работаю с чудовищем!

Он снял куртку, сунул мне, опустился на колени, и не без отвращения заглянул в паз.

— Давай, я верю в тебя! — с максимальным воодушевлением в голосе произнесла я.

Рин сунул руку в отверстие по локоть и почти сразу выругался.

— Нашёл что-нибудь?

— Ржавчину. Слизь. Свои сожаления. А, нет! Подожди... Да. Кажется, тут застрял какой-то крюк.

Спустя несколько мгновений проблема была устранена, и мы решили опять использовать трубу в качестве рычага, повиснув на ней вместе. Внутри механизма что-то хрустнуло, щёлкнуло, а за тем весь корпус вздрогнул так резко, что я едва не потеряла равновесие. В тоже мгновение за стеной загудела вода. Не побежала — именно загудела, как просыпающееся под землёй животное. Из трубы слева ударил поток воздуха, пахнущий илом. Где-то дальше по ходу одна за другой начали подниматься или отъезжать старые заслонки: одна, вторая, потом третья. А из коридора, по которому мы пришли, донёсся тонкий, металлический стрекочущий звук, сопровождающийся сдвигами плит.

Изначальный! Вот теперь совсем точно и чест…

В проёме показалось первое существо. Оно было мне по пояс, и напоминало механического паука переростка, с удлиненными передними конечностями и плоской маской с тремя круглыми отверстиями, из которых сочился тусклый синеватый свет. Оно двигалось не рывками, как сломанная кукла, а удивительно плавно, низко пригибаясь к полу. За ним, стуча острыми наконечниками металлических лап, шевелилось второе.

Глава 9

Первое создание прыгнуло. Я встретила его трубой по касательной, чтобы сбить с траектории. Удар вышел звонким, и вернулся болезненной отдачей в локоть. Существо врезалось в стену, и попыталось снова подняться на свои восемь конечностей.

Второе создание оказалось проворнее первого. Оно не кинулось сразу, а метнулось вдоль стены, стараясь обойти нас с левого фланга, — если у этих тварей вообще есть такое понятие. Я схватила с пола куртку Рина и швырнула ей в маску. На мгновение существо запуталось. Этого хватило, чтобы вор пнул его уже привычным движением ноги от себя. Передние лапы паукообразного урода выгнулись в неправильную сторону, но она всё равно поползла на нас.

— Ю! — рявкнул Рин.

Я поняла без продолжения. Воздух из открытого отвода шёл всё сильнее. Значит, путь открыт. Сунув карманнику трубу, я залезла первой, как всегда подсвечивая путь. Проход оказался желобом под сильным уклоном, — достаточно широким, чтобы двигаться на корточках, но слишком узкий, чтобы в нём разойтись вдвоём. Местами из стен выступали края труб, выстилая наш путь водой, которая прибывала буквально на глазах. Один раз я поскользнулась так сильно, что проехала на колене добрых три локтя и содрала кожу о камень. В следующий миг сверху на меня налетел Рин, едва успев затормозить локтем о стену. Металлический стрёкот за спиной становился всё ближе.

И не только он. Где-то далеко, очень глубоко, через стены и трубы, прошёл тяжёлый, глухой толчок, как будто в другом конце подземелья кто-то снова попробовал на прочность железо. Жёлоб резко сузился. Над головой навис низкий свод. Впереди чернела решётка с проржавевшими прутьями, у которой часть нижних перекладин была давно выбита или отломана, образовав лаз. В обычных обстоятельствах я бы назвала его тесным. В нынешних — подарком Изначального.

Нырнула первой, прижавшись щекой к мокрому камню, протискиваясь сквозь ржавые обломки. Железо царапнуло спину, руку и бедро, но я прошла. Развернулась на другой стороне, чтобы помочь Рину.

И именно тогда из воды за его ногой поднялась механическая рука уже до боли знакомого существа из фрагментов человеческих костей и металла. Конечность вылетела из бокового стока так быстро, что мы оба увидели её почти одновременно, но ничего не успели предпринять. Костяная ладонь сомкнулась на щиколотке Рина.

— Бездна! — рявкнул он, ударяясь плечом о решётку и уползая назад.

Я схватила парня за предплечье. Из бокового отверстия за рукой уже проступало лицо, если это можно было так назвать.

Одна рука Рина застряла между прутьями, другой он держал трубу, не имея возможности замахнуться.

— Отдай! — выхватила у него трубу, освобождая ему руку.

Вода уже шла сильным потоком. За спиной Рина в жёлобе мелькнул холодный синеватый свет маски паукообразной твари, которая вопреки всему решила нас преследовать. Внезапно вор ушёл под воду, высвобождая предплечье, а я замерла в ожидании. Спустя несколько ударов сердца Рин вцепился руками в решётку и рванул вперёд изо всех сил, о чём свидетельствовала вибрация, прошедшая по всей поверхности металлических прутьев. Синеватый свет по ту сторону дёрнулся в опасной близости, и я ткнула трубой наугад между прутьев. Судя по перебоям свечения глазниц, попала во что-то важное, и освобождая Рину место для выныривания, развернулась, уползая вперёд.

Поток усилился настолько, что жёлоб под нами буквально ожил и понёс нас вниз. Следующий участок мы преодолели уже не как люди, а как полощущиеся тряпки в прачечной. Нас тащило, швыряло плечами о стены, обдирало локти, колени, ладони. Один раз я ударилась лбом о низкий выступ так, что перед глазами вспыхнули искры. В другой момент чьи-то пальцы скользнули по моей босой стопе, но тут же исчезли в воде, не сумев ухватить. Потом жёлоб оборвался. Мы вылетели в широкий коллектор, в ледяную грязную жижу по пояс, с таким плеском, словно нас выплюнуло само подземелье. Я ушла под поверхность воды с головой, хлебнув мерзкой жижи, нащупала ногами дно и вынырнула, откашливаясь. Рин появился справа, мокрый, грязный и без штанов. Немая сцена длилась несколько ударов сердца, за которые мой разум услужливо прокрутил в голове несколько вариантов того, как это могло произойти, после чего я решила, что если оставлю данное явление без комментария, то разгневаю самого Изначального.

— Знаешь, я слышала, что воры ценят легкость шага, но не думала, что твоя преданность ремеслу настолько радикальна, — проговорила я, стараясь держать лицо, гадая что за ожесточённая схватка под водой привела к таким последствиям.

Рин, стоя в одной рубахе, едва прикрывавшей нательное бельё, не моргнув, поправил ворот рубашки с таким видом, будто на нём был парадный камзол, а не обрывки ткани и, молча прошёл мимо с видом Императора в тронном зале, оставив моё раскалённое лицо у себя за спиной.

Коллектор тянулся в обе стороны. Низкий свод. По стенам — толстые солевые потёки и чёрный налёт. Вода шла быстро, но не сбивала с ног. Где-то впереди слышался глухой гул, не воды, а задуваемого воздуха. Я повернулась на звук.

— Туда.

Рин молча шёл рядом, всем своим видом выказывая, что этот мир ему абсолютно понятен и уже ничем не удивит. Мы брели по коллектору, спотыкаясь о скрытые под водой камни и мусор. После безумной мастерской и желоба городская канализация казалась местом удивительно прямолинейным: здесь хотя бы никто не пытался притворяться чем-то сложнее гнили.

Спустя какое-то время проход расширился в круглую камеру, в центре которой поднимался лаз, уходящий вверх в темноту. В стену были вбиты железные скобы: местами ржавые, но на вид крепкие. Оттуда тянуло ночным воздухом. Я подошла, запрокинув голову. Наверху в свете тусклого кандзи виднелся очень далёкий круг чуть более светлой черноты, чем все предыдущие ходы местных достопримечательностей.

Вор, последовав моему примеру, так же запрокинул голову, и с выражением мученика спросил:

— Это, конечно же, не может быть просто лестницей с открытым люком?

— Не проверим, — не узнаем.

Я вытерла ладони о мокрую и такую же грязную рубашку; бессмысленно, но привычка — есть привычка, после чего полезла первой, бросив трубу под ноги. Без неё будет быстрее.

Скобы были холодные и скользкие. На девятой металл хрустнул под ногой, и я успела только сильнее вжаться в стену, пока обломок с плеском шлёпнулся вниз.

— Буду считать это недобрым знаком, — донеслось снизу.

— Не комментируй и держи дистанцию.

— С удовольствием.

Чем выше мы поднимались, тем теснее становился ход. Запах сырости сменился запахом земли, травы и ночного воздуха, от которого после канализации кружилась голова. На последних скобах уже было видно железную крышку прямо над нами: круглую и тяжёлую.

Я упёрлась в неё ладонью. Не сдвинулась. Рядом возник Рин. Он одной рукой держался за скобу, другой — всё ещё, по необъяснимой прихоти судьбы, зажимал мою латунную трубу.

— Дай сюда, — сказала я.

— Нет, — отозвался страдалец, — лучше я.

И, не дожидаясь ответа, перехватил трубу поперёк, вставил её одним концом в зазор между крышкой и каменным горлом лаза. Люк глухо скрипнул, сверху на нас осыпалась сухая земля.

Я замерла.

— Что? — выдохнул Рин.

— Тише.

На один удар сердца мне показалось, что наверху кто-то есть. Но, возможно, мне просто уже мерещилось.

— Ещё раз, — скомандовала я.

Вор стиснул зубы. Я упёрлась обеими ладонями в металл рядом с трубой, нашла ногой скобу получше и толкнула вместе с ним.

Крышка дрогнула.

— Ещё, — прошипела я. — Давай, Рин! Ещё немного!

***

Они вышли на поверхность, когда Тэйсор окончательно скрылся за горизонтом. Воздух пах солью, дымом, жареным мясом с портовых жаровен и чьими-то большими неприятностями. Хакон шёл по вечернему Граяну, не замечая ничего. Когда на одной из очередных развилок подземелья поисковая схема без труда уловила след ученицы, стало ясно, что она уже близка к поверхности, поэтому спускаться на самые нижние экранированные ярусы смысла уже не было. Поисковая нить рёку вела его ровно и уверенно. Юави двигалась. Была жива. Пустырь на окраине ремесленного квартала выглядел так, будто город давно о нём забыл и не жалел об этом. Жухлая трава, сухой кустарник, покосившийся забор. Крышка люка — ржавая, сдвинутая криво, державшаяся на честном слове и одном погнутом болте.

— Здесь, — сказал Хакон.

Он встал недалеко от края, скрестив руки на груди. И стал ждать.

Лойд прислонился к сухому дереву чуть поодаль, достал флягу и сделал глоток, с видом человека которому некуда спешить.

— Скоро? — спросил он.

— Скоро.

Они ждали. Ночь густела. Где-то далеко лаяла собака. Над головой проступали редкие звёзды равнодушные ко всему, что происходило внизу.

Лойд наблюдал за своим другом. Тот стоял неподвижно, словно гора: тяжёлый, монолитный, непроницаемый. Холодный свет Нивели ложился на его лицо резкими плоскостями, которые подчёркивали, что человек уже прошёл стадию бешенной ярости и теперь существовал на гораздо более неприятной и холодной высоте.

— Интересно, — негромко произнёс Лойд, глядя в небо, — насколько красочным окажется объяснение.

— Лойд.

— Умолкаю.

Снизу, из-под земли, донёсся звук. Лойд выжидающе бросил взгляд на люк, поправив очки, а его друг так и остался неподвижен.

***

Крышка люка с натужным скрежетом отлетела в сторону, и из темноты, кашляя, и, отплёвываясь от древней пыли и земли, вывалился Рин. Следом, цепляясь ободранными пальцами за край, выкарабкалась я. Мы рухнули на жухлую траву пустыря, жадно хватая ртом ночной воздух — холодный, сырой, пахнущий травой, пылью и свободой. После подземной гнили он ударил в лицо почти болезненно. Земля подо мной была холодной, сухой и удивительно твёрдой. Самой прекрасной землёй на свете. Где-то далеко лаяла собака, шуршал ветер в сухом кустарнике, а над головой было небо — настоящее: тёмное, далёкое, с редкими звёздами. Не потолок. Не свод. Не камень. Мы выбрались!

— Мы все таки-живы, — выдохнул рядом Рин с такой искренней усталой торжественностью, будто лично уговорил мир не добивать нас. Потом, выдержав короткую паузу, покосившись на меня, добавил: — И, если кто-нибудь сейчас скажет, что прогулка была познавательной, я совершу преступление не свойственное моей обычной деятельности.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него.

Вид у парня был действительно… содержательный. Волосы в грязи, рубаха разодрана, на скуле размазан чёрный след, один рукав вывернут, колени в ссадинах, а ниже — ничего, кроме остатков длинной рубахи, весьма условно прикрывавшей достоинство и нательное бельё. В руках он по-прежнему сжимал мою трубу, которую, очевидно, решил не бросать до последнего.

Вор заметил мой взгляд и сразу прищурился.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но подумала! Я видел.

— Это невозможно!

— По твоему лицу можно читать трактаты.

Я уже открыла рот, чтобы сообщить ему, что после всего пережитого именно он сейчас находится в наименее выгодном положении для словесной перепалки, когда над нами прозвучал голос:

— Встать, — прошептал голос над головой.

У меня внутри всё похолодело быстрее, чем в подземелье у решётки.

Я медленно подняла голову. Над нами, сложив руки на груди, стоял Мастер Ло. Бледный свет Нивели ложился на его лицо резкими, почти металлическими плоскостями, очень удачно подчёркивая красноречивое выражение, в котором я без труда прочла следующее: человек уже сделал определённые выводы, пришёл к очень сложному решению и ждёт возможность очень обстоятельно познакомить меня с последствиями этих выводов.

Недалеко от Наставника, прислонившись к сухому дереву, стоял Лойд. Он невозмутимо потягивал что-то из фляги, но его глаза за линзами очков лучились таким едким, запредельным весельем, что мне захотелось немедленно прыгнуть обратно в лаз. К мертвецам.

Я села слишком быстро и закашлялась.

Рин, к его чести, тоже сел, оценив обстановку, и очень медленно перевёл взгляд на Мастера Ло, затем — на меня.

— О, — сказал он. — Сейчас, видимо, настанет самый неприятный этап нашего спасения.

— Хакон, должен признать, ты был прав: именно этот люк. И какое восхитительное зрелище мы получили за проявленное терпение, только посмотри на это, — мягко произнёс Лойд. — Какое тонкое чувство стиля: лохмотья, кровь, канализация, трупный запах… и молодой человек в качестве довеска. Весьма… оригинального вида. Свежо. Дерзко. Аскетично, — после чего медленно отстранился от дерева, приложился к фляге, выдержав артистичную паузу, и обвёл нас взглядом, в котором читалось искреннее, почти научное восхищение.

— Наставник… — начала я, вставая на трясущиеся ноги, чувствуя, как грязь на лбу засыхает коркой позора.

— Молчи, — процедил Мастер Ло, произнося это без повышения голоса, но от его тихого вкрадчивого тона у меня по спине пробежало стадо ледяных мурашек, заставляя, прикусить язык.

Рин тоже встал, попытался держать трубу так, чтобы она по возможности закрывала то, что отказывалась закрывать рубаха. Выглядело это весьма обречённо.

Наставник перевёл на него взгляд.

— Кто это?

Вопрос был адресован мне.

Ответил, разумеется, Рин.

— Это, — сказал он с глубоко оскорблённым достоинством, принимая вид бродячего артиста, у которого только что отобрали весь его реквизит, возводя свободную руку к небу, — вопрос, на который приличные люди обычно получают возможность ответить в менее… проветриваемом виде.

Я на мгновение закрыла глаза. Не помогло.

— Его зовут Рин, — начала я. — он…

— Пострадавшая сторона, — быстро вставил вор, тряся латунной трубой в сторону Мастера. — Причём многократно. Ваша ученица — стихийное бедствие в обличье девчонки! Я требую компенсации! Немедлено!

Лойд поперхнулся напитком, а Наставник медленно, очень медленно наклонил голову набок и повернулся ко мне.

— Пострадавшая сторона? Компенсация? — переспросил Мастер.

Лойд откашлялся в кулак. А я была близка к желанию провалиться сквозь землю или совершить что-то необдуманное, лишь бы закончить этот фарс.

— Это не то, чем кажется! — выпалила я, в надежде оправдаться.

— Вот именно! — немедленно подхватил этот оборванец, входя в тот самый образ, который с первого мгновения вызывал у меня острое желание его придушить. — Всё значительно хуже!

Друг Мастера отвернулся к дереву и сделал вид, что рассматривает кору.

Наставник стоял неподвижно, пытаясь понять, что вообще происходит.

— Поясни, — сказал он.

Покровитель моего позора поднял на него взгляд, полный трагической честности.

— Вы даже не представляете, какого монстра взрастили под своей крышей! Я шёл по рынку. Мирно. Неся в сердце исключительно добродетель и умеренные торговые амбиции, наслаждался жизнью и чистотой своих помыслов. И тут — она!

Я поперхнулась воздухом.

— Ри-и-ин…

— Нет, позволь, — перебил он, не глядя на меня. — Я должен быть услышан. Это вопрос исторической справедливости! Так вот: искра страсти в её взгляде разгорелась пожаром томного безумия! — продолжал он, указав на меня трубой, — Она преследовала меня сквозь три квартала, сметая всё и всех на своем пути! Я бежал, спасая свою честь, но разве можно легко скрыться от этой… сумасбродной девы страсти?!

Лойд согнулся пополам, прижав флягу ко рту.

— Я был загнан в тупик! Впечатан в каменную стену её «воздушным поцелуем», чтобы не мог сопротивляться порыву её чувств, а когда я потерял сознание от избытка внимания, она сняла с меня ремень!

— Для рун!!! — взвизгнула я, чувствуя, как моё лицо превращается в раскалённый уголь.

— Какая разница, с какими мотивами было совершено насилие над моим гардеробом?

Лойд медленно сполз по стволу дерева, давясь беззвучным смехом. Мастер Ло не моргнул даже на этом месте повествования, что делало последствия уже необратимыми, а этот гехартов жулик, воодушевлённый отсутствием немедленной казни, продолжил:

— Слышите?! — Рин обернулся уже к Лойду. — Это признание: сняла ремень, обобрала до нитки, забрав последние монеты, видимо, на память о нашей встрече! А затем затащила в подземелье, чтобы там, в темноте, я не смог убежать от её навязчивых идей! Я требовал уважения, взывал к морали, но она только пинала меня и заставляла вставлять руки в сомнительные отверстия в стенах, потом гнала через канализацию, била тяжёлым предметом по мертвецам в опасной близости от моей головы, а в финале этой истории меня лишили штанов!

— Их у тебя отнял мертвец!

— Но привела меня к нему ты!

— Я также вывела тебя оттуда живым.

— Ценой моей репутации и нижней части костюма!

Лойд уже просто лежал в траве, стуча ладонью по земле. Наставник медленно перевёл взгляд на меня, и в его глазах читался вопрос: «Где я ошибся в твоём воспитании?»

— Хакон, — выдавил Лойд. — Прошу тебя! Не делай ничего, не говори ни слова! Я хочу понять, как именно твоя ученица выбирает себе знакомства.

— Никак! — выпалила я.

— Насильственно! — поправил Рин.

Я развернулась к нему.

— Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас закончила то, что не успели мертвецы? — Видите? — он драматически указал на меня трубой. — На глазах у Наставников, она даже не пытается скрыть характер своих чувств, будучи нежна, как сталь, и тиха, как обвал в горах! — почти выкрикнул Рин, делая шаг назад, к теням. — Я требую компенсации и новые штаны! Моё сердце разбито, а колени мёрзнут!

— Юноша, — выдавил Лойд сквозь слезы, поднимая голову из травы. — Ваша история… она достойна баллад. Хакон, я умоляю, во имя Изначального, не убивай его прямо сейчас, я хочу дослушать часть про «томную страсть» у коллектора.

Мастер набрал в грудь воздуха, и мне показалось, что сейчас он выдохнет пламя.

— Ю-а-ви, — произнёс он.

Я выпрямилась так резко, будто меня дёрнули за невидимую нить.

— Да, Наставник.

— Через несколько мгновений ты объяснишь мне, почему ослушалась прямого указания. Почему полезла под землю. Почему втянула в это неизвестного мне вора. И почему сейчас стоишь передо мной в виде существа, которое, по-видимому, было пережёвано городским дном и выплюнуто обратно.

— Да, Наставник.

— И я очень надеюсь, что объяснение выйдет убедительным.

— Конечно, Наставник.

Он перевёл взгляд на Рина.Тот на всякий случай сделал ещё полшага в тень.

— А ты, — произнёс Мастер Ло, указав на этого бессовестного гаденыша, — исчезнешь из моего поля зрения немедленно.

Рин моргнул.

— Это… разрешение уйти?

— Это твой последний подарок судьбы на сегодня.

Предатель и подрывник моей репутации оценил формулировку мгновенно.

— Приму с благодарностью, — он коротко кивнул Мастеру, посмотрел на трубу в своих руках, потом перевёл взгляд на меня. — Юави, забери своё орудие принудительного воспитания!

Лойд издал сдавленный смешок, а я едва успела поймать свою трубу.

— Всё, — выпалил вор. — Я ухожу. Унося с собой травму, простуду и глубокое недоверие к подземной архитектуре.

Он уже развернулся, когда я негромко позвала его:

— Рин.

Парень глянул через плечо, и на один удар сердца, с него сошла вся его дурашливость. Оставив только усталость, грязь и взгляд человека, который тоже понял, насколько близко сегодня всё было к концу.

— Потом, — сказал он одними губами, снова натянув привычную кривую усмешку, после чего сорвался с места и уже на бегу из темноты крикнул:

— Я пришлю счёт через поверенного! Юави, не ищи меня! Наша любовь невозможна в условиях такого деспотизма!

И исчез между домами быстрее, чем я успела подумать о том, чтобы кинуть ему вдогонку камень.

Некоторое время все оставшиеся свидетели этого спектакля молчали. Лойд медленно поднялся, вытирая глаза платком. Вид у него был весёлый и совершенно несносный.

— Что ж, — произнес он. — Раз романтическая часть вечера завершилась, предлагаю перейти к воспитательной.

Я посмотрела на него с тихой ненавистью.

— Это не было романтической частью.

— Разумеется, — согласился он. — Канализация редко располагает к подлинной нежности. Хотя, должен признать, эмоциональный накал присутствовал.

Мастер Ло подошёл ко мне ближе. И я увидела сухую пыль и грязь на сапогах, след на рукаве от каменной крошки. Они не случайно оказались здесь, а вычислили выход. Искали меня. И, что было хуже всего, нашли именно в таком виде.

— Идти можешь? — спросил он.

Вопрос прозвучал почти резко. Но не так, как раньше.

Я моргнула.

— Да.

И в этот момент осознала, насколько сильно у меня дрожат ноги. Пока нужно было бежать, лезть, драться, тело молчало. Сейчас, когда всё закончилось, оно резко решило обрушить на меня своё мнение.

Лойд заметил это первым.

— Хакон, если ты собираешься читать ей наставления прямо здесь, учти: ещё пара мгновений, и твоя воспитанница просто упадёт, и тогда часть нравоучения пропадёт впустую.

— Я переживу, — сухо сказал Мастер Ло.

Но плащ с плеч он всё-таки снял и, не говоря ни слова, набросил мне на спину. Я так растерялась, что даже не сразу нашла, что сказать.

— Наставник…

— Молчи и иди.

Это звучало уже привычнее. Я поплотнее завернулась в плащ, подхватила трубу подмышку и побрела за Мастером. Лойд шёл по правую руку от меня.

Некоторое время слышались только наши шаги по сухой траве и камню. Затем Лойд, очевидно решив, что мир не должен оставаться слишком серьёзным, вздыхая, произнёс:

— Всё-таки молодой человек был необыкновенно выразителен. «Моё сердце разбито, а колени мёрзнут». Это, признаю, останется со мной надолго.

Я застонала. Мастер Ло посмотрел в сторону так, будто очень старался не слышать этого вообще.

— Сэн Лойд, если вы когда-нибудь повторите эту фразу на людях, то я уеду в горы и никогда не вернусь!

— Хорошо, — согласился Лойд. — Значит, только при закрытых дверях. И, кажется, я где-то слышал, что чистка котлов идеально подходит для усмирения пылких сердец и выражения «томной страсти».

И вот тут я поняла, что самое долгое утро в моей жизни ещё даже не началось.

Глава 10

Дорога до лавки превратилась в шествие позора. Мастер Ло шёл на несколько шагов впереди и напряженно молчал, Лойд выразительно посматривал на трубу, периодически выводя меня из себя, колкими фразочками касательно моего темперамента и разрушительных талантов, а я в мгновения тишины перебирала все неудачные решения за всю свою короткую жизнь, посыпая голову пеплом сожалений.

Войдя в лавку, я почувствовала до боли родной запах, который ассоциируется с домом, и стоило мне только переступить порог, как тело предательски решило начать разваливаться, совсем не спрашивая моего мнения. Хотя, по правде сказать, я была всецело согласна поддержать его идею упасть прямо на месте, но ответственность за неверные решения этого дня требовала незамедлительно принять хотя бы часть последствий, которые мне уготованы собственной совестью и Наставником.

— В умывальню. Одежду — в печь. Потом — ко мне, — бросил Мастер, скрывшись в своём кабинете, даже не взглянув на меня.

Лойд уже снимал с полки ящик с целебными припасами.

— Набирай воду, я всё достану. И, ради Изначального, пока воздержусь от анализа восхитительного вечернего представления.

Сил на ответ не было, поэтому я просто сделала то, что от меня хотели: взяла чистую одежду и пошла в умывальню.

Горячая вода, оказалась лучше любого сонного зелья, поэтому чтобы дожить до долгожданной встречи с кроватью, пришлось мыться холодной. Я тёрла себя так, словно вместо грязи и канализационной вони, пытаюсь смыть весь сегодняшний день.

Закончив с мытьём, я натянула чистую одежду, перед этим кое-как перевязав колено и быстро обработав мазью очевидные ушибы и ссадины. Затем надела обратно подвеску-артефакт, на котором я обнаружила трещину прямо на защитной рунной вязи, и подхватив свою трубу, которую я тоже отмыла, пошла в кабинет Наставника.

Мастер Ло сидел за длинным рабочим столом, на котором лежали раскрытая карта, прижатая по углам небольшими грузиками, чернильница, тонкая кисть и несколько листов плотной бумаги. Рядом стояла маленькая жаровня, на которую Лойд ставил чайник.

— Садись, — сказал Мастер Ло, положив передо мной лист бумаги и кисть. — Перенеси сюда весь ваш маршрут. Всё, что помнишь.

Я плюхнулась на сиденье, обнимая свою трубу как единственную родную душу в этом мире. Медальон решила снять и положить на стол, чтобы показать трещину, когда будет возможность, после чего молча принялась за работу, выводя линии с максимальной аккуратностью, как рунные начертания. Комната наполнилась ароматом травяного сбора, от которого мой желудок жалобно заурчал.

Спустя некоторое время я отложила кисть в сторону и отодвинула чертёж. Всё это время мы сидели в тишине под треск жаровни, и закипающей воды в чайнике.

Лойд разлил травяной отвар по чашкам, после чего поставил одну передо мной. Я обхватила её обеими руками, и по телу прошла согревающая волна.

Запах был восхитителен, и я незамедлительно сделала большой и жадный глоток. Напиток оказался очень крепким и вязким, но на удивление помог прояснить голову, сделав мир вокруг более чётким.

— Теперь начнём с главного, — голос Наставника слегка резал слух. — Кто. Это. Был?

Я вздохнула, понимая, что в свете абсурдного монолога Рина врать бесполезно, да и не имело никакого смысла.

— Это Рин. Тот самый парень, который подставил меня городской страже, назвав вором, и я…решила, что это отличный повод для практики следящей печати.

Мастер прикрыл лицо рукой, а Лойд, стоя между окном и краем стола, одобрительно хмыкнул:

— Практика слежения переросла в групповое исследование канализации? Амбициозно.

Затем указал на артефакт и спросил разрешение его осмотреть. Я кивнула, и он осторожно его взял, поворачивая к свету масляной лампы, после чего присвистнул.

— Красиво. Хакон, посмотри.

Наставник бросил быстрый взгляд, и на долю мгновения на его лице мелькнуло удивление.

— А теперь с самого начала и очень подробно, — уже ровным, усталым голосом потребовал Мастер Ло, поставив руки на край стола и оперев на них подбородок.

Первым порывом было желание сгладить некоторые моменты своего повествования, в попытке выставить некоторые свои решения менее глупыми, чем они были на самом деле, но немного подумав, я отбросила эту идею и рассказала всё как есть.

Как шла по рынку, заметила Рина, про то, как неудачная попытка поиграть в шпиона обернулась очередным бегством от городской стражи. Про катакомбы, механических мертвецов, про зал с ожившим безумием и ловушками, про разорённую мастерскую, камеры, и про весь путь до самой поверхности, не забыв упомянуть об утрате Рином штанов и последнего ботинка, подчёркивая свою полную непричастность к данному вопросу.

Когда закончила, в комнате царила давящая тишина, которую я не осмелилась нарушить первой. Лойд тщательно протирал свои очки, Мастер смотрел немигающим взглядом на нарисованную мною карту, потом повернул её так, чтобы все присутствующие в комнате могли видеть, после чего стал задавать ряд вопросов касательно некоторых обозначений, которые я сама придумала для своего удобства. Затем уже я задала парочку коротких вопросов насчет Рина и что за хорт сидит в камере заброшенной лаборатории-мастерской.

На последнем вопросе Мастер Ло посмотрел на Лойда. Лойд в ответ покосился на Наставника. И этот краткий обмен взглядами мне совсем не понравился.

— Пока, — начал Лойд осторожно, — я бы назвал это дэвом, прошедшим очень долгий и очень неестественный цикл привязки. Возможно, с физическим носителем. Возможно, с несколькими. Возможно, с подпиткой через окружающие конструкции.

— Говори проще, — попросил его Наставник.

— Хорошо, — Лойд вздохнул, пригубив уже остывший отвар, и продолжил усталым тоном, словно мы обсуждаем очевидные вещи: — Когда-то его не просто заперли, а, очевидно, удерживали системой: камерой, металлом, рунами, вероятно — жертвами. Невозможно сказать, для каких целей, но помимо того, что его свободу ограничивали, его также что-то подпитывало на протяжении всего срока заключения, и именно поэтому он не умер, а имел ресурсы терпеливо ждать достаточно глупую жертву, которая добровольно станет его обедом.

На последних словах мне стало особенно неуютно. Я уже осознала весь масштаб своих самоубийственных решений, вереница которых начинается с согласия следовать за неизвестным мне представителем приступной профессии, который при других обстоятельствах мог спокойно стукнуть меня по голове в темноте прямо под ногами стражи и спокойно скрыться.

— Наставник, я правда осознала все свои ошибки. Простите меня…

Мастер взял медальон со стола двумя пальцами, посмотрел на тёмную полоску на краю и положил обратно.

— Тебя спасло расстояние, — он проигнорировал мои извинения. — И артефакт. Ещё немного, и влияние задело бы и тебя. Тогда я бы сейчас слушал не пустые извинения, а наблюдал последствия.

— Понимаю… — с ещё более виноватым видом сказала я, обнимая трубу покрепче.

Он ничего не ответил, но Мастеру это было и не нужно: он превосходно умел смотреть таким взглядом, после которого я чувствовала себя хуже некуда. Возможно, сам Гехарт канул в Бездну, став повелителем местных тварей, потому что столкнулся с уничижительным взглядом моего Наставника.

— Что касается наказания, — невозмутимо произнес Мастер, — оно никуда не делось. Просто временно уступает место более срочным делам. Поэтому позже мы к нему вернёмся.

Лойд расправил плечи, блеснув торжественной улыбкой:

— Видишь? Котлы не отменяются! Они лишь отложены во имя высших интересов!

— Вы ужасный человек, сэн, — мой голос звучал мрачно и очень устало, вернее я уже переставала соображать, находясь больше во сне, чем в реальности.

— Хакон, я думаю, на сегодня с неё хватит. Иначе мы получим не ученицу, а мокрую тень с трубой.

— Согласен. Иди спать, Юави, — кивнул на дверь Мастер Ло.

Я встала, затем закинула трубу на плечо, взяла артефакт, и понуро вышла за дверь.

Коридор лавки казался нереально мирным: тихое потрескивание половиц под ногами, приятный полумрак, ещё не разогнанный рассветом окончательно, где каждая тень была родной и знакомой, где на полках уютно темнели силуэты банок, коробок и свёртков. Я дошла до своей комнаты, закрыла дверь, положив трубу рядом с кроватью, и только тогда позволила себе лечь, мгновенно провалившись в тёплое, глубокое забытье.

***

Когда наверху стихли шаги и скрипнула кровать, Лойд снял очки и потёр уголки глаз.

— Дэв — это одна проблема, — тихо заговорил он. — Серьёзная, но локальная. Решётка, подземелье, неизученные ходы — всё это можно закрыть.

— Но?

— Но дэв — не единственное, что случилось сегодня, уверен ты это заметил, вжимаясь в стены, по пути нашей увлекательной прогулки под землёй, — Лойд отпил отвар, и когда заговорил снова, его голос перестал быть таким, каким его всегда слышат окружающие: ироничным и ленивым. Вместо этого он стал сухим и твёрдым, как строчки разведывательного донесения: — Твоя ученица устроила в подземелье достаточно шума, чтобы каждый чувствительный одарённый в радиусе трёх кварталов почувствовал выброс силы, которую, я хочу заметить должен был скрыть экранирующий материал нижнего яруса, и абсолютно любой житель города, у кого есть глаза увидел последствия этого выброса. И каждый заинтересованный сейчас задаётся очень простым вопросом: кто, Бездна возьми, разбудил механизмы Раскола посреди тихого портового города? И я очень надеюсь, что это действительно древние механизмы, а не заброшенные разработки какого-нибудь Ордена, Гильдии или, упаси Изначальный, какого-нибудь Рода.

Хакон не ответил. Но по тому, как дёрнулся мускул на его челюсти, Лойд понял, что он уже и сам думал об этом. Может быть, думал с того момента, когда они сами ощутили на себе мощь подземного погрома.

— Дальше, — продолжил Лойд. — Как его там… Рин. Мальчишка из Гильдии Воров, или рядом с Гильдией, неважно, а важно то, что он знает твою подопечную, знает имя, лавку, видел тебя и даже меня, вдобавок к этому у него в голове след дэва, который может потянуть его обратно в катакомбы в любой момент. За ним нужно как минимум присматривать, на случай, если кто-то заинтересуется и будет задавать вопросы.

— Он не знает, кто я.

— Это пока что. Но любой, кто придёт сюда с серьёзными намерениями и начнёт копать, спрашивать, да даже просто наблюдать, рано или поздно сложит два и два. Прятаться больше негде, Хакон. Тень, которую ты для себя создал истончилась до прозрачности.

Мастер молчал долго и вдумчиво. Рядом потрескивала остывающая жаровня. Наверху, за тонкими досками потолка, было неподвижно и тихо.

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец, больше для подтверждения собственных рассуждений, чем для практической пользы.

И Лойд поднял на него взгляд, в котором явственно читалось: «а сам не понимаешь?»

— Ты знаешь, что я предлагаю. Ты знал это с того момента, как я переступил порог этой лавки. Но я всё понимал и не торопил тебя с ответом, не посылал вестников Главе, а просто ждал и был рядом, но сейчас прошу не делать из меня идиота: Глава Рода прислал тебе колокольчик не для того, чтобы я «позвенел» им у тебя под окнами. Ты возвращаешься в Род. Берёшь с собой свою ученицу. Время, что я был готов ждать было отведено тебе, чтобы научить её вещам, которые бы ей пригодились на случай, если мир вокруг однажды станет более сложным с твоим уходом. И не смотри так на меня, мы оба знаем, что долг не дал бы тебе сгинуть в безызвестности под грудой оберегов, — Лойд прервался, чтобы допить остатки холодного отвара, но чашка оказалась предательски пуста, и он с досадой поморщился, отодвигая её в сторону, после чего продолжил: — Но сейчас единственное правильное решение принять — её в Род. Набросить на неё гербовый плащ Велерисов. Сделать неприкосновенной по праву пусть не крови, но закона. Пока девочка — безымянная ученица безымянного мастера в портовом городе, она лёгкая мишень. А времени её прятать и уводить след перед твоим возвращением в Род у нас просто может уже не быть. Любой, кто захочет добраться до тебя, начнёт с неё. Не потому, что она ценна сама по себе, а потому что она не защищена. И ты, — Лойд поднял палец, — понимаешь это лучше меня.

Хакон шагнул к Лойду, и тот невольно напрягся, ощутив, как воздух в комнате начал вибрировать от подавленной мощи.

— Не слишком ли легко ты обесцениваешь мою прошлую жертву, раз так легко просишь о новой сейчас? — схватив посланника Рода за воротник, Ло притянул того к своему лицу, и в его глазах полыхнуло то самое беспощадное пламя родового дара. — Позволь освежить тебе память. Я вырвал своё имя из летописей, чтобы вы, гехартовы выкидыши, получили передышку! Род был слишком силён, Лойд. Слишком ярок. На нас смотрели как на Тэйсор, который пора погасить. Моё «изгнание» стало той тенью, в которую Велерис смогли спрятаться, когда наши враги уже занесли над нами меч. Я сделал себя калекой в глазах мира, чтобы Род перестал быть мишенью! И чем всё обернулось?! Хакон разжал пальцы, и Лойд едва удержал равновесие.

— Я не планировал возвращаться. Я похоронил Хакона Велериса под слоем так презираемых тобой оберегов и был уверен, что за десять зим вы научитесь стоять на ногах без моего дальнейшего участия! Но ты прав, — эти слова дались ему тяжелее всего. — Время вышло. Не потому что ты пришёл, а потому что она, — он кивнул в сторону двери, — за один день наделала больше шума, чем я за десять зим.

Лойд медленно поправил воротник, и на его губах заиграла та самая кривая, болезненная ухмылка. Хакон смотрел на лестницу из его груди вырвался вздох, после чего мужчина продолжил уже немного обречённым голосом:

— Ты видел её сегодня, Лойд. Она вылезла из подземной дыры, перемазанная грязью и кровью, с вором под мышкой и латунной трубой наперевес. Она верит в справедливость, в честный бой и в то, что мир — это просто набор сложных рун, которые нужно правильно прочесть. Она слишком наивна и абсолютно не готова к тому, что ждёт её в том мире, куда ты так любезно вымащиваешь мне дорогу своим присутствием и гехартовым «долгом», но, если я введу её туда сейчас, девчонку сожрут за седмицу.

— Я не говорю «сейчас».

— А когда?

— Вот это, — Лойд наконец сел, откинувшись на спинку дивана, и сцепил пальцы перед собой, — правильный вопрос. Первый правильный вопрос за сегодня. Значит, мы уже не обсуждаем «ввести или нет». Мы обсуждаем «когда» и «как».

Хакон посмотрел на него так, как смотрят на человека, который только что выиграл партию в руннор, за два хода. С глухим и тяжёлым осознанием.

— Но она не должна знать, пока я не решу, что пора, — обречённо выдохнул Мастер.

— Согласен.

Хакон чуть повернул голову — не столько удивлённо, сколько настороженно. — Ты… согласен?

— Разумеется, — Лойд потёр переносицу. — Хакон, я провёл рядом с этой девочкой меньше седмицы, и за это время она успела шантажировать меня, устроить землетрясение, влезть в до-имперское подземелье, разбудить древние механизмы, принадлежащие то ли действительно кому-то со времени Раскола, то ли какому-нибудь Ордену, обосновавшемуся на древних постройках уже после Раскола, сотрясти город и привести в дом дэва. И это — не зная ничего. Представь, что произойдёт, если она узнает, что её наставник — один из сильнейших одарённых Империи, что за ним стоит Род, что у этого Рода есть враги, и что эти враги теперь, возможно, знают о её существовании, и проблема в том, что она, вопреки здравому смыслу, не испугается, а, упаси Изначальный, полезет «помогать» и разбираться. И устроит что-нибудь такое, после чего нам придётся не Род восстанавливать, а менять подданство.

— Да, — согласился Мастер, и в этом коротком слове было столько мрачного родительского узнавания, что Лойд, несмотря на серьёзность момента, едва удержал уголок рта.

— Значит, она не узнает. Ни о Роде, ни о тебе, ни о причинах. Для неё всё, что произойдёт дальше, — последствия сегодняшнего похода: «Мастер решил, что ученица слишком много свободного времени проводит в канализациях», — Лойд развёл руками. — Что может быть естественнее? К тому же я заметил, что она спокойно воспринимает нашу… своеобразность, уверен, девочка бы сильно удивилась если бы увидела уровень типичного ремесленного мастера.

Хакон хмыкнул коротко и совсем без веселья, но это был первый звук за весь разговор, который не был похож на скрежет камня о камень.

— Сколько у нас примерно времени? — спросил он.

Лойд задумался, а его пальцы выстукивали ритм, перебирая невидимые клавиши на собственной коленке, и на несколько ударов сердца в нём угадывался тот человек, которым он был в Родовом гнезде: стратег, советник, мастер по разгадыванию чужих тайн и хранитель собственных.

— Если брать в расчёт только наш Род, то самый долгий срок — до начала осени, но не факт, что мы сможем увести след от пристального внимания местных Родов и Гильдий достаточно далеко, чтобы у нас были даже эти декады, так что чем раньше мы узнаем, кому именно принадлежала заброшенная мастерская, тем точнее будет понимание, имеющегося в нашем распоряжении времени в целом. И самые твои нелюбимые области необходимых знаний я готов взять на себя, включая яды.

— Яды?

— Хакон, — Лойд протёр очки полой сюртука и бросил укоризненный взгляд на старого друга, подразумевая: «уж ты-то должен знать»; но тем не менее продолжил вслух. — Она идёт в мир Великих Домов, а не в ткацкую мастерскую, поэтому, если не научится отличать «Бледную деву» в бокале хорошего севораля по запаху, ей незачем доживать до представления… Ответь честно: ты хоть раз учил её чему-нибудь, кроме рун и простых кандзи, способных отпугнуть разве что случайных доходяг?

Молчание было ответом.

Друг хозяина лавки поднялся и подошёл к окну, где уже вовсю начинала кипеть жизнь утреннего Граяна: суетливая, шумная, не имеющая никакого понятия о древних механизмах и что в маленькой лавке оберегов двое мужчин решают судьбу девочки, которая спит наверху, обнимая ржавую трубу.

— Знаешь, что самое забавное? — Лойд распахнул окно, впуская внутрь прохладу нового дня, обернулся и его очки блеснули в ярких лучах рассветного светила, а на лице впервые за весь вечер появилась настоящая улыбка. — Это будет для меня самое ожидаемое представление за последние зимы. Нашего дорогого Главу хватит удар прямо на родовом алтаре, когда ты введёшь эту «сумасбродную деву страсти» в наш фамильный зал. Я бы не пропустил это зрелище ни за какие сокровища Империи.

Хакон не улыбнулся. Но что-то в самой глубине его глаз, за всеми слоями усталости, гнева и многозимней привычки к одиночеству на мгновение дрогнуло.

— Только база, — произнёс он наконец. — Никаких родовых техник раньше времени. Мы даём ей инструменты, чтобы выжить, а не оружие, чтобы воевать.

— Разумеется.

— И ты не даёшь ей повода догадаться о Доме: ни намёков, ни оговорок, ни твоей излюбленной манеры говорить загадками, от которой умный человек собирает картину за седмицу.

Лойд поднял обе руки ладонями вверх.

— Хакон. Я двадцать зим скрывал от Совета Старейшин вещи, которые обрушили бы три Рода. Полагаю, девочка четырнадцати зим от роду мне по силам. Но я тебя понял. И хочу заметить, что думающая Юави, представляет больше угрозу для окружающих, нежели для самой себя, — решил завершить на оптимистичной ноте этот этап разговора новоиспечённый Наставник одной деятельной особы.

Ещё несколько десятков мгновений они обсуждали текущие задачи и ближайшие планы. Жаровня догорела окончательно. Где-то далеко, ударил первый утренний колокол, прокатившийся по улицам небольшого города и затихший в дальних переулках, который и стал итоговой точкой в разговоре, дав молчаливый сигнал, осуществлять намеченный распорядок на ближайшее время.

В окно влетел клочок бумаги, скомканный вокруг небольшого камешка, который Мастер Ло немедленно раскрыл и сжёг, зажав между пальцами. Лойд хмыкнул и, взяв несколько небольших книг, которые охарактеризовал как «на сегодня сойдёт», закрыл за собой дверь.

Его шаги стали отдаляться, а Хакон ещё несколько десятков ударов сердца продолжал разглядывать карту, нарисованную ученицей: аккуратную, подробную, с уверенными линиями. Почерк ребёнка, который привык стараться, не зная зачем, просто потому что так научили, и потому что так правильно.

Глава 11

Стоило мне только закрыть глаза и провалиться в блаженное небытие, как дверь в мою комнату распахнулась настежь стихийным бедствием, имя которому Лойд.

Я подскочила на месте, запуталась в одеяле и, не успев понять, что происходит, увидела, как злостный нарушитель моего сна с невозмутимым видом уже пересек пространство, распахивая ставни. В комнату немедленно ворвались утренний свет и бодрящая прохлада. Сам Лойд стоял в лучах утреннего Тейсора с тростью и парой книг под мышкой, выглядя так, словно сошёл с первой страницы газеты «Столичный щеголь», если бы такая вообще издавалась.

— Твой триумфальный выход из канализации и невероятное гостеприимство по отношению к дэвам в собственном доме произвели такое неизгладимое впечатление на нас с твоим Мастером, что мы полночи обсуждали твой впечатляющий потенциал, — без предисловий, очень бодрым тоном объявил мне этот странный сэн.

Когда-нибудь я обязательно узнаю, какому последователю Гехарта он продал душу, чтобы всегда выглядеть так, словно собирается на приём к самому Императору

Я обдумывала эту мысль, выпутываясь из одеяльного кокона, затем понуро свесила ноги с кровати, уже смутно предполагая, что подобную радость в самой недружелюбной части дня, может принести только возможность понаблюдать со стороны, как от работы страдают другие.

Значит, подъехало то самое Великое и Ужасное Наказание…

— И что меня ждёт? — буркнула я. — Буду чистить котлы до конца лета?

Лойд артистично вздохнул, водружая на мой стол книги толщиной с кирпич.

— О, если бы всё было так просто, Ю! Котлы, — это не эффективно. Мы с Хаконом решили, что твоему… самобытному таланту не хватает огранки и направленности, поэтому в твои обыденные будни подмастерья мы добавляем щепотку изящества: всеобщая история Родов, углубленный этикет и…

— Что-что?.. — я уставилась на верхнюю книгу: «Генеалогия Великих Домов и искусство светской беседы». — Какая ещё светская беседа?

— Такая, Ю, после которой оппонент совершает отчаянный акт самосожжения от осознания собственной никчёмности, — он приподнял мой подбородок кончиком своей элегантной трости. — Твой Мастер считает, что раз уж ты так любишь влипать в неприятности, то должна делать это с прямой спиной и знанием того, какой вилкой принято ковырять в глазу у заносчивого негодяя, вставшего на твоём пути. И привитые хорошие манеры не позволят тебе заниматься подобными вещами в канализации.

Я пристыжённо прищурилась, но какой-то подвох всё же чувствовался.

— Не могу разделить вашу радость…

— А зря, — Лойд водрузил самый тяжёлый фолиант прямо мне на макушку. — Замри. Спину ровно. Плечи опусти. Твой взгляд должен выражать не желание вцепиться мне в горло, а скуку человека, которому предложили несвежих мортранов. Если книга упадёт, Хакон добавит к твоим утренним упражнениям пятьдесят кругов вокруг двора. Соседи будут в восторге.

Я замерла, боясь шелохнуться. Вес знаний в буквальном смысле придавил меня к кровати, а Лойд тем временем подошёл к двери и, обернувшись, окинул меня взглядом, в котором на мгновение проскользнули сталь и холод, заставив меня превратиться в натянутую струну, близкую к тому, чтобы лопнуть.

— С этого дня Хакон частично передал мне бразды твоего обучения, — он уже собирался выйти, но в последний момент притормозил. — Кстати, твой приятель… Рин, кажется? Он пытался передать тебе записку, но она угодила не в то окно, и твой Мастер её, конечно же, сжёг, но я успел выхватить пару фраз: парень благодарит тебя за «незабываемую прогулку», а также там ещё было что-то про твою «невыносимую манеру общения». Кажется, ты произвела на воришку неизгладимое впечатление, — ехидно добавил Лойд.

Вместе с хлопком закрывавшейся двери, на пол упала книга.

— Пятьдесят кругов, Юави! — донеслась глухая фраза со стороны лестницы.

Я смотрела на упавшую книгу так, словно это был личный манифест моей погибели.

Во двор я вышла, сопровождая каждое своё движение внутренним бурчанием и нытьём, к которому мгновенно присоединилось ещё и колено, а спустя всего пару кругов и всё тело. Лойд был прав: соседи любопытно выглядывали из окон, прохожие ехидно улыбались и пекарь, чьи мешки с мукой я иногда перетаскиваю с места на место в наказание от Мастера, когда тому кажется, что наших мешков с углём недостаточно, сочувственно мне улыбнулся, пожелав удачи.

На десятом круге в окне показалась фигура Лойда. Он вальяжно прихлёбывал лотр, наблюдая за моими мучениями с видом учёного, который знает: вмешиваться в естественный отбор — дурной тон.

Стараясь не обращать внимание на боль в теле, мои мысли свернули в сторону записки, которую сжёг Наставник. Если этот гад действительно написал что-то в своём духе, и Мастер это прочёл… мне лучше не останавливаться. Никогда.

К тридцатому кругу мир сузился до ритмичного стука подошв и тяжёлого дыхания. Воздух обжигал лёгкие.

— Локти к корпусу, Юави! — донёсся ленивый голос сверху. Лойд приоткрыл створку окна. — Ты бежишь так, будто пытаешься раздавить разбегающихся насекомых. Расслабь плечи, дыши ровно, не заваливай корпус!

Я мазнула яростным взглядом по окну. Легко рассуждать о правильности бега, когда ты не выплёвывал лёгкие в старых катакомбах несколько колоколов назад.

На сорок пятом круге во двор вышел Мастер, у которого, очевидно, появился перерыв в работе.

— Рёку — это не только всплеск короткого импульса для сложения кандзи или активации рун, Юави. Это твоя воля, которую ты свободна направить куда угодно. Ты должна научиться направлять энергию в мышцы, даже когда они кричат от боли, иначе ты не начертатель, а обычная девчонка с вырезанными картинками.

После чего постоял несколько мгновений, наблюдая за тем как я, стиснув зубы, пытаюсь нащупать внутри себя хотя бы каплю рёку, и ушёл обратно в лавку.

Спустя два круга мне надоело бороться с усталостью, и я попробовала пропустить рёку сквозь неё. Вместо того чтобы толкать землю ногами, я старалась стать продолжением этого движения. Через несколько ударов сердца после того, как я решила изменить подход, по телу разлилось приятное вибрирующее тепло, позволившее дотянуть оставшиеся круги, не только на одном упрямстве.

Когда в пятидесятый раз поравнялась с дверью лавки, я просто остановилась и согнулась, упираясь ладонями в колени, не в силах отдышаться. Мир вращался вокруг меня в безумном хороводе.

— Закончила? — раздался голос Мастера.

— Да… Наставник… — выдохнула я, пытаясь не рухнуть прямо в пыль.

— В умывальню. Потом на кухню. У тебя полколокола, чтобы привести себя в порядок и поесть. А потом явишься к Лойду.

— Не задерживайся, Юави! — махнул Лойд тростью, показываясь в оконном проёме. — У нас на повестке дня «Генеалогия Великих Домов»! Очень увлекательно!

***

Три декады пролетели в череде боли, страданий, жуткой усталости и страниц потрепанных книг, которые были написаны таким языком, будто авторы заранее ненавидели всех, кто это когда-нибудь прочтёт. Мастер официально отстранил меня от дел в лавке. Больше никаких заказов на рунные начертания, никакой пыли на полках и самое обидное — никаких новостей с улиц. Весь мой мир сузился до границ нашего двора и кабинета Лойда, который очень шустро обосновался у нас, заняв комнатушку, изначально отведённую под схрон ценнейшего хлама Наставника, который две зимы хранился и регулярно пополнялся под общим грифом: «когда-нибудь обязательно пригодится».

Мой распорядок начинался раньше, чем первый рассветный колокол успевал возвестить о начале трудового дня. Двор встречал меня утренней прохладой и невозмутимым Наставником. Бег вокруг двора сменялся отработкой стоек, под вселяющие веру в собственные силы наставления Мастера:

«Удар идёт от бедра, а не от слабой надежды на удачу. Ещё раз!»

«Держать дистанцию, — это не бегство к противоположенной стороне забора! Запомни: не прилетит рука, — значит догонит нога!»

«Выше руки! Прикрывай лицо, а не то, чего у тебя всё равно нет!»

«Не стой на месте, как каменный идол на площади, двигайся! Возвращайся в стойку, Бездна тебя побери!»

«Упор лёжа — это не объятья с грязью. Спину ровно!»

Лойд время от времени свешивался из окна с чашкой дымящегося лотра и обязательно считал своим долгом поделиться со мной своим драгоценным мнением:

— Юави, твои движения напоминают попытки пьяного хорта догнать скафа. Энергичнее! И, во имя Изначального, не будь как перина в борделе, бей жёстче!

А про любопытные взгляды владельцев соседних лавок и просто местных жителей, чьи окна выходили на наш двор, я даже распространяться не хочу. Популярность нашей лавки возросла многократно. Не только благодаря мне; слухи о столичном госте сурового Мастера Ло привлекли внимание некоторых особ, которые регулярно заглядывали к нам и уходили слегка расстроенные, потому что за прилавком их встречало каменное лицо Мастера Ло.

В полдень, после быстрого мытья и завтрака под нотации Лойда о манерах начиналась самая нудная часть. Я должна была очень долго стоять в низкой стойке, удерживая перед собой искру рёку, не позволяя ей ни погаснуть, ни вспыхнуть ярче, под лекции Мастера Ло о дуальности энергии, на которые он исправно находил силы и время в перерыве между торговлей в лавке и нанесением начертаний на заказы, проверяя жёсткость моей спины и устойчивость трясущихся ног.

Но самой сложной частью была отработка «Удара Пустоты».

— Твой противник почувствует твоё намерение раньше, чем ты вскинешь руку, — Наставник заставлял меня гасить свечу ударом ладони, не касаясь пламени. — Если концентрируешься на конечной цели своего удара, ты уже проиграла. Твоё намерение должно быть нечитаемым. Намерение рождает мысль, мысль направляет рёку, а тело лишь проводник. Убери посредничество между намерением и телом. Будь пустой формой, которую заполняет воля всего мира. Тогда твой кандзи вспыхнет раньше, чем противник моргнёт.

Я ненавидела эту свечу. Свеча была моим личным врагом. Из раза в раз. Как бы я ни старалась, что бы ни делала, эта гадина всегда горела ровно и нагло. Но на исходе второй декады я всё же погасила её. Случайно. Я как обычно стояла в стойке и отвлеклась на муху, которая села мне на щёку. Наставник посмотрел на погасшую свечу, потом на муху, затем перевёл взгляд на меня.

— Запомни это состояние, — произнёс он так многозначно и вдумчиво, как будто сейчас мне открылась тайна высшего порядка.

— Какое? Раздражение на муху?

— Отсутствие своего «я». Ты исчезла на удар сердца, оставив только свою волю, направляющую рёку. Ты не думала об ударе, перестав быть сдерживающим посредником собственной силы, позволила своей энергии стать руслом, думая о мухе.

— Значит, мне нужно теперь думать о мухах?

— Тебе нужно перестать думать о себе.

Я ещё не знала, насколько эти слова окажутся важны. Но я их запомнила.

После обеда мне приходилось слушать лекции Лойда на разнообразные темы: про правила поведения за столом, про то, что столовые приборы — это не только деревянные ложки. Ну вот для чего мне может понадобиться умение есть вилками, да ещё и несколькими? Или как мне помогут знания в области брачных союзов между людьми, фамилии которых я даже запомнить не могу? Но эти лекции всё равно не дотягивают до уровня моей неприязни к куску воска с фитилём.

«Мы здесь учимся вскрытию самооценки собеседника, а не его кровеносных каналов. Хотя, признаю, иногда это одно и то же».

«Твой голос должен быть как хороший севораль: мягким в начале и с металлическим послевкусием в конце. А сейчас ты звучишь, как несмазанная петля на воротах Граяна».

«Никогда не показывай, что слова собеседника тебя задели. Эмоции — это рычаг, не стоит давать его в руки своим недоброжелателям».

«Твоя концентрация на уровне котёнка, увидевшего бабочку. Вернись в реальность! Мы обсуждаем брачные союзы Четвёртой Эпохи, а не твой ужин».

К закату мой мозг плавился от бесконечных имён и связей древних Родов. Я узнала про Род Шейд, про Род Скрипт и десятки других имён, которые, по словам Лойда, «будут улыбаться тебе в лицо, пока их слуги преследуют твою тень».

— Ю, дорогая, — Лойд лениво перелистывал страницы, — если ты ещё раз назовёшь Главу Рода Велерис «напыщенным старым хрычом», Хакон лично заставит тебя выучить его родословную до тринадцатого колена, поэтому я настоятельно рекомендую пересмотреть своё выражение в пользу: «человек с избыточным чувством собственного величия». И пожалуйста, ради Изначального, перед такими именами употребляй слово «дан». Даже если просто говоришь о них, сидя над страницами учебника.

— Какая разница, как я кого называю? Ой, простите: уверена, что этому дану абсолютно всё равно, как я сейчас выражаюсь. — закатила я глаза в очередной раз, и мы продолжили изучение взаимоотношений между всякими благородными данами и дэйнами.

Обучение ядам под руководством Лойда превратилось в самую бодрую часть дня, потому что, в отличие от генеалогии, здесь была ясная прикладная польза: либо ты узнаёшь аромат «Бледной девы» в своём бокале, либо твой следующий вдох станет последним.

Лойд раскладывал передо мной ряды пробирок, флаконов и мешочков, и я должна была определять содержимое по запаху, цвету, текстуре, а иногда по тому, как капля реагирует с серебряной пластинкой.

— «Сон вдовца», — говорил он, поднося к моему носу крошечный пузырёк. — Без цвета, без вкуса, растворяется в любой жидкости теплее комнатной температуры. Действует через два колокола. Жертва засыпает и не просыпается. Очень популярен на семейных ужинах в Роду Шейд, хотя они, разумеется, это отрицают.

— Как его тогда распознать?

— Серебро не реагирует. Но если капнуть на промасленную бумагу — через десять мгновений проступит фиолетовый ореол. Запомни этот цвет. Он может спасти тебе жизнь.

— Или испортить чей-нибудь ужин.

— Юави, в приличном обществе это одно и то же.

После занятий по изучению ядов, моё воображение обычно очень ярко рисовало, как я бьюсь в конвульсиях и пускаю пену изо рта, потому что мой оберег от моли не сработал, и какая-нибудь сварливая сэйна мстит мне за впустую потраченный серебряник. Другого применения подобным знаниям я себе даже представить не могла.

К ночи я доползала до кровати, чувствуя себя выжатой тряпкой. В голове крутились фразы Мастера о «внутреннем стержне» или «пустой форме» и едкие подначки Лойда про мой «сточный шарм» или про то, что я держу столовые приборы как портовую заточку.

Но, несмотря на постоянную измотанность, я начала замечать, что мир стал чётче: я больше не спотыкалась на ровном месте, а моя спина сама держалась ровно. Рёку перестала быть «слабым ручьём», энергия ощущалась спокойным, плотным потоком, который откликался на малейший шёпот воли. И ещё была странность, которую я начала замечать: Наставник уходил по ночам. Не каждую ночь, но та самая я, которая раньше не увидела бы дэва в собственной каморке, теперь слышала и видела. Мастер, оказывается, не ходит бесшумно: я слышала тихий скрип половиц, поворот ключа в замке двери, ведущей во внутренний двор. Его осторожные и быстрые шаги по булыжникам переулка, когда он проходит мимо моего окна.

Иногда перед сном, слушая ночное шумное дыхание Граяна, я сравнивала свою жизнь со сложными рунами, логику начертания которых я не понимала, но видела примеры в некоторых сложных заказах Мастера: сначала линии выглядят хаотично, но с расстояния в несколько шагов проступает завершённый и логичный узор.

Я ещё не могла отойти на нужное расстояние, но чувствовала, что узор есть.

Глава 12

Хакон прошёл по маршруту своей воспитанницы уже следующей ночью. Верхний ярус встретил его гнилостной сыростью и тишиной, в которой каждый шаг отдавался глухим эхом. Рёку текла перед ним невидимым плотным щупом, считывая пространство на десятки шагов вперёд.

Коллектор, желоб, узел сброса — всё на месте, как и указывала Ю. Механизм задвижки стоял в открытом положении, из бокового отвода тянуло спёртым воздухом. На полу у корпуса растеклись тёмные маслянистые пятна. Одна из мелких тварей лежала в углу, наполовину затопленная стоячей водой, разбитая и с вмятиной на маске. Три круглых отверстия тускло мерцали остаточным синеватым светом: механизм ещё не умер окончательно, но и угрозы уже не представлял.

Хакон наклонился, обнаружил схождение линий силы, и одним коротким движением вырвал из механизма сердечник: маленький латунный цилиндр с вязью выгравированных рун, пульсирующий едва уловимым теплом рёку. Повертев его в пальцах, отметил качество гравировки, плотность энергетических линий и способ крепления. Работа старая, даже очень старая, но отнюдь не древняя. И вот это его насторожило.

Механизмы времён Раскола, которые он видел в архивах Рода или исследовательских лагерях Академии у руин на восточной границе, были грубее: литые формы, минимум подвижных соединений, энергия загнана в контур чопорно. Здесь же на лицо шарнирные сочленения, тонкая калибровка, особая система отверстий в маске, которая, вероятно, отвечает за отдельный спектр восприятия. Это была явно не до-имперская архаика. Здесь применялись знания и материалы значительно более поздней эпохи.

Хакон убрал сердечник в поясную сумку и стал продвигаться дальше.

Мастерская предстала перед ним именно такой, какой её описала Юави: заброшенная, мёртвая, покрытая толстым слоем пыли и грязи. Выпотрошенные ящики, пустые стенды, столы, с которых сняли всё, что можно было унести или имело хоть какую-то ценность.

Но опытный человек видел то, чего не могли увидеть двое обычных подростков: систему.

Мастерская имела вполне чёткую и ясную структуру: вентиляционная система, в которой приток воздуха осуществляется снизу, а отвод сверху, и перекрёстная циркуляция в зоне камер. Пол был поделён на зоны: рабочая, складская, изоляционная. Каждый стол был вмурован в пол на строго определённом расстоянии от соседнего, чтобы несколько человек могли работать параллельно, не мешая друг другу.

Камеры, которые заставили Юави проскочить их как можно быстрее, вызывая острый приступ тошноты, были выстроены в ряд в определённом порядке, на одинаковом расстоянии и с идентичными запорными механизмами. Только этих нюансов вполне достаточно, чтобы сразу определить: это точно не могло быть логовом безумца.

Хакон стоял в центре полноценной лаборатории, построенной по чёткому плану с большими денежными вливаниями и рабочей силой в лице опытных и образованных людей.

Мастер присел у одного из столов, проведя ладонью по металлической столешнице. Под слоем окислов его пальцы нашли то, что искали: едва прощупываемое, утопленное в металл штампом клеймо. Спираль, запертая в идеально ровном круге, закрученная к центру.

Он смутно припомнил, что в юности, во времена учебы в Военном Имперском Корпусе, на одной из лекций по истории, на которую его затащили Лойд с их общим приятелем юности, потому что погода не позволяла прогулять занятия, им рассказывали про один запрещённый Орден.

Орден Вечной Пустоты. Полувоенная, полуакадемическая структура, существовавшая в Смутные Времена: хаотичный период после Раскола и до становления Империи Велиссар, когда старый порядок уже рухнул, а новый ещё не успел окрепнуть. Орден занимался тем, что официальные летописи деликатно именовали «прикладными исследованиями в области приведения человеческого естества в состояние неизменности». Иными словами, самой мерзкой в своем тщеславии вещью — поиском бессмертия. Но оказавшись здесь, Хакон усомнился, что это был единственный вопрос, занимавший прежних хозяев мастерской.

Орден был уничтожен при первом Императоре, когда молодая Империя зачищала всё, что слишком сильно смердило Смутой: архивы были сожжены, лаборатории — уничтожены или запечатаны, все адепты были казнены или поглощены новыми структурами. По официальным данным.

Хакон медленно выпрямился и ещё раз осмотрелся вокруг цепким взглядом, собирая все части в единое целое: размах помещения, качество конструкций, глубину залегания, систему вентиляции, водоснабжения, механического обслуживания, десятки камер, стенды для работы, наблюдательную нишу, — всё это стоило золотых. Очень большого количества золотых. Не такого, что водится у фанатиков-одиночек, роющих подвалы под собственными домами, а такого, что течёт из казны. Родовой казны.

Кто-то содержал этот Орден. Кто-то достаточно могущественный и осторожный, чтобы спрятать полноценную исследовательскую лабораторию-мастерскую под портовым городом на окраине Империи: далеко от столичных глаз, Совета Старейшин, и тех, кто задаёт неудобные вопросы, но достаточно близко, чтобы в прямом смысле слова быстро скинуть концы в воду. А ещё — достаточно богатый и влиятельный, чтобы снабжать лабораторию материалами, мастерами, исследователями и — Хакон кинул беглый взгляд в сторону камер — подопытными. Местные кланы? Точно нет. У них нет таких ресурсов, а у Гильдий — тем более.

Здесь пахло столицей: Великими Домами.

А значит, ситуация была куда серьёзнее, чем пробуждённый дэв и вышедшие из строя древние механизмы.

Если эта лаборатория принадлежала Великому Дому или нескольким, значит, где-то в столице кто-то знает о её существовании. И когда до этого кого-то дойдут слухи о внезапном землетрясении в Граяне, причину которого нельзя объяснить очевидными вещами, он сделает единственное, что делают люди с властью, когда их тайны угрожают выползти наружу: пришлёт кого-нибудь подчистить следы.

Угроза сместилась. Она больше не жила в катакомбах, за ржавыми прутьями и неправильно выбранными развилками. Она жила в столице, в кабинетах, в запечатанных письмах и негромких разговорах за закрытыми дверями.

Записи, которые Юави со своим довеском не обнаружили, потому что мальчишка считал, что истинная ценность вещей определяется их звоном, были спрятаны под фальшивыми панелями, искусно имитирующими камень, вложены в полости столов, куда нужно было заглянуть, а не просто простучать. Наставник несносного дарования извлекал фрагменты записей одну за другой, постепенно добавляя детали в общую картину.

Большая часть бумаг истлела до нечитаемого состояния, но некоторые сохранились достаточно, чтобы подтвердить худшее. Обрывки с номерными знаками подопытных, фрагменты финансовых реестров с цифрами, от которых у рядового работяги подкосились бы ноги и случился бы нервный припадок, клочки бумаг с перечнем материалов: специфических и редких, а некоторые из них и вовсе были доступны только через очень узкие каналы.

И на одном из листов, полуистлевшем, но ещё местами читаемом, Мастер обнаружил фрагмент печати.

Он аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний карман. Затем окинул взглядом помещение ещё раз и пришел к очевидному выводу, что сегодня он не сможет всё это уничтожить. Но кое-что требует расхода сил прямо сейчас.

Мужчина прошёл вдоль камер левой стены, считая шаги и отмечая каждую деталь. Из последней камеры на него терпеливо таращились сверху вниз два огромных колодца, заполненных тьмой и предвкушающим оскалом.

* * *

Хакон выбрался на поверхность. Ночной ветер ударил в лицо, и мужчина на мгновение закрыл глаза, позволяя лёгким наполниться чистым воздухом. На его правой руке от запястья до локтя, темнели ожоги от собственной рёку, выпущенной на грани контроля. Он даже не хотел сейчас думать о том, сколько ещё ожогов ему предстоит заработать в этих гехартовых катакомбах.

Лойд сидел под деревом, а рядом в пожухлой траве лежали фляга с тавровым отваром и целебные эликсиры, во взгляде же мужчины читалась неимоверная усталость с нескрываемым любопытством.

Хакон сел рядом, отпил предложенный горячий напиток, запивая горечь первого элексира, и некоторое время молча смотрел на город. Граян спал, насколько может спать портовый город, полный таверн и ночных развлечений. Дымки над крышами, рыжие пятна рёк-светильников на основных улицах.

— Это не древние механизмы… — произнёс он наконец, после чего с очень мрачным видом уточнил: — Орден Вечной Пустоты.

Лойд сдвинул очки обратно на переносицу, быстрым и точным движением.

— Вечная Пустота, — повторил он без интонации, растягивая слова. — Так-так. Но они же официально уничтожены при Первом Императоре.

— А неофициально кто-то их содержал. Лабораторию, Лойд. Не мастерскую фанатика, не подвал одержимого, а полноценную лабораторию: с камерами, с вентиляцией, с системой водоотвода, с механическим обслуживанием, десятками рабочих и не простых, как ты понимаешь, а опытных одарённых как минимум в ранге Мастер в своих областях знаний, а ещё наблюдательные посты… Не один. Я обнаружил ещё. Это требовало финансирования, которого нет ни у одного местного клана или Гильдии. Суммы, которые я видел в остатках реестров… — Хакон покачал головой, продолжая отпивать из фляги. — Столичные.

Лойд перестал дышать на полудара сердца, затем спокойно, очень тихо уточнил:

— Насколько столичные?

Хакон достал из внутреннего кармана сложенный лист. Развернул. Положил на колено, придерживая от ветра, и показал Лойду обрывок печати.

— Гехарт и все его приспешники! — не удержался тот от эмоционального восклицания.

Затем Лойд выпрямился, снова снял очки, и принялся тереть переносицу, как будто пытался физически вдавить в сознание только что увиденное.

— Если это то, что я думаю… — заговорил он медленно, взвешивая каждое слово. — Если хотя бы один Великий Дом финансировал орденскую лабораторию после её официального уничтожения… Хакон, это государственная измена: связь с запрещённой структурой, незаконные исследования. И всё это в портовом городе на краю карты.

— Именно, но я уже начал заметать следы, — излагал Хакон, растирая содержимое второго флакона на коже от локтя до запястья. — Внизу не останется ничего. Ни знаков, ни тел, ни механизмов. Проходы запечатаю или обрушу. Когда кто-то пришлёт людей проверить, то они найдут голый камень и естественные обвалы.

— Это их задержит, но не остановит.

— Вот поэтому, — Хакон поднялся и спрятал лист обратно, — мы ускоряем сроки и незначительно отклонимся от изначального плана.

— Как сильно ты хочешь изменить сроки?

— Насколько, на сколько это будет возможно. Но прежде чем уходить, нужно отследить, кто именно сюда придёт. Сам понимаешь, — наш путь лежит в столицу, и мы не можем оставить некоторые вопросы без ответов.

Развивать дальше мысль было без надобности, Лойд и сам понимал, как важно выйти из этой истории не с пустыми руками и предположениями. Но заговорил он совсем о другой проблеме:

— Хакон… я не успею обучить Юави даже малой части того, что мы планировали изначально.

— Значит, учи быстрее, — безоговорочно отрезал собеседник, допивая содержимое фляги.

— Она — человек, а не соломенное пугало. Информация должна усваиваться, её нельзя просто взять и запихнуть в мозг. У всего есть свой предел.

— Делай, что хочешь, и в кратчайшие сроки. А ещё собирай информацию.

Лойд медленно встал, отряхнулся и подобрал флягу. Хакон терпеливо ждал, разминая шею и плечи. Три колокола ползания под столами мастерской и по узкому желобу доставили человеку его габаритов изрядный дискомфорт.

Они шли обратно по ночному Граяну, наблюдая за угасанием звёзд и очень коротко внося коррективы, в изначальный план действий.

* * *

Следующие несколько седмиц Хакон работал почти каждую ночь, оставляя на сон пару колоколов. Он сжёг всё: стенды, камеры, столы, механизмы, тело дэва, мелких тварей, оставшихся в отводах, наблюдательные ниши, каждый локоть поверхности, на которой мог сохраниться знак, след, отпечаток, даже волос. Не обычным огнём и не простыми кандзи, а рёку, направленной волей начертателя, способного обращаться с силой без каких-либо костылей. Он не забыл и про зал с ловушками и Стражем. Там мужчина потратил больше всего времени, изучая руны, устройство ловушек, самого Стража, из которого он извлёк несколько особенно любопытных деталей.

Когда он закончил, мастерская перестала быть мастерской. Просто пещера в камне: оплавленная, пустая и бессмысленная. Случайный исследователь, добравшийся сюда через сотню зим, решил бы, что здесь когда-то случился подземный пожар. Ничего более.

Хакон прошёлся по всем ходам туда и обратно, запечатывая за собой каждый поворот. То обвалами, то точечными рунными блокировками, которые внешне выглядели как естественное проседание грунта. Он также нашёл и другие ходы: в трущобы, порт, за городские стены, обрушив их полностью или частично, не затрагивая верхние ярусы, по которым совместно с его ночными вылазками бродили обычные мастеровые, поддерживая городские системы в исправности.

К концу второй декады стало ясно, что поддерживать видимость работы лавки, совмещая обучение Юави и ночную деятельность — задача, почти не совместимая с жизнью даже для него. Стальная воля Хакона, к его собственному огорчению, не отменяла его человеческой природы. И лавке «Начертаний и оберегов Мастера Ло» пришлось временно приостановить свою работу, — на время, «пока Мастер не пойдёт на поправку», но, если дорогие клиенты очень желают, то «недооценённый юный талант с огромным энтузиазмом и воодушевлением немедленно возьмёт все ваши заказы на себя». Дорогие клиенты благоразумно решили, что оценка юного таланта должна быть проведена не за счёт их драгоценного спокойствия и имущества.

* * *

Три декады затворничества превратили мою жажду свободы в котёл самого взрывоопасного алхимического реагента, которому не хватало лишь искры. И этой искрой стал Фестиваль Парящих Звезд.

Раз в зиму Граян сбрасывал маску сурового портового города: улицы затягивало дымом и всевозможными запахами свежей выпечки, дешёвой выпивки, свободы и веселья, а в небо взмывали тысячи бумажных светильников, в которые начертатели вплетали толику рёку, чтобы те сияли самыми яркими цветами и оттенками. Считается, что огни уносят все людские грехи за минувшие сезоны и, судя по количеству бумажных светляков, Граян грешил с размахом.

Накануне этого торжественного события Наставник полностью устранился от моего обучения, всецело вверив моё образование Лойду.

«Мастер спит как скала, а Лойд… Лойд наверняка слишком занят дегустацией своего очередного коллекционного севораля», — уговаривала я себя, натягивая старую, потрёпанную куртку поверх чистой рубашки. И если уж говорить начистоту: в прошлую зиму Мастер не пустил меня на Фестиваль с другими подмастерьями, с которыми я познакомилась в силу смежных заказов или просто бегая по поручениям в городе, аргументируя это тем, что я ещё не доросла. Так вот сейчас мне не просто четырнадцать зим, а четырнадцать с половиной. В общем, я нашла убедительные доводы, чтобы сосуществовать со своей совестью в мире и гармонии, и, осуществив тщательно спланированный побег, направилась в самый центр празднично украшенного города.

А город бурлил. Толпа подхватила меня, обдавая запахами традиционных лакомств и апиусовой настойки. Я шла мимо пёстрых лавок, где торговали, кажется, всем подряд, надеясь на лёгкую прибыль. Впервые за три декады я была не «затмением здравого смысла» своих Наставников и не «бестолковой четвертинкой начертателя», а просто тенью в праздничном мареве. Повсюду раздавались весёлые музыкальные мотивы, бродячие артисты показывали разные фокусы и исполняли номера с огнём. Я даже не заметила, как мой кошелёк стал лёгким, а карманы куртки забились сладостями и блестящими побрякушками, которые на утро я похороню где-нибудь в углу своей комнаты и наткнусь на них только во время большой уборки.

Глава 13

— Глядите-ка! Это же Юави! Мы все гадали куда ты делась! Гуляют слухи, что ты провинилась так сильно, что Мастер Ло наконец-то исполнил одну из своих многочисленных угроз и запер тебя!

Я обернулась и почти уткнулась носом в широкую грудь Берта, который трудился подмастерьем кузнеца. За его плечом скалился Тиль из ювелирной мастерской, чуть поодаль с ноги на ногу переминался здоровяк Марк из паруской, он был самым старшим из нашей ситуативной компании, а Лисса, которая уже летела ко мне, раскинув руки для радостных объятий, трудилась в красильной, как и ее сестры, я с неизбежной тоской перевела взгляд на ее руки, уже смерившись, с желтыми следами на своей куртке.

— Ю-у-у! — Лисса обняла меня с силой, которую сложно ожидать от хрупкой красильщицы — Где ты пропадала?! Мы уже поминальную кружку за тебя подняли! Дважды!

— Трижды, если считать ту, что Берт случайно разбил, — добавил Тиль.

— Я была… — растягивая слова, я старалась на ходу придумать нечто вразумительное, не обращая внимания на Лиссу, которая повисла на мне, явно испытывая выдержку моего позвоночного столба — …на воспитательной переподготовке. Мастер Ло счёл, что Граяну полезно отдохнуть от моих творческих порывов.

«Я решила говорить правду, ведь по сути я была наказана, просто не стоит говорить истинную причину.»

Закончив с приветствиями, мы стали выбираться из эпицентра возбужденной и шумной толпы.

— А, это из-за случая с твоим улучшением оберегов для городского архива? — хохотнул Марк, слегка хлопнув в ладоши — Я слышал, что после твоих начертаний у половины служащих появилась аллергия на цветущие растения!

— Точно, Мастер Дирк рассказывал, как Ло отбивался от счета целую седмицу! — поддакнул Берт.

«О, Изначальный, и все его обличия! — подумала я, — они помнят всё. Абсолютно всё. Лойд бы сейчас сказал, что мою репутацию даже священный огонь не исправит».

— Это были исследования, — с достоинством возразила я.

— А, ну да, просто со стороны они выглядят, как катастрофы, — любезно уточнил Тиль. — Расслабься, на фоне твоих свершений, наши Мастера стали понимать, как им повезло с подмастерьями…О, кстати, что за сэн у вас теперь живёт? По рынку всякое болтают…

Мы свернули в переулок, ведущий в портовый квартал.

— Лойд? — я удивленно подняла бровь, пытаясь понять, как объяснить происхождение человека, о котором я сама ничего не знаю, кроме того, что он странный, ехидный тип и старый друг моего Мастера. Поэтому я решила, говорить, как есть. — Он…друг моего Мастера и по совместительству мой новый Наставник по…как бы объяснить…по правильному взаимодействию с социальной средой. Вот.

— Кто-кто? — Тиль едва не проглотил язык, а все остальные вопросительно уставились на меня.

— Ну, видите ли, — я пустила в ход всё своё скудное красноречие, — Мастер Ло решил, что мне будет полезно, научится правильно себя вести в обществе и грамотно разрешать конфликтные ситуации Лойд, если можно так выразиться, учит сглаживать углы.

«В основном, моей головой об учебник по этикету», — добавила я про себя.

Лисса сложилась пополам от хохота.

— Ю, это же гениально! Это звучит солиднее, чем «человек, который не даёт Юави взрывать чужие котлы»!

— Наверное, можно выразиться и так. И сейчас этот человек занят дегустацией «Звёздного Инея», а значит, у нас есть пара колоколов до того, как он почувствует возмущение в энергетическом пространстве от моего отсутствия.

— Тогда идем сразу в «Пьяный Скат»! — скомандовал Берт, возглавляя нашу компанию. — И, Ю, ради Изначального — никаких экспериментов с рунами!

Я позволила компании увлечь меня в таверну, отмахнувшись от последней капли здравого смысла.

«Надеюсь, — мелькнуло в голове, — «Мастер по сглаживанию углов» не решит провести полевые испытания своей трости прямо в таверне при свидетелях».

«Пьяный Скат» к полуночи превратился в бурлящий котёл, куда щедро плеснули перегара, табачного дыма и праздничного ажиотажа. Мы втиснулись за длинный стол в углу, который к всеобщему удивлению был свободен, и спустя пару мгновений Берт с Марком водрузили перед каждым по тяжёлой кружке «Медного блеска».

— За Ю! — провозгласил Марк. — За то, чтобы её новый Мастер подольше засиделся за своим элитным севоралем!

— За, Ю! — присоединилась Лисса, немедленно пролив половину кружки себе на юбку.

Я сделала глоток, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло, и уроки Лойда начали таять, как подсластитель в горячем лотре.

Спустя полкружки этой мутной жижи Мастер и Лойд перестали ворчать в моей голове и, кажется, даже начали подпевать портовым песням, доносившимся от стойки. Моя спина ещё держалась прямо, но подбородок уже опасно покачивался под мотив песни «Вдова старого шкипера».

— А помнишь, — икнул Тиль, придвигаясь, — как ты «укрепила» подпорки у лотка зеленщика, и их потом стражники два дня топорами рубили?

— Он сам попросил, «на совесть», чтобы держали крепко!

Лисса хохотала, повиснув у меня на плече, а её желтые пальцы оставляли на моей куртке новые выразительные пятна.

— Ю, ты чудо! Кстати, когда случилось землетрясение, мы все вместе сразу почему-то подумали о тебе!

И вся компания взорвалась неугомонным смехом, а у меня дернулся глаз.

Внезапно наш стол накрыла тень, точнее целых три. Это оказались моряки в обшарпанных жилетках, с татуировками, рассказывающими биографию каждого по эпизодам, и с лицами людей, вернувшихся из долгого рейса и твёрдо уверенных, что мир им что-то должен.

Здоровяк, с седой щетиной и сломанным носом, который, судя по всему, ломали не единожды, хлопнул ладонью по нашему столу так, что даже кружки подпрыгнули.

— Стол наш, — сообщил он без вступлений, обводя нашу компанию мутным взглядом, — Так что, ребятки, быстро допиваем, что недопито, и расползаемся, освобождая наш стол. Благодарим за то, что попридержали его для нас.

Берт напрягся. Марк начал медленно подниматься. Тиль, напротив, начал медленно сползать куда-то под стол. Лисса, храбрая душа, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я под столом наступила ей на ногу.

«Молчи, Ю, — строго сказала я себе. — Молчи. Если ты сейчас влезешь — отвечать придётся ребятам…хотя почему ребятам? Я же не просто так учила правила светской беседы! Манеры и вежливость: вот основа решения всех недоразумений! Лойд сам меня так учил!».

— Ну? — обдал нас зловонным дыханием здоровяк. — Быстрее соображаем

— Видите ли, уважаемый сэн, — услышала я собственный голос, и где-то на периферии сознания Лойд выронил воображаемую флягу, а Мастер Ло закрыл лицо рукой. — Тут, безусловно, имеет место быть досадное недоразумение. С точки зрения принципов владения общественным пространством, понятие «наш стол» в заведении подобного рода, носит характер чисто ситуативный, а отнюдь не закреплённый правом первого приоритета…

Моряк моргнул. Макр кашлянул, Тиль, уже сидя под столом, стукнулся об столешницу головой, Лисса быстро сделала глоток, судя по ее выражению лица, он был поминальным.

За плечом здоровяка, его тощий и высокий приятель перестал улыбаться, а третий, который до этого просто скучающе стоял, переминаясь с ноги на ногу, замер.

— Чего-чего? — очень тихо спросил главный.

— Я хочу сказать, — я очаровательно улыбнулась, и эта улыбка, как мне казалось, должна была сейчас обезоружить любого противника, — что концепция постоянного закрепления стола за конкретной клиентской группой в условиях праздничного наплыва представляет собой…

Здоровяк медленно поднял кружку, и я увидела, как Берт зажмурился.

— Понимаете, сэн, — предприняла я последнюю героическую попытку применить на практике все уроки Лойда — если рассматривать ваше требование с позиции формальной логики…

Кружка полетела в сторону моего лба, но моё тело, к моему собственному удивлению, ушло с линии удара раньше, чем голова успела сообразить, зачем. Кружка пролетела мимо уха, звонко впечаталась в стену за нашей спиной и расплескалась «Медным блеском» на занавеску.

В «Пьяном Скате» наступила тишина.

А потом главный моряк сказал гордое и простое:

— Бей их!

«Пьяный Скат» взорвался.

Первым моим открытием стало то, что Берт, при всей его кузнечной комплекции, в драке действует примерно с той же грацией, что и мешок с картошкой, свалившийся с телеги. Но мешок большой, злой, и потому тощий моряк немедленно оказался под столом.

Второе открытие: Лисса, оказывается, умеет мастерски метать солонки, угодив случайному зеваке между глаз. Третье открытие: Марк прекрасно владеет щитом, которым стал чей-то поднос. Под прикрытием этого щита Тиль, скуливший и вполне искренне жалевший, что оказался не в то время и не в том месте, продвигался в направлении чёрного хода на четвереньках.

А я обнаружила себя по средине стола в рукопашной стойке, решив, что уроки Лойда это полная чушь, которой мне просто забивали голову, в качестве наказания. Поэтому я решила следовать урокам своего Мастера.

«Не убегай, наоборот, иди на удар. Сокращай дистанцию. Не прилетит рука, значит догонит нога. Руки выше, прикрывай лицо.»

Все эти фразы сопровождали мои движения. Я поднырнула под первый удар, сближаясь с моряком. Затем спрыгнула со стола, стараясь зайти за спину, когда второй кулак размером с увесистый каравай прошёл там, где секунду назад была моя голова.

«Все эти стойки и правильные удары, конечно хорошо. Но в настоящей драке, если твой противник на лопатках, а ты нет, то не все ли равно, правильно ты била или нет?»

Не успев зайти за спину, я нанесла подлый удар в колено сбоку и здоровяк взвыл. Тем временем, таверна превратилась в побоище все против всех. Тиль и Марк пропали из виду, наверно, сбежали, Берт рубился с тощим и мимоходом раздавал затрещины случайным выпивохам, а красавица Лисса залезла под соседний стол и подставляла подножки всем, кто пытался приблизиться к нам с Бертом.

Я увернулась от случайной кружки и это спасло меня от лап третьего моряка, который был до сих пор был занят схваткой с кем-то другим. Где-то за моей спиной подмастерье кузнеца взревел что-то воодушевляющее и, судя по грохоту, перевернул стол.

— Мелкая, — прохрипел здоровяк, с татуировкой якоря на предплечье, — Я лично тебя по всему порту размажу.

«Да конечно!»

Храбрость и вера в себя ударили мне в голову, я призвала рёку, чувствуя прилив сил в мышцах, и покалывание в пальцах. С разворота я нанесла удар в живот третьему моряку, и отскакивая в сторону ушла от удара первого, которому в этот момент в висок прилетела солонка с другого конца таверны.

Он взревел, схватив лавку, и уже занес ее для косящего удара, как раздался оглушительный хлопок, сопровождающийся мощным выбросом рёку.

Воздух в «Пьяном Скате» стал холодным настолько, что изо рта у меня вырвался пар, а у тощего моряка, барахтавшегося под столом в удушающих объятиях Берта, — сдавленный писк.

— Мастер Ло… — прошептала я, мгновенно протрезвев, разворачиваясь ко входу в таверну.

Но это был не Мастер.

— Ясного вечера, — величественным и ласковым голосом произнес Лойд, что у здоровенного моряка лавка в руках дрогнула, как будто внезапно потяжелела вдвое.

В проёме выбитой двери, на фоне пляшущих лазурных огней Фестиваля, стоял изящный силуэт. Набалдашник трости из чёрного дерева мягко коснулся порога. Он обвёл взглядом оцепеневший зал, все присутствующие которого, уставились на падающие с потолка снежинки. И я бы тоже безусловно отвлеклась на данное зрелище, если бы не поймала на себе взгляд Лойда, в котором по порядку прочла следующее:

«Я знал. Я видел. Водосточная труба — серьёзно? И мы обязательно все обсудим. Долго и обстоятельно».

Но в слух он произнес следующее:

— Какое… нескромное собрание.

Голос был бархатным и почти угрожающе нежный настолько, что главный моряк медленно опустил лавку на пол, поставив её аккуратно ножками вниз.

— Ю, дорогая. — Лойд плавно прошёл внутрь, и толпа синхронно отпрянула в стороны — Я полагаю, мои уроки подразумевали несколько иную социальную среду, для их применения. — он пренебрежительно осмотрел главного моряка, — И ради, Изначального, опусти кулаки, ты же леди. А не вышибала в порту.

Я медленно опустила руки, которые почти закончили складывать кандзи.

— Л-лойд, — выдавила я, пытаясь натянуть на лицо остатки достоинства, но у меня опять дёрнулся глаз, и я благоразумно решила промолчать, чтобы не заниматься оправданиями при всех.

— Мастер Ло ждёт во дворе, — продолжил Лойд мягко. — И просит передать, что у него, как и у наших добрых соседей…очень много работы.

И на его лице заиграла пугающая кровожадная улыбка, в которой я тоже очень отчетливо прочла:

«Первое: Мастер знает. Второе: наказание будет физическим и тяжёлым».

Берт и Лисса синхронно втянули головы в плечи и бочком-бочком потекли к чёрному ходу, бросая на меня взгляды, полные сочувствия и одновременно нескрываемого облегчения, что гнев «человека в очках» пал не на них.

Я понуро побрела к выходу.

И внезапно, поправляя свою небольшую поясную сумку, наткнулась на нечто чужеродное.

Внутри лежало что-то завёрнутое в мягкую тряпицу. Такого там точно не было. Очевидно, в самой гуще драки, кто-то ухитрился подкинуть эту вещицу мне так, что я ничего не заметила.

Я замерла на пороге, инстинктивно сжав сумку.

— Не задерживайся, Ю, — раздался прямо за спиной вкрадчивый голос Лойда. — Или в твоей сумке завелось нечто интересное?

Я быстро убрала руку.

— Я…проверяю всё ли на месте. — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Работа не ждёт, я помню.

— Работа — субстанция терпеливая и неторопливая. — Лойд прищурился, глядя на меня сквозь линзы очков так, будто читал мои мысли. — В отличие от меня.

Последнюю фразу он завершил эффектным щелчком пальцами, развеивая свою странную охладительную печать, затем вежливо всем улыбнулся и легко поставил массивную дверь обратно, прикрывая проем.

Мы шли по ночному Граяну. Лойд заговорил тихо, не поворачивая головы.

— Действовала ты конечно грубо, зато эффективно. Хакон оценит. Но если ты думаешь, что это комплимент…не обольщайся.

— Я не…

— Ты сбежала. Напилась какай-то мути, куда могли подсыпать все что угодно. Подставила себя и друзей. Ввязалась в драку, которой можно было избежать.

Я молчала. Потому что сказать-то было нечего, а Лойд продолжил:

— И теперь каждый посетитель «Пьяного Ската», знает, что в Граяне есть мелкая девчонка, которая дерется с моряками в рукопашную. Через два дня об этом будет знать весь порт. Через седмицу — все, кому не следует. И, слава Изначальному, что тебе хватило ума не светить рёку.

Огни Фестиваля ещё плясали в небе, но для меня праздник уже закончился. В голове крутился один-единственный вопрос: кто и как в этой неразберихе сумел подобраться ко мне так близко, подкинув какую-то вещицу и взамен украсть конфеты?

Дома Мастер Ло стоял в центре двора рядом с мешками угля. Он даже не посмотрел на меня, просто молча указал на тяжёлые мешки потом на сарай.

— До рассвета, Ю, — коротко бросил он и ушёл в лавку.

Лойд устроился на крыльце, демонстративно зажёг трубку и раскрыл книгу, которые уже успел принести, подсвечивая страницы крохотным кандзи света. Я взяла первый мешок, но, едва зайдя в тень сарая, лихорадочно вытащила тряпицу. Внутри, обёрнутая клочком бумаги, которая оказалась запиской с криво и явно наспех нацарапанными карандашом буквами, была шпилька, из тёмного металла с серебристым отливом и язычком пламени на конце.

Затем, быстро убрала украшение в сумку и прочитала записку.

«Это было нелепо и смешно, но я впечатлен! Просто знай: из тебя благородная сэна, как из меня — храмовый жрец. А это шпилька, если что. Её обычно в волосы закалывают, но можно и кому-нибудь в глаз. Уверен, ты найдёшь применение.».

Записка была вся обляпана и разила таверной. И я сразу попыталась представить, как этот жулик наспех царапает записку на клочке бумаги, явно одолженной у бармена посреди летающих солонок, тел и кружек.

— Юави, — раздался с крыльца вкрадчивый голос Лойда. Он даже не поднимал головы от книги, но я видела, как блеснули его очки. — Ты замерла с мешком в руках на целых десять мгновений. Полагаю, у тебя сложный внутренний диалог с углем?

— Нет…ищу место, куда ставить. — отозвалась я, уходя глубже в тень.

Лицо мне заливал жар, который никак нельзя было списать на физический труд. Я разозлилась и мне стало обидно. Этот наглец насмехался над всей муштрой, которой меня подвергали последние седмицы, превратив краденую (я в этом уверена!) драгоценность в символ нашей нелепой связи.

«Гехарт! Если Лойд увидит это серебро, он не просто добавит мне мешков. Он заставит меня выучить какой-нибудь особо нудный трактат наизусть до следующего восхождение Нивели.

Я взвалила на плечо мешок, стараясь не думать о том, что где-то в тенях фестивальных огней за мной, возможно, всё ещё наблюдает пара насмешливых глаз.

«Рин! Этот наглый, самоуверенный, невыносимый… Бездна его забери!»

Глава 14

Седмица после Фестиваля прошла под знаком моего публичного покаяния. Семьдесят кругов каждое утро. И это Наставник еще проявил «милосердие», о чем недвусмысленно намекнул мне Лойд, давая понять, что это итоговый результат очень напряженных переговоров, детали которых, само собой, для меня остались загадкой. Помимо увеличенной физической нагрузки, Мастер Ло решил, что раз я проявила еще один яркий талант, то добавление нового предмета по тактике ведения боя в городской среде в мое напряженное расписание будет закономерным и логичным последствием.

«При столкновении с численно превосходящим противником в замкнутом помещении следует уйти с линии атаки...»

Я подчеркнула эту строчку и написала на полях: «Спасибо, я бы не догадалась.» Мастер увидел пометку и добавил еще десять кругов. После этого я перестала писать на полях.

Но изменился не только мой распорядок.

Я заметила первого соглядатая на четвёртый день после Фестиваля. Это был мужчина средних лет, невысокий, в одежде портового грузчика, который сидел на корточках у стены напротив нашей лавки. Раньше, я бы не обратила внимания, но время, проведенное с Лойдом — это не только лекции, свитки и дурацкие вилки, это еще о образ мышления. Лойд, как и Наставник тоже никогда не дает готовых ответов, но в отличии от подхода Мастера: «Иди туда, не зная куда, найди часть ответа, потом додумай недостающую часть, а после я выслушаю тебя и скажу правда ты или нет», у Лойда был другой подход: «То есть ты считаешь, что все Великие Дома выбрали жизнь в столице потому, что — они старые, ленивые, зажравшиеся хрычи? А то, что столица — центр Империи, и они все у Императора на ладони, совсем не причем?». Иными словами, Лойд заставлял меня думать шире, смотреть на детали и выискивать несоответствия. И грузчик, торчащий полдня в сандалях на босу ногу, напротив дверей нашей лавки, вызывал как минимум настороженность.

И я, естественно, поделилась своим наблюдением с Лойдом, который сидел в кресле, увлеченно перебирая какие-то свои записи.

— За наблюдательность хвалю. Касательно всего остального: во-первых, отойди от окна, а во-вторых, мы с Хаконом уже в курсе.

— Вы знаете кто это?

— Да, это человек, которому, заплатили за то, чтобы он сидел и смотрел на нашу дверь. Разве, не очевидно?

— Кто заплатил? Зачем?

Лойд, наконец, поднял голову и снял очки, посмотрев на меня взглядом, который я за эти седмицы научилась читать безошибочно: «Вопросы верные, но ответ ты все равно не получишь.»

— У тебя сейчас много свободного времени? Могу оказать тебе услугу и придумать как его использовать на благо себе и обществу. И вообще: Юави, твоя задача сейчас — учиться, тренироваться и не привлекать внимания. Можешь ты это сделать?

— Могу! Не привлекать внимание — мой ключевой талант! — гордо вздернув подбородок, и, указав на себя большим пальцем, заключила я.

— Я бы пересмотрел твой взгляд на определение «ключевого таланта» — покачав головой, с тяжелым вздохов, выдал Лойд.

Мы свернули разговор, но это не значит, что я перестала обращать внимание на то, что происходит вокруг: грузчик был не один. На следующий день я заметила женщину с ведром у колодца, которая приходила за водой слишком часто, а уносила слишком мало, при том, что колодцами пользовались очень редко, в основном ремесленники для уборки своих дворов или городские рабочие для мытья улиц.

Ещё через два дня я заметила мальчишку-рассыльного, который трижды прошёл мимо нашей лавки с одним и тем же свёртком. Я делала заметки на последней странице «Генеалогии Великих Домов». Лойд бы убил, если бы заметил.

Кто-то следил за нами. И Мастер стал уходить по ночам всё чаще, иногда вместе с Лойдом.

Шпильку вместе с запиской после Фестиваля Парящих Звезд я спрятала в свой тайник под половицей, о котором не знал никто. Даже Мастер. Точнее — особенно Мастер. Я бережно хранила в своем секретном месте разные мелочи, но важны для меня были не сами вещи, хотя и они, безусловно, тоже. Самым главным было то, что ни тяжелый взгляд Наставника, ни ехидные подначки Лойда, ни бесконечные круги, стойки, свитки, мои личные враги, такие как свеча и новая «Тактика ведения боя в городской среде», а также «К этому блюду нужна вилка, четвертая слева, Ю! Сколько еще раз тебе повторят?!!» не могли дотянуться до этих вещей.

Мой день был расписан по колоколам, в течение которых я себя чувствовала чем-то средним между мортраном, ошибкой эволюции и сломанным артефактом, который двое Мастеров пытаются то ли починить, то ли исправить, и в глубине души я понимала, что, наверное, это всё делается для моего же блага, хотя каждый вечер, доползая до кровати, я была уверена, что все совсем наоборот.

Лежа на кровати в своей комнате и разглядывая причудливые тени на потолке, меня не покидало ощущение удушья: какая-то часть меня хотела быть просто собой — Юави, у которой, между прочим, могут быть свои собственные секреты, в которые я тоже не буду никого посвящать.

И этим секретом стал Рин. После записки я решила оставить знак на внешнем углу соседнего здания во время утренней круговой рутины: круг с точкой внутри, как в катакомбах. Простая и целая форма, означающая: «Я здесь. Всё в порядке.»

Я не знала, увидит ли Рин мое послание и пройдет ли вообще мимо нашей лавки. Но утром следующего дня рядом с моим настенным символом появился еще один: замкнутая петля, которую я истрактовала как «Принято.»

Так началось наше бессловесное общение, которые для всего мира выглядело простыми царапинами на камне. Мы обменивались нашим шифром в нескольких местах, и все они, по понятным причинам, были недалеко от моего дома: угол каменной кладки у колодца для Рина и сливной наконечник водосточной трубы с внешней стороны лавки для меня, сбитый фрагмент дорожной плитки между лавками алхимика и торговца чернилами для очень редких посланий не знаками, а записками, которые тоже нашли свое место под половицей.

И два раза клочки бумаги, обернутые вокруг небольших камешков, прилетели в мое окно, один из которых попал мне прямо в затылок во время моей вечерней медитации.

«Случайно услышал несколько занятных историй об одной ученице приезжего начертателя, и впервые искренне возблагодарил Изначального, что у тебя не хватило резерва на твои взрывные эксперименты с рунами во время нашей небольшой прогулки. Как долго еще продлится тихая жизнь Граяна?»

Лойд не замечал или не придавал значения, мне хотелось бы верить во второй вариант. Он и Мастер были больше заняты чем-то, во что не торопились меня посвящать. Единственное, что я знала точно, — мы скоро покинем Граян. Все наши переезды с Наставником начинались одинаково: мы прекращали работу над старыми заказами и не принимали новых.

Ещё я заметила, что моему столичному учителю стали приносить записки неизвестные люди. Не напрямую, конечно, — под видом каких-то свертков или мелочевки вроде мешочков с травами, а Наставник…я его почти не видела. В те редкие колокола его присутствия в лавке я старалась показать, как сильно продвинулась в стойках, в работе с этой гехартовой свечой, которая мне даже по ночам уже снилась. Но вместо привычного: «Да ты продвинулась, но это все равно что круг скажет, что он круглый, а руна Ирл, что у нее прямые углы.», он смотрел на меня снисходительно, что делало моё и без того подавленное состояние, еще более удрученным.

Можно долго перебирать в голове всевозможные причины снижения бдительности моих Наставников, но это не отменяет того факта, что у меня наконец-то появилась хотя бы видимость свободы.

Я стала выходить в город. Ведь, несмотря на отсутствие покупателей, есть вещи, которые нужны не только для работы, но и для жизни, а для этого кто-то должен ходить на рынок за покупками. Этим кем-то была я.

Рынок. Место скопления всех городских новостей и сплетен, а также начало всех нелепых событий лично для меня в последнее время.

Я стояла около прилавка с красивыми безделушками и украшениями для головы, теряясь в выборе между лентой и заколкой для волос. Решение отращивать волосы было принято мной не в первый раз, как и попытка ему следовать, но насыщенность событий этого лета зашкаливала настолько, что я впервые не заметила, как из торчащей соломы во все стороны, которая еще не отросла достаточно для того, чтобы ее возможно было аккуратно убрать, моя шевелюра перешла в стадию, когда она становится соломой из-за того, что ее не убрали.

— Бери, ленту. Лучше иметь под рукой собственное средство для связывания незнакомых людей, чем оглу…

Толчок локтем в ребро я нанесла, не собираясь, давать ему возможности договорить.

—…шать и решать их ремня.

Но очевидно, надо было ударить сильнее. Я обернулась, чуть не впечатавшись носом в грудь этого воришки.

«Бездна его поглоти! Как я его не заметила?»

— В таком случае, рада видеть добровольца для полевых испытаний, что ты…

— Вы языками трясти пришли или монетами? — раздался голос грубой тетки из-за прилавка, что сразу отбило у меня всякое желание вообще когда-либо что-то у нее покупать. Но Рин моментально натянул свою дежурную улыбку, извинился за нас двоих и увел меня прочь в сторону храмового квартал.

— Ты в курсе, что я не просто так там стояла? — Решила я возмутиться, больше по привычке, чем действительно из-за ощущения какой-то потери. Рин шел в полушаге от меня, и я исподтишка бросала на него взгляд, отмечая изменения, которые не могут передать ни бумага, ни царапины: чистый, причёсанный, в новой или, по крайней мере, новой для меня куртке тёмно-серого цвета, без дыр, без следов канализации и, что немаловажно, в штанах. Но воришка все равно перехватил мой взгляд.

— Впечатлена? Новый комплект одежды, и я даже обратился к твоим коллегам по ремеслу, чтобы мне зачаровали ремень. Теперь никто кроме меня самого не сможет его снять! И давай без обид, опыт и слухи на рынке подсказывают, что тебя не стоит подпускать к своему имуществу.

«Прости Лойд, я пыталась держать лицо, но это очень смешно!»

— Я даже не могу себе представить лицо того начертателя, когда ты обратился к нему с подобным запросом! И сколько с тебя содрали за такую услугу? — я безуспешно пыталась подавить улыбку. — Нет, лучше не говори.

Напряжение от внезапной встречи рассеялось окончательно, уступив место чему-то уютному и беззаботному.

— Лучше ответь откуда шпилька?

Мы свернули в небольшой сквер и, не сговариваясь, сбавили шаг.

— Нашел. — не поведя даже бровью, соврал Рин, выдержав мой взгляд.

— То есть я могу ее смело носить в городе, не боясь внезапного обвинения в воровстве посреди рыночной площади, например? — в ответ был все тот же невозмутимый вид, который заставлял все старания, или вернее страдания, Лойда по вбиванию в меня правил этикета и контроля, трещать по швам.

— Само собой! Это подарок. Носи его или верни, раз не нужен. — на этот раз он посмотрел на меня и тон его голоса показался слегка обиженным. Ничего не понимаю. Несколько мгновений мы шли молча, ощущая откуда-то внезапно взявшуюся неловкость.

Я решила нарушить молчание первой и повернула разговор в единственную тему, которая нас объединяла, спросив про его самочувствие после катакомб.

— Первые ночи мне снились проходы. Просто какие-то коридоры, которые уходили всё глубже, и в конце этих коридоров всегда кто-то ждал. Но я не видел кто. Только чувствовал, что должен туда дойти.

Я молчала, давая ему возможность сказать все, что он считает нужным, и когда пауза затянулась, даже немного пожалела, что подняла эту тему.

Но мой спутник продолжил рассказывать, глядя куда-то перед собой, старательно делая вид, будто перечисляет скучные исторические факты.

— На четвёртую ночь я осознал себя, стоящим босиком на пороге двери, одетым и с отмычками в руках. Не помню, как встал. Не помню, как оделся. Вообще ничего не помню. Сейчас все прошло, никаких снов, никаких странных ощущений. — подвел он итог, пожав плечами.

— Да, Лойд мне как-то говорил, что такое возможно: остаточный след ментального воздействия.

— Это тот странный столичный тип в очках?

— Скорее это мой столичный кошмар…

И мы продолжили неторопливо прогуливаться, уходя все дальше от центральной части города, приближаясь к богатым домам храмового квартала. После смены темы о последствиях прогулки по катакомбам мы перешли к теме моих Наставников и очень много смеялись, когда я, подражая Лойду, рассказывала про виды столовых приборов, светские обороты речи и его колкие замечания касательно моей легко читаемой физиономии.

Странным образом мы оба избегали тем касательно личного прошлого, будущего и нынешних житейских дел. Словно каждый из нас для себя решил, что если не смотреть вниз, то можно сделать вид, что пропасть между нами — всего лишь яма.

Мы стали возвращаться обратно, к привычным нам кварталам.

— Да, вижу уроки твоего столичного Мастера не прошли впустую. Ты изменилась. — сказал Рин, уже поравнявшись со мной.

— Не преувеличивай.

— Я серьезно, походка, жесты, ты даже смотришь так, будто тебе все вокруг задолжали, и ты великодушно не взыскиваешь долги, и я даже не упоминаю все те книги, которые ты перечислила. Для чего ученице начертателя все это нужно?

И тут я задумалась. Вот действительно, для обычного наказания все это слишком затянулось, и я давно сама поняла, что это уже стало чем-то большим, чем воспитание моего характера. Но чем конкретным я не могла ответить даже себе. Рину тем более.

— Меня учат не умирать от собственной глупости и замечать, что я иду не туда, до того, как, решу приложить своего проводника кандзи, обрушив выход. — решила съязвить я, процитировав слова Мастера.

Мы какое-то время продолжали вести словесную пикировку, пока Рин внезапно не замедлил шаг, резко сменив тему.

— За вашей лавкой следят.

— Я знаю, что следят. Но я не знаю кто и зачем…

— Род Таррен. — Рин выплюнул эту фамилию, словно у него с ними личные счеты. — Мелкий местный клан, они промышляют посредничеством: купи-продай, найди-доставь. Обычно работают на себя. Но в последние седмицы кто-то их подрядил.

Я вспомнила как охарактеризовал Лойд все мелкие кланы и отдельные рода, в том числе и Тарренов: «Мелкие мошки, компенсирующие отсутствие истинной родовой силы и древней крови, чрезмерными амбициями»

— Откуда ты знаешь?

Он не ответил, но очень выразительно на меня посмотрел.

«Вот что я должна была понять в этом взгляде? То, что кто-то много выпендривается, пытаясь сохранить ореол тайны вокруг себя? Тьфу.»

Мы продолжали движение вперед, немного ускорившись, и теперь за каждым лотком, за каждым навесом, за каждым случайным взглядом мне мерещилась слежка.

— Будь осторожна. — сказал Рин у края площади, где нам нужно было разойтись. — Люди, которые так долго и терпеливо смотрят, рано или поздно решают действовать.

Он ушёл прежде, чем я успела что-то ответить, просто скользнул в толпу и растворился.

«Точно выпендрежник».

На несколько дней мы с Рином, не сговариваясь, ушли в режим молчания. Потом я нашла записку в условленном месте:

«Сиди тихо. Я сам тебя найду».

Я стала еще тщательнее следить за окружением. Заметила других двух наблюдателей: одного на чердачном этаже в доме напротив, второго со стороны двора у склада пекаря Гарса. Когда Мастеру кажется, что мне недостаточно таскать туда-сюда мешки с углем, он предлагает Гарсу мою добровольную и безвозмездную помощь в таскание мешков с мукой.

Я опять поделилась своими наблюдениями с Лойдом и рассказала про Тарренов. Естественно, Лойд поинтересовался откуда у меня эти сведения. И я честно призналась, что у меня тоже есть свои тайны и скрытые источники информации.

— Ясно — сказал Лойд со вздохом. — Значит, у тебя есть источник, которого ты мне не назовёшь. И этот источник, надо полагать, умеет лазить по крышам, наблюдать и связан с местными теневыми сообществами.

Я молчала, держала спину ровно, а взгляд твердо. Предать Рина я не могла. Соврать Лойду — тоже, он раскусит любую мою ложь быстрее, чем я её сформулирую, даже для самой себя. Поэтому я выбрала третий вариант: молчание.

— Скажи своему источнику, чтобы держался от Тарренов как можно дальше. Эти люди не опасны сами по себе, но тот, кто их кормит, может быть очень опасен. И закрой окно. Сильно дует время от времени.

Я не дрогнула, но мы друг друга поняли. После этого короткого разговора я ушла к себе. Не знаю на что, но каким-то новым обострённым чутьём я чувствовала, что времени становилось все меньше и меньше.

Глава 15

Рин был прав. Лойд и Мастер были правы, когда сказали мне не высовываться, уходя утром куда-то по одним им ведомым делам, нагружая меня новыми заданиями, которые они оба уже перестали даже проверять, и которые я благополучно в порыве обиды перестала выполнять.

Прошли полторы седмицы с нашей случайной встречи с Рином на рынке и той записки под камнем плитки, и ни одного знака после я больше не наблюдала. Ни знака, ни записки.

Я не хотела рассказывать Мастеру и Лойду о Рине, но уровень моего беспокойства пинками гнал меня поделиться опасениями. И вот, когда я набралась смелости идти и просить помощи, мои Наставники с самого утра, одетые в дорожную одежду со связкой свитков и дорожными сумками через плечо, ушли, буркнув в качестве напутствия, что-то про изучение новой главы в учебнике по правовым основам Империи и переходе на новый уровень освоения «Удара Пустоты», растворились за порогом, моментально смешиваясь с толпой.

Если это не знак искать ответы самой, то видит Изначальный, другого объяснения этому событию я не нашла, подбадривала я, саму себя натягивая новые легкие ботинки с рунами защиты и прочности на подошве, которые я, помня события последних декад, нанесла сама с особой тщательностью.

Искать Рина я собиралась все с помощью тех же рун и его каракулей на клочке бумаги. Ничего. Слишком давний и слабый след для моих сил и знаний. Жаль, что невозможно использовать поисковые руны без каких-то вещей искомого человека и без начертания их на какой-то поверхности.

Тогда буду искать по-другому.

Не только этот наглый воришка собирал слухи обо мне, я тоже между делом собирала о нем сведения через знакомых мне подмастерьев. Берт, через седмицу после Фестиваля, когда перестал обходить нашу лавку стороной через квартал, после личного лицезрения Лойда, зашел поинтересоваться самочувствием Мастера Ло и узнать, когда мы снова начнем работать. Тогда он и рассказал, что видел какого-то светловолосого парня, который оказывается был недалеко от нашего стола и очень любезно сунул поднос с грязной посудой Марку и метнул солонку в здоровяка.

Так я и начала собирать расплывчатые слухи. И теперь сразу пошла туда, где они сходились чаще всего — в таверну «Косой жребий». Предварительно я, естественно, подготовилась. Взяла с собой небольшой кожаный мешок теллуриумной пыли: отличный проводник и усилитель рёку. Необходимый расходный материал для начертателя.

Никогда не вдавалась в подробности истории названия данной таверны, но по наблюдениям и слухам от некоторых посетителей лавки могу утверждать, что уровень кухни там это действительно дело везения и случая. Я посещала много мест в городе вместе с Мастером по рабочим делам. Услуги начертателя это не только продажа мелких полезных мелочей, это еще и работа на территории заказчика: создание защитных контуров на зданиях и отдельных элементах конструкций таких как окна, и погребы.

В «Косом жребии» мы с Наставником работали в конце зимы, проводя установку защитных рун от грызунов и других вредителей. И по счастливой случайности, когда я появилась на пороге этой таверны, меня не погнали с ходу метлой.

«Великий Изначальный, спасибо, что я решила не экспериментировать с улучшением рун в этом заказе!»

Я пришла днем, когда людей почти не было. Хозяина зовут Борс. Он стоял за стойкой и протирал кружку тряпкой, которая была грязнее самой кружки, и это, судя по всему, никого не беспокоило, включая саму кружку. Он узнал меня.

Я подошла к стойке, села на высокий табурет и положила перед собой серебряную монету. Лойд учил меня, что в переговорах первая сумма на столе — это не оплата, а тон, который либо располагает к беседе, либо нет.

Борс посмотрел на монету. Потом на меня. Потом снова на монету. Тряпка остановилась, и я заговорила первой, чтобы не быть понятой неверно.

— Я ищу парня по имени Рин. Щуплый, светлые волосы, язык длиннее, чем совесть, и я слышала, что он здесь бывает.

Борс не стал отрицать, что знает Рина. Это было бы глупо: половина местного переулка знала Рина, вторая половина была им обворована.

— Не видел его почти седмицу. — сказал Борс, не прикасаясь к монете, но и не отодвигая её.

Борс какое-то время молча изучал меня, а я выжидательно молчала, отчасти потому, что мне никогда прежде не приходилось покупать информацию за деньги и вообще заниматься чем-то подобным. Мне хотелось расплакаться и убежать. Но вместо этого я сидела ровно и смотрела ему в глаза тем самым взглядом, о котором Рин говорил: «будто мне все вокруг задолжали». В надежде, что сработает.

— Последний раз — сказал Борс наконец, — он сидел вон там. — Кивок в сторону дальнего угла. — С компанией Шина.

— Шина?

— Главарь мелкой шпаны. Его ребята обычно сидят в подвале красильни, что на улице Кожевнической. — Борс опять помолчал, потом добавил — Твой Рин ушёл до темноты. Один. Выглядел спешащим и больше не появлялся.

Монета исчезла со стойки, я поблагодарила владельца заведения и ушла.

Подвал красильни был именно тем, чем звучал: дырой. Вход представлял собой проем без двери, отделенного от улицы куском рогожи, куда я спустилась по треснувшим и сбитым ступеням. Пахло краской, сыростью и противным запахом замкнутого помещения, в котором слишком долго находится люди, не склонных к регулярному посещению умывальни.

Я спустилась. Внутри горели три масляные лампы, расставленные без всякой системы: одна на перевёрнутом ведре, другая на полке, третья просто на полу. В тусклом свете я насчитала шестерых. Все молодые: от моего возраста и до двадцати с небольшим зим.

Ближайший ко мне экземпляр был высоким, жилистым, с длинным носом и острыми, как у крысы, чертами лица. Он откинулся на ящике и оценивающе оглядел меня с ног до головы. Это, видимо, и был Шин. Я решила поздороваться первой по всем правилам этикета, само-собой. Как бы не прошла наша беседа, меня не должны упрекнуть в невежливости.

— Светлого всем дня, сэны. Меня зовут Юави, и я ищу Рина. — вплыла я внутрь помещения.

— О-о, — протянули голоса мне в ответ, а по лицу крысиной физиономии растеклась ленивая ухмылка. — Ребята, гляньте. Ещё одна.

Кто-то хмыкнул. Кто-то присвистнул.

— Которая по счёту за этот месяц? — спросил парень слева, коренастый, с заплатками на обоих локтях.

— Третья, — ответил главный с видом знатока. — Или четвёртая? Я уже сбился.

Он повернулся ко мне, сложил руки на груди и изобразил на лице преувеличенное сочувствие: такое же фальшивое, как железячка, которую выдают за серебряную монету.

— Дай угадаю, — сказал он с наигранным вздохом, указывая на меня пальцем — Рин тебе мило поулыбался, насыпал три котла комплиментов, посмотрел вот так, — он пародийно склонил голову набок и хлопнул ресницами, — и ты решила, что у вас любовь. А потом он исчез. И вот ты здесь. С разбитым сердечком и мокрыми глазами. Ну, присаживайся, что ли, расскажешь подробности, мы любим такие истории.

И в мою сторону проехал табурет, остановившись на половине пути между ними и мной.

Шин ухмылялся. Они все ухмылялись. А я стояла перед ними, в убитом подвале, одна, и на меня смотрели шесть пар глаз со снисходительным весельем, которое предназначается для глупых девочек, забредших не туда.

Внутри поднялось горячее и яростное негодование. Больше всего я ненавижу людей, которые, не имея никаких данных обо мне, думают, что все про меня знают. И смеют, исходя из собственных поверхностных умозаключений, вести себя так…

Глубокий вдох.

Лойд учил, что прежде чем начать говорить в таких ситуациях, нужно дать себе три удара сердца. Между порывом и реакцией должно быть время. В этом временном промежутке живёт выбор. И я свой выбор сделала. Что ж…

— Значит, — сказала я ровным ледяным голосом, позволив себе полуулыбку — по-вашему, я — влюблённая дурочка? Занятное предположение.

Шин развёл руками, мол, а что тут ещё думать? А я сделала шаг вперёд, и предложенная мне табуретка полетела к его ногам с помощью мгновенно сложенного кандзи воздушного удара, куда я вложила минимум силы. Главарь остановил ее ногой. А я прошла дальше в центр небольшого помещения, создала светляк, направляя его под потолок, я целью ослепить тут всех. Комната мгновенно залилась ярким светом.

Ухмылки погасли. Не от страха, а от неожиданности.

— Начнем с самого начала. Меня зовут Юави, — сказала я в наступившей тишине, сложа руки на груди и гоняя рёку к кончикам пальцев. Бессмысленно, но со стороны это выглядело словно пальцы моей руки окутаны мелкими искрами. Дешевый фокус. — Рин мне должен. А я очень не люблю, когда договоренности не соблюдаются. Поэтому еще раз: где я могу его найти?

«И да, я решила, что за этот денек, этот мерзавец мне заплатит с процентами.»

Шин смотрел на меня, и я видела, как за его крысиными глазами работает механизм пересчёта. Влюблённая дурочка не складывает кандзи. Влюбленная дурочка не представляется так, будто это что-то должно значить. Влюблённая дурочка не смотрит взглядом, будто подвал — это её территория, а шестеро в нём — незваные гости.

— Я понял, — проговорил Шин примирительным тоном наконец. — Рин много кому задолжал. И да, я знаю, где он обитает.

— Отлично, мы уже ближе к цели моего визита. — и я щелчком пальцев развеяла светляк, возвращая лицу вежливую улыбку. Да, жест со щелчком пальцев я скопировала у Лойда, уверена, он бы оценил, а Мастер закатил бы глаза на это ребячество.

Главарь помолчал, провожая со всеми присутствующими искры, угасающего светляка, после чего наконец ответил на вопрос.

— Чердак в доме на улице Кривой Элси: в трущобах. Дом с зелёным козырьком, если этот козырёк ещё не отвалился. Рин там обитал последние пару седмиц.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Дней…пять назад. Может, четыре. Он заходил к нам, разузнать кое-что. Выглядел нормально. Потом ушёл и с тех пор не появлялся. — Шин пожал плечами.

Я кивнула и развернулась к выходу.

— Эй, Юави — окликнул Шин, на что я остановилась, не оборачиваясь. — Если найдёшь его, напомни, что за «Косой жребий» он ещё не рассчитался.

Я вышла, не ответив. Поднялась по ступеням и вдохнула прохладный воздух улицы. Руки слегка дрожали. Но все размышления потом. Сейчас — Кривая Элси.

Дом с зелёным козырьком я нашла быстро. Козырёк действительно ещё не отвалился, хотя явно работал над этим с большим усердием. Улица оказалась именно такой, какой я её себе представляла: узкая, кривая, с домами, которые стояли так тесно, что крыши между домами касались друг друга, оставляя вместо просвета, едва видимую щель, сквозь которую почти не виден дневной свет. За все две зимы в Граяне, я ни разу не была в трущобах.

Ни у меня, ни у Мастера здесь не было абсолютно никаких дел.

Я обошла здание. Чёрный ход: дверь, державшаяся на честном слове и ржавом навесе и запасная лестница сбоку: железная, шаткая, с перекладинами, покрытыми грязью и ржавчиной, под стать навесу.

Лестница вела на крышу, точнее, должна была бы вести, если не брать в расчет, что последняя перекладина отсутствовала. Типичный маршрут для человека, живущего на чердаке, который не хочет, чтобы к нему приходили без приглашения: последние пару локтей нужно подтягиваться на руках.

Я подтянулась, подпрыгнув, чтобы зацепиться. Локти заныли, пальцы скользили по карнизу, но я добралась до невзрачного мелкого окна, которое оказалось не заперто, точнее это был просто проем, прикрытый изнутри куском доски, которую я отодвинула в сторону и пролезла внутрь.

Чердак. Жилище Рина. Я сразу создала светляк и, увидев картину целиком, начала всматриваться в мелкие детали.

Помещение было маленьким: шесть или семь шагов в длину, четыре в ширину. Потолок скошенный, в самом высоком месте можно стоять в полный рост, в самом низком — только сидеть. Доски выстилали потолок лишь частично, в основном каркас крыши был на виду.

У дальней стены валялся тюфяк: тонкий, набитый соломой, брошенный прямо на доски, рядом лежало скомканное одеяло. Подушки не было. Видимо ее роль выполняла старая потрепанная куртка.

Рядом с тюфяком находился ящик, который служил одновременно столом, полкой и хранилищем. Рядом на полу я увидела огарок свечи в глиняной плошке, кружку с отколотым краем и складной нож с деревянной ручкой. В другом углу пылилась холщовая сумка с немногочисленным добром: запасная рубаха, пара носков, моток верёвки, кусок мыла, завёрнутый в тряпку. Всё имущество.

Я стояла посреди этого крошечного пространства и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Понимание. Я спала в тёплом доме Мастера, ела горячее дважды в день, жаловалась на мешки с углём и уроки Лойда. А Рин спал на тюфяке, набитом соломой, под одним дырявым одеялом, на чердаке чужого дома, и у него было ровно столько вещей, сколько можно унести в одной сумке. Потому что в любой момент может потребоваться уйти.

Но всмотревшись более детально, я увидела погром. Хотя сначала я приняла обстановку за обычный беспорядок, но нет. Это был не беспорядок человека, который не убирает за собой. Это был беспорядок после обыска. Или после борьбы. Или после того и другого.

Тюфяк сдвинут, солома из него частично вывалена. А содержимое сумки я увидела не потому что копалась в чужих вещах, а потому что оно раскидано по полу, и свеча с кружкой были не на ящике, а тоже валялись. Логично предположить, что если бы это был бардак, то хотя бы из соображений элементарной гигиены можно было бы поставить кружку по-человечески. Затем я перевела взгляд на стены и потолок, где наткнулась на какую-то отметину на балке: длинную, косую царапину, содравшую верхний слой дерева. Кто-то ударился или был ударен.

А осмотрев ящик и пол рядом с тюфяком, обнаружила пятна крови, которые уже потемнели, и не были видны если не искать специально. Кровь принадлежит либо Рину, либо нападавшему. Потому что если исчезновение Рина не связано с нападением, то тогда наклевывается закономерный вопрос: неужели за несколько дней нельзя было убрать собственные вещи, чтобы элементарно было удобно ходить.

Я села на корточки и голос Лойда уже привычный в моей голове говорил: «Думай, Ю. Отодвинь эмоции и просто думай. Складывай»

И я сложила. Капли у тюфяка были крупные, упали сверху. Это кровь стоящего человека, текущая с руки или лица. Мазок на ящике — кто-то хватался за опору, значит, был дезориентирован, возможно после удара.

Рин или не Рин? Нож на полу. Возможно, выпал из руки: предположим, что его обезоружили. Сидя на корточках, я увидела блики мелких пятен, ведущих к окну. Но цепочка пятен к окну ведёт наружу, а Рина, судя по всему, забрали. А тащить или уводить человека нужно через дверь. Тогда кровь на полу и ящике — не его. Кто-то из нападавших получил от Рина достаточно, чтобы кровить, и ушёл через окно, чтобы не пачкать лестницу. Значит нападавших как минимум двое.

Я потянулась за мешочком теллуриумной пыли. Не важно чья эта кровь, но она явно приблизит меня к Рину.

Поисковую рунную схему я знала. Мастер учил меня еще несколько зим назад, когда мы остановились в небольшом городке на востоке Империи, где я влезла в его записи, срисовала схему и попыталась активировать самостоятельно, после чего пришлось объяснять, почему в мастерской пахнет горелым и половицы местами приобрели угольный цвет. Мастер Ло был в бешенстве, не из-за пола, а потому что без спроса влезла в записи. Но урок всё-таки дал.

Я соскребла ножом Рина засохшую кровь с доски, собирая бурые чешуйки на ладонь. Смешала с щепоткой пыли и высыпала на пол ровной горкой. Достала из-за пояса кусок мела, тоже позаимствованный без спроса у Мастера, вероятно, когда-нибудь он поставит на свои запасы охранную руну, но пока этого не случилось, я опять пользовалась его великодушием, и начала чертить.

Круг. Внутри него четыре направляющие линии, каждую замыкает своя определенная руна. А в центре горка алхимической пыли с кровью искомого объекта. Поисковая схема третьего типа, простейшая: не покажет силуэт человека, не раскроет его силу, но даст направление и примерное расстояние до носителя крови.

Я коснулась пальцами края круга, закрыв глаза, и сконцентрировалась.

Серебристая пыль вспыхнула. Тепло рёку разошлось по ладони и ударило вниз, в пол, в камень, в землю под зданием, и от земли вернулось ответом: тонким, зудящим натяжением, как невидимая нить, привязанная к запястью.

Направление — северо-запад. Недалеко. Нить тянулась ровно, без рывков — значит, носитель крови не двигался. Стоял или сидел. Или лежал.

Я открыла глаза, запоминая направление. Стёрла круг подошвой — Мастер вбил в меня привычку уничтожать рабочие схемы после использования, и я была ему за это благодарна, потому что катакомбы наглядно продемонстрировали мне пример того, что любые оставленные следы, всегда находят не те люди, пусть даже случайно.

Нить в запястье подрагивала. Северо-запад. Складской район у внешней городской стены.

Я могла пойти туда в это же мгновение и обнаружить Рина или обнаружить человека, чья кровь засохла на полу этого чердака. Я могла пойти и...и что?

Голос Лойда, который почти все лето целенаправленно превращал меня из «ходячей катастрофы» в нечто хотя бы отдалённо способное оценить масштаб собственной глупости, сказал бы мне сейчас:

«Ты нашла след. Отлично. Ты знаешь направление. Очень хорошо. Ты хочешь побежать туда прямо сейчас, одна, без подготовки, без разведки и без плана. Это прекрасно, но сначала оставь хотя бы завещание или предсмертную записку.»

Я стояла на чердаке и заставляла себя думать.

Складской район — это место, которое я не знаю. Кто и зачем увел Рина, я тоже не знаю, но могу предположить, что, раз, Рин знал о слежке за лавкой, то, возможно, потому, что и за ним следили. А раз так, то в этом замешен местный клан…Таррены. И Лойд сам это подтвердил. А в кланах, есть одаренные, поэтому идти просто с пустыми руками нельзя.

Я подобрала с пола нож Рина. Сложила лезвие и убрала себе в карман. Мне показалось, что так будет правильно. Хотя, в голове сама собой проскользнула шуточка этого воришки на счет его вещей и моих загребущих ручонок.

Вернулась я также, как и пришла — по лестнице, спрыгнув с предпоследней перекладины, приземлилась неуклюже так, что кошка под ближайшим окном подпрыгнула, зашипела и уставилась на меня с искренним возмущением.

— Знаю, — обратилась я к мохнатому созданию — Я тоже не в восторге.

И повернула в сторону лавки. Готовиться.

Глава 16

К лавке я возвращалась окольными путями и очень осторожно. Если Рина схватили из-за нашей вылазки в подземелье, то и я могу не избежать этой же участи, хотя я понятия не имею почему это может быть важно и стоить таких усилий. Но к собственному дому я кралась как вор.

Приближался вечер и город наполнялся сумеречным светом, но уличные огни еще не вступили в борьбу с вечерней мглой. Пробираться в дом я решила ни через двор и ни через парадную дверь. Через крышу, предварительно, проведя наблюдение.

Мастера и Лойда дома само собой по-прежнему не было. Когда они нужны, они всегда где-то в другом месте, занимаются чем-то важным и неназываемым. Но когда я хочу, чтобы было наоборот — они тут как тут, с новыми заданиями, замечаниями и взглядами, от которых хочется провалиться сквозь землю.

Я уверена, что где-то существует какая-нибудь Великая Академия Наставников, где специально обучают подобным навыкам, просто пока не могу это доказать. Не зажигая ламп, и, не используя кандзи, я направилась в мастерскую, задернув занавеску и стала выкладывать на стол Мастера все чем я располагала или могла легко и быстро воспользоваться.

Нить на запястье всё ещё тянула. Слабо, но ровно. Северо-запад. Складской район. Носитель крови на месте. Не двигается.

Голос Лойда в моей голове, который, не заметно для меня самой, стал второй совестью, говорил: «Не лезь. Это не твой уровень. Дай взрослым разобраться. Ты половинка от нормального начертателя, с несколькими зимами подготовки, несерьезными кандзи в запасе и одним летом занятий с двумя Наставниками, которые сами по себе пусть и стоят дюжины обычных учителей, но это не делает тебя ими. Против клановой охраны, пусть даже мелкого клана, но ты не боец. Это чистое самоубийство.»

Голос второй совести бесспорно был прав. Но в моей голове жил еще один, и он говорил: каждый колокол бездействия — это долго. Рин сейчас один. И те, кто его держат, держат не просто так. Таррены — посредники. Лойд сам говорил: «Эти люди не опасны сами по себе, но тот, кто их кормит, может быть очень опасен». Значит им кто-то заплатил. И этот кто-то хочет что-то узнать, а когда хотят узнать — спрашивают.

«..Я сам найду.» Всплыл в голове фрагмент записки.

«Нет, не найдешь, Рин. Это я тебя найду.»

Итак, я выложила на стол всё, что у меня было, и принялась считать. Лойд бы гордился таким подходом к делу. Или нет. Скорее, он бы посмотрел на мои ресурсы, потом на меня, потом в потолок, и сказал бы что-нибудь вроде: «С таким арсеналом, Юави, я бы рекомендовал не штурм, а планирование похорон.»

Но я продолжила. Мешочек теллуриумной пыли — чуть больше половины от того, с чем я вышла утром. Хватит на четыре-пять кандзи средней сложности, если использовать ее для усиления и рассеивания своих печатей, а не рун, и, если не тратить впустую. Шесть, если экономить. Три, если паниковать. Зная себя, реалистичная оценка — где-то между тремя и пятью. Мел — почти целый кусок. Для рунных схем на месте, если понадобится.

Нож Рина — складной, лёгкий, острый. Не моё оружие, но в руке лежал удобно. К тому же у меня был один навык, которого не было у большинства людей с ножами: я умела чертить руны на любой поверхности, включая чужую кожу. Это, правда, требовало сближения, что в бою с несколькими противниками равнялось примерно смерти, но я предпочту называть это «дополнительной мотивацией не подпускать никого близко».

Флакон «Сна Вдовца». Из учебного набора Лойда, который я совершенно точно собираюсь вернуть. Когда-нибудь. Содержимого хватит на одного взрослого человека, это если его выпить, но я планировала попробовать на месте провести эксперимент: смешать яд с алхимической пылью и рассеять с помощью кандзи воздушного удара. Не знаю, что будет, и можно ли так вообще делать. Но если подвернется возможность, то я попробую.

Моя труба. Она лежала у кровати наверху, прислонённая к стене, там, где я оставляла её каждый вечер. Ржавая, немного гнутая и с вмятиной. Мастер давно предлагал мне подобрать что-то более подходящее, но я отказывалась. Труба — это не просто оружие. Труба — это характер. А мой характер, по оценке моих Наставников «несовместим с долгой жизнью, но располагающий к интересной».

Вот и всё. Весь мой арсенал против неизвестности: неизвестного количества людей, в незнакомом районе, без поддержки, без плана отхода и без малейшей гарантии, что я вообще найду там Рина, а не просто какого-нибудь раненого тарреновского головореза, чья кровь осталась на чердаке.

Я посмотрела на разложенные вещи и подумала: Лойд составил бы письменный перечень всех данных. Это его способ превратить хаос в структуру, а структуру — в план. Я взяла лист бумаги, карандаш и тоже решила упорядочить данные:

Что я знаю:

Рина взяли. Предположительно — Таррены. След ведет в складской район, на северо-запад.

Что я не знаю:

Сколько их. Что им нужно. Есть ли среди них одарённые. Жив ли Рин.

Последний пункт я зачеркнула, потом закрасила почти наглухо и, перевернув лист, написала с другой стороны:

Жив.

Потому что другого варианта я не рассматривала, иначе все мои усилия теряли смысл.

Затем я стала размышлять дальше и пришла к мнению, что прямой штурм исключен. Ведь вопреки мнению Лойда, Мастера, Рина и, вероятно, даже кошки из трущоб, — я не идиотка, и прекрасно понимаю, что рёку у меня хватит на несколько серьёзных кандзи, после чего я превращусь в очень решительный, но совершенно бесполезный мешок с костями.

«В любой системе есть три уязвимости: — говорил Лойд, откинувшись в кресле и вертя в пальцах кисть, — люди, привычки и самоуверенность. Люди устают. Привычки создают закономерность. Самоуверенность создаёт слепые зоны. Найди хотя бы одну — и ты уже не беспомощна. Найди все три — и ты опасна.»

Тогда я записала это в тетрадь и подумала, что это звучит солидно и красиво, но вряд ли когда-нибудь мне пригодится.

Я достала чистый лист и стала чертить.

Склады у внешней стены я представляла себе смутно: бывала там дважды с Мастером, оба раза — по заказам на защитные контуры для двух конкретных помещений. Я помню общую планировку: длинные здания, стоящие рядами, между ними — узкие проходы, достаточные для телеги, может двух, но не больше. Ворота на торцах. Окна узкие, под самой крышей, больше для вентиляции, чем для света. Стены толстые.

Для меня будет только один возможный путь: вентиляционные отверстия, которые навряд ли кто-то охраняет: взрослый мужчина точно не пролезет в такой узкий лаз.

Взрослый мужчина — нет. А вот мелкая ученица начертателя, которая в качестве разнообразия и направления своей энергии в мирное русло по наставлению своего Мастера постоянно таскала мешки с углём...это уже другой разговор.

План складывался. И состоял всего из четырёх пунктов:

Первое — дойти до склада и разведать обстановку.

Второе — найти способ проникнуть внутрь незамеченной.

Третье — найти Рина.

Четвёртое — выбраться.

Между третьим и четвёртым пунктами зияла Бездна, но я решила, что сориентируюсь на месте. Мастер всегда говорил: «Ни один план не переживает столкновения с реальностью». Правда, он имел в виду, что нужно планировать тщательнее, а не что можно не планировать вовсе, но я решила подойти к трактованию творчески.

Я собрала всё обратно. Мешочек с теллуриумной пылью повесила на пояс. Мел — в левый карман. Флакон «Сна Вдовца» — в правый, обёрнутый тряпкой, чтобы не разбился. Нож Рина нашел свое место в кармане штанов. Труба была гордо убрала за спину, в небольшой специальный заплечный мешок, который я соорудила ещё после подземелья. А волосы я заколола подаренной мне шпилькой, которую выудила из своего тайника, когда поднималась еще за трубой.

Я стояла посреди мастерской, готовая настолько, насколько можно быть готовой, когда тебе четырнадцать зим и ты собираешься в одиночку штурмовать неизвестность.

Улицы Граяна на закате это особенное зрелище. Город не засыпает, а меняет свой облик. Шумный гомон рабочей суеты, сменяется на ночной праздный кутеж.

Я двигалась быстро, но не бежала, чтобы не привлекать внимания.

Складской район начинался за Горшечной улицей. Жилые дома кончались, и начинались длинные приземистые здания из серого камня, стоящие ровными рядами, как солдаты на плацу. Между ними — проходы шириной в телегу, утоптанная земля, а кое-где деревянные мостки. Светильников мало. В это время складской район пустел: дневные рабочие расходились, ночные ещё не заступали, и в этом промежутке он принадлежал крысам, кошкам и тем, кому не хотелось быть увиденными.

Я остановилась на углу последнего жилого дома и прислушалась к нити. Она тянула вперёд и чуть левее. Третий или четвёртый ряд складов от меня. Двинувшись к складским рядам, я старалась держаться в тени и перемещаться быстро.

Первый ряд складов — пусто, окна тёмные. Второй — то же самое. На третьем ряду нить дёрнулась сильнее, и я свернула в проход между двумя зданиями. Увидела свет. Тусклый, масляный, пробивающийся из-под двери склада слева. У входа я увидела человека, который стоял с явно скучающим видом и скрещенными руками на груди.

Я прижалась к стене и стала считать.

Значит у входа стоит один человек, сколько внутри по-прежнему неизвестно. Два темных, узвих окна под самой крышей. Других выходов с этой стороны не видно. И я решила обойти здание.

Стараясь максимально не шуметь, я обошла здание, на всякий случай прячась за нагроможденные то тут, то там пустые ящики, бочки и прочие грузовые емкости, прислушиваясь к звукам вокруг.

С обратной стороны была ещё одна дверь, поменьше. Тоже под охраной. Этот сидел на ящике и, кажется, дремал. Или очень убедительно медитировал. Два выхода — два охранника.

А вот кое-что ещё: вентиляционное отверстие. Под самой крышей, в боковой стене, полускрытое разросшимся плющом. Квадратное, узкое и без решетки. Вдоль стены стояли широкие и высокие ящики. С трудом, но я смогу забраться наверх и допрыгнуть.

Ободрав бока о шершавый камень, собрав лицом всю грязь и пыль, я ползла на животе вперед и каждый собственный звук ощущался мной как предупредительный удар в колокол. Труба за спиной цеплялась, скребла и гремела, а я запоздало поняла, что было бы правильно ее снять и тащить перед собой.

Лаз оказался короче, чем я рассчитывала: всего несколько локтей, и закончился выступом под самой крышей склада. Я осторожно выглянула вниз.

Склад был большим, длинным и высоким. В два может два с половиной человеческого роста. С массивными балками под потолком и рядами полупустых стеллажей вдоль стен. Ближе к центру стояли ящики и бочки. Помещение было освещено несколькими масляными лампами, расставленными так, чтобы подсвечивать как можно больше пространства вокруг.

Я увидела Рина. Он сидел на полу, привязанный к опорному столбу. Верёвки на запястьях и щиколотках. Голова опущена, подбородок почти касался груди. На скуле темнел свежий кровоподтёк, нижняя губа была разбита, нос отекший и синий. Но грудь поднималась и опускалась ровно. Жив.

Что-то тугое и давящее внутри меня обмякло и позволило дышать чуть легче.

Внутри помимо Рина, были еще двое. Один стоял у дальней стены, рассматривая содержимое раскрытого ящика. Крупный мужчина, с коротким клинком на поясе, в кожаном нагруднике. Второй сидел на перевёрнутой бочке, в трёх шагах от Рина.

Он был невысоким, худощавым и абсолютно неподвижным. Внезапно, что-то незримое, но вполне осязаемое прошлось по краю моего сознания мягко и осторожно, словно чьи-то пальцы ощупывали запертую дверь в поисках замочной скважины.

Я замерла, перестав даже дышать.

Нет. Нет-нет-нет.

Менталист. Но как?!

Слово ударило в голову так, как будто кто-то расколол мне череп изнутри. Страшное осознание схлопнулось в одну ослепительную вспышку ужаса.

Не может быть. Точно не здесь. Одарённых в ментальной сфере не существует вне имперского контроля. Каждый рождённый с даром ментального воздействия, без исключений, ставится на учёт, проходит отбор и либо служит в интересах Империи, либо лишается дара. Навсегда. Контроль абсолютный. Система не допускает исключений, потому что исключение в случае с менталистом означает угрозу, которую невозможно обнаружить, пока не станет слишком поздно.

Но вот передо мной, на Бездной забытом складе на окраине Граяна, сидит тот, кого тут, явно, не должно и не может быть: менталист. Без знаков Имперского Ордена, раскидывающий свои ментальные сети прямо подо мной.

Внутри все заледенело. Я готовилась к наёмникам, клинкам, кулакам, возможно к паре одарённых с боевыми кандзи.

Менталист менял всё. Менталист означал, что мой «Сон Вдовца» бесполезен, потому что я не смогу подобраться незамеченной. Что моя тихая разведка уже, возможно, провалена. Что каждая моя мысль — потенциальная мишень.

Прикосновение повторилось более настойчиво.

Медальон. Он висел на шее, под рубахой. Защитные руны Мастера не предназначены конкретно против ментального воздействия, но они создают помехи или «шум», как называл это Лойд, чтобы размыть мой контур в чужом восприятии и одновременно удерживать в сознании, если сбить фокусировку не удалось. Вот только после похода в катакомбы руны треснули.

Я закрыла глаза и сделала то, чему учил Мастер Ло. Стала пустой формой, и на удивление мне удалось это очень легко, потому что сейчас я как никогда хотела быть кем угодно, но не Юави. Я просто тень под потолком. Я часть стены. Я пыль.

Ощупывающее прикосновение соскользнуло с меня, как вода с промасленной ткани.

Я открыла глаза. Человек на бочке чуть наклонил голову, как хорт, учуявший добычу. Потом повернулся к человеку, стоящему у дальней стены, и что-то негромко сказал. Я не расслышала слов, но увидела, как крупный кивнул и положил руку на рукоять.

Очень плохо. Менталист что-то почувствовал.

Я перестроила план. Быстро и лихорадочно, прямо там, на выступе под потолком, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Тихое проникновение больше невозможно: менталист прощупывает пространство. «Сон Вдовца» — бесполезен. Чтобы применить его, мне нужно подобраться вплотную, а подобраться вплотную к менталисту незамеченной я не смогу. Остаётся грубая сила. Быстрая, решительная, ошеломляющая и, как жаль, что это не про меня.

«Когда ресурсов мало, побеждает не тот, у кого больше силы, а тот, кто лучше выбирает момент». Еще одна фраза Мастера, всплывшая в голове.

Момент был прямо сейчас: пока менталист не сфокусировался на мне окончательно.

Я спрыгнула, приземлившись на выступ из ящиков, выхватила трубу правой и запустила кандзи огненного шара в открытую бочку с содержимым, которое сверху походило на что-то явно масляное, левой.

Пламя рванулось вверх, и склад озарился ярким светом.

— О Изначальный! Ну, конечно…— простонал едва слышимый голос Рина.

— Что за…— развернулся на звук, охранник у стены, тот что с мечом. Он среагировал мгновенно, не стараясь даже прикрыться от искр или зажмурить глаза, схватился за рукоять клинка. Я тоже не стала ждать, кинулась вперед, сокращая дистанцию. Укрепила тело рёку и мир стал чуть медленнее, а я — чуть быстрее. Недостаточно, чтобы сравниться с настоящим бойцом, но достаточно, чтобы преодолеть расстояние до охранника раньше, чем он полностью достанет оружие.

Труба описала дугу. Но он успел подставить предплечье, и меня отбросило. Он бил наотмашь, как моряк в портовой драке, и я почувствовала, как удар прошёл через металл в мои запястья. Одарённый. Укреплённое тело. Он принял удар латунной трубой на голую руку и даже не поморщился.

Но я не растерялась. Отступила на полшага, сделала ложный замах трубой справа, а левой рукой сложила кандзи воздушного удара, и волна сжатого воздуха врезалась охраннику в грудь. Он отлетел назад, ударился спиной о стеллаж, и сразу вернулся в ровное положение, шагнув обратно, теперь уже с обнажённым клинком.

— Дрянь — с чувством рыкнул громила.

Крик снаружи. Грохот двери. Двое с наружной охраны вломились внутрь, привлечённые шумом, дымом и светом горящего масла. Теперь их было трое на одну меня, если не считать менталиста, который всё ещё сидел на бочке и не двигался. Только его глаза нашли меня и замерли. И тогда я почувствовала это снова. Не прикосновение, а ментальный удар, как кулак, врезавшийся прямо в висок. Мир качнулся. Ноги стали ватными. На пол удара сердца я забыла, зачем пришла, где нахожусь, и кто я такая — было только желание остановиться, сесть на пол и не шевелиться. Стены разума затрещали, и что-то густое, тёмное и чужое хлынуло внутрь, как вода в пробоину корабля.

Медальон обжёг грудь. Руны Мастера вспыхнули, и я почувствовала, как чужое давление отступило. Но я уже поняла, что бой обречен, и решила выложиться на полную. Рёку наполнила все тело, разгоняя восприятие до предела. Мир сжался.

Первый удар сердца: развернулась к ближайшему из наружных охранников. Подсед. Удар трубой в колено. Он взвыл, согнувшись. А я, вложив всю инерцию тела, нанесла удар локтем в висок, выпрямляясь.

Второй удар сердца: следующий охранник уже шел на сближение. Прямой встречный удар ногой в солнечное сплетение. Он отшатнулся. Трубу перехватила левой. Горсть пыли в лицо и кандзи искры вдогонку. Охранник заорал, борода и волосы вспыхнули.

Третий удар сердца: я развернулась к крупному одарённому. «Удар пустоты». Он замер. На мгновение. На одно жалкое мгновение его тело застыло, клинок остановился на полпути, и я увидела, как в его глазах мелькнуло удивление. И в это мгновение менталист ударил снова.

Колени подогнулись. Труба выскользнула из пальцев и зазвенела о каменный пол. Мир расплылся в тёплую, ватную пелену, в которой было так легко утонуть. Я уже не обращала внимание на артефакт Наставника. Последнее что я успела сделать, — вскинуть руку, сложив кандзи огненного шара, крошечный, размером с орех, направив его прямо в масляную лампу на полу рядом с менталистом.

Глава 17

Глосс Велерис, Глава Рода сидел в кабинете, разгребая бумаги. Под правой рукой у Главы стояла чашка остывшего отвара из корня лотариума, под левой лежала стопка донесений, каждое из которых было помечено малой печатью определённого цвета. Красных, к его глубочайшему сожалению, было больше, чем следовало. Целую зиму Глосс разгребал красные печати, и целую зиму они лезли обратно, как грибы после дождя.

Когда по коридору прокатился гул и витражи задрожали, он, не поднимая головы, лишь слегка повёл бровью: «интересно» и «я всё понял» одновременно.

Через несколько ударов сердца дверь кабинета распахнулась настежь, как в прежние времена, кажется, целую жизнь назад, когда в проём влетал его брат, вернувшийся с очередного светского мероприятия, на котором ему пришлось слишком долго держаться в рамках аристократических приличий, и у которого эти рамки на обратном пути домой, отваливались одна за другой.

И вот спустя десять зим он вновь стоит перед ним, в этом самом проеме.

Глосс медленно поднялся.

Со стороны, невооруженным глазом читалось кровное родство, за исключением того, что Глосс был суше, а серые глаза чуть теплее и живее, чем у Хакона.

Глосс всегда был живее: там, где Хакон становился камнем, Глосс горел ровным, упрямым огнём, на котором Род Велерис грел руки последние зим десять, в отсутствие своего сильнейшего одарённого.

— Хакон, — произнес он, ничуть не изменившись в лице, выдавая свои чувства лишь слегка дрогнувшим уголком нижней губы.

— Глосс. — твердо ответил ему гость, как бы подтверждая, что «Да, это я. И я стою здесь.»

— Лойд все же нашёл тебя… — Глава Рода справился с собой мгновенно, возвращаясь в кресло, кинув небрежный жест своему бледному слуге, стоящему по стойке смирно, рядом со створкой массивной двери, и видом человека, для которого все происходящее абсолютная норма.

Слуга исчез, как исчезает всякий хороший слуга в Великом Доме: за полудара сердца и без единого шороха. Створки двери тяжело сошлись. И по кабинету прошелся едва ощутимый всполох силы защитного контура, который Глосс, активировал быстрым движением кисти.

Теперь в комнате были только трое.

— Лойд нашёл меня еще несколько декад назад. — объявил Хакон, одной фразой сообщив сразу следующее: «Есть причины по которым, я не мог вернуться сразу. И дело приняло настолько серьезный оборот, что мы не могли доверять посланиям, вестникам и даже светить слепок рёку одного из нас в портальном переходе, чтобы передать сообщение напрямую»

Глосс, который несколько зим ждал этого момента, несколько зим посылал Лойда на поиски, и десять зим держал Род на плаву без своего сильнейшего одарённого и родного брата, сцепил пальцы перед собой, приняв сосредоточенное выражение лица, и сказал:

— Рассказывай.

Хакон вел повествование в своей обычной манере: сухо, четко и по фактам. Глосс слушал, не перебивая, только иногда переводя взгляд от Хакона к Лойду, от Лойда к Хакону.

Когда рассказ подошел к концу, Глава посмотрел на клочок старой бумаги с фрагментом печати, затем перевел взгляд на брата и, последний раз взглянув на бумагу, убрал ее во внутренний карман своего сюртука.

Государственная измена. Великий Дом, возможно не один. Финансирование запрещённого Ордена.

Эти слова висели в воздухе, не произнесённые никем.

Глосс встал и подошёл к окну, вглядываясь во внутренний двор Родового гнезда за стеклом, где несли караул люди с гербом Велерисов. Его Род. Его ответственность. Род, который несколько последних зим нуждался в Хаконе: в его силе, его репутации, его имени.

— Я не очень понимаю, что это за девочка и на каком основании ты хочешь вывести ее из-под наблюдения, если, как я понял, она все равно ничего не знает?

Настал момент, к которому они с Лойдом готовились.

— Она моя дочь. — произнес Хакон, не поведя даже бровью. — Внебрачная.

Глосс медленно обернулся. Удар сердца и в его глаза вспыхнули шальным огоньком с намеком на улыбку.

— Дочь, значит…— повторил он, и слова прозвучали как камни, упавшие в колодец.

В разговор вступил Лойд с видом человека, который взял на себя обременительную ношу, напомнить всем присутствующим очевидные вещи, которые и так каждый из них знает, но упрямо делает вид, что забыл.

— За четыре года до изгнания. — сообщил Лойд тоном, словно перечислял пункты старого, всем надоевшего протокола. — Пылкая и невозможная любовь с женщиной в Сольме: деревня в трёх днях пути от Орвела. Женщину звали Сэйра. Она скрывала ребёнка, но, когда девочке исполнилось четыре зимы, Сэйра скончалась от лихорадки. Её родня отправила Хакону весть: о дочери и несвоевременной кончине прежней возлюбленной. К тому времени он уже был в изгнании, дара, по официальной версии, лишён, как Велерес для Рода и всей Империи был мертв и вычеркнут, средств к существованию практически не было, но он забрал ребёнка. Растил тайно. Сначала в Сольме ползимы, чтобы погоревать о бывшей возлюбленной, и дать малышке время смериться с утратой, потом Орвел, затем дорога с небольшими остановками в промежуточных поселениях до Верты, где они провели полторы зимы, и опять ряд мелких городов, с остановками на один-два оборота Нивели. Последние две зимы они провели в Граяне. В Род не заявлял, потому что боялся привлечь внимание к себе и к ней. Человек пережил потрясение, после «изгнания» из Рода, и узнав о ребёнке, хотел защитить малышку.

Глосс смотрел на них не мигающим взглядом. И Лойд, упорно делающий вид, что является частью антуража, прекрасно видел: Глосс знает и видит каждый неровный шов и неверный стежок в их кружеве наскоро состряпанной легенды. Но легенда и не была рассчитана на Главу Великого Дома.

— Четыре года до изгнания, значит. — повторил родной брат Хакона задумчиво. — Сольме. Сэйра... Ты там бывал, я помню. Визит к западным рубежам. Декада, может больше…

— Двенадцать дней, — мягко подсказал Лойд, протирая очки. — Я проверил архив перемещений. Всё совпадает.

Глосс опять выразительно посмотрел на этих двоих, и Лойд встретил его взглядом, выражающим примерно, следующее: «Глава, не смотрите на меня так. Я знаю, что вы знаете. Вы знаете, что я знаю, что вы знаете. Давайте уже работать.»

Затем Глава Дома сел и откинулся в кресле. Потёр лицо ладонями, как некогда делал их с Хаконом отец, когда решение было принято, но ещё не озвучено.

Спустя пару мгновений, серые велериссовские глаза Глосса вспыхнули искрой абсолютной решимости.

— Я десять зим держал Род. Десять зим объяснял Совету, почему мы всё ещё живы, когда наш сильнейший одарённый «мёртв», как и все старшие. — произнес Глава чьи глаза разгорались каким-то злым весельем. — И я не позволю какому-то портовому клану, не важно по чьей указке, держать под наблюдением ребёнком моего родного брата. — слова о том, что обнаружил Хакон в катакомбах и чем это грозит целому Роду, не были сказаны, это вещи, которые стоит произнести один раз и больше не обсуждать даже в Родовом гнезде.

Глосс встал так резко, что кресло отъехав назад, чуть не упало.

— Лойд. Что нужно?

Глаза Лойда даже сквозь линзы очков светились азартным огнем. Он наконец-то будет делать то, что умеет лучше всего: решать очень сложные задачи, за очень ограниченное время.

— Времени почти нет: человек из столицы, по моим донесениям, должен прибыть со дня на день. Все должно быть готово уже к завтрашнему дню. Мне нужен полный доступ к архиву, три лучших писца, вестник в Императорскую палату, а также, нужно отправить пару наших теней в Граян для безопасности вашей племянницы

— Все будет. Я отдам соответствующие распоряжения.

После этого повернулся к Хакону и сказал то, чего Лойд не ожидал:

— Сольме и прочая продуманная хронология событий, это хорошо, но мало. Нужна причина, почему ты не заявил о ребёнке раньше. Изгнание — ладно, понятно. Но сейчас? Что послужило причиной заявить о себе и ребенке именно сейчас? Палата спросит.

Хакон открыл рот, но Глосс поднял руку.

— Я сам. Слушай.

Он начал ходить вдоль стола туда и обратно, развивая мысли на ходу.

— Ты забрал ребёнка. Тебе было сколько? Двадцать девять зим. Ты был в изгнании, подавлен, напуган, дар, по легенде — выгорел. Ты не доверял Роду, потому что именно Род, по твоему мнению, довёл тебя до изгнания и выгорания дара. Ты хотел защитить дочь от тех, кто разрушил твою жизнь. Поэтому молчал, растил один и переезжал: Сольме, потом... как ты сказал?

— Орвел.

— Орвел, опять дорога, потом Верта, опять мелкие города и наконец Граян. Две зимы. Постоянно новое место, новое укрытие. Потому что боялся. За неё. Не за себя.

Он резко остановился у окна.

— А в Род ты вернулся только сейчас, потому что в девочке проснулась Родовая сила.

Затем он обернулся и, не сбиваясь, продолжил:

— И только Род, с его ресурсом, с его алтарём, с его школой, способен эту силу принять и направить. Без Рода она либо сожжёт себя, либо окружающих. И ты, несмотря на все старые обиды, не смог позволить этому случиться. И я сейчас могу только взывать к Изначальному, что бы родовой алтарь действительно ее принял. Но для Палаты это история о кровных узах, которые превыше любых обид. Для Совета — история о том, как глава боевой ветви, потерявший всё, нашёл смысл в ребёнке. Красиво. Не очень правдоподобно, но лучшее из того, что мы можем им предложить. И что важнее всего — неопровержимо, потому что единственный свидетель, кроме тебя, как я понимаю — девочка четырнадцати зим, которая всю жизнь считала тебя отцом.

Немая пауза.

Лойд медленно снял очки, протер, посмотрел на свет, понял, что сделал только хуже, протер еще раз и надел обратно, пропустив через себя быстро мысль: «Глосс Велерис. Десять зим без Хакона, без поддержки, под давлением Совета и врагов, за три мгновения проработал легенду лучше, чем я за последние седмицы. Обидно до икоты.»

Затем вздохнул — коротко, профессионально, так, чтобы никто не заметил, и решил, что обижаться будет потом, в приватном порядке, за бокалом чего-нибудь покрепче лотра. Сначала дело.

— Небольшое уточнение… Она, безусловно, считает Хакона отцом, — тихо и вкрадчиво сказал Лойд, немного извиняющимся тоном. — Но зовёт его «Наставник». Никак не свыкнется за десять зим, бедняжка.

— Аааа, разумеется… — Глосс Велерис медленно, с чувством глубокого семейного понимания, кивнул. — Мой брат настолько суров, что даже собственная дочь называет его Наставником. Это настолько похоже на Хакона, что даже выдумывать не нужно.

Хакон медленно выдохнул через нос, обводя укоризненным взглядом всех присутствующих, затем перевел его к потолку, где был выложен тёмным деревом по светлому герб Велерисов: расколотый на двое Тэйсор.

Глосс достал гербовую печать, поставив ее на край стола.

— Действуйте, — сказал он. — У вас впереди ночь. А у меня внеочередной Совет, которому нужно будет очень доходчиво и убедительно объяснить, почему мой официально мёртвый брат вдруг ожил. Да ещё и с ребёнком на руках. Это будет... интересный ужин.

Великий Дом Велерис проснулся полностью.

В себя я пришла уже будучи связанной, сидя на полу, у того же столба спиной к Рину, лицом к стене, и с непонятным артефактом на ноге. Медальона на мне не было, труба, отброшенная кем-то, или, укатившаяся сама, валялась рядом, с уже потушенной бочкой. Нож Рина изъяли. Нос щипало от едкого запаха гари, глаза слезились, ребра болели, словно меня по ним уже били, голова раскалывалась и ощущалась неподъемным грузом.

Резерв рёку был пуст. Мой великий план из четырёх пунктов оказался великим ровно до третьего. Рина я нашла. А все остальное уже на этапе осуществления походило скорее на молитву Изначальному, чем на четкий перечень действий по спасению.

Итог: теперь мы оба связанные, безоружные, без рёку, без защиты. Осмотревшись на сколько это возможно, я не увидела никого в своем поле зрения. Рин, почувствовал мои скованные движения.

— Знаешь, Ю, — его голос за спиной звучал сипло, но в нём уже проступала знакомая, невыносимая интонация, — Когда я сидел тут и думал, что хуже быть не может, я, оказывается, просто не учёл тебя как вероятный фактор.

— Не за что, — выдавила я, моргая слезящимися глазами.

— Это не благодарность, а констатация катастрофы. — он откашлялся, и кашель перешёл в шипение от боли. — Давай я восстановлю картину, потому что с моей стороны столба это выглядело...незабываемо. Сначала — я хочу убедиться, что правильно понял — с потолка падает огненный шар. В бочку с маслом. В закрытом помещении. Где, на один удар сердца между прочим, сижу связанный я!

— Я целилась аккуратно.

— Ты целилась в бочку с маслом в трёх шагах от моей головы! Знаешь, что я сделал, когда она полыхнула? Я попытался отползти вместе со столбом. И он даже сдвинулся на полпальца. И я этим достижением горжусь значительно больше, чем всем, что сделала ты!

— В конце концов, ты же не загорелся! — я уже начала закипать и даже одобрила мысль при случае запустить огненный шар в этого неблагодарного карманника.

— О, ну тогда я просто обязан тебя поблагодарить! Спасибо, Юави, что не спалила меня заживо в процессе спасения! Поразительная забота! Я тронут до глубины души!

Я стиснула зубы. Рёбра при каждом вдохе напоминали о себе с настойчивостью ростовщика.

— Дальше, — тем временем продолжал этот неблагодарный хорт, набирая обороты — Ты, значит, с трубой наперевес кидаешься на одарённого, который в два раза тебя шире. В два, Ю! Скажи мне, ты вообще считала противников, прежде чем прыгать?

— Считала. — буркнула я через силу, ощущая неимоверную жажду и желание прекратить это перечисление моих неверных решений.

— И? — Требовательно спросил Рин.

— И их было приемлемое количество!

— Приемлемое для чего? Для героической гибели? Для красивой эпитафии?

— Как минимум для того, чтоб хотя бы попытаться оценить мои усилия!

— О, я ценю! Но знаешь, что самое обидное? На пару мгновений я даже в тебя поверил. Честно. Сидел и думал: ну всё, пришло подкрепление, сейчас эта бешеная начертательница вытащит нас отсюда. Одного уложила, второму бороду подожгла...

— Ты заметил?

— Трудно не заметить, когда человек горит и орёт в двух шагах от тебя! И вот, значит, сижу я связанный и смотрю, как ты раскидываешь охрану с грацией разъярённой кошки, и почти начинаю думать, что у тебя есть план. А потом...

Повисла выразительная пауза, в которую я неустанно посыпала свою голову проклятиями, и в тысячный раз приносила клятву Изначальному, о том, что вот теперь точно никаких опрометчивый решений, только б выбраться от сюда… Но Рин продолжил.

— А потом ты падаешь, как подрубленная. Трубу уронила, и она — вот это мой любимый штрих — прикатилась мне прямо под ноги. Связанному человеку. Это, Ю, самая бесполезная передача оружия в истории осад, штурмов и спасательных операций. Уверен, летописцы будут спорить сотню зим на тему того, что ты хотела этим сказать.

— Там был менталист, если ты не в курсе! — процедила я сквозь зубы, глотая обиду.

— О, поверь. я в курсе! Я с ним уже познакомился! Лично, так сказать, изнутри! Поэтому, возможно, просто возможно, стоило учесть этот момент до того, как прыгать с потолка!

— У меня был план! — вложив всю ярость, от собственного бессилия, я дернулась и, слегка качнувшись корпусом влево, пихнула руку этого неблагодарного гехартова вора, своим предплечьем, чуть не вывихнув себе при этом плечо, и сразу успокоилась. Не хватало сейчас еще саму себя покалечить.

— Был план, — повторил он, даже не заметив моей выходки, с интонацией человека, которому сообщили, что вода мокрая. — Из скольких пунктов?

— Четырех, если это что-то меняет.

— Четыре. Замечательно…Перечисли. — я даже затылком почувствовала, как он закатывает глаза к потолку.

Громко втянув воздух вопреки боли, и разглядывая пол в шершавых трещинах, ни одна из которых не предлагала достойного выхода из этого разговора, я обессилено начала перечислять.

— Первый: найти склад. Второй: проникнуть внутрь. Третий: нейтрализовать охрану. Четвёртый... — я замялась ровно на мгновение дольше, чем следовало.

— Четвёртый? — подбодрил Рин с кротостью палача.

— Импровизация по обстоятельствам.

Тишина. Долгая и звенящая.

— То есть четвёртого пункта не было. — и я услышала неуместно веселые ноты в голосе за спиной.

— Был. Я же его только что озвучила.

— «Импровизация по обстоятельствам» — это не пункт плана. Это то, что проносится в голове у человека, падающего с обрыва.

— Знаешь, что? Ты слишком много разговариваешь для человека, которого я пришла спасать...

— Спасать! — тон его голоса балансировал где-то между истерикой и восхищением. — Раньше я был просто пленником. А теперь, благодаря тебе, я пленник в горелом складе, с разъярёнными наёмниками, одному из которых ты подпалила лицо, и менталистом, который теперь знает, что за тобой стоят люди, о которых стоит расспросить подробнее. Это не спасение, Ю. Это усугубление.

«Я и так это знаю. Знаю, что ты прав, Рин, но признать это вслух означает сдаться, а сдаваться я не умею. Это, собственно, и привело нас обоих в текущее положение.»

— Рин, — позвала я тихо.

— Что? — обреченный голос в ответ.

— В следующий раз, когда тебя похитят, предупреди заранее. Я составлю план из пяти пунктов.

— Из пяти! — его затылок стукнулся о столб в беззвучном смехе. — Она собирается добавить ещё один пункт. Один. К плану, у которого из четырёх сработали только два с половиной. Значит, в следующий раз у неё будет три рабочих пункта и две «импровизации по обстоятельствам». Потрясающий прогресс. Я уже чувствую себя в безопасности.

— Два с половиной? Склад я нашла — раз. Проникла внутрь — два. Охрану...

— Ты одному сломала колено, другому сожгла бороду, а третий тебя даже не заметил, потому что ты к тому моменту уже валялась на полу. Это не «нейтрализация охраны», а «частично испортить кому-то вечер». Половина пункта. И это я еще щедр.

— Ты невыносим…

— А ты привязана к тому же столбу, что и я. Так что у нас наконец-то полное равенство.

Мы помолчали. Где-то в углу склада горела масляная лампа, треская фитилем, и, бросая на стены рыжие отблески. Пахло палёным, кровью и моим провалом.

— «В следующий раз», — повторил он тихо. — Хотя согласен, после знакомства с тобой: сидеть на голом камне, со связанными руками, уже становится моим сезонным мероприятием…А шпильку я оценил.

— Ты же сам сказал: «либо носи, либо возвращай»

— Заткнись, Ю. Мне больно смеяться.

— Хорошо, молчу.

— Знаешь, — уже тихо добавил Рин, — бороду ты ему все же знатно подпалила.

Уголок моей разбитой губы дёрнулся вверх.

— Я старалась.

Глава 18

В Граян они вошли под вечер, с торговой колонной. Две неприметные фигуры в дорожных плащах, подпорченных дорогой ровно настолько, насколько положено подпортить плащ за три дня в седле. Один был высоким, жилистым, с абсолютно незапоминающимися чертами лица и без каких-либо видимых примет. Второй был ниже, старше, более плотного телосложения и мягкими чертами лица, производя впечатление благодушного дядюшки, проводящего вечера у теплого домашнего очага в окружении детей и внуков.

Имён у них не было. То есть были, конечно, — на этот выезд, по документам: Ирм и Тевес, торговые приказчики из Вертанской фактории. Но между собой, в работе, они обходились коротким «старший» и «младший», потому что имён в работе тени не употребляют: ведь имя — это след, а тени следов не оставляют.

— Вторая лавка по левой стороне.

— Вижу.

Они прошли мимо лавки, не замедлив шаг. Старший — по правой стороне улицы, младший — по левой. Оба оценили витрину, ставни, дверь, а главное тех, кто за ними смотрел.

Вводная от Лойда была короткой: «За лавкой наблюдают не меньше двух декад. Кто именно — уточнить на месте. Убрать до того, как выведете Юави из лавки. Чисто, тихо, в течение одного колокола.»

Лойд как всегда был скуп на слова и щедр на доверие: «в течение одного колокола» означало «в течение одного колокола и мне все равно как именно вы это сделаете».

«Крыша напротив». Почесал лоб младший, обойдя угол, и, вернувшись, с другой стороны.

«Вижу». Смахнул невидимую ресничку с глаза старший, и повернул ботинок по диагонали указывая направление. «Лавка зеленщика, напротив по диагонали.»

Младший оценил сразу: Стёкла. В одном помещении с двумя окнами, начисто вымыто только одно. Они обошли квартал ещё раз, не возвращаясь к лавке Мастера Ло, а расширяя круги, как зону поиска, плавно и постепенно. К исходу первой четверти колокола картинка сложилась: на текущий момент соглядатаев было трое.

Первый — на чердаке в доме, напротив. Сухой, костлявый человек неопределённого возраста, в одежде поденщика, сидящий у того самого приоткрытого чердачного окна с подзорной трубой на коленях и обёрнутым тряпицей свитком для записей. Сменщика у него явно не было: судя по всему, он жил там же, на чердаке.

Второй — тот самый «зеленщик», в лавке напротив по диагонали. Крепкий мужчина с хорошими, слишком хорошими для торговли зеленью руками — костяшки стёрты так, как стираются у человека, который много лет тренировался не ладонью, а кулаком. Зелень на прилавке стояла четвёртый день, и по краям пучков уже появилась та характерная жёлтая кайма, которую нормальный зеленщик за такие деньги не допустил бы.

Третий — самый любопытный. Женщина средних лет, продающая пирожки с лотка в конце переулка. Всегда на виду и всегда улыбчивая, отправляющая мальчишку-посыльного то за водой, то за бумагой, то ещё за чем-нибудь, и всегда в одну и ту же сторону. Мальчишка, скорее всего, и сам не знал, что является частью линии. Тени мальчишку в расчёт брать не стали: дети не ведут журнал наблюдений, это дело взрослых.

— Трое, — подытожил младший, сойдясь со старшим у дальнего угла, под козырьком жилого дома. — Чердак, зеленщик, пирожница. Мальчишку не трогаем.

— Не трогаем, — согласился старший. — Чердак — первый. У него журнал.

— Зеленщик — второй. У него ножи под прилавком, я видел, как он двигается. Не мастер высокого порядка, но уверенный средняк.

— Пирожница — третья. Лоток оставим стоять — утром его ещё какое-то время будут обходить, думая, что хозяйка отошла.

— Принято.

Они разошлись, не прощаясь.

Чердак занял у старшего четверть колокола. Старший подошёл к телу, убедился, что всё сделано правильно: то есть так, чтобы при осмотре это выглядело как «прихватило сердце», и забрал всё, что лежало вокруг: подзорную трубу, свиток для записей, тонкую тетрадь в восковой обёртке, огрызки карандашей. Тетрадь была плотно исписана: даты, колокола, входящие и выходящие, описания, имена. Имён было мало, в основном встречались описания: «высокий в очках — ушёл на север, вернулся через два колокола», «ученица ушла в сторону рынка, вернулась с двумя свертками»,

Старший перелистнул к последним страницам. Последняя запись была сделана сегодня. «Ученица вышла вечером с трубой за спиной.»

И чуть ниже, почерком явно более беглым, уже для донесения:

«Передано: Пирожнице. Ответ: …»

Ответа он уже не получит.

Старший убрал тетрадь во внутренний карман, обставил все так, словно здесь никогда и никого не было и вышел тем же путём, каким пришёл.

Зеленщик занял у младшего ровно столько, сколько нужно обычному покупателю, чтобы выбрать пучок зеленушки, пожаловаться на свежесть, расплатиться и уйти, мягко попрощавшись.

Чуть позже, уже закрывая лавку на ночь, зеленщик зачем-то спустится в подвал. Там он просидит до утра и никогда больше не встанет. Утром лавка будет закрыта: соседи подумают, что хозяин уехал в деревню за товаром, как уезжал иногда, и будут так думать ещё дня два, а на третий, когда запах из подвала станет недвусмысленным, придут стражники, вскроют дверь и обнаружат крепкого человека лежащим в ящиках моркови лицом вниз.

Младший аккуратно забрал из-под прилавка тонкую кожаную папку с аккуратными записями: параллельная линия наблюдения, для перекрёстной сверки.

Велерисы любили перекрёстную сверку, но оказалось, что любили её не только они. Это младший отметил мысленно как пункт, который стоит сообщить Лойду отдельно.

Пирожница, как ни странно, оказалась из всех троих самой внимательной. Она заметила младшего еще на подходе. Рука её скользнула под передник, к лотку, где у нее лежал нож.

Младший не стал ничего делать в открытую. Он просто попросил два пирожка с капустой, улыбнулся мягкой, сонной улыбкой, положив монету на край лотка. Сэна расслабленно потянула руку, чтобы взять монету, после чего мир для неё перестал существовать.

Как и было оговорено: лоток он оставил нетронутым, а пирожки забрал сам. Выбрасывать еду даже в таких обстоятельствах он считал дурным тоном.

Мальчишку-водоноса он перехватил на соседней улице. Дал несколько медяков, посмотрел в глаза и коротко сказал:

— На сегодня твоя работа закончилась, сэна отпустила тебя. Завтра тоже отдыхай.

Тени встретились в исходной точке, молча обменялись кивками. Младший показал два пальца — «двое, тихо». Старший показал один и провёл большим пальцем по ладони — «один, журнал у меня, полный».

Только тогда они развернулись к лавке «Начертания и обереги Мастера Ло», ключ от которой передал им Лойд.

Тишину нарушили приближающиеся одиночные шаги и скрип двери. Из-за своего положения я не видела откуда, и кто вошел.

Человек вошел в помещение спокойно, не торопясь, взял пустой ящик, который поставил к стене напротив меня и сел на его край легко и расслабленно, держа спину ровно, словно мы оба посещали занятия моего Наставника по этикету. Это оказался менталист.

Лицо без каких-либо характерных черт, за которые можно было бы зацепиться взглядом. Возраст тоже не определить, от тридцати до пятидесяти зим. Для себя, я его определила, как старикашку.

— Юави, — голос был абсолютно ровным и пустым. — Ученица начертателя, четырнадцать зим от роду. Я знаю о тебе достаточно, что не тратить время на представления.

Я молчала. Не потому что Лойд учил, а потому что сказать мне было нечего.

— Начнём с простого, — принимая самое скучающее выражение лица, произнес менталист. — Подземелье под Граяном. Ты была там. Что ты видела.

Щупальце его воли коснулось края моего сознания. За все время моих занятий, я так и не нашла эти гехартовы якоря, поэтому Лойд научил ставить защиту по-другому.

И я пустила менталиста в свой разум, вернее во внешний контур, приоткрыв одну из тех дверей, которые Лойд научил меня держать снаружи настоящей защиты. Пустая комната, а в ней воспоминание, которое я сама туда положила, как ставят товар на витрину для дурака с деньгами.

Мне четыре зимы. Я крадусь в комнату своих старших братьев — ещё до Мастера. В каком-то городке, где мы с матерью, отцом и двумя старшими братьями жили тогда, когда они ещё были. Аккуратно открываю дверь и иду прямо к их шкафу, где они прятали сладости, которые ели тайком от родителей и меня. Я не помнила уже ничьи лица, но открыв дверцу шкафа, я увидела заботливо оставленные в мешочке засахаренные фрукты. Тогда я думала, что это удача. Но гораздо позже иногда возвращаясь к обрывочным воспоминаниям глубокого детства, я понимаю, что это не было удачей.

Менталист замер. Я чувствовала его внутри своей ментальной комнаты. Он искал подвох. И не находил, потому что воспоминание было настоящим. Просто не тем, что было нужно ему.

— Мило, — сказал он вслух и попробовал пробиться глубже.

Тогда я подсунула следующее воспоминание. Мне девять зим. Я уже умею читать, коряво и старательно писать, чертить руны и напитывать их рёку. Я сижу и отбываю очередное наказание, уже не помню за что, переписывая детскую сказку о рыжей корове уже пятый раз под ряд. Ровно половину из того, что назначил мне Наставник.

Менталист раздраженно хмыкнул.

— Ты думаешь, что я не понимаю, что именно ты делаешь?

О, я была уверена, что он понимает, но пока он капается в этих, ничего не значащих воспоминаниях, он не касается других.

Щупальце его воли отдёрнулось от приоткрытой двери и изучающе скользнуло по самому контуру моей защиты, как пальцы по корешкам книг на чужой полке, выбирая, какую дёрнуть первой.

И тогда я поняла вторую вещь. Первая была очевидна: он здесь не ради беседы. А вот вторую я осознала только сейчас, пока он молчал и перебирал мои наружные двери, как ключи на поясе: я ему не нужна, и Рин не нужен. Ему нужно только то, что у нас в головах. И как только он вынет это, мы оба перестанем быть кем-либо, кроме как ненужными свидетелями. От нас избавятся в любом случае: ведь мы знаем, что существует менталист вне имперского контроля. Значит главный вопрос: «Когда именно мы перестанем представлять ценность». Хотя, возможно, Рин ее уже не представляет.

«Гехарт! Изначальный! Во что я влезла!»

Где-то за моей спиной, по другую сторону столба, к которому нас привязали спина к спине, дышал Рин. Неровно, с тихим присвистом.

«Спасибо, Лойд, за все твои старания и уроки! Я почти прощаю тебе «сточный шарм» и «перину в борделе.»

— Продолжим.

И мы продолжили.

Я открыла ему ещё одну дверь: соседнюю от той, куда хотел заглянуть старикашка. Мне шесть зим. Очередной городок. Мы с Мастером остановились там то ли на один оборот Нивели, то ли на сезон: в моей детской голове эти понятия тогда ещё путались. Поздняя осень. Темнело так рано, будто солнце тоже торопилось домой, к тёплой печке и горячему лотру. А я — потерялась. Шла за Мастером по рынку, загляделась, а когда подняла глаза, то широкой спины Наставника уже не было.

Оставаться на месте и ждать, пока Мастер вернётся, показалось мне решением глубоко недостойным. Во-первых, было холодно. Во-вторых, скучно. В-третьих — и это был главный аргумент — у меня в голове уже зрел план, который мне самой казался верхом житейской мудрости.

«Я зайду в ближайшую таверну, — рассуждала я, шлёпая по лужам с серьёзностью имперского посланника, — и спрошу про Мастера. Его же все должны знать. Это же Мастер.» То, что «Мастер» — это не имя, и в любом городе таких «мастеров» ходит по три десятка на каждый переулок, в мою шестизимнюю голову, тогда как-то не вмещалось. В моей картине мира Мастер был один. Мой.

Первая таверна. Я толкнула тяжёлую дверь плечом, ввалилась внутрь вместе с порывом холодного ветра и, задрав подбородок так высоко, как только позволяла шея, громко объявила на весь зал:

— Светлой встречи! Я ищу Мастера!

В таверне стало тихо. На мне скрестили взгляд одновременно десяток пар глаз.

— Мастера, — повторила я уверенно, на случай если они плохо расслышали с первого раза.

— Какого именно ты ищешь Мастера? — осторожно уточнил толстый трактирщик, вытирая руки о фартук.

— Моего, — сказала я.

Трактирщик моргнул. Все присутствующие тоже моргнули. За стойкой был кот, который тоже моргнул, хотя его вообще не спрашивали.

— Он высокий, — добавила я, поняв, что аудитория нуждается в подсказке. — И морщит лоб.

— Это полгорода, — деликатно заметил кто-то из угла.

— И у него борода, — уточнила я с нажимом, исчерпав весь свой запас примет.

— Это вторая половина, — хмыкнул уже другой голос.

Меня напоили чем-то сладким и горячим, посадили поближе к очагу и стали по очереди предлагать мастеров. Я отвергала всех с достоинством маленькой, но принципиальной особы.

Ко второй таверне я шла уже вразвалку, потому что напитка в меня влили много, а ноги у меня были всё-таки короткие. Вторая таверна называлась «У весёлого утопленника», и вывеска там была настолько жуткой, что я даже заходить передумала. В третьей меня накормили пирогом. В четвёртой — подарили варежку. Одну.

К пятой я подошла уже с варежкой, полным животом, липкими щеками и глубоким убеждением, что «искать Мастера» очень прибыльное и приятное занятие, и я совершенно напрасно не занималась им раньше. Там меня и нашёл Наставник.

Он вошёл, встал в дверях, обвёл взглядом картину: я, сидя на высоком табурете, с важным видом рассказываю трём лесорубам, почему мой Мастер самый лучший Мастер во всей Империи.

— Юави…

— Я тебя нашла! — радостно сообщила я, спрыгивая с табурета и несясь на встречу объекту своих поисков.

— Это, — озадачено заговорил он после долгой паузы и немного растерянно — Очень смелая оценка событий…

Он забрал меня под мышку, как мешок с особо ценной, но чрезвычайно непослушной крупой, кивнул лесорубам, оставил на стойке монету «за беспокойство» и вынес меня в ночь.

Я висела у него под рукой, болтала ногами в мокрых ботинках и была абсолютно и непоколебимо счастлива.

Я сама не знала, что помню этот день так отчетливо и ясно.

Менталист замер во второй раз, и я почувствовала его нарастающее недовольство.

— Какая старательная. — процедил он.

— Меня хвалили за усидчивость. — сказала я вслух, впервые за весь разговор. И голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, но не успела я сделать следующий вдох, как старикашка нанес ментальный удар.

И я встретила его короткой, злой сценой, которую я бросила ему, как гвозди под ноги.

Мне восемь зим. Маленькая мастерская, в каком-то тихом городке, где Мастер Ло снимал комнату у вдовы с курами. Я черчу на специальной доске свою первую рунную вязь, без подсказок. Руна огня, руна направления, руна сдерживания. Логично же: одна даёт силу, вторая её направляет, третья держит. Подаю импульс рёку и смотрю как линии наливаются. На первом мгновении все идет хорошо, на втором тоже.

На третьем комната, куры, вдова и половина её забора узнают, что руна сдерживания работает только тогда, когда сдерживать есть чем, а если силы внутри контура одних рун больше, чем в линиях руны стабилизации и контуре вокруг всей вязи, то стабилизация происходит за счет окон, двери и ближайшего курятника.

Мастер Ло потом две седмицы не разговаривал со мной. Только взглядом… Очень выразительным. После того как стабилизировал мой исследовательский дух, через уши и пятую точку.

Я швырнула это воспоминание менталисту с грохотом, вспышкой, запахом палёных перьев, ором вдовы, кудахтаньем контуженных кур и ощущением горячей волны, ударившей меня тогда в грудь и, отбросившей на несколько шагов назад.

Он отшатнулся. Я почувствовала это так ясно, будто сама толкнула его ладонью.

И пока он моргал, приходя в себя от чужого взрыва в собственной голове, я сделала то, что тренировала все последние декады с той самой враждебной и ненавистной свечой.

Я исчезла. Стала пустой формой. Без «я», без страха, без желания победить. Только русло, по которому течёт чужая воля, не встречая ни стен, ни содержимого.

Старик ткнулся в мою ментальную сферу и провалился, словно решил облокотиться на дверь, которая оказалась не запертой.

— Любопытно, — сказал он вслух, и впервые в его голосе прорезалась настоящая интонация. — Очень любопытно. Ученица обычного Мастера оберегов, значит.

Он поднялся с ящика, нависнув надо мной с вопросом:

— Кто тебя так учил?

И впервые за весь разговор посмотрел на меня так, как будто я действительно его интересовала.

— Интересное наблюдение: ты не просто копируешь готовые рунные схемы, твой Мастер учит тебя чувствовать поток силы и сводить его. Это не типичный ремесленный подход, и не гильдейский. Кто твой Мастер? Откуда он?

Я сидела с затекшими руками и шеей, совсем не понимая, какое отношение уроки начертания имеют к моей вылазке в катакомбы.

Он помолчал, что-то усердно обдумывая, затем очень медленно, словно на ходу собирал куски мозаики, заговорил.

— Юави, у меня появляется очень неприятное предположение. Если некий Род узнал о катакомбах, то положение вещей очень здорово меняется. Поэтому мне сегодня нужно узнать всё и очень быстро. Дэйн, подойти!

Шаги. Дверь. В поле зрения вошёл тот самый крупный одарённый. Кожаный нагрудник, рукоять клинка, лицо без выражения.

— Ментальная защита — произнёс старикашка наставительным тоном, — Держится на концентрации. Концентрация завязана на теле. Дейн, будь добр, помоги мне.

Я успела сделать вдох, не до конца осознав, что имеет в виду старик, как Дейн уже шагнул ко мне.

Пустая лавка Мастера начертаний и оберегов встретила двух гостей запахом, который старший знал наизусть по десятку таких же лавок по всей Империи: алхимическая пыль, металл, воск.

Тени двигались не спеша, не выпуская друг друга из поля зрения. Младший, стоя на лестнице подал жест, что все чисто. Лойд прямо сказал теням, что дочь дана Хакона сидит дома, не поднимая головы от учебников, но дома ее не было, о чем свидетельствуют донесения покойных соглядатаев. Значит, ушла сама. Куда не известно. И с какой-то трубой за спиной.

Возвращаться на собрав, всю картину воедино никак нельзя. Если приказ нельзя выполнить по ряду независящих от теней причин, то необходимо собрать все имеющиеся данные и уже с ними идти за новыми распоряжениями.

В целях оперативности, тени разделились: младший отправился вверх по лестнице, а старший пошел в мастерскую.

Мастерская была в порядке, который далекий от творчества человек называет бардаком. Под массивным столом валялся скомканный клочок бумаги. Старший развернул его двумя пальцами, и быстро пробежал глазами.

Последняя строка была зачеркнута, почти наглухо, но читаемо. Потом бумагу, судя по складке, перевернули, и с обратной стороны, тем же почерком, было выведено одно слово:

«Жив.»

Ниже юное дарование, любезно, написала план. В четыре пункта. Пришел младший и, заглянув в лицо старшего, слегка поднял бровь.

Его коллега молча протянул ему клочок. Младший прочёл. Перевернул. Прочёл обратную сторону. Посмотрел на «Жив.». Посмотрел на план из четырёх пунктов с Бездной между третьим и четвёртым. Медленно выдохнул через нос.

— Я вот смотрю на это... — младший задумчиво покрутил клочок в пальцах, — И не могу удержаться от желания поделиться одним своим наблюдением.

— Я и без тебя его уже сделал.

Младший сложил бумагу и вернул ее обратно старшему

— Это точно его дочь. Я просто уверен. Это даже не обсуждается.

— Не наше дело обсуждать, чья она дочь.

— Не наше, — согласился младший. — Но похожа до неприличия. Один в один молодой дан Хакон.

Старший коротко, одними уголками рта, согласился, но про себя добавил, что подход к делу у них может и одинаковый, но дан Хакон мог себе позволить безрассудства, компенсируя их силой.

Глава 19

Склады северо-западной линии они обошли за два колокола. Смена караула была редкой, что говорило о самоуверенности. Они вычислили склад, на котором держали Юави, как и то, что информация Лойда была неверной: кто-то, кого ждали Таррены, уже прибыл в Граян. И дочь дана Хакона находится под прямой угрозой. Но, что еще страшнее: их рабочие артефакты уловили следы ментального давления в зоне слежения.

Обмен данными они предварительно договорись произвести на соседней улице, под козырьком заколоченной лавки старьёвщика.

— Ты почувствовал? — очень тихо спросил младший, увлеченно изучая поддельную торговую накладную.

— Почувствовал. — увлеченно уставился в бланк низкий торговый приказчик из Вертанской фактории.

— Кто бы мог подумать!

— Именно…

Младший выругался на старом северном наречии, которым пользовался в тех случаях, когда имперский язык не справлялся.

— Это уже не наша работа, Старший.

Напарник был с ним полностью согласен, после чего отдал единственное верное распоряжение в текущих условиях:

— Я в гнездо. Ты остаешься здесь. Глаза на склад. Тебя интересует любой, кто выйдет со склада не для смены караула. Особенно если он будет не с пустыми руками.

Младший кивнул.

В кабинете Главы Дома Велерис к этому времени уже третий колокол горели рёк-светильники, освещая весь особняк. Лойд был в архиве, доводя до совершенства страницу в Родовой книге, которая к утру должна была выглядеть на четырнадцать зим старше себя. Глосс сидел за столом. Хакон стоял у окна. Между ними на столе лежала карта Граяна, с одними им известными отметками.

Слуга приоткрыл дверь, пропуская тень внутрь. Старший поклонился, дожидаясь разрешения докладывать.

— Говори, — дал свое разрешение Глава Рода.

Старший сразу приступил к изложению фактов, в строго регламентированном порядке.

— Наблюдение за лавкой дана Хакона велось не менее двух декад. Три постоянные точки. Чердак напротив — человек с журналом. Зеленщик по диагонали через перекрёсток — вторая линия, для перекрёстной сверки. Пирожница в конце переулка — подвижная связь, передача через мальчишку. Все три точки на момент нашего входа в лавку были убраны. Все журналы и записи изъяты.

Он положил на стол одну за другой: тонкую тетрадь в восковой обёртке, кожаную папку, записи, вшитые в холщовый платок, обнаруженные при досмотре у пирожницы.

— Твои выводы?

— Клану Таррен нет необходимости устраивать слежку с проработанным прикрытием. Они могли бы нанять местных и платить только за отработанные колокола наблюдения. Но открытие и содержание двух реально работающих независимых торговых точек, требует больших ресурсов. Пирожница и зеленщик работали не на портовый клан.

— Где моя племянница? — перешёл сразу к волнующему вопросу Глосс, поглядывая на брата, чье нетерпение он видел даже сквозь самую непроницаемую маску.

— Девочка в лавке отсутствует. Ушла сама, о чем свидетельствуют записи в журнале. В лавке обнаружены следы сбора, а также план. — Старший положил клочок на стол, к карте и к тетрадям. — Северо-западные склады. Разведка проведена. Четверо снаружи, внутри предположительно двое, смена редкая.

Хакон, не поворачиваясь от окна, разжал и снова сжал правый кулак. Глава тем временем принимал доклад дальше и на моменте, когда речь зашла о менталисте, засеченным артефактом, двое слушателей замерли, ошеломленно переглянувшись.

«У них есть менталист.»

Глосс медленно опустил взгляд на карту и провел пальцем за ее пределы. И Хакон, естественно понял, о чем речь.

«Это означает одно из двух: либо тот, кто стоит за Тарренами, уже считает их расходным материалом. Либо связь между Тарренами и Домом глубже, чем предполагалось изначально.»

Если второе предположение верно, то расклад становился хуже некуда. Не говоря уже о том, что прямо сейчас необходимо перекраивать план на ходу из-за одной очень горячей на решения девицы.

Ненадолго воцарилось молчание, которое было нарушено ледяной интонацией дана Глосса.

— Значит завтра мы заберем её по Праву: с плащом, гербовой печатью и всеми полагающимися формальностями. До тех пор тени наблюдают. Как только девочку выведут со склада, он перестанет существовать. — Глосс смотрел на Старшего, но боковым зрением видел, как плотно была сжата челюсть Хакона, — Нужно зачистить все: людей, записи, свидетелей. Менталист будет отчитаться письмом: ментальная связь через такие расстояния невозможна, даже для первых номеров. Значит будут посыльные. Письма лично мне в руки. А самого менталиста…по возможности взять живым.

— Принято, Глава.

Глосс что-то обдумывал пару ударов сердца, после чего добавил:

— Если вестник будет с устными посланием, — значит рядом есть еще один менталист, и тогда ты отступаешь, и шлёшь Младшего за подкреплением. Мы не играем в угадайку с подобными силами.

— Принято, Глава.

— И ещё одно, — добавил Глосс, рассматривая карту. — Если выяснится, что помимо трёх убранных сегодня соглядатаев у лавки была четвёртая точка — такое бывает у очень серьёзных линий, последнюю точку ставят отдельно и не сообщают трём первым, — вы её тоже находите и убираете.

— Принято, Глава. Я уже поставил Младшему задачу на четвёртую точку. Он уже проверяет всё по второму кругу.

— Я не сомневался.

После короткого согласования состава теней для зачистки склада и всех следов Велерис в Граяне, Глосс коротким жестом отпустил тень. Старший поклонился — так же коротко, как вошёл. Дверь закрылась за ним без звука, и в кабинете остались двое.

— Хакон, она продержится.

Хакон оставил брата без ответа, лишь коротко кивнув. Он находится в каком-то портальном переходе от неё, и ровным счётом ничего не мог сделать до завтрашнего утра, кроме как верить, что всё, что они с Лойдом в неё вложили, — сработает. Тем временем Глосс уже отдал распоряжение слуге найти Лойда, чтобы сообщить ему об изменившихся планах.

Где-то на нижнем этаже негромко звенели чернильницы. Во внутреннем дворе сменялись караульные патрули.

А где-то на одной из крыш сонного Граяна, у приоткрытого чердачного окна, остывал человек рядом с потухшей жаровней. В подвале зеленной лавки морковь перестала интересовать своего хозяина. В конце переулка, прислонённая к стене у своего лотка, сидела с опущенной головой пирожница, в то время, как на тёмном складе у внешней городской стены, маленькая упрямая девочка с планом из четырёх пунктов держала ментальный щит.

Первый удар ботинком под дых заставил меня отключиться моментально. Я себе даже представить не могла, что такое возможно. Сознание поглотила тьма, а в ушах звенело. В себя я пришла, к сожалению, очень быстро. Выкидыш Бездны применил целительскую кандзи, но это не спасло ни его, ни меня от содержимого моего желудка.

— Аккуратнее, Дейн! Она должна оставаться в сознании!

Затем сразу пришел новый ментальный удар, от которого я защитилась упрямством, злостью и горькой обидой за свою самоуверенность. Я только сейчас осознала, что никогда в жизни меня не били серьезно: все отработки стоек и техник происходили либо по мешку, который не мог дать сдачи, либо с Мастером, который, как оказалось, просто обозначал мои открытые места. А многочисленные стычки в путешествии по разным городам с местными теперь выглядели всего лишь детской возней. Новый удар в бедро заставил меня взвыть, отражая очередное ментальное давление. Так началась череда физических и ментальных ударов.

Я быстро перестала удерживать пустую форму: есть предел боли, которую я могу пропустить сквозь себя. И тогда я принялась выводить руны прямо у себя в голове. Я концентрировалась и напитывала их рёку.

Один раз старикашка даже отшатнулся, потому что руны, — это не просто символы, а, как он сам правильно заметил, — это поток. Даже с блокирующим рёку артефактом на ноге, я могла рисовать руны, сводить линии силы и запитывать контур волевым усилием. Учение Мастера о дуальности энергии не прошли даром. И один раз, руна в моей голове вспыхнула. Тогда-то менталист и отшатнулся, подарив мне два вдоха передышки.

«Дыхание ниже пупка. Думай о самой линии, не концентрируйся на…»

Внезапный голос Рина, почти сбил мне концентрацию, но буквально через полвдоха снова возобновила свое занятие.

— Дейн, дружище, я никак не пойму, кто именно из вас двоих мылся последний раз при Первом Императоре — ты или твой приятель, не способный самостоятельно справиться с маленькой девчонкой? — нового удара не последовало, а ментальные тиски сбавили свое давление, а этот самоубийца все продолжал перетягивать внимание на себя, — Или пойдем методом исключения: я могу спросить у твоей мамки или…

Старикашка мотнул головой, и следующий удар прилетел Рину, который судя по звуку был гораздо сильнее и больнее, чем те, которые доставались мне. Воришка продолжал что-то говорить, сквозь всхлипы, но я уже его не слышала, всецело концентрируясь на руне.А Дейн теперь распределял свое внимание, как и удары между мной и Рином.

Старикашка достал из-за пазухи платок, промокнул висок и убрал его обратно.

Он тоже устает.

Спустя время, я перестала вести линии, потому что удерживать непрерывный фокус внимания стало почти невозможно из-за усталости. Я продолжала держался, концентрируясь на дыхании и упрямой мысли, что никому и не за что не отдам своё. Именно в эту мысль я вгрызлась, как в спасательный трос.

Моё — это Мастер, который похвалил меня один раз в жизни, тем самым закрыв все долги на следующие десять зим вперед. Моё — это Лойд, который мог быть очень надоедливым, ехидным, вредным и всячески выводящим меня из себя, но которому я доверяю безоговорочно. Моё — это Рин, которого временами я хочу придушить, но чьи записки бережно храню в тайнике под половицей. Моё — это скучные занятия, изматывающие тренировки, свитки, книги, запах лавки, начертательная пыль и этот список мелочей, которые наполняют мою жизнь можно вести бесконечно. Я не отдам ни одну из них. Каждое воспоминание, принадлежит только мне. Каждое знание тоже только моё, а незнание — тем более.

— Упрямая, — пробормотал старикашка, почти про себя. — Слишком упрямая для своего возраста, но слишком хорошо обученная для лавочного подмастерья. Дейн, ещё.

Удар. В глазах на пол удара сердца опять потемнело, и я услышала где-то очень далеко сиплый и тихий голос Рина:

— Ю, держись. Ты меня слышишь?

— Угу… — вроде вслух ответила я, но, возможно, это была только мысль.

Давление накатило снова.

Я закрыла глаза и полезла искать якори, которые Лойд велел мне искать самой и, которые я так и не нашла за все эти декады. Но других вариантов у меня уже не было.

Родовое поместье Велерисов работало так, как не работало со времён последней войны.

Когда из верхнего кабинета Главы Рода вниз, по винтовой лестнице, спустился первый вестовой с сухим приказом: «По праву Главы. Полный подъём.» — дом не вздрогнул. Он просто открыл глаза. Весь огромный, многоярусный, поколениями отлаженный механизм Великого Дома, дремавший под видом мирной родовой усадьбы, разом пришел в движение.

Окна, в которых долгие зимы не горел свет, прорезали темноту, освещая двор огнями масляных ламп и рёк-светильников. Были подняты все: писцы протокольного отдела из восточного крыла, алхимики, жившие в южной пристройке, вестовые и конюхи, портные, начертатели, светляки зажглись даже в подвалах под библиотекой, где хранились архивы, к которым имели доступ трое человек в Империи: двое из которых носили фамилию Велерис. Активировалась частная портальная арка, чьё существование официально не признавалось никем, включая саму Императорскую канцелярию.

За полколокола по коридорам поместья прошло больше людей, чем за всю предыдущую зиму.

В малом кабинете, под низким сводом, зажгли шесть свечей — ровно столько, сколько положено для работы повышенной важности, ни одной больше, ни одной меньше, потому что седьмая свеча по родовому уставу означала траур, а шестая — работу, которая по важности стоит рядом с трауром.

Три писца, которых вытащили прямо из постелей, заняли свои места за длинным столом.

Перед каждым легла стопка бумаги трёх видов: грубая, которая распространена в захолустных деревнях и мелких поселках, средняя, наиболее распространенная в относительно крупных городах, и родовая с рёку-печатью расколотого Тэйсора. А также чернильницы с разным составом и качеством чернил. На каждого писца были выданы четыре разных кисти, подогретый воск и печати, под разные нужды.

Лойд встал за спинами писцов, один из которых служил в особняке еще при прошлом Главе, сложил руки за спиной и принялся диктовать.

Он диктовал без остановок, по заранее подготовленным записям. Стопка чистых листов редела, а подделанные записи для деревенских и городских реестров росли на глазах. Теперь в каждом населенном пункте, где останавливались Начертатель со своей ученицей, будет новая регистрационная запись. Как и в регистрационном журнале небольшой деревеньки Сольме.

«Юави Велерис, дочь Хакона Велериса из Великого Дома Велерис, рождённая в шестнадцатую зиму правления Императора Тарвана, на седьмой день от третьего оборота Нивели, в деревне Сольме Западной провинции. Мать — Сэйра из Сольме, дочь кузнеца Йорана, скончавшаяся от лихорадки в четвёртую зиму жизни ребёнка, похоронена на общинном кладбище Сольме, могила номер сорок семь по западной описи…»

Старший писец не поднимал головы от текста. Второй заполнял сопроводительные бумаги для посыльных. Третий готовил конверты и соответствующие печати.

Деревня Сольме действительно существовала. Лихорадка в ту зиму действительно была. Кузнец Йоран действительно умер четырьмя зимами позже. Дочери у него, правда, не было. Но Сольме несколько зим назад сгорела наполовину вместе с половиной своих реестров, а вторая половина реестров была перенесена в подвал ближайшего городского архива, где у Дома Велерис было, скажем так, понимание с семьей потомственных архивариусов, которое, к слову, длилось уже три поколения и регулярно подкреплялось скромным пособием.

К утру в этом реестре появится нужный лист, который будет выглядеть так, будто его вшивали четырнадцать зим назад. Потому что в специальном помещении Великого Дома, под наблюдением алхимиков и писцов, действительно хранятся чернила всевозможных зим давности. От одной зимы до ста. На каждый случай, задачу и на любую легенду, которая может понадобиться через пять, десять, двадцать зим.

— Запись вторая, — продолжал Лойд, не меняя тона. — В родовой журнал перемещений, раздел «Добровольное отлучение». Текст: «Хакон Велерис, находясь в добровольном отлучении от Рода по причинам внутреннего характера, в четвёртую зиму жизни дочери принял её под свою опеку. Места пребывания за указанный период: Сольме, ползимы; Орвел, одна зима; Иртлан, одна зима и два сезона; Малый Керт, неполная зима: Дольгван, одна зима; Верта… Граян, две зимы по настоящий момент. Причина не уведомления Рода: опасение за безопасность ребёнка ввиду утраты родового дара и…»

Второй писец, не прерываясь, начал параллельный список городов, в которых нужно было задним числом зафиксировать факт проживания дана Хакона с ребёнком. В каждом из этих городов у Дома были свои люди. Хозяин постоялого двора, у которого дед служил Велерисам. Писарь в канцелярии, чья сестра была замужем за вассалом Дома. Старая травница, бравшая заказы у родовых алхимиков. Каждый человек был живой и проверенной многими зимами нитью.

К утру в каждом из перечисленных городов найдётся кто-то, кто «прекрасно помнит» высокого сурового мужчину с маленькой девочкой, снимавшего у него комнату. К полудню этот «кто-то» сможет назвать точную дату, а к вечеру описать одежду девочки и даже вспомнить, что мужчина расплачивался серебром определённой чеканки.

Каждая деталь — продумана. Каждая дата — проверена троекратно: по оборотам Нивели, по имперским архивным хроникам, по внутренним родовым событиям. Каждое имя было существующим, но либо мёртвым, либо недостижимым.

Вестовые уходили один за другим.

Посыльный в Императорскую Палату ушёл одним из первых, на одном из скоростных родовых коней, которых не выставляют на ярмарки, не дарят послам и не показывают посторонним, потому что их существование является одним из прочих небольших родовых преимуществ, которые не принято выставлять напоказ.

У ворот нужного здания его встретит человек, которого Лойд когда-то специально устроил на должность восемь зим назад, через третьи руки, не оставив и тени связи. Человек пропустит его вне очереди.

В Императорской Палате прошение ляжет на стол не к дежурному секретарю, а к помощнику распорядителя — человеку, которому однажды, в давнюю и тёмную зиму, Дом Велерис сделал небольшое одолжение, касавшееся его младшего сына.

Прошение о восстановлении дана Хакона Велериса в правах Рода и признание его внебрачной дочери будет удовлетворено по ускоренному протоколу. Процедура, которая для обычного просителя занимает пять-шесть декад, а для знатного две-три, будет оформлена, спустя два колокола.

Архивариус Рода — старик по имени Итхид, с трясущимися руками и абсолютной памятью, служивший Дому пятьдесят восемь зим и помнивший отца нынешнего Главы ещё юнцом, был разбужен Глоссом лично.

Старика под руки провели в архивный зал, в центре которого лежала Родовая книга, на отдельной подставке из чёрного дерева, под стеклянным куполом.

Итхид сел, посмотрел на пустую строку, предназначенную для новой записи и поднял кисть.

— Имя? — спросил он тихо.

— Юави, — ответил Лойд, стоявший за его плечом. — Юави Велерис. Дочь Хакона Велериса.

Итхид кивнул. Обмакнул кисть в специальные чернила и приступил к записи.

Новая строка легла в книгу так, словно лежала там четырнадцать зим. Через декаду, если её сравнят с соседними строчками под увеличительным стеклом, — совпадёт всё.

Гербовый плащ Хакона нашли в хранилище. Плащ для Юави шили всю ночь. Размер подбирался по описанию Лойда: «Рост на два пальца ниже моего плеча. Плечи узкие. Спина прямая, но не от выправки, а от упрямства. Запястья тонкие. Шея длинная. Шейте свободнее на пару пальцев в груди и оставьте запас по длине. Она все-таки растёт. И будет расти быстро, когда начнёт нормально есть.»

Нейса, старшая портниха, кивнула и не задала ни одного вопроса.

К рассвету плащ был готов. Он лежал, аккуратно сложенный, на отдельном столе и ждал хозяйку, которая о его существовании ещё не знала.

Так же Глосс выбрал еще одного сопровождающего и официального представителя Рода — своего старшего сына Никса Велериса.

Все необходимые дела были выполнены ровно к утру. Небольшая группа из трех человек выводила лошадей.

Глосс вышел их проводить.

— Разберитесь с эти досадным недоразумением и верните домой мою племянницу.

Все трое коротко кивнули и, не прощаясь, выдвинулись в путь.

Столица. Портальная арка. Вспышка.Граян.

Глава 20

Главные ворота резиденции рода Таррен распахнулись раньше, чем двое у караульной будки успели сложить руки в предостерегающий жест. Третий, тот, что посообразительнее, увидев знаки на груди у вошедших, медленно отступил на шаг и, не сводя глаз с незваных гостей, вытянул руку за спиной, нашаривая сигнальный шнур. Шнура он так и не коснулся.

Трое незванных гостей шли по вымощенной дороге прямо к главному входу особняка в плащах цвета мокрого камня с серебряной вышивкой расколотого Тэйсора на спине. Первым шел высокий широкоплечий мужчина с коротко подстриженной бородой и аккуратно зачёсанными волосами. На нем не было броских украшений, которыми обычно увешивают себя представители мелких фамилий, пытаясь выделиться в жалкой попытке хоть как-то обозначить свою значимость.

На полшага позади, слева шел светловолосый мужчина с тростью из темного дерева и в очках в изящной оправе. Третьим шел молодой темноволосый юноша, чей плащ незначительно отличался наличием символов на рукавах и воротнике, говоря любому разбирающемуся человеку, что перед ним — прямой наследник Рода.

Навстречу им торопливо вышли двое охранников Рода Таррен и управляющий поместьем, но едва они открыли рот, склоняя голову в поклоне приветствия, как небольшая группа людей проследовала мимо них, даже не взглянув.

— Светлой встречи, Марек Таррен, — в дверь вошли трое в гербовых плащах, а светловолосый мужчина, который уже взял инициативу по проведению переговоров на себя, вышел вперед, не дав хозяину кабинета возможность проявить гостеприимство, и продолжил: — Видите ли, произошло досадное недоразумение: ваши люди случайно схватили и удерживают дочь Великого Дома Велерис.

Лойд грациозно сел в кресло напротив и по-хозяйски жестом велел владельцу кабинета вернуться обратно в его же кресло. В это время наследник Рода, уже раскладывал перед ним бумаги с печатями Дома Велерис и Имперской Палаты, подтверждающие подлинность данных документов.

У Марека перед глазами все пестрило и расплывалось. Он привык проявлять свою власть и характер на тех, кто был неспособен ничего предъявить в ответ, и теперь, находясь по другую сторону, просто не знал, как ему поступить.

С одной стороны, был влиятельный заказчик, который сидел в столице и ждал донесений от своего приставленного к ним человека, а с другой стороны — буквально напротив него, стояли люди способные сравнять весь его клан одним щелчком пальцев и без каких-либо последствий для собственной репутации. Ведь если его люди ошиблись и вместо какой-то ученицы безызвестного начертателя схватили дочь Великого Дома, его уже ничто не спасет.

Глава Таррен смотрел на свитки и медленно бледнел.

— Я... — он провёл ладонью по лицу, смахивая выступающие капли пота, — я не знал. Клянусь светом Изначального, мне доложили о девчонке-начертательнице, задержанной при попытке... — он осёкся, понимая, что любое оправдание сейчас прозвучит как приговор самому себе. — Её немедленно приведут. Немедленно.

Управляющий уже сорвался с места, двое охранников выбежали за ним. Кто-то в глубине двора свистнул, и через мгновение по внутренним переходам резиденции побежали короткие, отрывистые команды.

— Когда выберемся от сюда, — хрипел Рин со своей стороны столба, чей голос больше походил на скрежет, — я напишу… книгу… «Как пережить плен, имея в напарниках… самую невыносимую девчонку… по эту сторону Бездны»… и компенсирую се…

— Когда выберемся, — перебила я его, сплёвывая кровь и мечтая о глотке воды, — я напишу свое мнение… на твоей обложке: «Автор преувеличивает собственный вклад в… спасение… рекомендую к прочтению... для ценителей… низкосортного юмора».

По ощущениям прошло не больше колокола, как старикашка со своим тупым хортом вышли за дверь. Я, кстати, нашла первый якорь, который действительно был на поверхности. Он был таким очевидным, что, обнаружив его, я истерично хохотала пока в легких не закончился воздух, не обращая внимание на Дейна. Лойд не просто так заставлял меня прислушиваться к самой себе. Любое вмешательство в разум, всегда сопровождается ощущением чужеродности собственного тела. Это было так очевидно. Все эти гехартовы декады занятий с Лойдом сводились к такому простому осознанию: в любой момент времени нужно осознавать себя «здесь и сейчас» — вне зависимости от того, что лезет в голову. Ведь если подумать, артефакт играл роль якоря, напоминая о себе телесной болью.

Борьба с менталистом шла на истощение. Рин выводил из себя всех присутствующих, переодически теряя сознание, но стоило ему прийти в себя, как он опять перетягивал внимание старикашки и Дейна на себя.

Внезапно дверь в помещение открылась, и на один удар сердца я почувствовала свежий запах свободы и надежды от которой меня отделяли столб, веревка, подавляющий рёку артефакт и…

Меня подняли на ноги так резко, что мир заволокло тьмой.

Дочь Хакона Велериса буквально приволокли в зал под руки двое людей Рода Таррен.

Трое людей в плащах с вышивкой расколотого Тэйсора совершили молчаливый и неуловимый для стороннего наблюдателя обмен взглядами.

Хакон и наследник Великого Дома шагнули вперед, перехватывая вело приходящую в себя девочку под руки и не утруждая себя вежливостью, направились на выход.

А светловолосый мужчина невозмутимо поправил очки и хищно улыбнулся.

— Предлагаю перейти сразу к делу и обсудить размер компенсации, сэн Марек.

Глава Таррен сглотнул.

— Какую компенсацию Дом Велерис сочтет... достаточной?

— О! — Лойд откинулся в кресле, сцепив пальцы на колене. — Я рад, что вы согласны не петлять вокруг да около. Это экономит нам обоим массу времени, которого, откровенно говоря, у вас сейчас не так много, как кажется.

Он позволил этой фразе осесть.

— Первое. Все суда вашего клана, заходящие в порты, где у Дома Велерис есть интерес.

Лицо Марека стало на оттенок серее.

— Второе. — Лойд чуть приподнял указательный палец. — Имена. Дом Велерис хочет знать всех, кто связан с заказом, в следствии выполнения которого пострадала юная дэйна. И, поверьте, вам очень хочется, чтобы наш интерес был удовлетворён быстро.

— Будет, — коротко сказал глава Таррен.

— Третье. — Лойд чуть склонил голову набок. — Компенсация. В монете. Сумму вы назовёте сами. И, — он выдержал крошечную паузу, — я настоятельно рекомендую вам не скупиться. Не потому, что Дому Велерис нужны ваши деньги, а потому, что сумма, которую вы назовёте, будет единственным документом, по которому Глава Дома Велерис составит представление о степени вашего понимания ситуации.

Глава Таррен назвал сумму, чуть ли не плача, на что Лойд лишь слегка приподнял бровь.

Глава Таррен назвал другую сумму.

— Вот, — мягко произнёс Лойд. — Теперь мы разговариваем. До вечера к вам придет наш представитель с подготовленными документами. Вы подпишете.

— Понятно.

— Прекрасно. — Лойд поднялся, неторопливо направляясь к выходу. — Было приятно иметь с вами дело, Глава Таррен. В том смысле, что вы оказались понятливее, чем я опасался. Это, знаете ли, большая редкость.

Он уже шёл к двери, когда глава Таррен хрипло окликнул его:

— А... мальчишка?

Лойд остановился. Обернулся. Посмотрел на него поверх очков.

— Какой мальчишка?

Пока дан Лойд пускал по миру Род Таррен, на складе откуда вывели юную дэйну Велерис разворачивалась совсем другая деятельность.

Тени вошли в оцепление ещё до того, как трое представителей Дома переступили порог резиденции. Двое сняли часовых. Третий снял наблюдателя на крыше соседнего пакгауза.

Рин сидел на том же месте у столба: лицо опухшее, губы и нос разбиты, руки посинели, из одного уха шла кровь, голова была опущена.

Тень шагнула к нему, коротко оценив состояние. Второй остался у двери. Путы срезали быстрым движением, сразу убрав ошметки. Первый закинул руку парня себе на плечо, придерживая за пояс. Второй шёл рядом.

Они вывезли его со складской территории в крытой повозке, но юноша этого не узнает, потому что за все время так и не пришел в сознание.

К моменту, когда дочь дана Хакона пересекла порог резиденции Таррен, на складе уже не осталось никого. Менталиста удалось взять живым, сковав специальным артефактом, который был гораздо мощнее того, что применяли на юной дэйне.

Тени работали молча и быстро, заметая следы. Склад убрали так, словно он стоял без дела последние десять зим, не оставив следов ни живых, ни мертвых. Тела спустили через водосток, который вел к старому портовому каналу, по которому контрабандисты Рода Таррен последние зим пятнадцать таскали грузы, не облагаемые пошлиной.

Тем временем Младший из Теней нагнал второго посыльного за это утро и забрал запечатанное письмо. Через несколько ударов колокола два послания попадут в руки Главе, но сначала предстоит успеть сделать еще очень много работы.

Когда я открыла глаза то обнаружила себя лежа на диване в кабинете Наставника.

Я дома! Мастер пришел за мной!

Я села и к собственному удивлению обнаружила, что почти не чувствую боли. Скорее всего это благодаря целительским кандзи Наставника или Лойда. За дверью были слышны голоса, в одном из которых, я безошибочно узнала Мастера Ло.

А что с Рином?

Я поспешно встала и направилась искать ответы, но войдя в зал, застыла с открытым ртом. Мастер стоял по средине зала и руководил какими-то людьми, которые шустро таскали коробки и свертки. На диване сидел незнакомый мне юноша с интересом разглядывая мою трубу. Я замерла на месте, пытаясь, сообразить, что именно я хочу сказать или спросить в первую очередь, как все люди с коробками в руках мгновенно поставили их на пол и склонив головы синхронно произнесли:

— Светлой встречи, дэйна Велерис.

После чего продолжили заниматься своими делами, а я встретилась взглядом с Мастером, который повернулся ко мне. Я впервые в жизнь прочла в выражении лица Наставника растерянность и что-то еще, чему я не могла подобрать названия.

— Наставник! — я бросилась обнять Мастера, а все присутствующие почему-то опять остановили свою деятельность, сочувственно посмотрели на меня и с благоговенным ужасом на Наставника. Или это мне просто показалось.

— Мастер, что с Рином? И простите меня, но я правда Вас ждала прежде чем…

— Юави, — Мастер прервал меня, кивнул юноше на диване, который озадаченно переводил взгляд между мной и Наставником, после чего повел меня в кабинет, закрыв дверь. — Ю, прежде всего сядь. А теперь начнем по порядку.

В тени здания напротив портальных арок, привалившись плечом к каменной коллоне стоял человек в дорожном плаще, капюшон которого был сдвинут так, что сложно было рассмотреть лицо. Он стоял, наблюдая как четыре фигуры поднимаются по ступеням к портальной арке.

У его ног лежал небольшой мешок, в котором хранились все его скудные пожитки.

Первым в свете портального перехода исчезла фигура юноши, который был одет в самую обычную дорожною одежду, как остальные трое. Вторым шагнул высокий светловолосый мужчина в очках. Девчонка ждала своей очереди, держа спину прямо, а голову высоко поднятой. Волосы были аккуратно убраны и заколоты шпилькой, за спиной она держала небольшой мешок, но тот, кто ее знает, сразу заметил бы как она нервничает.

Юави Велерис.

Она обернулась на один удар сердца и посмотрела на своего Наставника, который мягко подтолкнул ее к арке.

Очередная вспышка, и площадь снова стала обычной площадью — с торговцами, стражниками, детьми, чайками и закатным Тэйсором.

Человек у ратуши стоял ещё несколько мгновений, прежде чем поднял мешок и направился в сторону восточных ворот. Туда, где начиналась дорога, которая не вела ни к одному Великому Дому.

Город проводил его тем же беспристрастным равнодушием, с каким провожал всех, кто уходит.

Рин не обернулся.

Спустя колокол к резиденции рода Таррен пришел человек, который очень хотел лично переговорить с Главой, но к своему недоумению узнал, что сэн Марек Таррен скончался, внутри небольшого клана моментально начались разборки между ветвями за главенство, что для вассала Великого Дома выглядело жалкой склочной потасовкой. Какое-то время он пытался выяснить место нахождения определенных людей, через которых заключался договор с Главой Таррен, но попытка это не увенчалась успехом.

Соглядатаев на местах не было, по обрывочным слухам, он узнал, что все они трагически погибли. Он прошел мимо лавки «Начертания и обереги Мастера Ло», где тепло горел свет, а сквозь широкое окно было видно, как мужчина в ремесленной одежде стоит, облокотившись на стойку, и заполняет журнал.

— Тэсс, ты заметила? — спросил, не отрываясь от журнала мужчина.

— Уже подаю знак Младшему, — наивно улыбаясь, произнесла миниатюрная девушка, начав протирать от воображаемой пыли окно.

Эпилог

Темные залы чьи потолки, подпираемые каменными колоннами с выточенными горгульями под сводом, возвышались так высоко что на них невозможно было бы разглядеть резные фрески, изображающие битвы, прошедшие тысячу зим назад.

Бесцветной фигуре, почти прозрачной и такой же пыльной и безжизненной был знаком уже каждый зал, каждый коридор, каждая ступень в этом приюте мрака и смерти. Вот некогда приемный зал с громоздким вытянутым столом, за котором словно застыв во времени угадывалась картина прошлых событий: вместо гостей, остались кости, валяющиеся на стульях в клочьях оставшихся лоскутов некогда богатой и дорогой одежды. Все здесь было мертво. Даже воздух был неподвижен. Но Безликий уже привык. Он провёл здесь слишком много времени, точнее сказать тут не было времени: ночь не сменяла день, небесные светила не делали свой привычный круговорот.

Это пространство куда он рвался всю свою прежнюю жизнь, за силой, древними артефактами, знаниями. И он смог — да, смог. Он нашел то, что не нельзя найти ни на одной из карт, то что нельзя отследить поисковыми заклинаниями и ритуалами, то что сводило его с ума: то бросая в пучину отчаяния, то поднимая в эйфории на небеса. Но, как и у любого пути всегда есть свой конец. Это был его путь. Это изначально была мечта в один конец. Он смог. Но никто никогда не узнает об этом. Отсюда нет выхода. И не один артефакт, ни в его мире, ни в этом пространстве не способен вытащить его из места давно ставшим склепом и западней. Теперь это станет и его могилой.

Пройдя путь из приемного зала по винтовой лестнице, которая поднималась вверх, он остановился напротив открытого проема равного в высоту примерно четырем-пяти этажам и посмотрел вниз. Туда где бушуют огромные черные волны, заполняющие собой все пространство, которое способен охватить взгляд. Парящий склеп и черные волны — две составляющие этого мира.

«Так просто я все равно не сдамся» — подумал Безликий: «Может моя оболочка и останется здесь, но у меня есть то, что принадлежит не только мне. У меня есть Кровь, Кровь и Сила моего Рода, и вместе с моей смертью Сила найдет путь домой сквозь пространство и время. Пусть я буду жить крупицей силы в Родовом алтаре для своих потомков, а может наоборот — своих предков. Ведь время — самая запретная область знаний в любом мире. Тот, кто стал посвящен, не способен о ней рассказать. Память — принадлежит плоти. А плоть —пространству в конкретный момент времени. Только намерение, ставшее Волей может преодолеть оковы и барьеры. И Безликий это узнал. Ценой, о которой он уже никогда и никому не сможет рассказать. На миг в потускневших бесцветных глазах мелькнул свет. Свет надежды и великая тоска, по оставленному дому, Роду и некогда гордом мальчишке, бросившим все ради мечты, которая уже давно потускнела и выветрилась.

Где-то в глубинах разрушенного многоэтажного подвала алтарный камень полыхнул слабыми искрами силы. В давно расколотый кусок мертвой породы на миг вдохнули жизнь. И маховик времени запустил обратный отсчет. На некогда гордом выцветшем родовом древе Великого Дома, больше похожем на карту созвездий, вспыхнули две новые искры, меняя весь узор.