Ученица мертвеца

Глава 1

— Ты никчемная, — сказал толстомордый Свитти и презрительно сморщил нос. — Ты ничего не понимаешь. Ты говоришь простыми словами. Тебя никто не учит. Ты ничего не добьешься в жизни и погибнешь во тьме неведения и дремучих суеверий.

Кто первый толкнул Белку в плечо, она не заметила. Свитти протянул руку и толкнул ее тоже. А кто-то ударил в спину. Несильно, но Белка покачнулась, выронив варежку. Нагнуться и поднять было нельзя.

Они обступали ее плотным кольцом. Сытые, краснощекие на морозце, тепло одетые, уверенные в себе и в собственной безнаказанности. У всех есть родители, только Бури на половину сирота. Мать у него умерла пять лет назад родами, но отец сразу взял в дом молодуху, дочь старого Хрода. И все они ходят на уроки в молельню Хрода, где тот учит их правильной жизни — различать добро и зло. Все говорят не своими словами — а теми умными, которое вложил им в головы Хрод. И повторяют его мысли об учении. Свои-то слова и у них были просты.

Если они побьют Белку, им ничего не будет. Она живет одна, ее никто никогда не учил, а обреталась она в старой наследственной домушке жены Хрода, Хродихи, из жалости. Пряла шерсть и ткала полотно на старом, постоянно ломающемся станке. За это Хродиха ее не выгоняла и даже кормила.

Вязанка хвороста, сбитая у Белки со спины в сугроб, расплелась и рассыпалась. Поход за топливом для очага не задался. Белка стояла в кольце подростков. Возрастом такая же, как они, ростом на голову ниже.

— А вы трусы! — звонко сказала она, надеясь, что дрожь в голосе не прозвучит.

— Почему это? — усмехнулся Свитти и сложил руки на груди, глядя свысока на Белку. Предчувствовал развлечение.

— Толпой на меня одну потому что, — Белка шмыгнула носом. — Так поступают только те, кто боится выйти один на один.

— Это с тобой, что ли, один на один? — искренне удивился Свитти. — Много чести, никчемная.

— Я тебя не боюсь, — отчаянно заявила Белка. — Я смелее, чем ты! И слова мои простые — но мои!

На самом деле она ждала, что ее сейчас окунут головой в сугроб. Так уже было на прошлой неделе. Только тогда она встретилась не со Свитти и его дружками, а с тремя старшими дочками Хрода. Растерялась, не поспешила уступить им дорогу на узкой, протоптанной в снегу тропе. Бить Белку сквозь тулуп было бессмысленно, за косы не оттаскать — замотана платком. Зато снегом ее накормили на всю зиму вперед.

Свитти презрительно сплюнул. А Бури хохотнул, но неловко подавился смешком под взглядом вожака.

— А докажи, — совершенно спокойно предложил Свитти. — Докажи, что не боишься.

Белка сжала кулачки и пошла на толстомордого урода, ударила его в грудь и в плечо. Свитти не ответил ударом на удар, только засмеялся и оттолкнул девчонку.

— Дура, что ли, — сказал он. — Так я тоже могу. Но не буду, потому что ты мелочь и некчемыш. Таких даже бить стыдно. Ты по-настоящему докажи, что смелая!

Белка наскочила на него еще раз, но мальчишки за спиной поймали ее за рукава и за шиворот.

— Докажи всем, — продолжил Свитти. — Самый храбрый не всегда самый сильный. Я так считаю и Хрод тоже так говорит. Может быть, у нас появится к тебе уважение. Может, ты перестанешь быть такой бестолковой и никчемной. Сделай что-нибудь отважное, покажи, что достойна, что способна развиться, а мы оценим! Не всем быть умными, для ценности в общине можно быть смелым. А не трусливым и подлым, как ты!

— Докажу! — пискнула Белка. — Обоссытесь от зависти, как я вам докажу!

Теперь смеялся не только Свитти, но и вся его банда.

— Обоссымся! Ай! Ой! Ну надо же! — слышалось со всех сторон. — Мы уже ссымся, некчемыш, от смеха!

Белка воспользовалась моментом и выхватила из сугроба оброненные варежки.

— А вот докажу! — крикнула она и бросилась по пробитой в снегу тропинке назад в лес.

— Дура! — неслось в спину. — Никчемная дура! Беги, беги! Тебя в лесу волки костяные сожрут! Лучше так, чем быть неученой! Беги к мертвому колдуну, может, он тебя примет!

Снега в самом начале зимы намело не так уж много. Сугробы были повыше там, где снег убирали с дорожек и перед воротами — в деревне. В лесу лежал слой аккурат Белке под край валенок, чтобы черпать, проваливаясь при каждом шаге, было удобнее. А под большими разлапистыми елями виднелись и совсем бесснежные участки. Но стоило задеть мохнатую лапу, и весь снег, недолетевший до земли, мигом сыпался на голову и за шиворот.

Тропинка вела к позапрошлогоднему палу у болотины, где много мертвой поросли и сухостоя годились на топливо таким, как Белка. Кому не на что было купить дров хороших, или некому заготовить. Старуха Кракла ходила сюда за хворостом, и вдова бывшего старосты, у которой не осталось в живых ни одного сына, только замужняя дочка на почтовой станции. Другие им не помогали — это были отрезанные от развития общины люди, которые не могли больше ничему научиться и чего-то достичь.

Старуха окоснела в неведении в силу возраста, а вдова старосты — потому что послала старого Хрода к лешему с его учебой и дурацкими требованиями ежедневно постигать плохое и хорошее, отличая одно от другого. Тем более, что временами плохое и хорошее менялись местами. То, что вчера было плохо, вдруг становилось хорошо. И наоборот. В зависимости от указаний из города. Разве угонишься, разве поймешь?

* * *

Разлад со Свитти и его прихвостнями у Белки тлел давно. Девчонка она была мелкая, но отчаянная. И не сдавалась никогда. Не знает своего места — говорили в деревне.

Еще прошлой осенью, когда все они были куда младше и глупее, Свитти за дальним пастбищем просто так, без причины, столкнул в овраг корзину с грибами, которые собрала Белка. Ладно бы она собрала их себе, но за грибами ее послала Хродиха, и вернуться без грибов значило оказаться битой. Белка обзывательствами подманила Свитти к себе, поставила подножку, и следом за корзиной кубарем по склону отправился уже он сам, лишь чудом не сдернув Белку за собой. Руки-ноги не сломал, овраг был неглубок, а жаль. Только расцарапался в заячьей колючке, измарался в глине, которую на дне копали, да порвал одежду.

Свитти вылез с пустой корзиной в руках и на глазах Белки разломал и растоптал ее в щепки. Белка не стала сразу отвечать, сделала вид, что обиделась и испугалась. Убежала. Получила от Хродихи тумаков, переждала три дня, и лихая понеслась.

Для начала Белка отыгралась просто: облила соломенную крышу над пристройкой, где Свитти спал с младшими братьями и сестрами, настойкой кошачьей поволоки. Отчего кошки со всей деревни собрались к этому месту, орали, бесновались, словно весной, и не уходили неделю, прогнать их было невозможно. А пес во дворе чуть не оборвал цепь и лаем не давал всей семье покоя ни ночью, ни днем.

Доказать, что виновата Белка, было невозможно. Никто ее не видел, она же не дура осуществлять месть у людей на виду. Мать толстомордого подозревала и на Белку грозно щурилась, но тем все ограничилось. И в тот раз, и в следующий, и в следующий за следующим, и много раз потом. Белка была дрянной девчонкой, которую некому пороть, и все в деревне это возле колодца услышали. Ничего нового. Про Белку и без того хороших слов не говорили. Кем вырастет дочь разбойника, повешенного над дорогой на крепком суку и бросившей ребенка непутевой матери. Разумеется, разбойницей и гулящей — ничего доброго Белку в жизни не ждало. Детям из деревни запрещали с ней заговаривать, в школу не взяли по той же причине — плохо повлияет на маменькиных и тятенькиных зацелованных чадушек. Зато работать Белка могла, вот и работала.

Нарушить запрет на разговоры мог позволить себе только Свитти. Лучший ученик деревенской школы.

— Ты родилась неграмотной и неграмотной помрешь! — заявлял он при случайной встрече. — Вот, смотри, что мы читаем с Хродом! Видела? Видела?

Он показывал Белке затрепанную и засаленную книжицу из пары десятков листов. Побывавшую в липких ручках сотни учеников, но для Белки недостижимую, как звезда на небе.

— Можешь прочитать, что здесь написано? Не можешь! — торжествовал Свитти, тыча книжкой Белке почти в лицо. — А я могу: «О коловратном движении корпускул» она называется. Хотя куда тебе с твоим тупым умишком знать, что это такое. Ты даже слов таких не понимаешь! А я понимаю! Я учусь!

Она открывала рот, но Свитти презрительно затыкал ее:

— Завидно? Завидуй молча, никчемный неуч!

Было обидно. И на самом деле завидною. И, если на тычки и швычки Белка всегда могла ответить пакостью или ударом, то тут отыграться было нечем. Не умела читать и писать в деревне она одна,, даже среди девчонок. В обучение ее никто не взял бы, кроме Хродихи, которая и сама была полуграмотна, а учила только бабскому ремеслу — прясть, ткать, штопать, плести из лыка, подшивать нехитрую деревенскую обувку. Но это, по общему понятию, было не учение. К развитию не вело, просто помогало выживать. Ведь Белку за работу кормили и давали кров.

Сегодня вялотекущая война с учениками Хрода вдруг вспыхнула с новой силой. Возможно, потому, что Свитти встретился Белке не один, а со всей ученой компанией, среди которой он был не самым старшим, но самым крупным. Выше приятелей на голову. И, наверное, самым умным, потому что очень громко кричал о своей учености. Сразу понятно, кого выберет инспектор из всей школы, когда весной после равноденствия будет проверка. И Свитти заберут учиться дальше. На механика, на лекаря, а, может, даже на настоящего словарного колдуна. Он выбьется в люди, взойдет по ступеням учености, его талант получит развития... или как они там говорят... А Белка останется гнить в болоте безграмотности, выхода из которого нет.

«Никто! Никогда! Не станет тебя учить! — неслось Белке в спину и горячей кровью звенело в ушах. — Потому что! Ты! Никчемная!»

Лучше волки, чем быть неучью и никогда не выйти из темной избы с прялкой и ткацким станком. Лучше уж волки. Обычные или костяные, все равно. Или разуться, раздеться и лечь в сугроб. Говорят, что от холода — легкая смерть. Только холода-то и нет. Да и сугробы не ахти, сыпучие. Зима только с виду и по календарю, а на самом деле еще чуть, и все кругом таять начнет.

Но слова словами, мысли мыслями, жалость к себе жалостью, а ноги несли Белку к месту, где можно было доказать отвагу. Добыть доказательства, что ты сорвиголова и не боишься ни земли, ни неба. И Белка знала, что ни Свитти, ни подвывающая ему компания, никогда бы не сунулись в логово колдуна. Ни пока колдун был жив, ни, тем более, когда тот помер.

А Белка что... Ей терять нечего. У нее действительно ничего нет, кроме никчемной беличьей жизни. Подлостью и пакостями исподтишка и правда ничего никому не докажешь и жизнь свою кривую не исправишь. Слабак и пакостник, еще и неученый, не ценность для общины, он — ее позор.

* * *

Изба в сердце леса стояла пустая. Снег перед дверью не убран, намело его прилично, и Белка долго гребла руками прежде, чем удалось сделать щель, в которую она сумела бы просочиться. Окно из рыбьего пузыря давало света только для того, чтобы понять: тут давно никто не живет. По слухам, колдун помер летом, в месяц гроз. По крайней мере, именно с того времени никто его ни разу не встречал ни в самом лесу, ни на дороге в ближний город. Ну так и славно, нечего бояться. А другие — дураки, раз трусят близко подойти. Покойники не кусаются. Единственное что должно быть по-настоящему страшно — натолкнуться на труп. Но трупов Белка не боялась. Или думала, что не боится, поскольку видала похороны трижды за свою коротенькую жизнь. Неприятно и странно было. Но не страшно.

Белка огляделась: что можно принести в деревню и предъявить Свитти, чтобы доказать — она действительно тут была и не забоялась? Миску с присохшими остатками каши? Старый веник? Сухие рыбьи кости? Треснувший глиняный жбан с паутиной внутри? Совок для золы? Как на грех, ничего особого, колдовского Белка вокруг себя не видела. Метелки сухих трав разве — но у старухи Краклы такие же висят, а она знахарка, не ведьма. Чем доказать, что Белка здесь была, не побоялась не только подойти к избе, но и внутрь залезть? Где же он прятал-то все свое колдовское барахло? И куда девался сам? Или правду говорят, что колдун, когда помирает, его черти на последнем вздохе, но еще живого, в подземный край уносят?..

Жилище выглядело убогим и нищим, даже хуже чем собственное обиталище Белки. Тут было сыро, темно и пахло плесенью пополам с отсыревшей сажей.

Врали, думала Белка. Они про колдуна все врали. Или не было тут никакого жилища колдуна, просто путевая избушка, колдун появлялся только летом, травы собирал. Или то был вовсе не колдун, а обычный нищий старик, которые какие-нибудь корешки копал или свистульки делал, в город продавать ходил, колдуну прислуживал, от самого колдуна Хроду только письма и лекарства носил. Видела этого старика в деревне Белка пару раз издали. Какой из него колдун? Обычный дед, шляпа на нем городская, очень старая, по полям рваная, и всех волшебных дел. А что в лесу задерживался — так с голодухи и от худой жизни в медвежью берлогу заберешься да медведям прислуживать будешь. Это Белка знала по себе. Может, такой же неученый, как она. Не продвинувшийся в науках, и потому оставленный за пределами жизненной борозды. Вот вам и все колдовство в избушке. А говорили-то!..

Ей совсем перестало быть страшно. Она даже опасаться хоть в малой степени чего-то перестала. На минутку погрустнела, пожалела старика. За его отшибленную от общины жизнь, за одиночество, за такую же никчемность, как у нее. Потом грусть прошла. Белка приосанилась. Походила по избушке, поскрипела кривыми щелястыми половицами. Похозяйничала: подвинула табурет ближе к столу, раздавила пальцем пару сухих мух на окне. Пар озлобленности на Свитти и его соучеников был, да весь вышел. Ну и... первый раз, что ли. Это вечная война людей, которые друг другу не нравятся, но вынуждены жить в ограниченном пространстве и в замкнутом кругу деревенских сплетен. А сплетни никого не щадят, даже старого Хрода. Белка вернется в деревню и придумает, как отплатить. А что не доказала ничего и никому — так она самой себе доказала, это важнее. Что не побоится в дом мертвого колдуна зайти, ногами потопать и все здесь потрогать.

А, может, наказать их всех в деревне? На ночь в избушке остаться? Дверь надежная, изнутри щеколда. Дровница под стеной не пустая, хоть и заметена почти целиком. Если поискать, сухие дрова найдутся. Можно в печи огонь развести, согреться, просушить одежду. А то варежки насквозь промокли, на рукавах зимнего подергайчика, скроенного из остатков чужой шубы, висят и тают сосульки после копания в снегу. А Свитти пусть побесится, на свое темечко злых сплетен и оговоров пособирает.

Может, его даже накажут, если он правду скажет — что сироту обидел, а она после в лес убежала. Хродиха баба строгая, вечером придет спросить работу, а Белки-то нету! Не вернулась из лесу, куда с утра за хворостом пошла. А проверить следы — по следам все ясно станет. Видно, как они вокруг нее топтались, как хворост выбили из вязок, как в снегу ее поваляли. Ровно до тех мест ясно, где под елками снега-то и нет, и гадайте там, куда сирота побежала. Может, сразу волкам в пасть.

Да и избушка колдовская совсем не так проста. Бывало, хотели ее найти деревенские по делу, по ухарству или из озорства, так не было ее. Это Белка на азарте сразу к ней прискакала, чуть не по прямой. Лес-то светлый, хоть и снежный. Валежины выбраны, подлесок сгрызли деревенские козы. Не то, чтобы Белке прям так и повезло, просто сказки, будто колдуна в лесу найти не всем дается, не для нее были сказаны. К идеально круглой поляне, в центре которой стоит почерневший покосившийся домик, Белка выходила не раз и не два в своих поисках грибов или ягод. Не приближалась, обегала поляну по краю. Но трудностей в нахождении не испытывала. Наоборот, словно нарочно ее подводило.

За пузырным окошком светило послеполуденное солнце. Белка еще прошлась по дому, заглянула в шкафчик под окном, пошарила по полочкам. Уверенно, по-хозяйски. Обнаглела, укрепилась в мысли, что ей ничего за это не будет.

Нашла кучу мусора, пыли, трухи, мышиного помета. Нашла в горшке хорошую пшеницу. Нашла продырявленный мышами мешочек с горохом, нашла соль. Береста и огниво лежали в отдушинке у печи.

И Белка взялась за дело. Растопила дымную печь, выгнала в дверь дым, накипятила воды, сварила кашу. Подложила еще дров — чужие, никому не нужные, чего жалеть. Главное, печь не перегреть старую, или не угореть. Но в избушке, хоть поизжитое все, потрепанное возрастом, было налажено. И печь подмазана, и кочерга на месте. А что дыму напустилось — так это Белка сглупу поспешила. Заслонка хитрая оказалась вверху. Согрелась, поела и придремала на прислоненной к боку печи лавке. Устала от забот и переживаний.

Вот навсегда бы здесь остаться, думала Белка, засыпая. А Хродиха пусть слезами умоется, что не ценила. И пусть зыркает на Свитти зло — что он ее работницу, такую распрекрасную и рукодельную, у которой под пальцами все горит, этот злой дурак насмешками и издевательствами в лес изгнал. Жаль, не получится. Просто мечты. Белка — она не колдун, одна в лесу не проживет. Ни для охоты, ни для рыбалки у нее нет ни снасти, ни умения. А в доме нет запасов. Кто знает, как колдун перебивался, что ел и что пил. Может, кору древесную в ступе толок, да лепешки пек. Действительно, путевая избушка тут какая-то. Наверное, постоянно в ней и правда никто подолгу не жил...

Глава 2

* * *

В первый месяц зимы ночь приходит рано. Такое время года — темное. Ночь накрыла избушку плотным колпаком тьмы и тишины. Только из-под корявой заслонки печи едва-едва светили красные угли, и то на саму печь.

Белка протерла глаза. Сначала испугалась, потом вспомнила, где она, что с ней произошло и кто в том виноват. Успокоилась. Ну, что теперь делать. Хродиха пусть позлится, ей полезно. Пусть Свитти испытает чувство вины, если Хрод хорошо научил его различать добро и зло. Потому что лишать Хродиху дармовой работницы — очевидное зло.

Посчитала в уме, на сколько хватит запаса зерен в горшке и гороха, если тот просеять от мышиного дерьма. Дня на три могло бы. На пять, если растянуть. Хродиха кормит не вкуснее, но в деревне можно перехватить на жалости к сироте или за мелкую помощь молока, плошку сметаны или сушеную рыбку, да и грибов Белка себе изрядно в запас насушила — как белка, за то и прозвали.

Вдоль печи было тепло. На полу — холодно. Бок окостенел от жесткой лавки, на которой Белка незнамо сколько времени проспала, не поворачиваясь. Хотелось пить. И хотелось наоборот. Белка поежилась, запахнула одежду, накинула платок.

Ночью сильно приморозило, если сравнивать с солнечным теплым днем. Стылое небо усеяно звездами, месяц, вчера висевший ниточным серпиком, сейчас вообще пропал. Час ночи не определишь. И не особо Белка в часах разбиралась-то. Ну, середина где-то. Мертвое время, волчья стража. За порогом небесным синим отражением светился снег. Непроницаемой черной стеной обступали поляну деревья. И вдалеке тоскливо выли волки, обозначая свой дозор, сквозь который нет прохода ни конному, ни пешему. Навстречу стае, в волчью пасть, Белке не хотелось даже назло Свитти и Хродихе. Волки обычные, не костяные живодушные. Ночью их стая смелая, днем, на солнце, — нет. Не их время, не волчья власть. Надо дожидаться дня. Так что вернулась в избу Белка быстро. И сразу с ногами влезла на лавку, спиной прижалась к печи, чтобы не споткнуться ни обо что больше, как случилось с ней на пороге и не уронить чего с грохотом. В ночной тишине и полном одиночестве грохота ей отчего-то очень не хотелось. Или нос разбить. Спать не хотелось тоже. Бездельничать она не привыкла. Чем заняться в темноте? Поискать какой светец? Зажечь лучинку? Или колдун тоже по солнцу жил и по ночам в темноте сидел? Что-то не видела она никакой приспособы ночью освещаться.

Белка пошарила глазами по темной избе. Отвела взгляд от странности. Поежилась. Осторожно снова посмотрела налево. Кажется, нет? Тонюсенькая линия света. Намеком. Будто от уголька, упавшего меж половиц, но чуть поярче и желтее. Белка подскочила — а ну как выкатилось из печи пламя? От красного, почти угасшего уголька затлела паутина, нагрызенные мышью опилки, а потом — пожар?

Бросилась в угол схватилась руками, запустила в щель между половиц цепкие тонкие пальчики, рванула. Единственное, что смогла понять своим умишком — холодно там, это не пожар. И люк открылся ей навстречу, словно его подтолкнули изнутри. Своей силы распахнуть, вот так прихватившись за край, Белке бы вряд ли хватило.

— Ах ты ж! — ругнулась Белка, сев на задницу в самую пылищу и паутинищу избяного угла. Не видела она этот люк, когда обходила избушку по круг и раз, и другой, и третий. Не видела, хоть тресни. Или же его так всякой дрянью присыпало, что не вдруг и обнаружишь, не убирались тут! Лестница, ведущая вниз, сделана из располовиненых бревнышек и затоптана грязными ногами. Вперед не видно, даже если голову засунуть — над ступенями потолочный скос, как в подземный ход или пещеру. Белка видела такой косой потолок над лестницей, только не когда спускалась вниз, а когда на празднике лазала на колокольню в городе. Над первым пролетом подъема в колокольне над святой Варварой было так же устроено, а потом поворот и захватывающая дух свобода — словно ты птица в полете, над всем и над всеми.

Но тут не колокольня, понятно. Тут колдовские штучки. Внизу тихо, источник света где-то дальше, в конце спуска. Ловушка для дур, вроде Белки. Которые захотели кому-то что-то доказать. Или сбежали обидевшись на весь свет. Или то и другое вместе. Чем колдун питался? А вдруг он людоед?

По Белке прошел холод. Не от промерзшего угла, не обогретого печкой, от которой внизу жара, а на полу мокрые валенки примерзают. Нутряной, ознобный. За дверью тьма безлунной ночи, крепчающий мороз и волки. Внутри вот это вот. Дверь в подземное царство.

— Так, я не понял ты заходишь или не заходишь? Зачем ко мне в гости заявилась? — прозвучал строгий голос.

Белка не шевелилась. Вытаращила глаза и даже не мигала. Не помер колдун вот оно что. Спрятался, а не помер.

— Долго на пороге будешь торчать? Сейчас ко мне в открытую дверь мыши набегут. И тараканы, — сказали ей.

— Нету тут тараканов, — буркнула Белка себе под нос в ответ на несуразность заявления. — Вымерзли. Зима.

— Уже зима? — удивился голос. — А год какой?

Звучал он словно рядом с Белкой. Будто в двух шагах от нее стоит добрый дядечка. Говорил этот невидимый некто точно так, как учитель в городской школе, куда Белку тоже не приняли — без родителей-то кто заплатит за обучение? Парня еще взяли бы на городской счет, а с девчонки какой прок. Звучит вроде строго, а, вроде, и без злобы, чуть ли не ласково. И от этого прошло чувство опасности. Белка доказывать сюда пришла, или зачем? Вот и докажет. Бежать-то поздно.

— А тот же год, в какой колдун помер, — сообщила Белка с мыслью «пропадай моя головушка». — Только зима.

— Ага... — проговорил голос и умолк.

— А вы там что делаете, дяденька? — поинтересовалась Белка, которую беспокоила повисшая пауза.

— Спустись — узнаешь.

— Вот еще, — фыркнула Белка. — С ума я спрыгнула что ли, к незнакомым мужикам по ночам в гости ходить?

— Да ты и так у меня в гостях. Угостилась даже.

— Ну... Благодарствуйте за угощение, сударь. Если хотите, подмету вам тут. Горшки почищу.

— Я, — сказал голос слегка нетерпеливо, — уже много лет ученика жду. А не домработницу. Вот ты пришла. Чего внутрь не идешь?

— А чего вы наружу?

— Не могу.

— Ну, давайте так разговаривать.

— Неудобно.

— А мне нравится. Мышей я веником отброшу. А тараканов нет, вымерзли. Никто не пролезет к вам внутрь.

Голос помолчал, потом едва слышно рассмеялся.

— Трусишь, да?

— Осторожничаю, — с чувством достоинства произнесла Белка, знавшая в подначках на «слабо» толк. — Я знать не знаю, кто там внутри сидит.

— Я тут внутри сижу. Наверх подняться не могу. Как же я тебе знания передам, если ты сюда не спустишься?

— А как старый Хрод своим любимчикам в деревне передает. По рассказам, — предложила обнаглевшая Белка.

— Не все можно рассказать. Многое показывать следует. И книги читать.

— А вы начните, — предложила Белка, стесняясь сознаться, что знает всего несколько букв, из которых состоит ее настоящее имя, и толком читать не умеет. — А там посмотрим.

— Так ты согласна у меня учиться? Клятву ученическую дашь?

Белка замялась. Учиться — значит, перестать быть никчемной. Только признают ли учение у колдуна деревенские и, тем более, городские? В деревне колдуна уважали. И боялись одновременно. Говорили, он имеет власть и знания не только о плохом и хорошем, но и о жизни и смерти. Говорили, однажды давно он вылечил самого Хрода от каменной трясучки. Белка мала была тогда, не понимала и не помнила. Но каменная трясучка болезнь опасная, и исцеления от нее, если далеко зашла, не знала ни знахарка Кракла, ни даже городской доктор в очках на цепочке. А колдун знал. Он повернул все так, что живое, чуть не ставшее мертвым, снова оживело. Только Хрод не был ему благодарен. Что-то такое колдун попросил у него в уплату, что Хрод то ли сильно жалел, то ли на это сильно обижался.

— А чему вы учите? — спросила Белка. — Колдовству? И вы кто?

— Я тот, кто ждал ученика, потому что совесть не позволяет мне уйти, если ученика не оставлю. А до колдовства тебе расти как трилистному семечку до лесной березы, — отвечал голос. — Давай хотя бы грамотность твою проверим. Может, с клятвой я и сам погорячился еще... У Хрода училась чему? Звать-то тебя как?

— Клара, — шмыгнула носом белка. — Клара из рода Воды.

— Водяничка, значит... С водой нелегко работать, своевольная она.

Кличку «Водяничка» Белка очень не любила. Но своевольная, да. А по настоящему имени ее никто и не звал никогда. Сирота, приживалка да Белка, вот и все заслуженные ею звания.

— Белкой зовите,. Мне так привычнее, — заявила Белка и продолжила с вызовом: — И ничему я у Хрода не училась. Не взял он меня. Теперь ваша очередь трусить, учитель. Никчемная я. Ничего в жизни не добьюсь.

— Никогда не говорит так про себя, Белка Водяничка. Другие пусть треплют что угодно, а самой не верить в себя — плохо. Такие точно ничего в жизни не добьются. Как же ты попала сюда, если в себя не веришь?

— Почему не верю? Верю. Попала, потому что зайти не побоялась. Но и врать не буду — люди говорят, я не подарок. Водяничка.

— Ох уж эти водянички, — невидимый колдун словно покачал головой. — Лезут, как вода, куда не просят, просачиваются, где не положено. Ладно хоть, смелая. Смелость для нашего дела необходимое качество, трус не вытянет. Да, водяничка, ты не подарок. Ты сюрприз.

Белка поморщилась от непонятного слова, которого не слышала даже от умника Свитти.

— А расскажи мне, Водяничка Клара, чему такому Хрод учеников своих учит? — продолжил голос. — Так, для сравнения. Чтобы я знал.

— Ну... всякому. Словам разным умным. Чтобы больше их знать, не ограничиваться деревенским бытием. Еще различать, что хорошо, что плохо, кто друг и кто враг, с кем водиться, а кто не пригодится, чтобы не застрять на жизненном пути.

— Словам, значит, умным... — обладатель голоса словно бы поразмыслил. — Не ограничиваться...

— Угу, — подтвердила Белка.

— Спускаться, значит, не будешь?

— Не буду, — подтвердила свое решение Белка, уверившись, что, если тут и есть какое колдовство, все оно ушло в свет из подпола и разговоры.

Голос прокашлялся, внезапно перешел с вольно-насмешливого на учительский тон:

— Что ж. Раз ты такая несговорчивая и недоверчивая, но, при этом, смелая, пришла и после не сбежала, а сидишь, болтаешь, будто так и надо, я тебя принимаю в ученики. Что так быстро, спросишь ты? Я не Хрод, ко мне за всякой благоглупостью школьники в очередь не стоят. По правде говоря, мало кто захотел бы у мня учиться, потому что это трудно. А кому-то даже будет страшно. Но и тебя учителя не рвут на части, лишь бы ты их осчастливила пытливостью твоего светлого умишка, верно? Давай попробуем. Начнем без клятвы, а не понравится — иди, откуда пришла, силой держать я тебя не стану. Если мое дело не к рукам и не по душе, пользы все равно не будет. Сама решай про клятву, нужна она тебе или не нужна. Просто знай, что без клятвы я тебя далеко не всему научу. Слушай свой первый урок, сидя на пороге, я сегодня добрый — уж очень ты смешная, Водяничка Клара... Не замерзнешь там?

— Я в валенках и шубу подоткну.

Глава 3

* * *

То, что Хрод проговорил Белку колдуну в оплату за свое лечение, она догадалась сама. Месяца через два после начала учебы. Насела на учителя, чтоб тот рассказал, как оно было на самом деле, любопытно же. Тот подтвердил догадки, Белка додумала картинку до полноты.

Заплатить Хрод был обязан, но колдун на то и колдун, чтобы деньгами не брать, а брать всякими обетами и завещаниями. Об этом даже в сказках сказывается — отдай или первенца, или то, про что у себя дома не знаешь, или еще с какой закавыкой обязательство. Лесной колдун был попроще и всего лишь требовал птенца из школы, которого Хроду прислать не жалко. Единственное условие — чтобы птенец мог пройти ведьмин круг. Хрод гонял к поляне человек десять деревенских малолеток, но никто из них к избушке так и не вышел. Застревали в малинниках, сворачивали в овраг. А подтолкнуть было никак, против уговора. Парочка, Свитти, в том числе, выбралась на поляну, но не находили на ней домика. Первых, даже до поляны не дошедши, не принимало колдовство. Было не к рукам, не по таланту. Тех, которые пришли, но не увидели, не принял сам колдун. Не понравились. С теми знаниями, что им в погребе дадут, могли бы зла наделать.

Долго Хрод не мог исполнить обещание. Около семи лет. Родных детей даже не пробовал предложить — было жалко разменивать их на колдовство, соседских отправлял — не справились. А Белку — Хродиха не велела, потому что Белка работала. Да и тоже родственница какая-то ее, десятая вода на киселе. А, может, просто Хрод не верил, что эта пигалица, костля задохлая, сможет избавить его от обета. Были и получше нее — не одолели колдовской преграды. Оказались неспособны.

Белку, в общем, напрямую не рассматривали, но Свитти и банда подзуживали ее по наущению Хрода. Всегда и все, что делал Свитти, он делал чужими словами.

Так что не сказать, чтобы Белка без приглашения пришла. Но в подпол заглядывать ее никто не гнал. Так что грех жаловаться на односельчан. В обетную жертву она себя притащила сама.

Да и что сказать, такое учение... Порою Белке тоже казалось, она не справится. Расплачется, сорвется, убежит. Не только из избушки, но и из деревни вообще. Подастся нищенкой в город, у церкви подаяние просить. И забудет учебу в подвале как страшный сон.

Не самый обычный колдун поселился на полянке. Смертной магии учил. Не той, где простое добро и зло, польза и никчемность. Ты ей сильное слово, а она тебе дождь или щуку на рыбалке. А той, где жизнь и смерть. И учеба у него была такая же, как он сам, непростая.

Белка теперь с завистью вспоминала книжонку о коловращении корпускул вполпальца толщиной. Книги колдуна были корешком в беличью ладонь, а то и в полторы. С картинками. Но картинки подписаны для изучения — как бежит кровь по телу человека или зверя, система кровообращения, по-научному, как устроено дыхание, чем думает, чем чувствует любое живое существо, начиная с улиток и червей и заканчивая людьми. И всякое такое.

Когда Белка начала по-настоящему учиться и пропадать в избушке иногда на день-два, а иногда и по неделе, никто в деревне за нее не порадовался. А Хродиха попросту перестала кормить. Нет работы — нет кормежки. По справедливости. И Хрод считал, что это не его дело. Обет исполнен невеликой ценой, гора с плеч. Даже плешивый старый кот, живший с Белкой под одной крышей, и тот ушел ловить мышей к Кракле.

Самой Белке добывать себе харчи, слава Науке, не пришлось, это одно и держало ее крепче крепкого на учебе. Сначала нужно было прослушать лекции, отработать уроки, выполнить задания, прочесть для закрепления то, что учитель рассказывал, в книге, ползая пальцам по подписанным картинкам. И только потом Белку ждало угощение. Появлялись на столе тарелки с разными яствами. Иногда, конечно, попроще что-то, миска похлебки, например, и деревянная ложка. Но чаще фарфор в золотых вензелях, на фарфоре наверчено невесть что, не всегда по вкусу Белке, и рядом кучка серебряных приборов, разбираться и есть которыми Белку тоже заставляли учиться. Потому что поедет она в город, примут ее в университет, и что же она там будет — как дикарка, руками ветчинные финтифлюшки из фарфора вычерпывать?..

Посуда потом возвращалась хозяевам, а колдун про все это говорил: «Где у самих мало, там я не беру, а где с сытости бесятся и деньгам счета не знают — у таких позаимствовать не грех. Главное — посуду потом назад вернуть, чтоб за пропажу невиновных не наказали. Ты пойми, я против воровства, но сейчас мы с тобой в таком положении, что по-другому просто не получится. Что тут у нас сегодня? Раковый суп с крутонами? Ну, кушай, деточка, не обляпайся. Я потом тебе парочку миндальных пирожных перекину...»

И деточка кушала. В подвал она спустилась на третьи сутки, когда окончательно уверилась, что ничего плохого колдун Белке не сделает. Вернее, когда от любопытства ее почти порвало на клочки.

Подвал был диковинный — чуднее некуда. Полки с банками, большими и малыми, в которых плавало всякое неаппетитное вроде двухголового ягненка, выпотрошенной лягушки или бычьего цепня во вспоротых кишках, книги везде, где только можно, рядами, стопками, в одно стене — стеллаж от пола до потолка. Свет ниоткуда — вроде бы дневной, но испускаемый не небом, в просто идущий сверху. Потолок был как потолок, деревянный, некрашеный. А все равно светился. За банки, которые подсвечивались, Белка тоже лазала, но источника света не нашла. Что еще было удивительного? Чучело тетерева. Оно стояло на столе, и сначала Белка подумала, что тетерев живой. Потом гладила, вертела, заглядывала ему в клюв и под хвост. А самым странным оказалось то, что никакого колдуна в подвале не нашлось. То есть, ученическую клятву Белка дала, а кому — неизвестно. Даже имени не знала. Колдун да Учитель, больше никак хозяин избушки не звался. Голос его шел, как свет, отовсюду и ниоткуда.

Так Белка и училась — неведомой науке на неведомых харчах. Сказка? Сказка. Свалилась сиротинка, как мышь в крупу? Почти. Но не совсем. Смертное колдовство учит не только как живым жизнь сохранить, рану заштопать или лихорадку изгнать. Оно еще учит, как с мертвыми обращаться. Смерть для такого колдовства точка не в конце сказки, а в самой ее середине. Есть наука до этой точки, есть и после. Не про плохое и хорошее. Про плохое и хорошее Учитель говорил: «Все на свете может быть добром, все злом, все яд и все лекарство, зависит от намерений при употреблении и дозировки. Так что нет, деточка, ни плохого, ни хорошего, если сверху посмотреть. Есть только жизнь и смерть». Такая вот наука у него была. Про живое и мертвое. Знать эту науку не запрещено. Но местами страшно.

И практиковать поначалу было страшно — такая ответственность. А вдруг не получится врачевание, не сойдутся слово с делом. Еще хуже, если дашь надежду, а оно все равно не получится. Не оправдаешь доверие. Но колдун говорил: «Надо! Без практики твои знания мертвый груз! Ты должна не только знать или работать руками, ты должна учиться анализировать и производить из нескольких вариантов наилучший выбор. Иди и делай, как я тебя учил!» И получалось. Если было сложно, бежала советоваться с учителем, и исполняла по его указаниям. Вылечила старой Кракле, знахарке, которая с собственной поясницей не могла справиться, радикулит. Травки-то травками, а вдобавок к травкам, правильные слова нужны. Исправила коню старосты треснувшее копыто — это вообще просто оказалось, еще и кузнец помог. Спасла мачеху Бури от родовой горячки. Вот это оказалось задачей на пределе сил и страхом за чужую жизнь съело целую неделю собственной, так, что саму на нервах по рукам до локтя красными пятнами обсыпало. Повернула шестилетнего пастушонка, упавшего в реку и нахлебавшегося до беспамятства, обратно на тропу жизни, а ведь тот уже совсем синий был. Вот это сама не поняла, как, слово и работа руками слились воедино, и получилось как бы озарение, р-р-раз и мальчонка снова живой. И еще всякое по мелочи, много. Лишай, понос, вывих, рысьи когти... Все, за год скопившееся, уже и не вспомнишь.

В деревне Белку за профессиональные навыки не зауважали. Ну, чтоб нос не задирала. Не особые чудеса-то и творит, подумаешь. Пигалица она, голос у нее писклявый, серьезности никакой, хлопотунья. Сам колдун намного сильнее был — при нем от одного взгляда выздоравливали, а эта суетится, бегает, примочки, припарки, отвары. Нет, чтоб просто тайное слово сказать.

Белка тайное слово знала. Для каждой хвори. Для жизни, для смерти. И даже чучело тетерева могла уже заставить летать. Оно тоже было учебным пособием. Но слабоватой себя пока считала для одного только тайного слова. Да даже с сильным тайным словом от примочек, припарок и отваров точно хуже не станет.

Зато в какой-то момент Белку забоялись. Задирать, как раньше, перестали. Ведь одно дело тайным словом лечить, силы вкладывать, а другое — проклясть или сглазить. Проклятье у некоторых и без колдовского учения получается, просто от избытка злости. Беречься надо таких.

* * *

Когда весной приезжал инспектор из города проверить, как в деревне обстоят дела с учением и нет ли кого, поумневшего настолько, чтобы подняться выше деревенской школы, про Белку и ее учителя ему не сказали. Будто нет ее, или она не нашенская, из какой-то другой деревни. Вот это было обидно. Умных слов к тому времени Белка выучила не меньше, чем зазнайка Свитти. Все по анатомии, на простом знахарском и на ученом книжном параллельно, немало по аптечному делу и даже из настоящей алхимии немножко. Однако на глаза инспектора ее не допустили, потому что кормежка кормежкой, а одежды приличной учитель своей ученице не справил. Белка ходила обтрепышем в разной, с чужого плеча, рванине. Хрод доходчиво объяснил это и велел Белке сидеть в хибаре или уматывать в лес, но инспектору на глаза не показываться. Силы учение у колдуна на ту весну набрало еще мало, уверенности в умном слове не было, и Белка побоялась идти против приказа Хрода.

Так и получилось, что на первую весну отбора она не попала.

А перед второй в ее покосившийся домик с краю деревни пришел Свитти, изрядно повзрослевший и из толстомордого подростка буквально за год превратившийся в статного пригожего парня — льняные кудри, синие глаза, щеки кровь с молоком, высокий рост, широкие плечи. Весь в отца, а тот лучший охотник и первый бабник на деревне.

Свитти сказал Белке так:

— Мы разумные люди, учимся оба у достойных учителей, поэтому думаю, что ты поймешь меня и мои лучшие намерения. Я не хочу, чтобы такие, как ты, оскорбляли своим присутствием наше поселение и бросали тень на учебное заведение уважаемого Хрода. Никто не знает, чему тебя учит мертвый колдун, и это точно не то, что изучает все прочее учащееся юношество. Поэтому ты, убогая, или уйдешь в лес и там навсегда поселишься, или отправишься в любую другую сторону, но не останешься в деревне. Не смущай людей. Уходи.

Слова опять были не Свитти, а Хрода. Лучший ученик повторял вызубренный за учителем урок.

— С чего бы тебе решать такие вещи, Свитти? Ты пока не староста, чтобы указывать, кому в деревне жить, а кому уйти, — отвечала Белка, которая тоже повзрослела и поумнела, но телом выросла не сильно, оставалась невысокой, тонкой и легкой.

— А с того бы, — перешел Свитти на собственные слова, — что мне не надо, чтоб ты мне подпортила жизнь. Сгинь в лесу и не отсвечивай.

— То есть, ты боишься, что я обойду тебя на весеннем испытании? — приподняла бровь Белка и с показным изумлением покачала головой. — Как же так, Свитти, ведь не верить в себя — это гибельно для будущих достижений, для развития. Так ты сам испортишь себе жизнь, это и Хрод вам часто говорит: верь в себя, и слово с делом станут единым!

— Я тебе сказал, а ты услышала, — с нажимом произнес Свитти. — Обдумай и сделай, что я прошу — пока что добром — а то пожалеешь. И вот еще что: меня зовут не Свитти, а Свит. Не следует со мной фамильярничать.

Белка засмеялась ему в спину, когда он уходил. Смех получился деланный, но уж какой получился. Красавчик Свитти решил идти к успеху по головам.

Ладно, Свитти, думала Белка. Я выслушала все, что ты сказал, и сделала выводы: я уже не никчемная. В этот раз ты мня так не назвал. Настолько не никчемная, что представляю для тебя реальную опасность. А ведь ты учился полных четыре года, а я только полтора, из них два месяца ушло на то, чтоб научиться читать не по слогам.

Нужно бы учесть и то, что Хрод учил по два-три часа в день, остальное время было занято деревенскими делами — и у учителя, и у учеников. А Белка хозяйства не имела, в доме Хродихи обреталась по старой памяти и по уважению деревенских к колдуну, пусть и помершему, и даже ткацкий станок у нее забрали — хотели продать, да он развалился окончательно, выбросили по осени в костер. Прясть она сама больше не хотела, надоело ей. А про одежку колдун все-таки догадался и умыкнул ей скромное коричневое платьишко, курточку с меховым капюшоном и ношеные ботинки. Все из тех мест, где барахла много, а заимствование в пользу оборванцев не считается воровством. Из благотворительного общества, сказал он.

Таким образом Белка могла посвящать учению весь день от зари до зари, а иногда и больше. Что Свитти и подсчитал. Но специально к испытаниям колдун ее не готовил. «Да что там, ерунда какая, — говорил он. — Полуграмотные опрашивают полуграмотных. Решают, как правильно умное слово пишется — статосрат, сратостат или лучше не грешить незнанием и написать „дирижопель“. А сами даже не знают, что это за штука, как правильно пишется, как работает, и не узнают никогда — слова одни у них и остались. Бессильные слова, неправильные, треск воздуха. Забудь, девочка, нас не волнуют их мелкие проблемы с безграмотностью, ты умница, тебе не нужна старшая школа. Я тебя сразу в университет отправлю, моей квалификации по подготовки хватит. Отправлю и успокоюсь, наконец, исполню данное слово. Отпустишь ты меня, когда поступишь».

Посмеяться над страхом Свитти, будто она перебьет его удачу на весенних испытаниях — подходящая месть за прошлые унижения. Пусть боится, пусть чувствует угрозу. Напугать и отказаться от участия — хорошая получится шутка над малограмотными.

Глава 4

* * *

Но прежде, чем пришло весеннее равноденствие, и по последнему санному пути перед распутицей прибыл в деревню словарный инспектор, к околице вышли живодушные волки.

Живодуши из мертвой стражи, хоть звериной, хоть человечьей, не приходят просто так. Всегда есть виноватый, он нарушил принципы единства слова и дела. Неправильное сильное слово приложил к серьезному, емкому на слова, но неподходящему делу. Так случается либо когда сильный словесник лезет не в свою область и ошибается — тогда вместо дела получается проклятье. Либо живодуш призывают намеренно. Тогда создается проклятье не ошибочное, а самое настоящее. С целью.

Первым делом, увидев следы, метки зубов на деревьях и распознав ночной вой, не похожий на истинный собачий или волчий, конечно, прибежали к Белке: это ты с твоим колдуном наворочала. Показывай листок с буквами — что за призывание? Как нейтрализовать?

Она, как на грех, в тот день сидела в деревенской халупе. Колдун дал задание наварить целебных мазей, двадцать один вид разной силы, а у него в избенке не было условий. Все материалы для аптеки — травы, сало с маслом, минеральные порошки и прочее — Белка держала дома. Да и печь у нее лучше, посуды больше. И вообще привычнее.

— Я не призывала, — сказала Белка Хроду, возглавившему обвинительную делегацию. — Я что, враг себе — мне из-за живоволков к учителю не попасть, а мне через неделю сдавать задание на зачет. Ты же знаешь, дядя Хрод, я прилежно учусь. У вас свои экзамены, свои испытания, у меня свои.

И посмотрела значительно: не добавила «отрабатываю твое обещание, а не свое или родителей». Хрод намек понял.

— Не призывала? Может, ты и не призывала, Клара рода Воды. Но разгневала лесного колдуна тем, что не проявила прилежания в учении! Он наказывает тебя, а пострадаем мы!

— Да нет же, Дядя Хрод! — удивилась Белка. — Я учусь очень старательно.

— Это ты так думаешь!

— Даже если я ошибаюсь в оценке собственного прилежания, дядя Хрод. Ты же знаешь, что колдун не может выйти из погреба.

— Не может? А это что?!

И Хрод сунул Белке в нос аргентановую вилку. Одну из трех, которые почему-то не удалось вернуть. «По причине технического сбоя, — объяснил учитель. — Неблагородные сплавы таскать туда-сюда тяжело, и я уже не тот по силам, что раньше. Но ты не переживай, аргентан это белая медь, она же поддельное серебро. Оно стоит не так дорого, как настоящее. По правде говоря, вообще недорого. Зато хороший способ пустить простакам пыль в глаза, притвориться, что твои столовые приборы из серебра. И виноваты мы с тобой только в том, что разбили комплект».

Хрод держал в руке ту самую единственную вилку, которую Белка подняла из подвала в лесную избушку, чтобы с ее помощью законопатить мхом щели в окне. Да так, как ей сейчас вспомнилось, и оставила до весны на подоконнике. Чужое забирать себе Белке тоже не хотелось. Да и зачем ей в деревне поддельная серебряная вилка?

— Это не мое, — спокойно и правдиво ответила Белка.

— Это видели в избе у колдуна.

Белка с деланным интересом склонила набок голову:

— И кто же такой смелый?

— Я, девочка. Потому что слова знаю. И смелость мне для этого не нужна. Мы с колдуном прежде приятелями были.

Были, да сплыли, думала Белка. Зачем-то ходил. Колдуна искал? Так тот деревенских просьб больше не выполняет, умер. Собственный обет отработает, и совсем пропадет. Значит, за Белкой следил. Проверял, как отрабатывает Хродово обетование она. Боится, что колдун не принял ее в уплату, потому что Клара Водяничка — бестолковка никчемная. А то не остаться бы Хроду вот так, между мертвым и живым, как колдун, который помер прежде исполнения клятвы. Только колдун это колдун, он даже чувство юмора в жизнесмерти сохранил. А из не отдавшего долги Хрода получится тварь вроде живодушного волка. Ничего хорошего.

— Дядя Хрод, нам надо поговорить наедине, — предложила Белка.

— Я не буду с тобой наедине разговаривать, — покачал косматой головой Хрод. — Опасность грозит всей деревне, значит, вся деревня должна знать правду. Говори при всех, если что-то можешь пояснить.

Белка набрала побольше воздуха на правдивую тираду и... умолкла. Правда состояла в том, что сегодня, перед инспекторским визитом, словами для подхода к круглой полянке может владеть не только Хрод. Ученики за четыре года могли чему-нибудь и научиться. И там, где не хватило таланта пройти без слов, со словами хороший ученик мог бы преодолеть преграду. Но наговаривать на учеников, не зная точно, кто именно спер вилку, неправильно и несправедливо. Некоторые из них могли. Свитти, например. Или его лучший друг Бури. Как доказать? Никак. А в компании Свитти Белку и так считают подлой и пакостной.

— Где ты нашел вилку? — спросила Белка.

— Это серебро, Клара. Ты знаешь, какой вес имеет серебро под словом.

Она не стала растолковывать, что вилка не из серебра и в колдовском деле ее сплав — мусор, и под словом не весит ничего. Не больше, чем железный гвоздь. Деревенские все равно не поймут. Или не поверят.

Хрод пожевал губами, сомневаясь — нужно ли Кларе Водяничке знать все остальное. Если вилкой вызывала живодушных сама Белка, она и так знает. А если нет, то какая ей разница.

— Дуб Завета, — наконец, выговорил Хрод. — Ночью серебром прибили к дубу мертвую ворону. Хорошо, что сегодня праздник, и я пошел с утра к погребальному колодцу. Если бы бабы отправились за хворостом или ребятишки к реке кататься на ледянке, остались бы от них рожки да ножки.

В делегации, сопровождавшей Хрода, некоторые не знали. Кто-то ахнул, прозвучали возгласы удивления и ужаса, и даже негромкое, но запретное употребление слова — крепкое ругательство. Дуб Завета — это была заявка на серьезный вред. Порча и зло на всю деревню. Дело тут не в серебре. Дело в свежей крови.

Обереги с деревни не упали, потому что дуб на сто шагов отдален от охранного круга. Росло бы общинное древо внутри кольца оберегов — у деревни вовсе не осталось бы защиты. Кольцо направлено на входящих, а не выходящих, от святотатства обереги просто вынесло бы в лес и разметало по елкам. Ну а сейчас деревня в осаде. Днем попроще, можно дойти до того же дуба, до прудов, до глиняной горки и речушки под ней, а по льду — до излучины. Туда, где не падает тень, где не склоняются деревья. Ночью наглухо перекрыты все пути.

— На помощь против живодушных я тебя не зову, — сухо сообщил Хрод на прощание. — Нет пока моей веры в тебя, девочка. Может, это и не ты. А, может быть, ты. Серебро-то — мы оба знаем, откуда. За круг оберегов, думаю, тебе хватит ума не выходить, моего приказа для этого не требуется. Ты одна, сбежать к колдуну я тебе не велю и другим помогать тебе запрещаю. В одиночестве ты по лесу уже набродила... Проще говоря, Клара: поборем живодушных — поговорим с тобой подробнее.

Хрод был прав. За круг оберегов, охраняющих деревню от любой мертвой стражи, путь для Белки был закрыт. Вдвоем с кем-то, спина к спине, пройти было бы можно, но Белка не знала в деревне такого человека, который отправился бы в паре с ней, да в логово к колдуну. Кракла не уважает Хрода, но старуху в помощники не возьмешь — она и без работы со словом еле ходит. Свитти? А разве он нарушит запрет, установленный Хродом? Если только на слабо. Как много лет сам пытался взять Белку. И от него в любой момент жди подвоха. Из дурацкой мальчишеской удали или от желания продолжить травлю, легко сделает что-то не только во вред Белке, но и во вред себе. Идти одной, надеясь только на силу собственного слова... Если бы Белка и правда вызвала живодушную стаю, волки ничего не сделали бы призывателю. До полнолуния, пока стая не перекинется в лунную тень, тот, кто призвал — ее хозяин. Значит, идти одной и перейти успешно — подтвердить перед общиной свою вину. Еще и рисковать на том, что неустоявшееся за короткие период учения беличье слово не удержит нежить, не имеющую ни страха, ни боли, ни мысли. Неразумно все это.

Так что с учителем посоветоваться, как в сложном лекарском случае, не выйдет. И вот если б не инспектор...

Сидела бы тогда деревня до лунной тени под прикрытием оберегов. А далее опасность растворилась бы сама собой. Злились бы от бездеятельности, но ничего страшного. Будто очень сильный снегопад неделю шел и завалил всех к ведьминой бабушке. Бывало даже на Белкиной памяти, еще и не так сиживали. Занимали друг у друга, кому чего не хватает, перессорились со скуки, потом мирились пили горлодер. В общем, и в этот раз провели бы как-нибудь деньки вынужденного карантина.

Но, но, но. Много всяких «но». Живодушные за оградой — не просто опасность выйти в лес. Это угроза власти Хрода над словом и деревней. Что за община, словесник которой не справился со стаей? Даже не так. Что за словесник, в деревне которого могло произойти такое зло, как призыв на свежей крови, да не из мести или ссоры, не в чью-то дверь, а сразу на общинное древо? Плохой словесник. Очень плохой. И не тому своих подопечных учит.

Что будет дальше?

Может быть, Хрод махнет рукой и закроет деревню в кольце. Если никто не задурит и не вывалится за обереги по пьяни или по глупости, живодуши как пришли, так и уйдут.

Но это вряд ли. Ежегодный приезд инспектора, выбор кандидата из деревенской школы для пути в лучшее будущее — это очень важно для всех. Не только для Хрода.

Значит, деревенским придется шевелиться. Принять какое-нибудь мудрое решение. Попытаться справиться с мертвыми волками собственной силой. Но справиться со стаей — не то же самое, что прошмыгнуть лесной тропой в колдунскую избушку. Сил нужно в разы больше. Белке за такое браться рано, страшно, да и пары, прикрыть спину, у нее нет. Может быть, Белка зазналась, что ставит себя почти на одну доску с Хродом, равняет свои умения с его силой слова. Сравнивает себя с ним. Но, что касается Хрода, то он может попробовать. Белку он не позовет — только что об этом сказал. Не доверяет ей. Остальные сами ему помогут.

Тогда вопрос — а если у Хрода кончатся слова? Или он отчается? Потерпит неудачу? И, самое главное, если в составе его отряда будет тот, кто совершил призыв? Что тогда? Чего вообще тот, кто призвал живодуши, добивался?..

Волков пять Хрод мог бы побороть. Он не зря занимает место главного словесника и отвечает за обучение слову во всей округе. Десяток живодушных — уже вряд ли. Даже если ему помогут все, владеющие словом и крепко держащие охотничью рогатину.

Инспектор прибудет дней через пять-шесть. Полнолуние настанет через четырнадцать. Предупредить городских, что живодушные могут выйти на дорогу, сейчас никак. Одна надежда, что в городе словесники не в пример сильнее деревенских, и стая та инспектору будет на один зубок. Тогда он сам и освободит деревню от живодушных.

То, что в призыве заподозрили Белку, не скверно, а очень скверно. Плевать ей на доверие Хрода, его прихвостней и прихлебателей. Ей уже и на деревню плевать. Больно за них и стыдно, что поверили Хроду насчет Белки, но плевать. Просто, если что-то пойдет всерьез не так, у деревенских есть еще один способ побороть волков — смыть призыв кровью призывателя. Вытечет из него все до капли, и успокоятся живодушные, напьются раньше полнолуния. Вот, приедет инспектор. Если вообще приедет. Он может разобраться в деле. А может и не разобраться. Но потребовать от Хрода устроить суд.

Какая тогда у Белки защита, при всеобщих подозрениях? Не самая надежная — все тот же Хрод. Если Белке выпустить кровь, Хрод снова окажется должен колдуну, потому что дело с обучением Белки до университета не доведено до конца. А если не просто выпустить Белке кровь, но, при этом, еще и не она окажется виновным призывателем, и стая не успокоится, то с Хрода спросят не только колдун и инспектор, но и деревня. Не за саму Белку, а за то, что образованный, владеющий словом, учащий других словесник, не должен паниковать и ошибаться. И способов творить настолько большое зло, по хорошему говоря, в руки учеников давать не должен.

Грустно все это. Неуютно, ненадежно, неприятно. Надо было остаться на эти деревенские экзамены для малограмотных в лесной избушке, и пусть бы они тут сами.

* * *

Стаю подсчитали на третий день осады. Свитти с отцом рискнули в полдень выйти за обереги. Не заступая в тень, не оборачиваясь, чтобы не привлекать к себе внимание страхом, они обошли пруды, спускались к реке, смотрели силки и рыболовную сеть. В сети было почти пусто, потому что спустился мороз, а силки и лисий капкан оказались разорены. Есть живодушным не нужно, но кровь они пьют. Если судить по следам, то ситуация получалась скверная. Не то, что десять, а то ли четырнадцать, то ли все семнадцать.

Когда тревожные сведения принесли в деревню, Белка задумалась, а не сам ли Хрод и вызвал стаю. Из всей деревни он один не боялся ходить в избушку, и он же видел вилку, знал, где лежит. Ну и слово призыва Хрод, разумеется, знает. Только зачем ему стая, непонятно. Готовых в этом году немало, есть кого показать и кем похвастаться.

На проверку в старшую школу даются две попытки. У Хрода ребята обычно проходят с одной. Выбирать будут сильнейшего, но, если уступишь другим кандидатам, можно повторить попытку на следующий год. Так сделал Свитти прошлой весной — подошел по возрасту, но не стал сдавать экзамен. Поэтому нынче и претендует на самого сильного. Расчет был наверняка. Если бы не вмешалась со своим колдуном Белка. Лучший друг Бури будет с ним состязаться, он тоже силен. Остальные о городе не мечтают, не той силы словесники, хоть и родня Хрода. Так что, если Бури не пройдет в этом году, он без проблем поступит в следующем, и друзья воссоединятся. Или Бури будет первым, а Свитти однозначно победит через год, хоть и будет считаться переростком. Редкий случай, когда двое набирают равное количество баллов, тоже не исключен. Тогда возьмут двоих, но следующей весной испытания в деревне не будет. А это и не важно. Классом ниже идет недозрелая малышня, которой, неспешными темпами Хрода, еще учиться и учиться.

Что сделаешь ты с этим, Клара Водяничка? И нужно ли тебе что-нибудь делать, ведь учитель не велел тебе идти на деревенское испытание. Не твоя забота, не твоя головная боль. Пусть Свитти, лучший ученик, и Бури, почти лучший ученик, беспокоятся. И их учитель Хрод.

А Свитти, меж тем, смотрел на Белку косо. И, словно баба у колодца, хворающая злой чесоткой языка, распускал среди друзей и соучеников слух: дескать, Белка, от зависти к успехам школы, решила сорвать деревне испытания, обозлить инспектора. Наверняка она. Колдун-то ее учит непростой, не зря его сам Хрод боится.

Последний тезис был неуважительный и, дойди до Хрода, заслуживал бы порки. Но Белка озлилась из-за себя и все-таки вякнула при встрече Свитти с компанией, что она и не собирается перебивать им испытания. Если они испугались ее без повода, они тупые никчемные трусы. Пусть варятся в своем горшке и впредь обсуждают друг друга, а у нее другие пути, ей старшая школа вовсе не нужна. Про университет только не досказала, чтоб совсем уж не бесить. А зря.

Все разговоры в деревне вращались вокруг близкого испытания, и сразу же к слуху добавилось, будто мертвый колдун вызвал стаю ради своей ученицы. Она, мол, в этом году слаба и не готова, поэтому, чтоб не позориться, не только ее испытывать не будут, но и вообще никого — такой вот план. Похоже еще было, что насчет отказа от испытания Свитти ей не поверил.

На пятый день замкнутого существования внутри круга оберегов Хрод стал проявлять несвойственное ему беспокойство. Еще раз приходил к Белке и выспрашивал: ты, Клара Водяничка, призвала? Если ты, самое время выйти и отогнать стаю. Шутка удалась, но пора и честь знать.

— Я ничего не могу поделать, дядя Хрод, — развела руками Белка. — Разве что выйти с тобой завтра в полдень к дубу и поклясться на нем, что живодушные не моя работа.

— Завтра в полдень будет поздно, — резко заявил Хрод и ушел из белкиной домушки, хлопнув дверью.

Белка пожала плечами и продолжила заниматься своим делом — готовить из сухих грибов ужин. После колдовских харчей у нее появился интерес к хитрозавернутым блюдам, и она нередко выдумывала нечто эдакое, необычное. Чему в деревне и названия-то не нашлось бы. Ватрушки с грибами не пекут? Не пекут. А жюльен в булочках — тем более...

Кроме школьной версии про Белку и колдуна, ходившей промеж молодежи, по деревне рассказывали еще несколько «взрослых»: что в верховьях Тьмы, мелкой речки, текущей невдалеке от деревни, поселилась бабка-колдовка, водяная ведьма, может, волки сбежали от нее по замерзшему руслу, старая вызвала, да не управилась. Или велела им добывать себе пропитание, вот они и разоряют силки да капканы. Или вот на сорок верст к западу есть еще одна лесная деревня, поменьше нашенской. Может, на них кто наслал, там живодуши переели всех, оттого и усилились, стало их не пять, не десять, а больше.

Это сплетни донесла до Белки Кракла, когда Белка меняла у нее сухие чайные травы на мешочек серой муки. Только все это никак не объясняло ни вилку, ни ворону на общинном дубе. Самые равнодушные и неверующие поговаривали даже, что осквернение дуба никак не связано со стаей. Но с ними соглашался мало кто.

А посреди ночи с пятого дня осады на шестой к Белке прилетел дохлый тетерев с запиской от колдуна: «Что не приходишь? Не успела? Заболела? Я давно тебя жду с исполненным заданием».

Тупой тетерев с разлету впилился в скат крыши, загрохотал деревянными крыльями, обрушил уйму снега, пришлось бежать в одной сорочке и валенках на босу ногу вдоль дома, метлой сбивать оттуда чудо в перьях, пока односельчане не заметили, что у Белки в руках мертвое, но живое. Тетерев был самым крайним средством связи в случае самого крайнего беспокойства. В ответном письме Белка описала, как могла, ситуацию с живодушной стаей и сильным словом отправила тетерева лететь обратно.

На душе полегчало, потеплело. Она не одна. Учитель про нее помнит. Учитель переживает! Ну, как бы ни обернулось, а он теперь знает, что в округе бродят костяные упыри, в деревню едет инспектор, и Белка не выйдет учиться до тех пор, пока нескладуха с экзаменами и чьим-то дурным призывом не будет исчерпана. Всего-то дней десять подождать. Это называется новым умным словом — ка-ни-ку-лы.

Глава 5

* * *

Но каникулы пошли криво, боком и под откос.

Утром шестого дня Хрод надумал отправиться навстречу инспектору. Потому что, по-хорошему говоря, инспектор должен был явиться вчера, но почему-то не приехал. Ага, с одной попытки угадайте, почему. Белка считалась соней и вставала позже восхода солнца. Иногда намного позже. Примерно в полдень. Ей интереснее было посидеть вечером в печных отсветах, пошуршать в темноте с мышами, подумать о своем, нежели ранней пташкой порхать на рассвете. Да и каникулы же.

Она узнала о походе навстречу инспектору от Краклы, когда погребла к бабке через улицу, чтобы размять той спину и взять хотя бы ложку коровьего масла для кулинарных экспериментов. Дров в этом году у Белки было с избытком, благодаря лекарской практике. Она не экономила, жила в тепле. Домушку тоже удалось привести в порядок, и даже Хродиха больше не зыркала на Белку злобно, мол, в чужом доме обитаешь, приживалка. Ходила на сносях, а в ее возрасте это было непросто. Нуждалась в лекарском присмотре. Словом, живи, Белка, да радуйся. Если бы не человеческая глупость, осквернившая общинный дуб.

Живодушные — древнее колдовство на крови. Известно было задолго до умного слова. Выдумка лесных колдунов-одиночек, не городских, даже не общинных, не деревенских. Живущих в тени и в глуши. Призывают их для охраны колдовского капища или жилища, чтобы сторонние рядом не шлялись. Колдуна ведь тоже убить или ограбить можно. Он иногда уходит из дома, а иногда и спит. Для того и зовут живодушных — место охранять. Кто придумал? Кто сделал? В чем угодно деревня Белки нуждалась, только не в такой вот охране, из-за которой никто, кроме самого призывателя из деревни выйти не может. Ну, или внутрь пройти. Возможно, даже словесный инспектор.

В лес Хрод взял с собой Свитти, лучшего ученика, чтоб тот мог прикрыть спину учителя словом. С ними отправились семеро лучших охотников. Сильный отряд.

Лжесеребряную вилку Хрод Белке не вернул, носил с собой. Поскольку надеялся, что нечисть серебра боится, и, как призвали ее через серебро, так, через серебро, ее возможно и изгнать. Не сильно-то верил в собственную силу слова, наверное. Белка почесала в затылке, но решила, что, раз аргентан не серебро, то призыв все ж не той силы, какую приписывает ему Хрод. Стало быть, словом справится. А объяснять деревенским, что серебро поддельное, долго, муторно, ненадежно, и незачем. Не поверят еще.

Отправилась экспедиция, как только солнце достаточно поднялось, укоротило тень. К полудню, когда Белка протерла глаза, они могли пройти половину пути до Подборья, где на перекрестке у путевых столбов есть почтовый двор, при нем путники ночуют.

Санный путь за зиму до Подборья накатали твердый, он, несмотря на начало весны, еще не подтаял, до настоящей распутицы далеко. В Подборье и ярмарка, и проезжие купцы, что возят товар из города в город, а попутно скупают сушеные, мороженые грибы-ягоды у деревенских, рыбу, сало, шкуры, полотно, и прочее. Там и церковь, и писчая контора. А деревня Белки так и называлась — Школа. За лучших учеников, которых испокон веков давала на инспекторских экзаменах по всей волости. По крайней мере, Хрод так говорил. Так что с дорогой трудностей возникнуть не могло. Отправились самые умелые и самые грамотные. Дороги туда двадцать с чем-то верст. С охотниками, да с Хродом, да днем — да ну, рассуждала Белка. Чего за них бояться. С дорогой трудности возникнуть не должно. А стаю как-нибудь отгонят.

Рассуждать-то Белка рассуждала, да не туда зарассуждалась. Охотники, Хрод и Свитти явились в деревню целехонькими. Только злыми, поздно и в странной роли — запряженными в инспекторские сани. В санях страдал инспектор, с прокушенным плечом и во в клочья порванном тулупе. А сопровождавшему его писарю и вовсе досталось от живодушных чуть не до смерти. Костяные волки по сути своей упыри — кусают специально так, чтоб кровь текла. Вот она и вытекла из парня почти полностью. Если б не зима и не приложенный к вспоротым венам снег, утекла бы вся.

А спасла инспектора с писарем лошадь. Ей обрубили постромки, чтобы кобыла, беснуясь, не перевернула сани, и она поскакала назад по дороге, увела стаю за собой. Тут-то Хрод с охотниками и подоспели на выручку. Лошади на день стае хватило, потому что живодуши больше не преследовали путников.

Узнала все это Белка уже в сумерках. Сначала она, как все, кто ждал новостей и переживал за спасательную экспедицию, ходила за сплетнями к колодцу, но не дождалась, ничего не разузнала. А когда вернулась домой, и едва растопила печь, к ее калитке на волокушах притащили искусанного инспекторского писаря. Белке оборвали веревочную петельку, на которую она запирала дверь от гостей и сквозняков. Даже не заметили, что было заперто.

— Этого сюда! — распоряжался Хрод, отодвинув Белку в сторону и хозяйски расхаживая по ее жилищу. — Она умеет, вот и пусть лечит! Все равно девка дурью мается, глядите — пирожки жарит. Где это видано — пирожки жарить? Пирожки печь надо!

Парня, синюшного, словно удавленник, уложили на лавку у печи. В пару фраз пояснили происшедшее и умчались утешать инспектора, которого, по видимости, взялся лечить сам Хрод. Но Белка, не была бы Белкой, если б не выскочила следом во двор и не прокричала Хроду в спину: «Еды пришлите!» А потом принялась хлопотать. Очень кстати пришлись учебные мази, которых она наварила на зачет. И микстуры, оставшиеся с прошлого зачета. И старая облезлая курица, которую затемно уже приволок в мешке младший хроденыш в качестве еды, пригодилась тоже. А еще все умения Белки, и отдельно слово, и отдельно дело, и слово с делом вместе нашли применение. Так хорошо пригодились, что наутро парень очнулся, пошевелился и заговорил, едва слышно выдохнул: «Спасибо». А Белка рухнула на другую лавку хоть немножечко поспать.

* * *

Словарный инспектор был, высок, широкоплеч, и больше походил на лесного хранителя, гоняющего браконьеров, или на самого браконьера, нежели на экзаменатора детских школ. С рукой на перевязи и в новом тулупе, снятом с Хрода, он явился в домушку Белки примерно в полдень. Снова оборвал намотанную вчера петельку. Споткнулся о порог. Принес с собой душный перегар сивухи, которую в деревне лучше всех варила Хродиха. Это дивное лекарство с одной чарки снимало страхи и заставляло забыть боль. Жаль, что и ноги подрубало вместе с разумом. Поэтому без страха и боли под нею много смелых дел не наворотишь. Хотя некоторые все же умудряются. У инспектора вчера был веский повод приложиться. Поэтому ругаться Белка не стала. Молча сползла со своего жесткого ложа, накинула меховую куртку на плечи, вдела ноги в домашние рваные валенки и стала буравить глазами инспекторскую спину.

Как-то не так представляла себе Белка всесторонне развитого человека. Не огромным, словно медведь, не с красным носом, не с людоедской бородой, не с громким басом и не занимающим шириной плеч половину избенки. Инспектор представлялся изысканей и тоньше. Но не состоялось. В этот раз приехал вот такой.

Первым делом инспектор осмотрел своего писаря. Выпростал руку из подхвата, пощупал пульс, проверил бинты на руках и ногах — Белка потратила лучшие, чистые. Спросил о самочувствии. Парень, которого звали Кириаком, отвечал почти неслышно. Инспектор пошептал что-то над ним, поводил руками. Прокушеная слушалась с трудом.

— Заберите его к Хроду, а? — попросила из-за спины инспектора Белка, которой просто так стоять было скучно, а спать хотелось больше, чем дышать. — Он уже не помрет.

К ней вошли без стука и без приветствия, поэтому она не сочла себя обязанной здороваться. Инспектор обернулся с таким видом, словно тут никого не должно было находиться. Несколько раз смерил взором Белку с ног до головы. То ли не верил глазам, то ли не мог рассмотреть достаточно ясно в полутьме домушки.

— Ты та самая лекарка? Вот такая сопливая?.. Ты не из наших, — сказал он. — Откуда в деревню пришла?

— Ниоткуда не пришла, — удивилась и обиделась Белка. — Я Клара из рода Воды. Здесь родилась. И я не сопливая.

Инспектор сухо сглотнул.

— А лечить почему взялась?

— А я бралась? — позволила себе долю возмущения Белка. — Мне вчера притащили... этого. Сказали: лечи, тебе все равно делать нечего. Я и лечила.

За дверью кто-то возился. Видать, сопровождал инспектора, но тот велел ждать за порогом.

— Наводить у вас порядок не мое дело, — задумчиво проговорил инспектор. — Но, раз уж так сложилось, боюсь, что мне придется. Хорошо лечила, но так не положено, девочка. Чтобы лечить, нужно сначала сдать экзамен.

— Ну так забирайте вашего служку, я к вам в лекари не набивалась, — совсем обиделась Белка. — Я вообще-то всю ночь не спала и теперь отдыхать хочу.

Но инспектор, вместо того, чтобы забрать парня или хотя бы оставить Белку в покое, подвинул ноги Кириака на широкой спальной лавке, уселся и стал рассматривать Белку.

— Почему мне Хрод не записал тебя на экзамены в этом году?

Белка пожала под курткой тощими плечиками:

— Потому что я не сдаю вам экзаменов.

— А почему ты не сдаешь мне экзаменов, если можешь их сдать?

— Потому что мне не нужна старшая школа.

— Это Хрод тебе так сказал?

— Нет, мой учитель.

— Еще интереснее. Ты училась не у Хрода?

— Не у Хрода, — подтвердила Белка.

— А у кого же?

— У колдуна в пустой избушке.

— Колдун же умер.

— Умер, — согласилась Белка.

— А тебе нужно продолжать учебу.

— А я продолжаю.

Инспектор почесал голову за ухом. Белка поняла так: чего-то он в этой стройной системе лесного образования недопонимает. Потом он махнул рукой на Белку:

— Будь тут, никуда не уходи. — И поднялся.

— Так куда я пойду, — снова пожала плечами Белка. — За околицей живодушные, а в деревне меня всегда найти можно.

Инспектор остановился на полдороги к двери:

— Разговорчивая ты. Кто, по-твоему, живодушных вызвал?

Белка сморгнула: что за вопрос такой к ней?

— Врать, — медленно сказала она, — не хочу. Наговаривать на невиновного — тем более. Но на самом деле кандидатур немного. Не больше трех.

— Кан-ди-да-тур, — по слогам повторил за ней умное слово инспектор и откинул голову так, что смотрел теперь на Белку поверх носа. Макушка его почти касалась темного от копоти и времени потолка. Инспектор произнес: — Поспорю с тобой на что угодно, что твои три кандидатуры в один голос скажут, будто их вызвала ты.

— Сказать не значит доказать, — Белка удержала свои плечи от того, чтоб они снова вздернулись. — Сказать и я могу. Что угодно.

— Ну-ну, — кивнул инспектор и, нагнувшись под притолку, покинул беличье обиталище.

«Хрю-хрю», — недобро ответила Белка в закрытую за инспектором дверь.

Со спальной лавки раздался слабый голос писаря:

— Ты чего... невежливая такая? Вообще ни с кем не здороваешься, да? Не научили?

— А они со мной здороваются? — обернулась к раненому Белка. — Покажи мне того, кто из них научен. Нет такого? Может, ты? Нет?.. Ну и лежи молча. Не я первая начала.

— Логично, — согласился парень и закашлялся. — Молчу. Попить дашь?

Белка полезла за горшком с куриным бульоном.

Но молчать Кириак умел плохо. Едва Белка, напоив его бульоном, улеглась доспать хоть пару часов, он спросил:

— Тебя как зовут?

— Клара, — буркнула Белка.

— Ты одна, что ли живешь? Это твой дом?

— Да, — сказала Белка. — Нет.

— «Хрю-хрю», — процитировал писарь.

Силы к нему заметно возвращались, голос стал громче. Не зря Белка вгрохала в него за ночь все, что могла и умела.

— «Хрю-хрю», — объяснила Белка, — является ответом на «ну-ну», которое само по себе аргументом в споре не является и полезной информации не содержит.

— Ух ты, — сказал писарь. — Может, ты еще и что такое «скепсис» знаешь?

— Знаю, — недобро отвечала Белка, — и постоянно этим пользуюсь в личных пакостных целях.

— Одежда у тебя городская, — внезапно сменил тему Кириак. — Потому инспектор тебя за чужачку принял. Откуда у тебя такое?

— Учитель дал.

— Хрод?

— Ты не тем ухом слушал. Я не у Хрода учусь.

Сон у Белки уже улетучился. Осталась тупая усталость. Белка села на лавке. Снова нашарила ногами домашние валенки. Подошла к Кириаку, пощупала пульс, осмотрела, нет ли кровавых пятен на бинтах.

— Завтра, — сказала она, — будешь здоров. Заживет, как на живодушном. Уже затянулось, нужно только питьем кровь утекшую назад вернуть.

— На живодушном, — наставительно пояснил писарь, — не заживает. Живодушного нельзя поранить. Он и так мертвый. Его можно только порубить на куски.

— Как угодно господину, — съязвила она. — Кстати, доброе утро. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил писарь и сделал попытку сесть, но на половине пути передумал и лег обратно. — Доброе утро. Добрый вечер. Спасибо. Приятного аппетита, светлых ангелов вам за трапезой. Смешная ты.

Белка фыркнула и полезла на печь, где хранились пустые банки под мази. Зачет почти под корень израсходован, надо начинать всю работу с начала.

— Почему живодушные вышли к деревне? — спросил Белку писарь.

Белка снова фыркнула.

— Ну, как все это у вас тут случается, когда творятся такие вещи? — продолжил Кириак. — Я с инспектором два года езжу, не встречал еще костяную стаю, да еще огромную такую. Это сильный словесник сделал. Сильный и очень злой. Есть в твоей светлой голове предположения, кто это мог быть? Просто они говорят «девчонка, девчонка, сироту обидели», а я смотрю на тебя и не верю, что это ты сотворила. Нет, извини, ты, может и сильный словесник, который самого инспектора превзойдет... — в голосе проскользнула обидная насмешка, — но... короче, не верю я. Ты не такая, это сразу видно.

— Сделал тот, кто надеялся спихнуть вину на меня, — ответила Белка. — А я буду надеяться на то, что Хрод взял с собой к дубу хорошего следопыта, чтоб посмотрел свои это или чужие, и по следам понял, кто сотворил призыв. Просто людям не говорит. Вернее, говорит, что ничего не понял и все неизвестно. Если ты думаешь, что у нас каждый день творятся такие вещи, то я разочарую. У нас тоже первый раз.

— А если б нас с инспектором живоволки съели?

— Так не съели же.

— Чудом. Но могли и съесть.

— Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, — отвечала Белка присказкой единственной своей подруги, старой Краклы.

— Инспектор очень злой вчера был...

— Это он пусть с Хродом решает. У меня своих забот полно.

Намека Кириак не понял. Помолчал маленько, снова заговорил:

— А ты у кого учишься, если не у Хрода?

— У колдуна из леса.

— Так он же умер.

— Когда Хрод меня не взял, другого выбора расти над собой мне не предложили.

— И колдун что же, ради тебя мертвожив остался, как те волки?

— Не как те волки и не ради меня. Просто ученика ждал. Обет у него такой был — взять ученика и в университет подготовить. Но при жизни никто у него учиться не хотел.

— И тогда к нему пришла ты...

Клара нахмурилась. Она, похоже, сказанула что-то очень смешное для городского писаря. Раненый то ли кашлял, то ли давил в себе смех. Задохнулся, отдышался, запрокинув голову.

— Ученица мертвеца... — проговорил он, глядя в потолок. И добавил почти неслышно: — Ланца-дрица-гоп-ца-ца...

После чего наконец-то утомился и заснул.

Глава 6

* * *

Впервые в жизни Белке заплатили за лечение не дровами, не маслом, яйцами и сыром, не мукой, не свиным окороком или мешком моркови. Инспектор пришел вечером забрать своего помощника. Долго его осматривал, спрашивал, качал головой, и за труды Белки положил на край стола монету. Настоящую, тяжелую, серебряную. С гербом на одной стороне и портретом эрцгерцога в лавровом венке победы — с другой. Большой чеканный серебряный грош. Настоящий.

Это событие выбило из головы все остальные мысли. Даже живоволки ушли в глубокую тень. Белка дождалась, когда закроется дверь, сцапала деньгу и понесла рассматривать к свету у печи.

Монета приятно оттягивала ладонь, монета холодила, и монета одновременно грела Белке самолюбие. Даже не то, что грела. Обжигала! Ей заплатили! Как настоящему лекарю. Как ученому и умеющему человеку. Пусть и без экзаменов. А ведь Белка вообще ни на что не рассчитывала. Не думала, что ее отблагодарят. Живоволки — общая беда, и свой взнос в борьбу с ними должен внести каждый в деревне. Белка может лечить — это и был ее вклад в общее дело.

Правда, совершенно непонятно, для чего монета нужна, если в деревне не существует денежного обмена. Из ходовых денег тут присутствовали максимум позеленевшие медяки. Серебро если и имелось у кого, то лежало под половицей в кубышке и на свет не извлекалось. Придется и Белке приберечь монету на будущее. Когда она поступит в университет. Там всяко деньги будут нужны, жизнь в городе другая.

Весь вечер Белка переваривала мази, за полночь шила для единственной своей деньги специальный кошель с завязками, а утром, едва рассвело, ей громко постучали в ставень — инспектор собирает на площади перед деревенской школой всех жителей деревни. Волки, не волки, а экзаменационным испытаниям быть!

Белка замешкалась, потому что с трудом просыпалась утром. Стук в окно ее поднял с лавки, но не разбудил. Она долго протирала глаза, долго умывалась, долго одевалась, долго причесывалась, долго заваривала и пила травяной чай, долго привязывала к поясу кошелек с монетой. В конце концов глаза у нее перестали закрываться на ходу, и Белка рискнула выйти из дома.

Вообще с этими живоволками вся ее жизнь разладилась, вышла из границ, вначале выставленных работой, потом — обучением. Пока собиралась, основное действо подошло к завершению. Закончился общий смотр учеников, старших и младших, уже произнес торжественную речь Хрод. Она у него одна и та же каждый год. Почти досказал все, что обычно говорится в таких случаях, инспектор. Зачитали список допущенного до экзаменов в этом году юношества: на раскисшей мартовской площади, под хмурым небом с низкими серыми облаками эти люди сделают шаг в будущее. Можно не победить на испытаниях и не попасть в старшую школу, но учение обогатит любого человека познанием, подпитает духовно, воспитает морально, разовьет умственно, то есть, оно никогда не бывает зря...

Ученики стояли шеренгой возле крыльца. Родители смотрели на своих чад кто с гордостью, кто с умилением и растроганно. Из допущенных оказались, конечно же, Свитти с неразлучным побратимом Бурри, еще трое братьев-погодков с дальней околицы — Дан, Йан и Ором рода Сойки, с ними Витми — младший сын лесоруба, чей дом у второго колодца, и, неожиданно, старшая внучка Хрода — единственная девушка в списке. Дочек Хрод никогда не выставлял, несмотря на чертову их уйму, а с внучкой решил рискнуть.

Оказалось, Белку ждали, потому что односельчане расступились, позволили пройти ближе к крыльцу школы, с которого говорил инспектор, а Керон-рыбак даже подтолкнул ее в плечо и сказал громко: «Да вот она!» Тогда инспектор, комментировавший список достойных, вдруг сделал паузу и со значением посмотрел на Белку, а та встала, обнаружив, что оказалась в первом ряду.

— Что ж, — сказал инспектор и сделал Белке жест подойти. — Мне известен еще один достойный кандидат, который мог бы состязаться с лучшими учениками вашей школы, хоть и не учился вместе с ними. Это Клара из рода Воды. Собственно, я мог бы у нее принять лечение моего помощника за сдачу экзамена, и оценил бы эту работу высшим баллом. У нее хорошо получилось. Но справедливость требует, чтобы испытание было общим и одновременным. К тому же, вдруг в деревне Школа найдется кто-то еще более способный.

Белка от этих слов как выкатилась поперед толпы деревенских, так и откатилась обратно, нырнула назад, за спины односельчан. Выглянула из-за широкого плеча Ворчуна-охотника.

— Я не сдаю экзамен, господин инспектор, — пискнула она оттуда. — Пожалуйста, не учитывайте мою работу на общих испытаниях. Никакого балла, я не участвую.

— Тогда, — инспектор проводил Белку взглядом и неодобрительно качнул головой, — список сдающих экзамен учащихся мы можем считать полным, а испытания открытыми. — Он поднял лист со списком, на глазах у всей деревни прижал его к тесаному столбу крыльца и придавил печатью. — Испытание в этом году не будет обычным, поскольку происходит в необычных условиях. Ради исключения мы отложим в сторону учебники, тетради и отодвинем школьную доску. Не устроим ни письменного экзамена, ни устного. Не слово, но слово и дело в слиянии. Все вместе — я, мой помощник, учитель Хрод и его лучшие ученики — мы выйдем против живодушной стаи. С нами пойдут и все охотники деревни. Это будет большая и славная охота, достойная настоящих знатоков и владельцев слова. И тот, кто во владении словом проявит себя достойнее других, поедет со мной в городское учебное заведение. Получит шанс стать настоящим ученым человеком, сильным словесником. Если таких будет несколько, я могу взять и двух, и трех человек. Главное — окажитесь достойны. Проявите себя!

В толпе родителей ахнули, заговорили. Хродова внучка от слов инспектора сразу шатнулась из шеренги назад. Пригнулась за их спинами и побежала прочь. Испугалась задания. Хрод дернулся было за ней, но инспектор его остановил: незачем возвращать. Боится живодушных — значит, не уверена в силе собственного слова. Прочие стояли кто как. Свитти, и так самый рослый в ученической шеренге, выпрямился еще больше. Надулся от важности и самоуверенности. Он, сын охотника, похода в лес не боялся. Бури усмехался криво, но не сказать, чтоб трусил. Сомневался, наверное, и посматривал на других — что думают, не сбегут ли? Лесорубов сын стоял тупо и равнодушно: надо, значит, надо, и нечего лишний раз переживать. Трое Соек пихали друг друга локтями и лыбились. Наверное, не вполне понимали не только важность, но и опасность предложенного им испытания.

А вот Белка сейчас пожалела, что отказалась. Не такого экзамена она ожидала от инспектора. Думала, будет как обычно, книжки и слова. Кто больше знает, кто сложнее сочетания строит.

Ей показалось, нужно идти — в конце концов, подозревали в призыве ее. И не на ровном месте, а кто-то под нее призыв подстроил. Что будет, если один из учеников погибнет на большой охоте? Виноватой снова сделают ее? Один, без помощи деревни, инспектор через стаю не проехал, хотя и не дал стае себя сожрать. Отпугнул их, увел в сторону, но не уничтожил. Если там четырнадцать волков или более, без помощи деревни с таким призывом точно не справиться. Нужны все силы, сколько есть.

Хорошо бы разузнать, кто хотел Белку подставить. И почему. Никому она большого, настоящего, судьбоносного зла не делала. Собак и кошек дразнить — это не с жизнью и смертью забавляться.

Ученикам и охотникам объявили полтора часа на сборы. Выход за обереги — за час до полудня.

Часть деревенских, как ни странно, были рады, даже бабы. Надоело сидеть в ограниченном оберегами периметре, хотя бабы и без волков сидели бы. Но душа у них просила воли и перемен. Хотя бы белье полоскать пойти на реку. К тому же, если стая в полнолуние просто сгинет в тень, а призыватель так и не будет найден, ничто не мешает ему через сутки призвать живодушных обратно. И тогда это эпопея еще на месяц. Смысла в том, чтобы посадить всю деревню под арест Белка не находила, кроме возможности сорвать экзамен. Но другие не видели смысла и в этом, поэтому рассуждали с перспективой до лета. Что, если не уберутся упыри? А как тогда полевые работы? А сенокос? А коз пасти? А в лес по ягоды?.. Нет, надо инспектору с охотниками идти и стаю унять, а молодежь поможет. Не зря же Хрода кормим со всем его бесчисленным семейством, чему-то он должен был парней научить...

Если не экзамены, то какая еще могла быть цель? Выманить деревенских за обереги, вот так, всем скопом, и пережрать в тени под елками? Просто прикормить стаю, чтобы стала еще больше, еще опаснее? Уничтожить деревню? Да кому это надо... Жрать деревенских для стаи выгоднее по одному.

«Башка у меня кипит», — решила Белка и бочком, бочком пробралась мимо односельчан к крыльцу школы, по ступенькам взбежала к двери. Проскользнула внутрь, заглянула в учебный класс. Увидела инспектора за учительским столом и Хрода, сидящего за партой первого ученика.

— Ну, проходи, Клара Водяничка, — милостиво разрешил инспектор. — Сядь, поговори с нами.

В школе было нетоплено и натоптано по дощатому полу растаявшим снегом, смешанным с золой, которой посыпали ступени высокого крыльца от наледи. Белка встала у порога, не решаясь пройти ближе к столам.

— Да не бойся ты, — опустив голову проговорил Хрод. — Никто тебя не схватит и в подпол не посадит. Зря боишься.

Белка вздернула нос: она-то боится? Плохо же ее тут знают!

— Видишь ли, — объяснил инспектор, — мы до сих пор решаем, кто призвал костяных волков. А, самое главное, зачем. Тебя мы пока что исключили. Несмотря на то, что вилка принадлежит твоему учителю. Ты говорила, что у тебя есть три кандидатуры. Назови их.

— Не могу, — сглотнула Белка, уже ступившая к инспектору ближе. — Боюсь зазря оболгать. А... можно узнать, как поняли, что не я?

— По следам, — сказал Хрод. — Не знаю, чьи там были следы, но твоих точно не было. Ты же не так, как все в деревне обута.

Белка посмотрела на свои ботинки. Тяжелые, с толстой ребристой подошвой, с высокой шнуровкой и на овечьем меху. Совсем чуть-чуть потертые, совершенно целые. Они ей были велики, и Белка напихала в носки ботинок пакли. Егерские горные ботинки детского размера, сказал колдун. Сдала на благотворительность семья богатея, потому что мальчишка, их носивший, вырос. Потом она посмотрела на Хрода: настолько ли тот плохо разбирается в следах, чтобы не понять, кто был у дуба? Он это серьезно — по натоптанному различает во всей деревне только Белку и не Белку?

— У нее есть домашние валенки, — напомнил инспектор. — Такие же как у всех в деревне.

— Да, — кивнул Хрод. — Размером с куриную лапку. Но с вечера случилась оттепель, так что в валенках через заулок к дубу хода не было. Промокли бы валенки. А у нее остались сухие, я проверил.

— И все же можно было пройти в маленьких валенках по чьим-то большим следам, — выразил сомнение инспектор.

— Можно, — не стал спорить Хрод. — Но охотники такое заметили бы. Дело не в следах. Дело в том, как воткнули вилку. На твой рост, девочка. Словно нарочно. Но так сильно и точно, что она не погнулась. Ты бы не смогла.

— Я туда и не ходила, — сказала Белка. — Я вообще туда не хожу.

— Почему? — спросил инспектор.

— Моих родственников нет в погребальном колодце.

— А, так ты все же неместная.

— Местная, — вступился Хрод. — Просто так случилось. Мать ее бросила, сбежала с бандой Прыса, если вы были в те времена в наших краях и помните, кто это. Отца не здесь хоронили.

— А не могла ли... — начал инспектор, но Хрод перебил его довольно грубо:

— Не могла.

— Я хотела попроситься с вами в поход на живоволков, — затараторила Белка, пока не всплыла еще какая-нибудь тема про ее родню. — Не для экзамена. Возьмите меня с собой!

— Клара, ты не владеешь оружием, у тебя нет ни одежды, ни обуви, ни снаряжения для охоты, — строго сказал Хрод. — Ты не подумала прежде, чем проситься. Порассуждай и приди к правильному выводу: ты не можешь пойти с нами.

— Я владею словом, не проваливаюсь в сугробы и умею греться снегом, — заявила Белка с обидой. — Я получше многих из тех, кто закутан в шубы и бежит на снегоступах без помощи слова и дела!

Инспектор поднял руку, останавливая возражение Хрода:

— Ты действительно не подумала, девочка. Мы идем на опасное предприятие, после которого кому-то из нас может понадобиться лекарь. Всерьез понадобиться, не одному человеку и не двум. Что будут делать охотники и деревня, если ты истратишь в лесу все слова, или живодушные повредят тебе самой? Один из умелых должен остаться внутри оберегов.

— Но у меня много слов! Я не истрачу их быстро! — Белка привстала на цыпочки и сжала кулаки.

— Много слов, но мало охотничьих умений. Когда умений недостаточно, слова тратятся не просто быстро, а очень быстро, поверь мне, я знаю. Ты нужна будешь здесь, чтобы встретить нас из похода в лес. И приготовиться к этой встрече — собрать все свои силы, слова и склянки с зельями, чтобы сразу оказать помощь, если такая понадобится.

— Но там, в лесу вам тоже может понадобиться лекарь!

— С нами будет учитель Хрод. Он хорошо лечит, и, кроме работы словом, еще и рогатину удержит против зверя. В отличие от тебя, девочка. Тебе разумнее остаться. Потому что может пойти по-всякому. Возможно, и обереги понадобится править, это тоже большой расход слов, Клара из рода Воды. Ты умеешь править обереги?

Белка едва заметно кивнула.

— Я запрещаю тебе идти с нами, Клара, — подтвердил Хрод. — Когда поразмыслишь, ты сама поймешь, что мы с инспектором знаем, о чем говорим.

— Но я же хотела... — костлявые лапки Белки безвольно разжались.

— Хотела помочь? — невесело усмехнулся Хрод. — Успеешь. Настанет твоя очередь.

— Хотела узнать, кто тебя чуть не подставил с вилкой? — поинтересовался инспектор.

— Да, хотела, — смело сказала Белка. — Очень мечтаю этому поганцу хвост накрутить.

— И это успеешь, — обещал Хрод. — Но в лес не пойдешь, жди здесь, вари зелья.

Глава 7

* * *

Кириак тоже не пошел в лес с инспектором, сил пока было маловато. Он дотащился до Белкиной домушки примерно в обед, принес хлеба, сала и луковицу, которые ему выдала Хродиха.

— Что за напасть! — вскрикнул писарь, долбанувшись головой о низкую притолоку. — Ну отчего у вас в деревне везде такие двери низкие!

О своем собственном желании обучить деревенских приличным манерам он, видимо, забыл.

— Оттого, что приезжие с нами не здороваются, как положено, — проворчала Белка. — Чтоб хотя бы кланялись.

— Не вредничай, — попросил Кириак и развернул на столе полотенце с едой. — Я вот чего принес! Одному мне много будет. Давай вместе поедим и подумаем. Ах, да! Прости. Приветствую тебя, прекрасная лекарка!

— Приветствую, — не сменила тона Белка. — Я уже четыре дня думаю. Или пять. Надоело. Теперь не моя очередь, думай ты.

На самом деле ей сейчас некогда было разговаривать, думать, есть. Она разливала по маленьким горшочкам готовую горячую мазь. И так чуть не обожглась, когда писарь загрохотал ногами в сенях, отряхивая с сапог снег.

— И что, не поделишься рассуждениями? Есть какие-то здравые выводы, к которым ты пришла?

Белка досадливо дернула локтем. Ее рассуждений требовали все: Хрод, инспектор, теперь инспекторский помощник. Свет клином на Белке сошелся. Не рассуждения им на самом деле нужны от Белки, а донос. Прямо вымогают его. Пристали как банный лист к известному месту.

Или они надеются, что ей колдун подскажет правду? Но тот, закрывшись в подвале, даже стаю не почуял, когда та появилась. Что уж говорить о призывателе. Нарассуждала Белка пока что одно: кто-то в деревне преогромный дурак.

— Хорошо, — согласился Кириак, устраиваясь вольготнее за обеденным столом. — Я буду строить умозаключения сам. А ты поправляй, если меня занесет в бурелом заумных построений. Начнем мы с того, что живоволки не приходят просто так даже по призыву. Тем более, огромной стаей. Их было больше десятка, поверь мне, я их видел. Страшенные. Древние. Матерые. Зубы — во! Когти — во! Ростом вот такие! Их вызывали в этом лесу не раз, не два и не двадцать. Такие лежат под колодой до времени, а потом — рраз! — и призыв. Их даже инспектор Вернер испугался, никогда не видел настолько страшных. Ну... ладно. Он, может вообще никогда живоволков не видел, он не из наших мест. Упыри приходят защитить хозяина от опасности или отомстить за несправедливую обиду. Их привлекает зло, уже совершенное или только назревающее. Зло и обида — плата им вместе с кровью, которую они выпьют. По капризу таких не вызовешь, нужна настоящая зрелая обида при большой силе призыва. Настолько же настоящей опасности я, прости, для деревни не вижу. Не мы же с инспектором. С изнанки мира, откуда волчьи души родом, кое-что видно — где правда, где неправда, где глупость, а где отчаяние. Если рассматривать экзаменационные испытания как опасность, она грозила не тебе. Ты не собиралась на экзамен. Опасность личная? Не сдать испытание? Так оно же не смертельное. Ну, было, по крайней мере. Пока инспектор не придумал сегодня всем старшим классом в лес идти. Но так даже хуже получилось. И на экзамен даются две попытки. Можно и третью, и четвертую, да хоть десятую. Но тогда идти в город учиться за деньги. Знаешь, Клара Водяничка, я не представляю себе человека, который из-за того, что не готов к экзаменам, а на третий раз у него денег нет, таких волков бы вызвал. Но — предположим. Предположим, кто-то здесь трус и боялся до смерти, однако не показывал. Тогда подозреваемых получается много, выбирай — не хочу. Весь выпускной класс и их родители, бабки, дедки, кто там еще за успехи на экзаменах переживал... У Хрода сильные ученики, я оценил. Недисциплинированные, да. Но почему такие злые, настолько не отличающие добро от зла? Неясно. Поэтому экзамен в качестве опасности, на мой взгляд, версия сомнительная. Но если говорить об обиде, есть сведения, что обижали именно тебя. Сам я вижу, что обижали несправедливо, ты умелый лекарь. Причем, относились к тебе плохо много лет и, считай, что всей деревней. С этим ты согласна?

Белка звякнула горшком об горшок и отставила мази. Кинула через плечо полотенце, которым брала горячие горшки. Опять подводят к ней! Огромное желание было взять ухват и опрокинуть писаря с лавки под стол. Чтобы тоже обиделся и побежал к живоволкам жаловаться.

— Чего ты хочешь от меня? — прошипела она. — Я вам всем зачем нужна? Хотите рассуждать — идите рассуждать в школу, в сугроб, в лес к живоволкам. Куда угодно, только за мой порог!

Писарь примиряюще поднял руки:

— Подожди, подожди! Я же только думаю, я пока не делаю выводов! Дай мне нож нарезать хлеб и успокойся.

— Ты, — сказала Белка, с небольшой задержкой выполнив просьбу о ноже, — думаешь неверно. Ко мне давно никто не относится плохо. Сейчас все наоборот. Ходят на поклон те, кто раньше меня травил. И этим я довольна. Это по справедливости. Даже если я считала кого-то своим врагом или знала, что он меня терпеть не может, сейчас этот человек кланяется мне, пусть не по собственному желанию, а оттого, что у меня низкая дверь. Они ходят ко мне, не я к ним. Мне этого хватает. В деревне нужна была новая знахарка, и все успокоились, как только я пошла к колдуну и кое-чему научилась. Даже Хрод не был против.

— А почему тебя шпыняли поначалу?

— Потому, что я вовсе не училась, Хрод меня не брал в школу, и я у него была приживалкой. Пряхой и ткачихой.

— А-а, — проговорил писарь, откусывая хлеб с салом, которые соорудил себе. — Я думал, это из-за твоих родителей.

Хлестнуть бы его полотенцем. Да жалко еды — уронит ведь, потом с пола подбирать.

— На моих родителей, — прошипела озлившаяся Белка, — всем здесь давно плевать. В общине вообще всем на всех плевать, нужно только, чтобы человек приносил пользу и воспитывал себя, чтобы польза от обучения могла увеличиваться. Бесполезных презирают. Терпят их с трудом. Я — полезная. Я давно уже полезная!

— Да понял, понял, — закивал Кириак и подвинул Белке второй кусок хлеба с салом. — Ты, слушай... присядь, что ли. А то прыгаешь возле, я тебя боюсь.

Белка сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться, потом царственно взяла и откусила.

— Я верю, что не ты сейчас обижена, и вообще живоволки пришли не от обиды, — продолжил Кириак. —. Не пшикай на меня, как кошка, не я же их привел! Мое дело обстоятельства выяснять, и это я тоже не сам, мне приказали. Я бы лучше спать пошел. Но, пока инспектор занят, я должен узнать, кто среди вас может вызвать стаю, и в чем причина того, что упырей больше десятка.

— Я этого не знаю! — Белка снова развернулась к печке и своим горшочкам. — Не знаю и знать не хочу! Думаешь, не понимаю, чего вы с инспектором ко мне прилипли? Я живу отдельно, мне не привыкать портить с деревней отношения. Я вам со своих обид имен и поназываю, мне никого не жалко. Расследуй — не хочу, кругом одни злодеи! А вот нет! Не желаю я, чтобы меня со всей деревней опять стравили, или деревню между собой и с моим участием из-за ваших подозрений. Там и так половина друг на друга думает, а другая половина на меня, хотя Хрод сказал, что моих следов возле общинного дуба не было. Я знаешь что считаю? Зря Хрод и ученики с инспектором вообще в лес на охоту пошли. Идиотская задумка. Надо было сдать экзамены как привыкли, и до полнолуния здесь сидеть. А потом бы свободно уехали, потому что до нового призыва сутки перерыв. Вы бы успели. Тогда ничьи надежды не оправдались бы, если кто-то на живоволков из-за экзамена надеялся. Вот так!

Писарь развел руками:

— Тогда хоть чаю поставь... И... можно, я у тебя посижу? Мне сейчас в школу идти не с руки. Нетоплено там и нет никого.

Кириак проторчал у Белки до самого вечера, они выпили три чайника кипятка с малиновым листом и съели все дары Хродихи до крошки. Немножечко помог с горшками и зельями.

За это время Белка все-таки остыла, перестала шипеть и гневно зыркать на писаря. Они поговорили о ситуации в целом, без конкретных имен и указаний, и выяснили вот что: во-первых, может быть, деревня и вовсе ни причем. Волки могли прийти за самим инспектором из-за обиды на него в другом селении или вообще за прошлые годы, и тогда ни Белка, ни Хрод, ни Кириак не смогут рассмотреть истину даже поразбивав о родовое древо лбы. Мало ли кого и где из сильных словесников обошли на прежних испытаниях, а он посейчас не согласен. Хороший колдун из сказки по сто лет обиду помнит. Во-вторых, версий и без Белки с писарем наплодилось слишком много, каждый мог обидеться на что угодно, но в каждом случае есть повод сомневаться, а сомнения — шаткость выводов. Ну и в-третьих, охотникам пора бы вернуться, а их что-то нет, хотя уже синева повисла в воздухе, а под лесным покровом и вовсе сгустилась почти ночная тень. Наступает волчье время. Поели их там все, что ли? Хорошая призвалась в этом месяце стая. Призыватель просто мастер.

В общем, как-то все было неясно и выглядело тревожно. Про вилку они заговорили в самую последнюю очередь, уже рассмотрев любые возможные несправедливости и обиды. Белка не была многословна, разговорить ее писарю удалось, но весьма ограниченно. Кириак был обычный парень, общительный, в меру веселый, много где попутешествовал с инспектором, мог рассказать кучу интересного. При других обстоятельствах — одно удовольствие с таким поболтать. Но не сейчас. Белка предусмотрительно сдерживала себя в словах. В беседе как в деле. Некоторые слова могут быть сильнее остальных, неизвестно, как отзовутся в чужом уме и в какие выводы отложатся.

О родителях она вспоминать не хотела, об издевательствах со стороны учеников Хрода — тем более, версий сама не строила, только вносила сомнения в построенные писарем. Зато Кириак тараторил за двоих — приводил доводы, сам же помогал Белке опровергать их. Болтал он быстро, часто перескакивал с одного на другое, но получалось интересно — охват взглядом со всех сторон, словно у бешеной совы.

Белке эта игра даже понравилась, хотя общую ситуацию Клара считала поганой и такой же шаткой, как и все доказательства. Тайну вилки она не выдавала. Тоже хотелось кое-что узнать. Насколько всерьез вину хотят навесить на нее, например. Поэтому правду про то, что вилка сделана не из серебра, и это легко проверяется, она оставила на самый крайний случай — опровергнуть обвинения, если вдруг ее поведут наказывать к родовому древу, основав ее вину на вилке. Уж очень Хрод верил именно в серебро, а инспектор не отрицал, что на серебре может строиться сила призыва. Тут-то Белка все их рассуждения и обломает.

Но из-за вилки было только грустнее — если она не серебряная, значит, кого-то сильного правда раньше обошли и обидели, и он теперь инспектору мстит. А Белку просто делают крайней. Деревенским не жалко ее. Должна ли тогда она жалеть деревенских?..

Глава 8

* * *

Охотники вернулись в деревню по сумеркам. Уставшие, злые, не солоно хлебавши.

Зря Белка торопилась с изготовлением целебных мазей, зря перебирала травы для отваров, зря боялась, что придется лечить много разных страшных ран.

Все оказалось нестрашно и было похоже на обман и издевательство. От начала до конца.

Волков охотники даже не встретили. Видели множество следов, видели метки на деревьях, видели погрызенных и выпитых животных — ту самую лошадь, лося, пару лисиц и даже порванную в клочья волчью стаю — настоящую, не живодушную. Лесные волки первыми вступили с упырями в бой за территорию и потерпели поражение. Куда ушли живодуши, по следам было не понять. Вернее, возникло несколько противоречащих друг другу мнений. Костяным упырям, не знающим усталости, затоптать петлями всю округу, труда не составило. По этим петлям и кружили охотники до самой ночи. Но даже воя живодушных не слышали.

Кириак ушел встречать инспектора, а к самой ночи, когда Белка собралась ложиться спать — пораньше, вне своего обыкновения, — вернулся и постучал в ставень. Пришлось впустить. Белке тоже было любопытно, чем кончилась охота, сдан ли экзамен, но она имела терпение и рассчитывала узнать все это завтра у колодца.

Из трофеев в деревню охотники принесли лишь злость на призывателя, который водит за нос и заставляет бегать кругами, да неживого тетерева, набитого опилками. Птицу нашли посреди леса с распоротым брюхом и отъеденными лапами. То есть, призыватель оживил не только кости волков, но еще и чучело птицы. Неизвестно, зачем. И очень скверно окажется, если живодуши не притаились, а ушли в сторону почтовой станции. Там есть словесники, чтобы защитить само Подборье, но почтовому сообщению тогда конец, и для путников, едущих трактом, большая опасность. Впрочем, есть надежда, что упырей на время увело за собой стадо кабанов, недавно спускавшееся к реке и поломавшее вдоль берега у родников некрепкий лед.

— И что все это значит? — поинтересовалась Белка.

История с выпотрошенным тетеревом ее обеспокоила. Когда живоволки его сцапали? Когда он летел к ней от учителя? Или еще в тот раз, когда его отправила Белка? Плохо общаться с помощью тетерева. Низко летает, громко хлопает крыльями.

— Да ничего особого, — развел руками Кириак. — Призыватель, значит, не хочет, чтобы ученики на волках сдавали экзамен, издевается, а инспектор зол как черт.

— Подвигов хотел? — кривовато усмехнулась Белка.

— Писанины не хотел, надоело ему. Ну и подлеца думал вывести на чистую воду. Не любит он, когда с ним так шутят.

— По лесу в марте шарахаться — не самая приятная затея, — усомнилась Белка. По ее мнению, писанина была бы лучше. — Ну ладно, спасибо, что новости принес.

И хотела закрыть дверь.

— Да погоди, я за тобой.

— Чего опять?

— Одевайся, инспектор тебя в школу зовет.

Белка подумала закобениться и дверью все же хлопнуть. Но потом решила, что с Кириаком они почти подружились, и от нее не убудет. К тому же, тетерев. А что все целыми вернулись — так ей же не навалили лекарской работы, молодцы какие.

Из-за тетерева ее как раз и звали.

— Это чье, как думаешь? — спросил инспектор, едва Белка вошла в холодный класс.

Инспектор там был один. Даже Кириаку велел выйти вон. Многострадальный тетерев лежал на учительском столе. Вернее, не тетерев, а то, что от него осталось. Пустая шкура с пожеванными перьями, вся в остатках промокших опилок. Краска, которой был подрисован клюв и бровки, потекла, стеклянные глаза выпали. Жалко птичку. Белка подошла, приподняла шкуру за крыло. Деревянная вставка внутри была поломана.

— Мое, — сказала она. — Это — мое. Волки — не мои.

— Откуда у тебя такое?

— Учитель подарил.

— Завтра, — сказал инспектор, — мы пойдем с тобой в лес вдвоем. Ты и я. Познакомишь меня с учителем.

— В лес, — ответила Белка, — пойти могу. С учителем познакомить — нет. Он же умер. Как вы хотите знакомиться с мертвецом? В колодец к нему полезете?

— Как или никак, я сам решу. А ты мне покажешь, где с ним встретилась. Там и разберемся.

— Ладно, покажу, — пожала плечиками Белка. — А птицу я могу забрать? — Она снова приподняла тетерева за крыло.

— Зачем тебе?

— Починить попробую.

Инспектор махнул рукой: забирай, чини.

* * *

Вот только в полдень похода к колдуну не случилось. День был ясный, с ночи подморозило. Хрод понадеялся на солнышко и на то, что вчера охотники не встретили стаю возле деревни. Поэтому на рассвете осмелел и вышел к общинному древу читать молитвы, как делал это обычно, пока деревне не угрожала опасность. При живоволках он тоже ходил, но позже, в полдень. В час, когда тень минимальна, и ее длинные синие полосы от леса не тянутся через всю поляну к общинному дубу. Просил прощения за призыв, за осквернение древа общины. А сегодня поторопился. Поверил в безопасность — будто упыри ушли.

Никуда они не ушли. Пока охота металась по дороге на Подборье и вдоль речного русла до самой дальней излучины, искала по лесным заимкам, у оврага и у песчаной плеши, бродила кабаньим следом по непротаявшему полю, обходила вырубки и пасеку, живодушные сидели возле самой деревни в старых елках у покута. Там, где тень погуще.

Хрода подстерегли за дубом, возле погребального колодца. Лечить на старшем словеснике было нечего, хотя Хродиха, простоволосая, в наспех накинутом сыновнем полушубке, держась за огромный живот и голося на всю улицу, сама прибежала за Белкой, требуя к мужу лекаря. И вот не знаешь, что нужнее — успокаивать Хродиху, чтоб не родила прямо тут, или бежать вслед за всей деревней к дубу. Белка сегодня проснулась пораньше, но запуталась в собственных, слабо определенных внутри общины обязанностях, и возилась с Хродихой, которой было худо, пока не прислали от инспектора — тебя, Клара Водяничка, именно тебя ждут сейчас у дуба. Пришлось бросить Хродиху на попечение старой Краклы, шнуровать ботинки и бежать.

Хроду живоволки отгрызли голову. Унесли ее с собой. Тело с раскинутыми руками лежало у древа, снег, залитый кровью, подъеден стаей, выгрызен и вылизан до земли. А головы нет. Тогда только, глядя издали не изорванный тулуп и не по-живому вывернутые ноги, Белка поняла: ей страшно. И всем в деревне страшно. Даже смелым охотникам, которых инспектор выгнал к дубу. А разница между деревенскими, даже самыми смелыми, и городским инспектором огромна. Инспектору страшно не было, инспектор был решителен и очень, очень зол. Мыслей, что надо просто пересидеть всей деревней за оберегами до полнолуния, он не разделял. Ему с самого начала такое в голову не приходило.

Широкими шагами инспектор мерил пространство у дуба, останавливался, всматривался в тень под вековыми елями, взмахивал руками и внушал деревенским принципы добра и зла. Дескать, не закон человеческий тут нарушен, а сама граница между злым и добрым. Такое нельзя взять и просто так оставить, ибо неизвестно, чем обернется в будущем.

Деревенские возражали. Доказывая тем самым, что к дубу действительно подошли только самые смелые. Не каждый рискнул бы спорить с инспектором, но эти могли. Приказ идти снова на охоту был глуп и непонятен. Ну и что, что живоволки? Не навсегда же. Надо уметь терпеть. Надо ждать. Надо умерить собственное беспокойство. Потерпеть-то неделю осталось. Сами собой пропадут.

Кричали деревенские громко. А из-за плетня поддакивали бабы из тех, кто понаглее.

Вон Хрод лежит, по нему сразу понятно, что нечего за оберегами делать. Сильнейшего словесника взять — это не муху прихлопнуть. Очень сильная стая. И как еще вчера детей в лес таскали? Ну, не таких уж детей, но все равно ребят неопытных еще. Повезло, не иначе, что все целыми вернулись. Нет, ну это точно сглупу было. От недопонимания. Теперь все всё поняли и больше никто никуда не пойдет и детей не отпустит. Вот пусть хоть лопнет тот инспектор, не пойдем, не пустим детей и близких родичей. Сроду не было таких экзаменов, чтоб живодуш в лесу ловить. Если это новое городское установление и так теперь положено, деревенская школа закрывается!

Инспектор бесился.

В лесу по-весеннему тенькали птички, солнце светило ярко, создавая между лесом и поляной у дуба контраст света и затаившейся волчьей тени. Со стороны покута -- погребального колодца -- лес у деревни был темнее, старше. Туда не гоняли скот, там не рубили дрова. Уважали покой общинного древа и тишину у ямы с костями. Под старыми елями царила первозданная тень. Вокруг общинного древа — блистала солнцем жизнь.

Вернее, контраст получился бы, если б не тело Хрода. К моменту, когда Белка подбежала, охотники и инспектор его уже осмотрели и перессорились. В первые помощники и советчики делать наоборот к инспектору выбился отец Свитти, а сам Свитти и несколько учеников переминались чуть поодаль. Ближе к плетню с оберегами, но они все-таки вышли за круг, проявили смелость. Белка сначала подошла к школьникам, послушала молча. Но, когда Свитти стал зыркать на нее недобро и теснить плечом с вытоптанной площадки в снег, она перебежала ближе к дубу. Хотела спросить, зачем звали, но инспектор убеждал охотников.

— Это, — инспектор показывал на тени под лесным пологом, — Не преступление. Это перейденная черта в однозначное темное зло. Если ведомые Хродом люди сделали такое по незнанию, покойный зря считался лучшим учителем на много деревень вокруг. Самого главного он своим ученикам не объяснил! Если они сотворили зло по умыслу — тем более, учитель их был недостойный. Не надо мне говорить про меняющиеся учебники и прочие перемены веяний в образовании. В учебниках может изменяться количество звезд на небе или уточняться физический закон, но не установления что хорошо, что плохо! Сталкиваясь со злом, нужно сразу уверенно определять эту черту и становиться на сторону добра! Вступать в бой, а не сидеть с поджатыми хвостами, будто вы тоже не понимаете, что доброе, а что злое! Нельзя оставаться за оберегами, нельзя проявлять равнодушие! С сегодняшнего утра деревня на военном положении. Ваш командир вас подвел, ваш командир в итоге погиб, потому командование принимаю на себя я!

Белка, по своему обыкновению, приоткрыла рот, чтобы сказать умную мысль, заявить -- я пришла! -- но не сказала. Рот закрыла и зубами щелкнула. До нее вдруг дошло, что для инспектора живоволки это — вроде как для нее самой было пойти в избушку колдуна позапрошлым годом. Вызов. Инспектор Вернер никогда настолько сильного зла не видел. Как бороться с ним, может быть, и знает. Но опыта нет. А победить зло хочется.

На тело Хрода смотреть не было охоты, и Белка еще подошла. Прямо под дубовую тень.

— А что мы, — вякнул из стайки школьных подвывал Бури, заметив, что Клара не может выбрать себе правильное место. — Это вон она! С нее и спрашивайте!

Инспектор зло глянул в сторону школьников и тут только заметил Белку.

— Я пришла, — сказала Белка, насколько могла невозмутимо.

— Сколько у тебя в запасе слов? — строго спросил инспектор.

— Больше пяти тысяч, — с гордостью сообщила Белка.

— Мало, — бросил он и отвернулся.

Глава 9

* * *

Белка стояла у дуба, туго соображая, что дальше. Вот ее сюда позвали, а потом? Снова будут делать виноватой? Тогда она рванет в лес, навстречу к живодушным. Пока что они сыты и наигрались. Рванет не по-глупому, под самые старые елки, а наискосок, чтоб можно было выйти на лесную тропу, протоптанную к колдуновой избушке. Наст крепкий, ее, легонькую, выдержит. Погоня увязнет, провалится. А пока они сообразят, что она не просто в лес с обиды или, может, с отчаяния, для сокрытия вины, а в заветное колдовское место бежит, пройдет какое-то время. Сначала не догонят, а на ведьминых кругах уж поздно будет. Ей и дойти-то только до ведьминых кругов. Всего их три. Самый широкий — самый слабый, но живодушные не смогут преодолеть и его. Второй покрепче. Третий для чужих и без слова — вовсе непреодолимый. Охота, когда волков искала, даже первый не прошла. К избушке они не приближались. Хотя бы потому, что в ту сторону не вело упыриных следов.

Инспектор кругами обходил то дуб, то тело. Наклонялся, рассматривал. Поддевал что-то носком сапога. Не наступая на следы живодушных, пытался пройти по осевшему снегу ближе к лесной тени, но проваливался, потому что был тяжел и в городских сапогах. Встревал, стоял, глядел под елки, злился. На Белку не смотрел, на охотников тоже. Хмурился все больше и больше.

Для тела Хрода принесли носилки. Постоянно оглядываясь на лесную тень, стали перетаскивать его, грузить. Порвали и без того потрепанный волками тулуп. Повредили наспех сооруженные носилки. Простое дело, но из рук у всех валилось всё. Кто-то опять сказал запретное ругательное слово. Дураки. Не у древа же! Белку, знающую теперь цену словам, дернуло. Инспектора тоже.

— Молча! — прикрикнул он на охотников.

Они в ответ недовольно загудели, но громких ругательств больше не было. У инспектора стала наливаться краснотой шея, но он сдерживал гнев. Наконец, чтобы не раздражаться дальше, приказал Белке:

— Идешь со мной, — и двинулся прочь, назад в деревню.

Белка дернулась бежать, только ноги завязли. Ты ни в чем не виновата, говорил внутренний голос.

Когда они проходили мимо школьников, Белка увидала, что бури и Свитти со злорадными ухмылками переглянулись. Инспектор Вернер ничего не сказал им про неуместность улыбок в день, когда деревня понесла потерю, и рядом лежит бездыханное тело их учителя. Он не сказал, а Белка от себя скорчила рожу и показала кончик языка. В спину ей бросили рыхлый снег, но комок из него не слепился, рассыпался в полете.

— Тебя по-прежнему не любят, — сказал инспектор, когда они вернулись за плетень с оберегами и сделали десятка два шагов по деревенской улице.

— У меня нет планов стать всеобщей любимицей, — хмуро проворчала Белка. — Тем более, здесь.

Белка посомневалась, говорить ли что-то еще. Оглянулась. Ожидавшие у ограды бабы стали поворачивать за ними, расходиться. Инспектор уходит, Хрода уносят, ничего интересного больше не будет. Не все, но многие. Когда носилки подняли, кто-то из оставшихся завыл похоронную песнь, словно плакальщица на похоронах. Плохая примета, на самом деле. Петь, когда несут не к погребальному колодцу, а от него. Не в ту сторону смерть посмотрит.

Инспектор ускорил шаг. Белка теперь за ним почти бежала.

— А какие у тебя были планы? — спросил он.

— Почему — были? — удивилась Белка. — Учитель сказал, что я должна поступить в университет.

Теперь пришла очередь удивляться инспектору Вернеру:

— Ты? В университет? Вот из этого мышиного гнезда?.. — он обернулся на группу мужиков, тащивших носилки с Хродом и баб, вьющихся рядом. Дуру плакальщицу уже заткнули, не только Белка подумала про приметы. Инспектор махнул рукой: — Да отсюда сроду никто дальше уездного ремесленного лицея не выезжал!..

Тон был настолько презрительный, что Белку словно ледяной водой из ведра окатили. А с чего я его слушаюсь, подумалось Белке. Я этой людоедской бородище вообще ничего не должна. Я не Хрод, я не школьница, я экзамен не сдаю, не меня проверяет этот инспектор. Он школьный, а я, считай, университетская. Не в уездный город собираюсь, а в губернскую столицу. И пусть не верит, мне-то что! Да я и в деревне почти никто, живу на птичьих правах. Получужая. Разбойничья дочь. Нечего мне здесь делать. Я не из них и не с ними, я — выберусь! Хочет командовать деревенскими, пусть пробует, я не из их числа. Приближается полдень — самое время бежать к ведьминым кругам. Если проскочить мимо старых елок и бурелома за ними, то лес по дороге светлый. Упыри сыты. Пробегу!

И она остановилась посередине улицы. Поглядела в просвет между домов — здесь меж двух изгородей есть тропинка в огороды. Инспектор некоторое время не видел, что Белка за ним не идет, на стихшие за спиной шаги не обращал внимания. Тоже думал всякое невеселое, высокомерное, уничижительное. Белка прямо читала эти мысли по инспекторской спине, по движению рук и плеч, по походке. Ему-то из деревни убираться — либо по темной дороге, где его живоволки разок уже встречали. Либо, как все, испуганным тут сидеть и полнолуния ждать. А трусом он себя не чувствует. Просто сил против такой большой стаи маловато, а деревенское войско не признало пока над собой эдакого генерала. Начнет гнать их под живоволков — деревенские взбунтуются. Инспектора они боятся всяко меньше, чем костяных упырей.

Обернулся инспектор почти вовремя. Белка уже повернула в сторону и, между двух плетней, быстро захрустела наледью на узкой тропке к огородам и в сторону леса. Инспектор сначала не понял, просто провожал ее глазами. Потом крикнул:

— Ты куда? Вернись, мы идем в школу!

Белка не ответила, и тогда он повернул за ней. Вначале быстрым решительным шагом. Потом бегом. Его большие ножищи топали громко, сапоги ломали настовую наледь по обочине, но на тропке лед был крепкий, в оттепель дорожка превращалась в ручей между домов, а сейчас застыла. Едва повернув за Белкой, инспектор поскользнулся и упал на колено. А Белка припустила во всю прыть, насколько была способна. Верткая, легкая, ловкая, в нескользящих горных ботинках, она не задерживалась и заскользила всего дважды. Ботинки были тяжелы, замедляли скорость, но Белка надеялась, что на огородах инспектор проломит настовую корку, безнадежно застрянет и бросит погоню.

Немного недооценила. Он отстал, да. Но погони не бросил.

— Стой, сумасшедшая! Туда нельзя! — летело ей вслед. — Погибнешь!..

К преследованию, похоже, присоединился еще кто-то из мальчишек, потому что вряд ли это инспектор свистел Белке в спину.

Бешеным зайцем она доскакала до кромки леса, перемахнула пень, врезалась в куст дикой смородины, споткнулась, упала, выбралась снова на наст. Отбежала вглубь меж деревьев. Остановилась на пару вдохов оценить свое положение, посмотрела назад, посмотрела вперед. Что считать опасностью?

Впереди упырей не видно. За стволами они не прячутся, если только в ямах, под вывернутыми корнями, под упавшими лесными гигантами, отжившими век. Но старый лес в другой стороне. До избушки путь идет по песчаным пригоркам, старых елей там нет, сосны стоят как свечки, ровные, редкие, снег искрится в солнечном свете. Полвека назад тут шла вырубка.

А позади медведем-шатуном бредет через огороды инспектор. Уже две трети пути преодолел. За ним действительно бросились мальчишки из школы, но их поворотили матюгами бабы. Взрослым бабам в деревне закон не писан, их не Хрод воспитывал, они к сильному слову без уважения. При опасности так своим сынкам непослушным завернуть могут, что нога к ноге прилипнет и уши в трубочку свернутся и на затылке склеются. Так что неудачливые преследователи сейчас возвращаются к плетню получать тумаков за самовольство. Но страшный инспектор упорно ползет за Белкой в лес. Три шага делает — проваливается. Еще два шага — проваливается снова. Но безнадежной идеи догнать не оставляет.

И Белка рванула снова. Сначала по дуге, по кромке огородного просвета, потом в глубину леса на знакомую тропу. Единственное опасное место будет по пути — заросли бузины и коринки в мелком логе, у которого одна стена песчаная, другая покрыта крепким дерном. Когда почти добежала до лога, дошло: а с чего инспектор ей кричал «погибнешь»? Если б она была хозяйкой живоволков, не так бы все происходило, не те бы вслед летели слова. Не было бы для нее опасности с ними в лесу встретиться.

Он правда, что ли, не верит хродовым ученикам, будто Белка упырей призвала? Не притворяется? Не в подвале ее запереть и дознание учинить вел? А говорил неприятным тоном — просто оттого, что презирал вместе со всей деревней?.. Тогда стоп стоп, стоп... Остановиться и подумать.

До лога оставалось рукой подать, шагов сто. Ближний край оврага был пологим. Под другой его песчаной обрывистой стеной, засыпанной снегом так, что получался снежный навес, тёк незамерзающий ручей. В ложе ручья гнездилась глубокая синяя тень. Тропа шла вдоль лога, не приближаясь к ручью, не попадая в синеву, но дальше в кустарнике, начинаются другие тени.

Всего-то проскочить вперед, пока лог с тенями закончится. Белка устала. Не рассчитала силы. По снегу, даже если наст держит птичий Белкин вес, идти все равно сложно.

Или вернуться назад. Пройти по собственным следам, по которым где-то, не так уж далеко от лога, шагает, тяжело проваливаясь в снег, инспектор. Попасть под горячую руку. Под не ей адресованный гнев. Ввергнуть себя снова в дурацкую ситуацию, которую не она создала, которой не она управляет, и которая пес знает, из чего вытекла и во что превратится. Зло или обида, говорили они. Кто-то на кого-то за что-то обиделся или накопил злобы, и вот это все натворил. Если бы Белка вызывала сейчас своих живоволков, на свою обиду, ее стая состояла бы из сотни зубастых голов. Обидней всего почему-то было не за себя даже, не за Хрода, а за тетерева. Зачем его-то порвали?

Наверное, от бессердечия это все. Жалеть дохлую птицу глупо. Жалеть нужно людей, так и учитель говорит. Просто никогда не ждать благодарности, потому что ее не будет.

Тот же Хрод Белке ничего плохого не сделал. По крайней мере, видимого, очевидного плохого. Просто он заметил ее впервые только в тот день, когда пришли живоволки. А до этого жил так, словно никакой Белки не существует.

Ну, сходила Белка в избушку. Все как будто в порядке. Было плохо, нервно, трудно, стало намного спокойнее. Но школа — значимая часть жизни общины. Туда ходят не только младшие, но, изредка, и старшие. Всем нужно познавать новое, всем требуются уточнения границ доброго, злого, правильного и ложного. А Белка как была для школы невидимкой, так и осталась. Зависело это от Хрода. Скажи он слово, к ней повернулись бы не в те моменты, когда на грани жизнь и смерть, свалилось и придавило горе, а просто, по-человечески. В быту, в общении, в радости. Но Хрод ничего никому не сказал.

Так что пожалеть деревенского словесника не получалось. История эта с колдуном, ученической клятвой и Хродовым обетом — дать из деревни ученика — была Белке к пользе. Учитель ей нравился, учиться было здорово. Не нравилась сытая ухмылка Хрода, который ничего более не должен, и его вечный взгляд мимо или сквозь нее. Не нравилось, что школьники кричали ей тогда «беги к мертвому колдуну, может, он тебя примет!»

Если сложить одно с другим, получалось, что Белку выводили на лесную избушку исподволь, чужими усилиями. Хрод велел — мальчишки издевались. Специально вложенными им в головы словами, а уж действий — тумаков, плевков, снега за шиворот — они прибавляли от себя. Может, и в обучение в деревенскую школу ее не брали не оттого, что Клара Водяничка никчемная разбойничья дочь, а оттого, что колдуну назначена хоть какая-то жертва,. Та, которую не жалко. Белку вынудили, Белка побежала. Но ведь хорошо все устроилось? Хорошо. Никто настолько удачной попытки — что деревня еще и знахарку получит — не ожидал, даже сам Хрод. И, уж подавно, изумились возвращению ее вечные обидчики. Думали, сгинет в лесной избушке, провалится в колдовской подпол и не выйдет назад. Или кровь из нее там выпьют, как принято у живодушных — оставшихся костями и душой, с вечной неутолимой жаждой.

А Белка вернулась с подарками. В первый же день своего ученичества притащила домой тетради, писчие принадлежности, цветные карандаши и красивейший букварь, весь в картинках — ничего похожего никогда не было в деревенской школе. То-то к ней случилась зависть. Чего стоило выудить эти подарки со ступеней колдовского подвала Белке, поначалу боявшейся спускаться, никто не знал, но оттого она только сильнее гордилась.

И что теперь? Сдаваться? Поворачивать инспектору в растопыренные лапы? Его уже слышно, он что-то вслед Белке хрипит.

Ноги подсказывали: беги! Разум говорил: Белка — дура. Лихая тебя понесла скрываться, пока тебе толком ничего не сказали. Тон ей, видишь ли, не понравился. И взгляд. И желание всеми командовать. Инспектор — лидер. После смерти местного словесника, пока не назначен новый, — он старший. И, как всякий старший, считает, что ведет себя принципиально и верно.

А Белка подчиняться не привыкла. Не приучили ее. Сразу и видно — выросла в стороне от общины, не знает, что такое коллектив и общая ответственность за общую же судьбу, за развитие деревни.

Нельзя так, Белка. Инспектор не деревенские подпаски. Пройдет по твоему следу до самой избушки и в подвал спустится. От учителя там только голос. Ну, или банку с заспиртованными кишками в воздух поднять, да по голове стукнуть — это учитель еще как-то может. Как ты будешь защищаться, Клара Водяничка, если этот начальственный мордоворот сграбастает тебя за шиворот и поволочет куда ему надо? Тут даже не деревня, бабы с матюгами не вступятся, ор не поднимут, не пристыдят, не отобьют со словами «плохонькая, но наша». Единственная защита — окошки в избе мелкие, инспектор не пролезет, а на двери нутряной засов.

Так что начала — не пяться. Так и учитель говорит. Ты уже побежала, Белка. Ты уже пробежала две трети дороги. Правильно, неправильно, твой путь лежит вперед. Не уйдешь от погони, так хоть учителя позовешь на помощь, он объяснит, что ты ни причем с этими упырями.

И, заслышав шум за спиной и очередное: «Бешеная, стой! Да подожди ты!» — Белка бросилась в кустарник.

У коринки, июньской ягоды, частые и прямые, как хлыст, стволы. Растет она кучно, густо, ломается с трудом. У оврага на солнечном месте ее насеяли птицы. Одно счастье — по остаткам зимы стоит она лысая, а дорожка промеж этих кущ протоптана четко, даже под снегом понятно, где пролегает. Белка тут еще и натоптала колею с почтовый тракт, и кабаны ей помогали. Поэтому треск и возгласы за спиной, отличные от обычной погони, сразу показались неправильными.

Инспектор выкрикнул что-то очень громкое и совершенно непонятное. Какое-то монахово пространство, потом запечатление. Чего, неясно, кажется, импетуса. Слова были полузнакомые, но ни значения, ни правил сочетания между собой Белка не знала, соответственно, использовать такие не могла. Но это точно были рабочие слова. Они не просто так. И, поскольку на себе действие словарной силы она не почувствовала, получалось, что словами останавливали не ее.

Белка зацепилась ботинком за настовую корку в глубоком кабаньем следу и упала на четвереньки, рассадив правый кулак. Инспектор выкрикнул какую-то аккумуляцию и закашлялся — слишком долго до этого орал, чтоб Белка вернулась.

Она постояла на четвереньках, разглядывая в двух шагах от себя пласт тени, уходящий за снежный гребень. Поднялась, отряхнулась, повернулась, и, не торопясь, пошла к инспектору.

Глава 10

* * *

Зверь стоял полностью на свету, уцепившись за ледяную корку когтями. Длинными, серповидными, совсем не волчьими. Да и сам он волком не был. Большой, длиннолапый, нескладный. Лежалая шкура сползала с него клочьями, дымилась от солнечного света и была грязно-белой с заметным черным пятном на боку. Звуки, которые зверь издавал, клацая оскаленной пастью, походили на дребезжащее рычание. Белка едва не поколебалась в своей решительности, чуть не уронила весь приготовленный запас слов, который несла с собой, чтобы применить на живодушном. Не волк вышел поперек дороги, а деревенский пес Жулик, известный своей страстью давить кур, когда срывался с привязи. Он пропал года два назад после очередного захода в соседский курятник.

Белка сначала испугалась. Потом воспряла. Потом огорчилась. Потом все поняла. Знала, что делать. Вместо чего-нибудь рабочего, вроде «непропорциональный» или «импрегнация инсектицидом», она крикнула:

— Жулик! Сволочь! Моего тетерева зачем съел? Чем он мешал тебе, паскуде? А ну домой! Быстро! В будку!

Наклонилась, подняла кусок ледяной корки, замахнулась на живодушного — Жулик, здоровенная дворняга, мог отбиться от пары волков, но до визга боялся, когда в него мальчишки кидались палками или камнями. Так его запугали со щенячьего возраста.

И мертвый Жулик попятился, поджал облезлый хвост с костяным сухим кончиком, затрясся и с тонким скрипом канул обратно в овраг.

Ледяная корка рассыпалась в судорожно сжатой ладони Белки, обожгла режущимся ледяным крошевом. Белка села в снег.

— Ф-фух, — сказала она.

— Х-хыр, — сказал инспектор и тоже сел в снег. Потер осипшее горло, покашлял, хотел приказать по-строгому, но дал петуха: — Расск... азывай!..

Белка засмеялась. Только прозвучало это как-то невесело. Инспектор сидел в сугробе, смешной и страшный одновременно. В тулупе Хрода рукава ему были коротки, а сам тулуп слишком теплый, в погоне за Белкой инспектор его расстегнул и изнутри торчала в разные стороны свалявшаяся овчина.

— А чего рассказывать, — сказала Белка. — Я точно знаю, кто Жулика убил. Тот, у кого он последнюю курицу украл. А кто убил, тот и знает, где спрятал. Вон там, в овраге, под берегом. Вынес ночью и прикопал, чтобы и с соседями не ссориться, и кражу кур прекратить. Мудро. Но Жулика жалко, дураком он был, дураком и помер. И после смерти такой же дурак.

— Стая откуда взялась?

— Почем я знаю про стаю, — фыркнула Белка. — Стая была по другой обиде, на Хрода. А Жулик — на меня. Мне самой теперь обидно даже. Неужели я вызываю так мало ненависти? Всего лишь Жулик. Жаль. Я ведь старалась.

— Кто? — инспектор снова потер осипшее горло. — Другие слова у него не выговаривались.

Белка рассказала, кто. Теперь она не сомневалась и не наговаривала зря. Обрела уверенность. Жулика прибил отец Бури, а кто из них вынес пса в лес и прикопал в песке оврага, отец или сын, неважно. Важно, что отец не владеет словом так, чтобы вызвать живодушную стаю, да еще Жулика впридачу. А Бури второй ученик в этом году. Им с приятелем Свитом Хрод мог другие книги показывать, не только те, которые читали всей школой. Была у него дома погрызенная мышами библиотека в старом сундуке, знаниями откуда лучшие иногда безудержно хвалились.

— Пошли, — с трудом выговорил инспектор, махнув рукой в сторону деревни. — Посмотрим тот сундук.

— Э, нет, — Белка покачала головой. — Вы идите куда хотите, а я к учителю. Много дней у него не была. Скучаю.

— Нельзя разделяться, — просипел инспектор. — Я слова говорить не могу, а ты мало их знаешь. Идешь со мной!

— Мало, зато действенные, — возразила Белка. — Я не ваша ученица, нечего мной командовать!

— Пигалица!

— Будете напрягать голос, совсем его потеряете, — фыркнула Белка, вскочила и с новыми силами побежала в заросли коринки.

Сегодня она никого страшного уже не встретит. Стая напилась крови и часов до трех пополудни будет отдыхать, а Жулик... он жалкий враг, и самого его попросту жалко.

* * *

Инспектор пыхтел и сипел на двадцать шагов позади Белки. Она вела, он больше не приказывал.

В избушке Белка тронула то место на полу, где должен быть погреб, но окантовка света не появилась, дверца не открылась. Белка постучала в половицы:

— Учитель, я пришла!

Никакого ответа. Может, из-за того, что привела чужого?

Инспектор тоже постучался в погреб:

— Профессор, откройте! Я по делу. По исключительному делу.

С тем же результатом.

В пузырное окно лился теплый матовый свет, в луче танцевали пылинки. Если не шевелиться, тишина полнейшая.

— И как ты здесь училась? — инспектор, приподняв бровь, с сомнением оглядывал скупую обстановку избы.

Голос у него немного восстановился. Если снова не орать и не спорить — несколько слов сказать можно.

— Не здесь, — сказала Белка. — В подвале. Не открывается. Может, случилось что?

— Голова кругом идет от вашего «случилось» — инспектор сел на пыльную скамью. — Что вы устроили? Что у вас за деревня такая?

— Дурацкая, — согласилась Белка. — Но выбирать не приходится. Я, честно признаться, думала на другого. Не на Бури. А получилось, что это он всем вокруг завидовал. И мне, и Свиту, и Хроду. Хотел быть лучшим, но не получилось. И вот, отомстил.

— Чтобы я еще раз согласился ездить за учениками по лесу, — инспектор стащил шапку и качал лохматой башкой. — Никогда! Все равно толковых из вас не получается. На учебу надо брать городских, они толковее.

— Это наши-то бестолковые? — хмыкнула Белка. Ей было не обидно, себя, потенциально университетскую, она к деревенским и лесным не относила. — Такую стаю вызвать — большой талант нужно иметь.

— Большой талант или большую обиду. Одно другому не равно. Вот и получается, что Хрод крепко обидел вашего бестолкового Бури, поставил вторым по успеваемости, а тот считал, что он первый. И от этой детской наивной глупости получилось столько опасной дряни. Одно слово — общинники. Как вы друг друга-то еще не перегрызли с таким подходом к решению обид. Дикарство полное.

— Мы не дикари! — Белка снова впустую потопала по месту, где должен открываться погреб.

— Все, терпение мое кончилось, и время истекает. — Инспектор решительно поднялся. — Еще немного, и нам отсюда назад по лесу не дойти. Учителя твоего тут нет, это ясно. А был ли он у тебя вообще? Жил тут когда-то, знаю. Но потом?.. Ты его не придумала, случаем, девочка?

— Нет же! — снова топнула ногой Белка. — Он здесь! Просто вас не хочет видеть! Вы недоверчивый и злой!

— Ну, допустим, — нехорошо усмехнулся инспектор. — Недоверчивый и злой — у меня такая должность. Всем вам верить — греха не оберешься. Мне Хрод ваш, покойник, и то немало врал. Но если еще побудем здесь — тень удлиннится и стая появится. Давай, пошли. Разобраться надо с твоим этим Бури и его смертельными проделками. Ступай за мной, моим свидетелем будешь на суде. Если снова костяной выскочит, не при на него напропалую. Спина к спине становиться нужно и сферу безопасности очерчивать. Хоть этому-то тебя, надеюсь, учили?..

Белка, сжав губы в подковку, стояла у шаткого стола с кривыми стволиками вместо ножек.

— Никуда не пойду, — заявила она. — А вы — валите. Из-за вас мой учитель не открывается.

Инспектор протянул к ней руку, она резво отпрыгнула за угол косоногого стола.

— Смелая, да? — он усмехнулся. — Хорошо, тут сиди. Только я тебя запру, потом с мужчинами за тобой вернемся. Надеюсь, не замерзнешь.

Белка хмыкнула. Она вылезет в окно, если ей будет надо. Грузный инспектор не пролезет, а тощая Белка — запросто. Даже не снимая куртки пройдет. Ну, или через чердак. Только у нее такой надобности нет.

Инспектор тронул дверь. Она не подалась. Он толкнул сильнее — бесполезно. Подперто снаружи, и надежно. Обернулся к Белке:

— Твои фокусы? Какое слово ты сказала? Открой сейчас же!

Белка хотела отпрыгнуть еще дальше, обежать стол, но здоровенный инспектор с неожиданной для его размеров прытью внезапно оказался рядом, ухватил Белку за капюшон и подвесил в воздухе. Белка дрыгнулась, извернулась, вцепилась ему в руку, прицелилась толкнуться от стола и кусать. Но вдруг понятно стало, что во всем не она виновата. Если инспектор закроет свой большой рот и перестанет каркать, он сам услышит и поймет, что снаружи кто-то ходит и чем-то стучит. Отнюдь не живодушный. Хруст снега от человеческих шагов. А потом под дверь сквозь щелку просочилась тонкая дымная пелена. Инспектор бросил Белку, та стукнулась локтем об угол стола.

— Твой учитель? — спросил он гневно.

— Деревенские, — отвечала Белка.

Она сама кинулась к двери, крикнула:

— Бури, открой! Хватит шуток! Я знаю, что это ты!

— Ну и знай себе, — ответил с той стороны голос Бури.

Кроме того послышалось Белке, что там кто-то еще бормочет, то ли подсказывает Бури слова, то ли, наоборот, просит заткнуться.

— Ага! — крикнула Белка, но тут же закашлялась, набрав в рот и нос дыма.

Дым повалил под дверь сплошной пеленой, потому что инспектор выдавил пузырь в окне вместе с рамой. Даже Белка знала, что при пожаре нельзя устраивать сквозняк. Зачем?

— Лезь отсюда! — крикнул ей инспектор Вернер. — Ты маленькая, ты протиснешься!

Белка метнулась к окну. По эту сторону избушки не было ни людей, ни огня. Зато у кромки леса, в тени деревьев, аккурат у границы первого, самого крепкого круга, ждала добычу стая. Настоящая стая, а не глупый трусливый живодушный Жулик. Волки были огромны. Самый крупный размером с корову, не меньше. Из каких костей слеплены, неведомо. Не только волчьих, но и медвежьих, лосиных. Может, и человечьих. И они прошли два ведьмина круга, уперлись только в последний. Значит, не сами. Хозяин их провел. К самой избушке только силенок подтянуть не хватило. Хорош же он. Или — смертельно обижен.

Оглянулась на инспектора, на дверь. Дымный ореол уже охватывал всю дверь по периметру. Дым завивался, сочился, плыл, заполнял избушку. Еще чуть-чуть, и появится пламя.

— На чердак! — скомандовала Белка, двинула стол и полезла на печь. — Вы сильный, с фронтона доски вышибете. Они там старые, и гвозди сгнили.

Чердачный люк, в отличие от подвального, откинулся легко и сразу. Он не открывался на петлях, просто лежал в пазах сверху. Инспектор сначала подсадил в отверстие Белку, потом, цепляясь тулупом, залез сам. Во фронтоне были не только слабые доски, но и слабая дверца. Запертая снаружи на крошечный крючок. Инспектор навалился, долбанул плечом, вышиб ее напрочь так, что улетела, молодецки крикнул:

— Ломать — не строить! — швырнул шапку и выпрыгнул за ней наружу.

А Белка, не глядя, сразу за ним, потому что дым набирался уже и под крышу, на чердак. Чуть не свалилась инспектору на голову, проломила наст в огромному сугробе, ухнув туда чуть не по шею. Забарахталась, еле выползла. С той стороны ветром за зиму много с поляны намело.

— А если б тут под снегом был забор? — запоздало спросил инспектор.

Белка подумала, что это хороший и своевременный вопрос, если тебе четырнадцать лет, и ты простой деревенский олух, а не ученый городской инспектор. Толку знать, был ли забор, если ты уже сиганул на него сверху? По счастью, забора не было. Зачем забор, если есть ведьмины круги?

— Сбежали! — она показала на две спины, мелькнувшие в подлеске и канувшие тень.

— Дом тушить! — велел инспектор, и Белка впервые повиновалась приказу без внутреннего сопротивления и без сомнений.

Перед крыльцом на вытоптанном месте валялась стеклянная банка, в которой раньше спиртом была залита огромная рыжая жаба. Жабу поджигатели отбросили в снежную целину — очень уж была противная. На мокрых мартовских ступеньках под дверью прогорала и дымилась охапка соломы, пролитая спиртом и подожженная. Огонь облизал и зачернил крыльцо и дверь, обуглил отстающие по низу щепки, напустил дым под порог. И сник, почти угас, не сделав черного дела. Несмотря на то, что дом был старый, он не занялся. Не та погода. На темной крыше, над темными стенами от солнца тает снег, течет по тесу и бревнам вода, капает на крыльцо. Еще бы неделя-другая, тут все просохло бы. Но не сегодня. Дыма много, толку мало.

Сама дверь оказалась мудрено подперта доской и укреплена клином, сунутым под порог. Инспектор бросил несколько горстей снега на дымящую солому, затоптал остатки. Пинком выбил клин, убрал доску. Скинул всю работу поджигателей на сторону, под капель. Закончив работу, встал на крыльце, уперев руки в бока. Окинул взглядом внутреннее пространство первого круга. Бродят ли по границе живоволки или поджали хвосты и сбежали вслед за хозяевами? Увидел жабу на снегу, увидел банку из-под спирта.

Спустился с крыльца, поднял банку, понюхал. Белка в это время вытряхивала снег отовсюду — из рукавов, из капюшона, из карманов, из ботинок. В избушку войти было нельзя — набралось вонючего дыма. Надо ждать, пока проветрится.

— Спирт легко воспламеняется, но очень быстро прогорает, — объяснил инспектор Белке, показывая емкость. — Неучи они, конечно. Или не продумали, или не знали. Хрод не всему научил. Надо было смешивать спирт с мылом. Знаешь девочка, из мыла и спирта получается удивительная зажигательная смесь! Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, мы с товарищем... Впрочем, ладно. Речь не о нас. Но эти — вот поганцы, а! Чем ты их так обидела, что они решили расправиться с тобой?

— А если не со мной, если с вами?

— "А если" -- хороший вопрос. Но не в этот раз. Ко мне у них никаких счетов быть не может. Я не добрался бы до деревни, если б были. Первого мы знаем. Второго рассмотрела?

Белка покачала головой. Догадывалась. Но не было уверенности — не стала говорить.

— Может, это даже не я и не вы. Может, на моего учителя обида... Они к нему ходили в ученики проситься, избушку найти не смогли. Не принял, значит...

Инспектор поглядел на солнце — куда лежит тень, много ли ее. Время еще есть.

— Нет, — сказал он. — Обида была на Хрода. Я так и не понял, какая.

— Обид было две, — высказала свои соображения Белка. — Большая на Хрода, и маленькая на меня. На Хрода волки, а на меня Жулик. Обиженных тоже двое. Один сильный — его волки прошли два круга, не смогли пройти только третий. И один слабый — бедный Жулик не прошел даже внутрь слабого третьего, снаружи сидел. Он не справился, пришлось поджигать. Две обиды, два хозяина разной силы.

— Или это были два зла, — поддержал инспектор. — Одно большое, размером в смерть Хрода, второе крошечное — размером с собаку.

— Бури — это мелкое зло. Он только помогает большому.

— Говори уже, кто большой.

Белка опять замотала головой: не скажет.

— Так нельзя, — предупредил инспектор. — Так зло не раскрывается, если знать, но молчать.

— Я же не знаю наверняка. Только догадываюсь.

— Просто выскажи предположение. Они-то в твой адрес не стеснялись.

— Не хочу мстить так же, как пытались сделать гадость мне. Я не понимаю, почему Хрод. Даже не понимаю, чем перед ними виновата я. Если я скажу, это будет, может, и по правде, но не по совести.

— Хорошо, я догадаюсь сам, — сказал инспектор. — Все равно нет других на роль призывателя. Хрод тоже мялся, жался, вертелся, как подметка на костре, скрывал, и видишь, чем все кончилось. Он-то знал, что это лучший ученик вашей школы. Белокурый красавчик с бегающим взглядом. Я это понял еще на дороге, когда у нас лошадь съели, а деревня пришла нас спасать. Пополам на него с Хродом думал: или тот, или этот. Потом решил: погоняю их по лесу, присмотрюсь точнее. Тебе не разрешил с нами на охоту идти, чтоб картину не сбивала. За всеми разом — красавчиком, Хродом, тобой, я бы не уследил, разбегись вы друг от друга за деревьями. Согласна?

Белка пожала плечами.

— Я не понимаю, за что, — сказала она. — Хрод его учил, Хрод его толкал развиваться. Он был любимчик, самый способный. Гордость школы. Он сдал бы экзамен на высший балл и уехал бы с вами. О чем еще мечтать? На что обижаться? У него все было прекрасно!

— Значит, не прекрасно, и было на что.

— А чем доказать?

— Пока ничем, — согласился инспектор. — Но есть второй его дружок, с мертвой собакой. Тот, которого ты узнала. Он послабее, я на него нажму, и он мне все расскажет.

— Если... — Белка привстала на цыпочки на верхней ступени крыльца и прислушалась. — Если он дойдет до деревни живым.

Поймала взгляд инспектора. Сделала большие глаза. И они, не сговариваясь, побежали по пробитой в снегу тропке к лесу.

Глава 11

* * *

Скрип немазанного тележного колеса, звучащий вместо лая, принадлежал Жулику. Вопли — предателю Бури. «Субстанция! — истерически орал Бури. — Структура! Диаметр! Плана… Плане… А-а-а!.. Помогите!..» Связать между собой рабочие слова в сложной ситуации этот дурак не мог, выкрикивал по одному, да и те путались. Не хватало опыта, спокойствия, знаний. Сил противостоять стае тоже.

Живоволки не торопились. Они — не подпаленный солнцем неопытный Жулик на своем первом упырском выходе. Эти древние кости на своем веку выпили не одного такого щенка, как Бури,. И не одного Жулика порвали и разбросали костями по округе. Видели, что добыча слаба и, при любом раскладе, от них никуда не денется. А что день — они огромны. Подумаешь, истает чуточка от солнца. От добычи новую кость нарастят.

Белка перебрала в уме, что она использует вначале, что потом. Первое ударное должно быть четким, резким, режущим. Сразу несколько живоволков Белка не искрошит, значит, следующих надо будет спутать замедлить. Средства были.

А инспектор — тот и вовсе молчал. Он подобрал закинутый прежним хозяином под стреху топор, постучал им так и так, проверил, крепко ли держится на топорище, и сейчас шел, удобнее перехватывая его для удара по костяной шее. Оглянулся на Белку, чуть убавил шаг, давая ей себя догнать. Сказал:

— Держись ближе, не отставай. Чуть что — встаем спиной к спине. Помнишь?

Белка помнила.

Совсем дико, ножом по тарелке, заверещал Жулик. Инспектора и Белку окружали неровные заросли коринки, растущей плешинами, то густо, то пусто. Меж хлыстов июньской ягоды кое-где прорастала ольха, но молодая и мало, а ближе к логу раскинула корявые ветви дикая смородина. Одно тут хорошо — на открытом пространстве или меж лесных деревьев волкам нападать было бы проще. Кусты им тоже мешают.

Почти на тропе, прижавшись спиной к кучной взрослой поросли, стоял Бури, выставив перед собой ладони и бормоча что-то невнятное, прерываемой истеричными всхлипами. Как0то сразу понятно было, что от его словотворчества мало толку, и для защиты от волков больше работает Жулик, чем слова.

Бури был без куртки и без шапки. Порванная куртка лежала поодаль, а шапку держал в пасти самый мелкий из живодушных, периодически пожевывая. Жулик метался у ног своего призывателя и захлебывался то хрипом, то скрипом. Шкура его уже была в нескольких местах содрана и висела лоскутами. Активных волков вокруг вилось трое. От Бури их отделяла протоптанное пространство солнечной тропы. Волки то выпрыгивали на своей стороне к свету, то снова ныряли в тень от кустарника. Или играют, резвятся, или получили приказ задержать, не убивая. Или не могут дольше пары мгновений быть на свету и по-настоящему напасть, поэтому прижали к кустам и ждут момента, когда набежит облако на солнце. Тогда они переметнутся через тропу, довершат начатое.

Прыгали из тени в свет не все из стаи. Один, огромный, лежал в выемке меж сугробов на самой тропе, преграждая путь тем, кто вздумает прийти на помощь глупому Бури. И пара тех, что помельче, прятались в кустах, не рискуя выйти на солнце.

Белка ринулась вперед, но инспектора на тропке было не обойти, он схватил ее и, словно вещь, забросил обратно себе за спину. Тревожно глянул на небо — редкие полоски были близко, но ни одна из них на солнце еще не наползла.

— Тут не вся стая, — сказала Белка в инспекторскую спину неожиданно сипло для себя. — Прячутся.

— Хозяин разделил, — ответил инспектор. — Мы тоже разделим роли. Ты прикрывай, я буду бить. Знаешь слова для щита или защитного поля?

— Нет! Но знаю для отделения от тела голов, — буркнула Белка и скакнула в сторону на сугроб. Рубанула ладонью в сторону наибольшей костяной твари, повернутой к ней боком так, что Белка четко видела шейные позвонки, и отработала по цели одним единственным словом: — Декапитация!

Тяжеленный череп, отсеченный правильным термином, словно острейшей секирой, рухнул волку на передние лапы, перевернулся и покатился к свету, на тропу. Выпал из области тени, задымился в солнечных лучах, и, окончательно мертвый, не поддерживаемый силой призыва, стал оплывать и таять, расползаясь на мелкие косточки, из которых был собран — не только лосиные и волчьи, но и мелкие, птичьи, заячьи, любых живых существ, что были стаей выпиты в лесу. Из глазниц и из-под остатков шерсти на месте ушей пошел зеленоватый дым — испарялась колдовство, держащее живую сущность в мертвом теле. Белка перерубила не столько шею волка, сколько цельность скрепляющего кости заклинания,

Туша волка, не живая и не мертвая, дернулась вслед за головой, почти поднялась на лапы, но, разорванная не только с черепом, но и в самом массиве заклятия, покосилась, оступилась, ее повернуло в сторону. Подломились передние лапы, и тело ухнуло вперед и на бок, проломив настовую корку. А инспектор в одно движение сдернул Белку с сугроба обратно себе за спину, потому что остальные волки прекратили лаяться с Жуликом, повернули морды к нападавшим.

В Белке вспыхнула злость. Даже не так. Ярость. Как у древних бойцов из сказок. Учитель, правда, говорил, что они перед боем обжирались мухоморов, потому не видели и не признавали опасность. Но Белке и без мухоморов хватало внутреннего огня. Удержать ее инспектор не смог. Он, в неуклюжем чужом тулупе, в скользящих по обледеневшему снегу сапогах, только вертелся и бормотал то защитное, что знал: «Акцидентная тяжесть! Инерционное движение! Устремление по вертикали вниз! Концепция промежуточной среды!» — и возникал то ветер, то ярче становился солнечный свет, то вдруг гудели и гнулись хлысты июньской ягоды.

Белка не знали, но одного из его терминов и не смогла бы повторить такие слова с нужным эффектом. Зато ее собственные — аутопсия, деструкция тканевых структур, лизис, аутолиз, рецидив — работали убийственно и безупречно. Белка резала, крошила, растворяла, разбирала живодушных на части, части на кости, кости превращала в пыль, остатки шкуры и скрепляющие их хрящи в слякоть и жижу, жижу размазывала по снегу, пропитанный снег иссушала на солнце. Один раз инспектор исхитрился, выловил Белку и снова зашвырнул себе за спину, но он стоял на тропинке, широко расставив ноги, и Белка воспользовалась — пала на четвереньки и все равно выскочила вперед.

Оттого последний самый мелкий волчоныш сумел ускользнуть из-под удара, потому что Белку задержали, и она немного выдохлась. Прогнать его рванулся Жулик, но Бури повис на своем костяном защитнике и не пустил. Волчоныша добил инспектор, впечатав в снег на солнечной стороне и вморозив в сугроб его кости, а потом раскромсал на части топором, особо старательно раздробив череп.

Дело было сделано. Белка огляделась победно. Погром был полный. Дернулась снова идти вперед — инспектор держал ее за капюшон и одернул, словно хозяин злую собаку за ошейник. Потом опомнился и отпустил.

— Ох, ничего себе, — только и сказал он. — Вот это профессор… Вот ученика себе выбрал… — сел в сугроб, зачерпнул из-под проломленной корки сыпучего снега и растер лицо. — Тобой одной можно армию положить. Валькирия…

Белка настороженно обернулась — что за слово «валькирия»? Вроде, не рабочее. И не обидное. Наверное, похвала.

Ухмыльнулась. Подбежала к предателю Бури. Тот давился соплями над мертвым Жуликом, который пошевеливал хвостом — собачья радость, что все обошлось и хозяин рядом. Бури рыдал почти беззвучно. Белка так поняла, что не от пережитой опасности, а от стыда. Подумала, не растворить ли в отместку за предательство против своих, деревенских, Жулика или не отпилить ли тому башку, но пожалела. Пусть уходит в свой лог под песчаный берег и упокоится с миром. Он был домашним псом, куриным вором, который даже после смерти и призыва не идет на человека, а не членом живодушной стаи.

— Отпусти собаку, — подопнула она Бури носком ботинка в бок. — Освободи его. Пусть уходит обратно в могилу.

— Я не знаю, как, — рыдал Бури.

Белка обернулась на инспектора: она тоже не знала. Может, он подскажет?

— Просто отправь в яму и вели лежать смирно, — посоветовал со своего сугроба инспектор Вернер. — Что будем делать, дети? Что вообще происходит в вашей деревне? Я ни-че-го не понимаю.

Белка тактично кашлянула. В свои шестнадцать причислять себя к детям она и не думала. Вот Бури был на год младше, пусть он рассказывает. Тот, правда, ничего внятного произнести пока не мог. Запинался, шмыгал носом, тер рукавом глаза и щеки, цеплялся за Жулика и не торопился того отпускать.

— Он, это… сказал, так надо. А потом бросил меня здесь и велел своей стае меня есть… Если б не Жулик… Если б не вы…

Инспектор решительно поднялся, подошел к Бури и поднял того за шиворот.

— Вот что, — сказал он. — Мы сейчас идем в деревню, и там ты рассказываешь все, как было, и не только мне, а всему деревенскому сходу.

— В деревню нельзя, — хныкал Бури. — Там живоволки. Со мной осталось меньше половины, остальные пошли с ним… А он пошел к деревне…

— Там, — прервала его нытье Белка, — солнце! На солнце ничего нам живоволки не сделают. Пройдем вдоль оврага по краю, выберемся в поле и оттуда через околицу с дальним колодцем войдем за обереги. И все. И нечего дрожать. Самое опасное место — эти кусты.

Инспектор глянул вверх и поддернул начавшего оседать Бури на ноги.

— Быстрее! — сказал он. — Идут облака!