Ученица Кощея

Пролог

- Ну вот, девы, наконец-то свобода! – произнесла княжна Любица, раскидывая руки, словно полететь собиралась. – Теперь никаких наук, никаких уроков, только свободная и счастливая жизнь!

- Тебе хорошо говорить, - поджала губы Заряна, дочка местного посадника. – Тебе батюшка, наверное, уже и жениха подобрал… Только домой вернёшься – сразу замуж. А мне сказали, до двадцати лет забыть и про праздники, и про ярмарки, и про вечерки.

- Так нечего было помощнику кожемяки глазки строить, - хихикнула Боянка, за что сразу получила подушкой по голове.

- Пусть так, - ответила Заряна, швырнувшая подушку, - но завтра я напляшусь на два года вперёд. И никто мне не помешает.

- Дайте уже спать! – сказала я и перевернулась на другой бок, лицом к стене, чтобы не видеть этих болтушек.

Нас было пятнадцать – девиц из знатных семейств, которые обучались всяческим премудростям в школе Василисы Мелентьевны, что в Новом граде. Сегодня была последняя ночь перед тем, как все мы отправимся по домам, и девицы-длинные-косицы никак не могли наговориться перед разлукой. Все мечтали, как хорошо будут жить дальше, сплетничали о женихах, хвалились нарядами, приготовленными к завтрашнему празднику. Вернее, четырнадцать мечтали. А я пыталась уснуть, но сон никак не шёл. И хоть вовсе не мои соученицы были тому виной, злилась я всё равно на них.

- Ой, кто там голос подал? – сказала Любица медовым голоском. – Гориславушка, ты ли это?

Остальные захихикали, ей в угоду. Они всегда смеялись, когда Любица говорила смеяться, и грустили, когда она приказывала грустить. С одной стороны, их понять можно. Любица – единственная дочка князя Вологудского, а Вологудские владеют чуть ли не половиной царства, и род их – древний, сам великий князь Бермята в предках. Только Вологудские ведут род от младшего Бермятича, а царь Всеслав – от старшего. Получись иначе, родись Вологудские от старшего сына – сидели бы сейчас на троне, на голове корона, в руках – держава да меч, врагам головы сечь.

Любица – младшенькая в семье. У неё есть семь старших братьев. Все – давно удельные князья, свирепые воины и за свою красавицу-сестрёнку любого в порошок сотрут. Они как-то приезжали к нам на праздник летнего солнцестояния. С такими на узкой тропинке встретишься – сам подобру-поздорову в болото соступишь, чтобы дорогу дать.

Так что Любица среди остальных – как жемчужное зерно среди бисера. Всем выделяется – и знатностью, и красотой, и статью, и умом. Многие ещё считают, что и кротким нравом. Но это точно враньё. Нрав княжны Любицы я за десять лет обучения узнала и выучила, как азбуку. Та ещё гадина, хоть умеет и улыбнуться мило, и глазки скромно опустить. Все десять лет пока учились, она задирала меня по поводу и без повода. Вот и теперь, видимо, решила напоследок поиграть.

Я сунула голову под подушку, показывая, что не желаю слушать, что она там говорит. Может, уймётся. Снова о женихах вспомнит, а про меня забудет.

Мне осталось-то денёк потерпеть, а потом – домой.

И хоть знала, что дома мне будут не особо рады, но дом – это дом. И родные мать-отец – это не чужие люди. Ещё и братец Горислав. Интересно посмотреть, каким он стал за это время. Уезжала – сопляк сопляком бегал. Тощее меня в два раза и ниже на целую голову, хоть мы и одного возраста, близнецы. А теперь, наверное, готов жених.

- Гориславушка, да что же ты всё нас сторонишься? – полился в уши ласковый голосок княжны Любицы, потому что подушку с меня сдёрнули в одно мгновение.

- Подушку верни, - велела я, не открывая глаза.

Моя кожаная повязка-наглазка лежала на столике возле кровати, и я пошарила рукой, чтобы её взять.

- А ты отбери! – послышался в ответ смешочек, и пальцы мои скользнули по пустому столу.

- И повязку верни! – тут я разозлилась и открыла один глаз.

Правый.

Любица стояла возле моей кровати, прижимая к животу подушку, а рядом приплясывала Заряна, потрясая моей наглазкой.

- Не смешно, - сказала я ледяным тоном и потянулась, чтобы схватить повязку.

- Покажи глазок, Гориславушка! – попросила Любица, а Заряна спрятала мою повязку за спину.

- А шиш с маслом тебе не показать? – огрызнулась я.

Пожалуй, только я могла себе позволить так разговаривать с княжной Любицей и понимала, что именно это-то её и бесило. Но за подобное обращение меня никто упрекнуть не посмеет – я тоже была княжной. И пусть у моего батюшки в подчинении находился всего один город, и брат у меня был всего один, да и тот не слишком по мне скучал, но родиться дочерью князя из рода Гордятичей, было так же почётно, как и родиться дочерью князя Любослава из рода Вологудских.

- Ну что ты сразу ругаешься, - скорчила печальную рожицу Любица. – Ну покажи глазик, Гориславушка! Мы с девами поспорили. Я говорю, что левый глазок у тебя жабий, а Зарянушка говорит, что змеиный. Кто проспорит, тот побежит завтра с утра в лавку Никишки, сладости на всех покупать. Ты ведь хочешь мятного пряничка?

«А ты хочешь оплеуху по румяной щёчке», - подумала я, но вслух этого не сказала.

Потому что если Любица полезет драться, она меня точно одолеет. Я была ниже её на голову и тоньше раза в два. И во столько же раз слабее. А ведь Любице на помощь сразу бросятся её подружки. Да и остальные девицы тоже. Потому что кто посмеет пойти против Любицы, мигом станет изгоем, вроде меня. Пара-тройка дев на своей нежной шкурке узнали, что это такое, и мигом прекратили перечить. Я вот только всё упрямилась.

- Отдай повязку, - повторила я, в глубине души уже зная – не отдаст.

И не отстанет.

Сейчас будет доводить, пока ей самой не надоест. Как все годы обучения.

- Так жабий или змеиный? – продолжала дразнить меня Любица, улыбаясь при этом так невинно-невинно, и похлопывая ресницами. – Ну открой тайну! Ведь сегодня последний денёк мы вместе, а потом разлетимся, аки горлинки…

- Ты – аки стервятница! – буркнула я, правда, не слишком громко.

Но княжна услышала, и глаза у неё сразу хищно сузились.

- Что ты сказа-а-ала? – тут же полезла защищать подругу Заряна. – Ты как посме-е-ела?..

Она зазевалась, опустила руку, и я, бросившись вперёд, выхватила у неё свою повязку.

- Девы! Держите её! – воскликнула Любица, и Заряна с Боянкой дружно бросились на меня.

Я вскочила на кровать, перепрыгнула через спинку и метнулась к окну, Заряна и Боянка не отставали – столкнувшись плечами и пыхтя от усердия.

Остальные девицы присоединились чуть позже, и в нашей общей горнице тут же полетели в разные стороны подушки, одеяла, рукомойные столики и скамеечки.

Некоторое время мне удавалось ускользнуть от преследования, но вскоре «горлинки» загнали меня в угол и, несмотря на сопротивление, выволокли под белы ручки к Любице, которая восседала на кровати, как самая настоящая царица.

Я дёргалась изо всех сил, пытаясь освободиться, но меня всё равно поставили перед княжной Вологудской, и кто-то услужливо схватил меня за волосы, заставляя поднять голову. Зажмурившись, я стиснула зубы. Обычно Любица оставляла в покое тех своих жертв, кто пускал слёзы. Зареви белугой – и всё, Любица заулыбается, как сытая кошка, пожурит, чтобы не плакала нежная дева, и отпустит… до новых забав. Что касается меня – я никогда не плакала. Даже когда Заряна однажды по приказу Любицы больно вывернула мне руку, так что синяки остались и суставы болели неделю.

И сейчас я плакать не собиралась, но в носу противно закололи слёзы – от обиды, от злости. Последний день в школе – и тот не дали прожить спокойно.

- Держите её крепче, - велела Любица своим звонким колокольчиковым голоском. – А я ей веко подниму…

- Неужели, змеиный? – захихикала Бояра.

- Жабий! – захохотала Заряна и заныла, изнывая от любопытства: - Поднимай уже, Любица!..

Тут во мне словно что-то лопнуло, как струна на гуслях, которую слишком сильно натянули.

- Ладно, сами напросились, - сказала я и открыла глаза, в упор посмотрев на Любицу, Заряну и Боянку, которые стояли голова к голове, похожие от этого на чудовище с одним туловом и тремя мордами.

Я видела, как изумлённо вытянулись, а потом болезненно исказились лица трёх подружек, а потом они завизжали и бросились в разные стороны, бестолково размахивая руками, налетая на кровати и лавки, и перепугав остальных девушек.

- Ой, мамочки! Ой, жжёт! – орала княжна Любица, будто её резали по живому.

- Уберите! Уберите! Уберите! – голосила Боянка, а Заряна попросту выла волчицей.

Девицы отпустили меня, тоже заметавшись по горнице. Кто-то кричал «пожар!», кто-то схватил рукомойный кувшин и вылил Любице на голову, потому что она дико тёрла лицо ладонями с воплями «горю!», а я быстренько надела повязку, потому что на дикие вопли учениц уже бежали по коридору ночные няньки.

Глава 1

- Теперь придётся отменить праздничные проводины, - спокойно говорила Василиса Мелентьевна, начальница школы для родовитых девиц, прохаживаясь передо мной. - Княжну Любицу, девиц Заряну и Боянку увезли во врачебные палаты. У них гнойная сыпь, и никто не знает, как от неё избавиться. Сначала даже хотели закрыть город, подозревали чуму. Но мы с волхвом Всевидом отговорили городского посадника, попросили сохранить всё в тайне, и сегодня ты отправишься домой.

Я сидела на лавке, хмурясь и сгорбившись. Повязка снова красовалась на моём левом глазу, но я всё равно не поднимала голову и следила взглядом за сафьяновыми сапожками, расшитыми жемчугом, которые пошагивали вместе со своей хозяйкой туда-сюда.

В главной горнице мы с Василисой Мелентьевной находились один на один. Вернее, одна на одну. Начальница школы вызвала меня для разговора, и в то утро, когда полагалось веселиться, празднуя окончание учёбы, учениц спешно собирали в дорогу, а меня привели уже с собранным сундучком.

В сундучке лежали чистые рубашки из тонкого льна, гребень, игольник с шильцем, пяльцы, и кулёчек мятных пряников. Пряники купили к празднику, но попробовать их за общим столом никому не удалось, поэтому сладости раздали ученицам – чтобы было чем потешиться по пути домой.

- Сколько будут лечиться твои подруги, неизвестно, - продолжала Василиса Мелентьевна, - но я так понимаю, ты смотрела на них недолго? Сыпь должна скоро пройти? Через несколько дней за княжной Любицей приедет отец, она замуж выходит, её жених уже ждёт, а тут такая досада…

- Скорее всего, через пару дней пройдёт, - не слишком уверенно пообещала я.

- Это хорошо, - вышитые сапожки остановились передо мной, и мне волей-неволей пришлось поднять голову.

Начальница смотрела на меня сверху вниз, но вовсе не строго, а наоборот – с доброй жалостью, почти ласково. Я немного воспряла. Значит, наказывать не будут.

- Ты же знаешь, что написали волхвы из вашего города в сопроводительной грамоте? – спросила она. – Когда тебя прислали сюда десять лет назад?

- Знаю, - опять понурилась я.

- Волхвы сказали, что у тебя лихой глаз, Горислава. За десять лет мы уже убедились, что всё и все, на кого ты смотришь левым глазом, неминуемо страдают. Если это предмет – то он обязательно сломается, если человек – то или заболеет, или удача от него отвернётся… Тебе так хотелось изуродовать твоих подруг?

- Они мне не подруги, - сказала я угрюмо. – И я не хотела. Вернее, хотела… Но я не знаю, как это действует. Это проклятие… Оно само по себе… Думаете, я ему очень рада? Этому проклятию… лихого глаза?

- Об этом известно лишь тебе, - заметила Василиса Мелентьевна.

- Можете сомневаться, не рада, - проворчала я. – Если бы можно было избавиться… Иногда мне хочется выколоть этот проклятый глаз…

- Глупости говоришь, - вот теперь голос начальницы школы зазвучал строго. – Ты огорчаешь меня, Горислава. Я думала о тебе гораздо лучше.

- Они меня довели, - попыталась я оправдаться, и в носу снова предательски закололо. – Я десять лет держалась, а тут…

- Прямо как в сказке, - подхватила Василиса Мелентьевна. – Прямо как царевич, батюшкин сын: три года терпел, а трое суток не выдержал и сжёг лягушачью кожу.

- В сказках всё просто, а в жизни…

- Да, в жизни всё не так складно и ладно, как в бабушкиных сказках, - согласилась она. – Но запомни, что лишь мы сами пишем свою сказку. Иногда и проклятие может стать даром, - она помолчала и добавила, почти уверенно: - Надо только правильно им распорядиться.

Вот тут мне сразу расхотелось жалостливо хлюпать носом, и я сказала злее, чем надо было:

- И как прикажете распорядиться?

- А это – решать тебе, - сказала она. – Кроме тебя никто не сможет обуздать твой лихой глаз. Попробуй разобраться в его природе, понять, почему и как это волшебство действует…

- Вы смеётесь надо мной? Я даже основы домашнего волшебства с трудом осилила. Как я могу подчинить ту силу, с которой даже мудрые волхвы не справились?

- Послушай, - Василиса Мелентьевна вдруг села рядом со мной ла скамейку и дружески приобняла за плечи: - Если хочешь знать, я всегда считала, что домашняя магия слишком мелка для тебя. Ты – необычная девушка. С рождения была необычной. Я убеждена, что тебя ждёт необыкновенная судьба.

Я с надеждой посмотрела на неё правым глазом.

- Но советов тебе дать не могу, ты прости, Гориславушка, - повинилась она, и вмиг перестала быть той строгой учительницей, которую мы все слегка побаивались. – Я всего лишь слабая женщина… - произнесла Василиса Мелентьевна и порозовела щеками, - поумнее многих, поглупее некоторых… Мои способности невелики, но ты видишь – я нашла им прекрасное применение. А в тебе заключена огромная сила, и до сих пор ты успешно её сдерживала…

- Не сдержалась, как видите, - пробурчала я.

- Удивительно, что столько времени ты проявляла выдержку, - Василиса Мелентьевна улыбнулась, и стала отчаянно похожа на простую девчонку, у которой в косе ромашки, а в мыслях – вольный ветер. – Я бы не утерпела и ещё в первый год превратила этих нахалок в лягушек. Чтобы квакали, а не дразнились.

- Что?.. – подрастерялась я.

- Конечно же, я не призываю тебя превращать в лягушек всех, кто скажет тебе недоброе слово, - тут же стала серьёзной начальница. – Но я не стану писать твоим родителям об этом происшествии. Просто пообещай мне, что подумаешь над тем, чтобы использовать свой дар не во вред, а во благо.

- Обещаю, - только и смогла прошептать я.

***

Именно об этом я честно думала всю дорогу до дому, все три дня и почти даже три ночи – как использовать своё проклятие не во зло, а в добро. Но впереди в синих сумерках уже показались воды быстрой реки Девыи и белокаменные стены Подевина – города, где правил мой отец, а я так и не придумала, к чему можно применить лихой глаз.

Дар? Благо? Как это может быть благом?

Если я даже в зеркало на себя не могу посмотреть. Потому что как только посмотришь – потом несколько дней всё будет валиться из рук, и случатся все досадные неприятности, какие только возможны. Хорошо, если только неприятности, а не ногу сломаешь или шею свернёшь.

Хотя, моим родным последний вариант, наверное, очень бы подошёл.

Я вспомнила, как совсем маленькой не понимала, почему меня заставляли повязывать левый глазок тряпицей. Всё время капризничала и срывала повязку, а няньки визжали и разбегались, и старшая нянька грозила розгой.

Когда на неделе приходила матушка – такая красивая в своём усыпанном камнями княжеском платье, сверкающая, как солнце – меня привязывали к стулу, чтобы не смогла снять повязку, и матушка подходила и останавливалась на расстоянии вытянутой руки, не прикасаясь ко мне и разглядывая со смешанным чувством жалости и страха. Обычно она спрашивала, хорошо ли я вела себя, слушалась ли нянек, слегка бранила, если те жаловались на моё самовольство, потом оставляла на столе гостинчик и уходила.

Гостинчиком всегда было что-то очень вкусное – медовый пряник, сахарный петушок на палочке, рассыпчатая восточная сладость из перемолотых орешков, но мне хотелось не сладостей, а чтобы мама погладила меня по голове, чтобы обняла, приласкала, и виделась со мной не раз в неделю, а каждый день. Как она виделась с моим братцем Гориславом. Я ужасно завидовала ему, и когда поняла про страшную силу своего левого глаза, пару раз исхитрялась посмотреть на брата, после чего получала розгами по мягкому месту, оказывалась в чулане на хлебе и воде, а по терему бегали няньки и лекари, и батюшка бранился, на чём свет стоит.

Повзрослев, я, конечно, больше таких пакостей не делала, и вовсе не потому, что боялась розог или вынужденного поста. Просто мы с братом были единственными детьми в семье, и если бы с Гориславом что-то случилось, у города не оставалось бы законного наследника, а княжеская ветвь Гордятичей оказалась бы под угрозой. И что тогда делать батюшке? Разводиться и брать молодую жену? Потому что мама после нашего с братом рождения так и не смогла больше забеременеть.

Это я поняла уже позже, когда окончательно вошла в ум. А десять лет назад обиженно ревела, когда меня усадили ночью в закрытую коляску и увезли за три дня пути в Новый град, в школу Василисы Мелентьевны. Родители и брат даже не вышли попрощаться, лишь старая нянька, сунув мне в руки узелок со сладостями, строго сказала: так надо! И отошла поскорее, прикрывая лицо рукавом.

Вместе со мной в Новый град приехало письмо от волхвов, и, прочитав его, Василиса Мелентьевна хотела сразу же отослать меня домой, но почему-то передумала.

Тогда я очень обиделась и на неё, потому что мне страшно хотелось вернуться, и решила отомстить, сорвав повязку и посмотрев на начальницу школы левым глазом.

Удивительное дело, но пороть меня после этой выходки почему-то не стали, и даже не лишили ужина. Только заперли одну в пустой горнице. Но на следующий день меня проводили к Василисе Мелентьевне. Она лежала в постели с раздувшейся щекой и ячменём под глазом, но поговорила со мной строго, но не сурово. Она сумела как-то так сказать, что я застыдилась своего поступка, раскаялась и разревелась прямо там, на скамеечке возле её кровати. И правда, начальница была совсем не виновата, она всего лишь выполняла волю моих родителей. И я должна была подчиниться воле, как примерная дочь. Я ведь была княжной, а не дочкой коровницы. Князь защищает своих людей, соблюдает законы – на том и стоит его правда, и дочь князя не должна эти законы нарушать и тем более вредить людям.

Мы договорились, что я не стану больше так озорничать, и я старательно держала слово на протяжении всей учёбы.

Лишь несколько раз по случайности я умудрялась навредить. Однажды - когда ремешок на повязке лопнул, а я смотрела, как на празднике Купалы зажигали праздничный огонь. Огромный костёр был сложен из толстых кольев, шалашом, и эти колья от моего взгляда обрушились, как веточки. Во все стороны полетели головёшки, искры и пепел, едва не случился пожар, а несколько парней подпалили праздничные рубашки, и только чудом обошлось без серьёзных ожогов. После этого меня никогда не пускали на городские гулянья. А когда школу навещала княгиня, меня прятали чуть ли не в подпол, чтобы ненароком не взглянула на правительницу.

В другой раз это случилось, когда я мылась в бане, а княжне Любице вздумалось пошутить, и она подговорила Заряну сказать нашему старому дворнику Местяте, что в бане уже никого нет и ему можно мыться. Когда старик зашёл в баню, я испуганно оглянулась, и бедняге после этого так вступило в поясницу, что он три дня не мог встать без посторонней помощи. Самое неприятное, что вместе с прострелом он получил ещё и жуткое раздражение желудка, и все эти три дня два конюха вынуждены были таскать его – орущего от боли и злости – в нужник каждые полчаса. Причём, оба конюха постоянно спотыкались об левую ногу, за что получали от больного хороших тумаков и крепких матерков.

Были, конечно, и ещё неприятные случаи, но я тут я уже была настороже и успевала почти сразу зажмуриться, так что навредить слишком сильной мой лихой глаз не успевал.

Каким образом Василисе Мелентьевне удавалось скрыть и сгладить последствия этого колдовства, для меня так и оставалось загадкой. Но кроме неё самой и первой помощницы Амелфы Тимофеевны никто в школе и в городе ничего не подозревал. Знали ещё волхвы – их обязаны были поставить в известность, что рядом живёт ходячее злое лиходейство, но никто не приходил изгонять из меня злую силу, не обвинял в всех городских неприятностях, и вообще, я жила, как самая обыкновенная девица. Даже с привилегиями, если помнить, что приходилось родной и единственной дочерью князя.

Признать честно, так жилось мне в школе совсем неплохо. Если бы не княжна Любица – так можно казать, что и вовсе хорошо. Но всё заканчивается, и теперь я должна привыкать к новой жизни, как привыкала десять лет назад.

Кто знает, как встретят меня родители и брат? Опять будут сторониться, а брат дразнить ведьминым подкидышем? Или скажут, что скучали, не побоятся обнять и поцеловать. Ведь теперь я не озорую, и моя повязка сидит крепко, плотно закрывая левый глазок…

Когда коляска (опять закрытая, как и десять лет назад) въехала во двор княжеского терема, я не утерпела и выглянула из окошка.

Дома! Я – дома. И всё здесь – моё, как и моего брата княжича Горислава. Отсюда меня никто не погонит, никто здесь не попрекнёт куском хлеба. А вон и окно моей горницы – под самой крышей… Интересно, поселят меня опять туда же? Или найдут комнату поближе к матушкиным покоям? И вдруг сейчас матушка посмотрит на меня иначе? Не так, как в детстве… А скажет, что скучала. Или даже обнимет…

- Княжна наша приехали! Золотенькая-серебряная! – из терема выбежала пожилая женщина в простой долгополой рубахе и понёве в красную и зелёную клетку с чёрной прошивной нитью.

В Новом граде женщины не носили понёвы, предпочитая верхние распашные платья, которые можно было украсить вышивкой или брошками, и перехватить в талии искусно ткаными поясами, а то и кожаными поясами, на манер мужских, но не такими широкими. В понёвах ходили лишь старушки, не желавшие менять традиции в угоду моде.

Но тут я заметила, что на голове у женщины красовалась почти щёгольская шапочка, вышитая серебром, да и убрус, накинутый поверх шапочки, был из тонкого шёлка, с вышивкой серебряной нитью по краю.

Сбитая с толку простым нарядом и почти княжеским головным убором, я вышла из коляски и растерянно остановилась, не зная, как себя дальше вести.

- Как на матушку-то похожи! – всплеснула руками женщина и поклонилась, достав земли рукой.

Так кланяться боярыня и тем более княжна не станет. Значит, служанка. Близкая, обласканная хозяевами, но служанка.

- Меня Вея зовут, - ответила она на мои мысли и взяла под локоть, уводя в терем. – Я здесь старшая постельница. Матушка княгиня Стана Завидовна мне поручила вас встретить, приветить, накормить и спать уложить. Поздно вы прибыли, все уже спят-почивают, завтра увидитесь. А сейчас – в баньку, золотая моя, серебряная… Всё протоплено, водичка ключом кипит, веничек запарен…

Я постаралась скрыть, как была разочарована. Значит, все уже спят… Не дождались меня… Но тут появились молоденькие служанки с полотенцами, простынями, рубашками и жбанчиками с запаренной ароматной травой, а постельница захлопотала, чтобы подкинули дров поскорее и принесли домашние мягкие туфли.

После меня отвели в прежнюю горницу – ту, что под самой крышей, и меня снова неприятно царапнуло по сердцу.

Но в горнице всё было совсем не так, как я помнила. Сейчас тут стояла богатая мягкая постель, на которой горкой были выложены полдюжины подушек. Шёлковое одеяло с кружевной оторочкой было гостеприимно отброшено уголком. На полу лежали пушистые коврики, вдоль стен стояли сундуки, на которых красовались яркие платья – с вышивкой бусинами и с вышивкой тесьмой, с парчовыми и бархатными вставками. Ещё лежала шитая золотом шапочка и другая – малиновая, бархатная, с меховой оторочкой. Вдоль стены стояли сапожки, туфли, башмачки, изукрашенные жемчугом – словом всё, что может примерить княжна.

- Завтра выберете, что вам больше по душе, - Вея зажгла светильник и поставила его на стол. – Сейчас покушаете – и спать-отдыхать.

На столе меня уже ждали блины с икрой и растопленным маслом, горячая яичница и ломтики жирного, тёмного студня. Были тут медовые пряники и мёд трёх сортов. Охлаждённое молоко и горячий медовый напиток с пряностями.

Я съела пару блинов, запила молоком, и сказала, что сыта.

- Плохо кушаете, - укорила меня постельница. – Нельзя так. Вон вы какая худенькая… Что люди скажут? Что княжну голодом заморили? Может, чего другого хотите? Вареньица? Или мяска с сальцем? А то могу мочёных яблок принести…

- Ничего не надо, - отказалась я. – В дороге поела. Я не голодна.

На самом деле, за день я съела только лишь один пряник. Но голода не чувствовала. Наверное, от волнения.

- Как хотите, золотенькая наша, - нехотя согласилась Вея и приказала горничным, чтобы унесли еду.

Когда убрали чашки и тарелки, постельница взбила подушки и подвела ко мне молодую девушку в синей крашеной рубашке, с толстой русой косой. Девушка смотрела застенчиво, но не робко и с любопытством. И глаза у неё были пронырливые, весёлые.

- Это Лепуша, прислужница ваша, - назвала её Вея. – Матушка распорядились, чтобы у вас была личная прислужница. Всё, отдыхайте! Лепуша вам косы расчешет, спать уложит и сказочку расскажет, чтобы легче спалось!

Она поклонилась и ушла, а я осталась наедине со своей служанкой.

- К зеркалу садитесь, - предложила она, доставая гребень из шкатулки, стоявшей на одном из сундуков. – Ух, как мы вас тут ждали! Вы же лет пять дома не были?

- Лет десять, - сказала я и села на скамеечку, обитую мягким бархатом.

- Вы так на свою матушку похожи! – продолжала болтать девушка, разбирая пальцами мои перепутавшиеся после мытья пряди. – Прямо одно лицо! Только… - тут она замялась.

- Только без повязки на глазу? – спокойно подсказала я ей.

- Ой, ну без повязки тоже… - смутилась она. – Но княгиня высокая, статная, ходит лебедью, а вы – сущий воробышек! Что вас там, в этом Новом граде, не кормили совсем? Батюшка ваш увидит – осерчает! – тут она осмелела и выпалила: - А почему у вас повязка? Ячмень на глазок сел?

- Вроде того, - сказала я коротко и переменила тему разговора: - Как у вас тут дела? Все ли живы-здоровы? Мой братец ещё не женился?

Значит, родители постарались скрыть в тайне мой проклятый глаз. Лепуша – совсем молодая, десять лет назад ещё в салочки играла, в княжеский терем была не вхожа, а Вея – новая служанка, я её не помнила. Да и то сказать – всё детство я просидела почти взаперти, по улицам не ходила, гостям меня не показывали, да и слуг держали подальше. Что ж, может, это и к лучшему. Незачем народу знать, что у их князя порченное дитя уродилось. Только вряд ли такое удастся скрыть… Это как искру в сене прятать… Всё равно не спрячешь…

- Ещё не женился, княжна, но скоро женится, - тараторила тем временем служанка, расчёсывая мне кудри. – Вы как раз на смотрины попали! Завтра посмотрите, какая девица вашей невесткой станет!

- Смотрины? – насторожилась я. – Завтра будут гости?

Нет, с гостями я пока не готова была встречаться… Отсижусь в горнице…

- Гостей нет, - обрадовала меня Лепуша. – Сначала надо парсуны посмотреть, а уже потом на невесту приглашать.

- Так будет выбирать по парсунам? По картинам? – я посмотрела на неё в зеркало.

- Ну да, - кивнула служанка в ответ. – Сегодня целую кучу привезли! Добруша, горничная, расставляла парсуны в светлице княгини, так говорит – невесты краса-а-авицы! Писаные!

- Вот именно, - не сдержалась и усмехнулась я. – Именно что писаные. Это же портреты, нарисованы. Нарисовать можно хоть какую красавицу. Зря братец лично не захотел на невест посмотреть.

- Не княжье это дело – лично ездить, - сказала Лепуша, явно обрадованная моим смешком. – И вам когда князь будет жениха выбирать, то сначала портреты покажет. Негоже княжне перед мужчинами напоказ стоять!

- А что, батюшка собирается меня замуж выдавать? – я не смогла решить сразу, была это хорошая новость или плохая.

С одной стороны – хорошая… А вот с другой… Кому понравится жена – Лихо Одноглазое? То есть двуглазое, конечно, но при таких обстоятельствах лучше бы с одним глазом…

- Собирается, - с удовольствием выдала мне служанка. – Я сама слышала, как он вашей матушке, княгине Стане Завидовне, говорил, что как только вы приедете, сразу вас сговорит. И так, мол, засиделась в девках. Ой, а если к вам посватается один из княжичей Вологудских!.. Они в прошлом году приезжали, Добруша их видела, говорит – краса-а-авцы!..

Меня так и передёрнуло.

Вологудские! Благодарю покорно!.. Потом жить одной семьёй с княжной Любицей и локтями с ней стукаться? А если Горислав выберет в жёны именно Любицу?.. Василиса Мелентьевна говорила, к свадьбе у княжны Вологудской дело идёт…

Тут я совсем затосковала. Вот и возвращение в родной дом. Как-то всё без радости…

Лепуша хотела ещё болтать, но я отговорилась усталостью и отправила её спать, где она спала до этого. Наврала, что не привыкла с кем-то в одной горнице спать.

На самом деле, мне очень хотелось остаться одной.

Десять лет в школе Василисы Мелентьевны я спала в общей девичьей, всегда была под присмотром, только в бане одна мылась… И теперь мне хотелось почувствовать себя свободной. Свободной? Да ладно, какая свобода может быть у княжны? Княжну берегут-лелеют родители, потом передают мужу, который должен беречь-лелеять, чтобы детей рожала, чтобы счастье в дом приносила. Я и счастье? Насмешка какая-то…

Когда Лепуша ушла, я заперлась изнутри, чтобы никто не вошёл, подошла к окну и открыла ставень.

Решётка здесь была редкой – витой кованый узор в виде листьев и цветов. Я помнила каждый изгиб, каждый лепесточек.

Последняя багровая полоска подсвечивала далёкий край земли – будто там пламенем всё объято, а над городом уже зажглись частые звёзды. В лицо потянуло свежей речной сыростью, и я сняла повязку с глаза, глядя в небо – там ведь никому моё лихо навредить не сможет. Любуясь звёздами, я почесала саднившую вокруг глаза кожу – натёрло повязкой, и думала, что завтра у меня начнётся совсем другая жизнь.

И как в этой жизни применить совет Василисы Мелентьевны – обратить проклятие во благо, я понятия не имела.

Глава 2

Утром я проснулась поздно – солнце уже светило в окно, потому что ставни я вчера не закрыла, и по ту сторону решётки миловались голубь и горлинка, целуясь клювиками.

Как будто знак, что сегодня братцу Гориславу предстоит найти свою наречённую.

Я села в мягкой пуховой постели и потянулась.

Интересно, есть ли у него кто-то на примете? Или ему без разницы – на ком жениться? Хоть на Любице, к примеру? На кого батюшка укажет…

Спустив босые ноги на пол, я сразу по щиколотку утонула в мягком ворсе коврика.

Да уж, княжеский дом – не школа для девиц, пусть и родовитых.

Надев повязку, я посмотрелась в зеркало. И правда, что ли, на матушку похожа? Матушку считали первой красавицей, это я помнила. Все говорили, что она красивая, и в детстве я воспринимала материнскую красоту, как само собой разумеющееся. Но вот теперь старалась припомнить матушкин облик, и кроме блеска драгоценных каменьев и золота не помнила ничего.

Если княгиня – красавица, а я в неё…

Я быстро умылась, причесалась и заплела косу. Потом оделась, не особенно задумываясь, какое платье выбрать – взяла то, что на крайнем сундуке лежало. Платье было тёмно-синее, шёлковое, с широкими рукавами до самого пола. Называлось оно летник, и ходить в нём нужно было, согнув руки в локтях, чинно сложив ладони, чтобы рукава не волочились по полу. Платье было сшито колоколом, и когда я надела его и посмотрелась в зеркало, то увидела там не «воробушка», как назвала меня служанка, а вполне себе лебедь. Повязка на глазу, конечно, портит весь лебяжий вид, но и так очень даже достойно. По-крайней мере, родителям не придётся за меня краснеть, когда дело дойдёт до гостей и… женихов.

Надев расшитые жемчугом туфли, которые оказались немного мне велики, я открыла дверь, и тут же мне навстречу вскочила Лепуша, до этого сидевшая напротив горницы, у стены. Служанка поклонилась мне и удивлённо заморгала:

- А вы уже оделись? И косу заплели?.. Почему меня не позвали?..

- Привыкла обходиться сама, - пожала я плечами.

- Ой, только сударыне Вее такого не скажите, - зашептала Лепуша, оглядываясь и бледнея. – И государыне Стане Завидовне тоже не скажите, а то мне влетит хворостиной! Или плетью!.. Что же вы, княжна, сами-то?.. Неужели в Новом граде даже княжон в черном теле держали?

Она тут же завела меня обратно и усадила перед зеркалом.

- Надо же венчик надеть… и подвесочки… и хоть пару колечек… А то ведь матушка вас заругает, а меня…

Я позволила надеть на меня головной убор с подвесками, подобрать другие украшения, какие она посчитает нужным, и не возражала, когда служанка вынула из моей косы простую ленту и вплела шёлковую, а потом прицепила накосник, расшитый жемчугом.

- Ну вот, теперь можно идти, - Лепуша отступила от меня на шаг и залюбовалась. – Но как вы на княгиню похожи! Ой, прямо одно лицо!

- Родня-то недалёкая, ничего удивительного, - пробормотала я, не узнавая себя в зеркале.

Если бы не наглазная повязка, я бы, пожалуй, выглядел не хуже княжны Любицы. С такими-то украшениями…

Меня проводили в трапезную, и сердце взволнованно забилось, когда я увидела за столом всю свою семью. Они уже заканчивали есть – как раз пили брусничную сладкую воду с ягодной пастилой и вишней в патоке. Меня ждать не стали… Но пусть не стали… Я почти до обеда проспала, что ж им, голодными сидеть?

В трапезной было много людей – кравчие, подавальщики, наливайщики, стольники, вдоль стены стояли прислужницы с белыми платочками, торчавшими из рукавов, возле дверей – охрана, поблескивая грозными кольчугами.

Хоть никто и не говорил громко, но шум всё равно был – там шепоток, там ложка стукнет, то забулькает вода, которую переливают из кувшина в бокал.

Но как только я появилась, стало тихо, будто в лесу ночью. И все смотрели на меня. Но я не чувствовала этих взглядов. Вернее, чувствовала, но мне было всё равно. Потому что сейчас важнее, что на меня смотрели отец и брат Горислав.

- Вот и явилась, - хмыкнул брат и встал из-за стола, направляясь ко мне.

Он был высокий, широкоплечий, совсем не таким я его помнила. Волосы у него были светлые, и глаза – тоже светлые, как у батюшки-князя. Но черты лица были другими. Отец был с крепким широким носом, с небольшими пронзительными глазами, а у брата лицо было тонким, большеглазым, над верхней губой золотилась полоска усов, а брови и ресницы темнели соболиным бархатом – как раз девкам в обморок падать от такой красоты.

Я думала, что он хочет меня обнять, и даже шагнула ему навстречу, но брат остановился, заложил руки за спину и принялся разглядывать меня, как неведомую зверюшку.

- Вот ты и малявка, - сказал он и покрутил головой, словно сильно удивился. – Ещё и бледная, как яйцо. Тебя не кормили там, что ли?

Сам он был румяный, круглощёкий, и просто сиял здоровьем и телесной силой. Его-то точно кормили отборным сливочным маслом и сотовым мёдом.

Матушка сидела ко мне спиной, но вот и матушка поставила бокал на стол, медленно обернулась, и я сразу поняла, что Лепуша не соврала – мы с матерью, и правда, были похожи. Белый шёлковый платок скрывал её волосы – не разглядишь, какого цвета, но я тут же решила, что волосы у неё чёрные. Потому что брови и глаза были тёмными, и нос чуть вздёрнутый, как у меня, и губы алые, будто сбрызнутые брусничным соком.

Она тоже встала из-за стола, подошла ближе и встала рядом с Гориславом. Росту они были почти одинакового. Мать сложила ладони на узорчатом поясе, чтобы рукава не упали на пол, и смотрела на меня темными, как угли, глазами. Складки тяжёлых многослойных одежд сверкали от золотой вышивки и драгоценных каменьев – совсем как я помнила, и на плечи спускались тяжёлые жемчужные подвески, отчего мать держала голову прямо, гордо подняв подбородок.

- Ну, здравствуй, - сказала она, и мне захотелось поёжиться под её взглядом, хотя глаза у моей матери были обыкновенными, человеческими, никакого лиходейства.

- Матушка, здравствуй… те… - сказала я и протянула ей пергаментный свиток, который передала со мной Василиса Мелентьевна. – Вот, письмо от начальницы…

- Отдай отцу, - сказала мать, продолжая держать рукава на весу.

Я прошла мимо неё и брата, но протянуть письмо отцу не осмелилась – просто положила на стол перед ним.

- Все вон подите, - бросил отец слугам, забирая пергамент, и слуги потянулись на выход, с любопытством и украдкой поглядывая на меня.

Когда дверь за последним кравчим закрылась, отец развернул письмо и принялся читать. Пока он читал, я следила за ним. Сначала он покраснел, побагровел, а потом лицо у него стало каменным.

Причем, что так рассердило отца, я не знала – в письме Василиса Мелентьевна ничего не упомянула о моей последней проказе. Наоборот, очень хвалила за прилежание, ум, покладистый нрав – все качества родовитой девицы в наличии. Письмо я прочитала в дороге, потому что Василиса Мелентьевна не запечатала его - то ли по забывчивости, то ли с умыслом. Учитывая, что за десять лет начальница школы ничего и никого не забыла, я подозревала, что печать на пергамент не положили нарочно, чтобы я точно прочла. Убедилась, что ничего плохого про меня не написано. И что тогда так рассердило отца?

- Никчёмные колдуны! – отец в сердцах бросил пергамент на стол, прямо на блюдо с с яблочной пастилой. – За столько лет не смогли избавиться от этого проклятого глаза! Неумёхи!

- Батюшка, меня разным наукам обучили… - начала я, но отец только досадливо махнул рукой.

- Отцу не перечь, - сказала мама, и я покорно замолчала.

- Ладно, садись есть, - произнёс отец, как через силу, не глядя на меня. – А мы пойдём портреты смотреть. Может, хоть тут все с человеческими глазами будут.

С человеческими… Значит, меня он полностью человеком не считает?..

Сейчас они уйдут выбирать невесту брату, а я одна сяду за этот огромный стол? И слуги вернутся, и станут смотреть, как я ем? И перешёптываться тайком, гадая, почему это родные не захотели трапезничать со мной вместе? Нет уж…

- Можно с вами? – произнесла я быстро. – Есть не хочу, и очень соскучилась по вам всем…

Отец угрюмо засопел. Сразу ясно – не слишком этим доволен. Но мама сказала, чуть помедлив:

- Пусть идёт, Гостомысл. Она в повязке…

- Можем ей мешок на голову надеть, - подсказал мой братец и засмеялся: - Для безопасности.

Шутка не получилась, и он смущённо замолчал.

- Пусть идёт, - согласился отец с таким несчастным видом, словно лихо одноглазое уже сидело у него на шее, ножки свесив.

Сладом за родителями я и Горислав прошли в светлицу, где матушка обычно рукодельничала. По пути братец поймал мой взгляд и прищурил левый глаз – то ли подмигнул, то ли передразнил. На всякий случай я решила не отвечать. Пусть и родные, но эти люди были мне незнакомы. Сначала надо узнать их получше, приглядеться… пусть и одним глазом.

За нами потянулись слуги, послушно дожидавшиеся князя и княгиню под дверями. Брат старался держаться от меня на расстоянии, я это сразу заметила. Отец и мать шли впереди, не оглядываясь. Вот и встретили княжну после десяти лет разлуки. Наверное, проучись я ещё лет десять, всех бы это устроило.

В светлице ставни были распахнуты, решётчатые рамы сняты, и комнату заливали яркие солнечные лучи. Рукодельные столики и лавки отодвинули к стене, а на деревянных подставках стояли портреты. Я пересчитала их – числом тринадцать. Некоторые в половину человеческого роста, некоторые в полный рост. Накрыты прозрачными паволоками, и дородный боярин в узорчатом кафтане и красных коротких сапогах прохаживался между картинами, держа восковую дощечку и заострённую палочку-стилос.

- Что там у нас? – ворчливо спросил отец, первым проходя к портретам. – Показывай по очереди, Гюрята.

- Извольте, Гостомысл Боривоич, - боярин засуетился и вразвалочку пробежался вдоль портретов, сдёргивая с них паволоки. – Извольте с первой начать, княже… - он остановился возле первой в ряду картины и зачитал с восковой таблички, по слогам: - Княжна Милица из Берестья.

- Это за которой приданого три города дают? – уточнил отец, и морщинка у него между бровей сразу разгладилась.

- Да, пресветлый князь, - с готовностью подтвердил боярин Гюрята.

- Ладо мой! – запротестовала матушка, лишь взглянув на портрет. – У неё же длинный нос! Ты посмотри – как у вороны!

- Зато три города, – напомнил отец.

- За такой нос и десять городов – мало, - отрезала матушка, и мы перешли ко второму портрету.

- Княжна Сбыслава, - зачитал нам боярин, - дочь князя Вартислава из Меве.

- Хорошенькая, - сказала матушка, задумчиво. – И улыбка такая кроткая. Сразу видно – доброго нрава, нестроптивого.

- Приданое – две деревни на границе, - подсказал Гюрята, и батюшка тут же посчитал, что слишком кроткая княжна – это беда из бед.

- Никто не сказал, что она – слишком кроткая, - запротестовала матушка.

- Но всего две деревни!..

Примерно то же самое происходило возле каждого портрета. Когда родителям удавалось прийти к шаткому согласию, Гюрята ставил галочку возле имени княжны. Мой брат откровенно скучал и вскоре пошёл вдоль ряда картин сам, не дожидаясь, когда зачитают имя и размер приданого. Мне же было интереснее смотреть и слушать, как разговаривают мои родители. Так я лучше узнаю их, и если удастся вставить хоть одно умное словечко, то они лучше узнают меня. Незаметно я посмотрела в записи боярина, привстав на цыпочки и глянув через его плечо. В списке княжны Любицы не значилось, и это очень меня порадовало – вот повезло, так повезло! Пусть лучше Любице достанется какой-нибудь простофиля, а не мой брат.

Возле портрета княжны Бируты из города Ковно батюшка с матушкой единодушно признали девицу подходящей – и приданое у неё было достойное, и красотой она впечатляла.

- Сынок, подойди, - позвала матушка Горислава, который стоял возле самого последнего портрета.

Горислав не ответил, матушка позвала его снова, снова не дождалась ответа, и тогда мы все посмотрели на брата.

Что-то в нём мне сразу не понравилось.

До этого Горислав ходил вальяжно, улыбался и зевал в кулак, а тут застыл на месте, вытянув шею, впившись глазами в портрет и сцепив перед собой руки – словно молиться на него собрался.

- Кто там? – полюбопытствовал отец и пошёл сразу до конца ряда.

Следом поспешила матушка, а за ней – и я.

- Кто это? – спросил отец, останавливаясь перед картиной. – Какая красавица…

- Цветы – из золота… И какая тонкая работа… - заметила матушка и тоже подалась вперёд, чтобы разглядеть портрет получше.

Мне не было видно парсуны из-за спины отца, но вот он шагнул в сторону, нетерпеливо заглядывая в список невест, и я смогла увидеть картину.

Она была не похожа на остальные.

Те были рисованными – то есть видно, что картинки. Некоторые нарисованы получше, некоторые – не очень умело, а вот эта, последняя – она была словно живая. На ней искусный художник нарисовал прекрасную девушку с длинной золотистой косой. Коса струилась толстой змеёй по точёным плечам, обвивала тонкий стан и спадала до самых кончиков красных туфель, видневшихся из-под подола. Лицо девушки было бело-розовым, и глаза блестели, как будто были полны непролитых слёз. Нежные губы чуть приоткрылись, высокая грудь под тонкой белой рубашкой, казалось, вот-вот колыхнётся в легком, взволнованном вздохе. На ладони красавица держала белую горлинку, и белые голуби кружились вокруг, а косу украшали золотые цветы искусной ковки – с лепестками, тончайшими тычинками, на каждой из которых блестел крохотный драгоценный камешек.

- Кто эта княжна? – повторил отец. – Которая она по списку?

- Княже, - раздался растерянный голос боярина Гюряты, - я не знаю, кто она… У меня только двенадцать княжон, а парсун почему-то тринадцать… Эта девица – лишняя.

- Что значит – лишняя? – спросил батюшка уже с раздражением и выхватил у боярина восковую табличку.

Пересчитали портреты, пересчитали имена в табличке, и выяснилось, что тринадцатая картина – действительно, лишняя. Пока Горислав стоял возле неё столбом, принялись вызнавать, кто принёс тринадцатый портрет и поставил его в светлице. Слуги и служанки клялись, что расставили те портреты, что привёз боярин Гюрята, а сколько их было – не знают, ибо счёту не обучены. Гюрята клялся и бил себя кулаком в грудь, что картин было ровно двенадцать, и он никогда бы не привёз чертову дюжину, ибо это плохой знак.

Когда заговорили про плохие знаки, я вздрогнула, потому что у отца свирепо выдвинулась нижняя челюсть, и хоть он не оглянулся на меня, я предпочла отступить к стене.

- Раз не знаем, кто это, парсуну надо унести, - мягко сказала матушка. – Чья-то глупая шутка. Такой девицы, скорее всего, не существует. Кто-то хотел похвастаться мастерством, вот и подсуетился поставить в княжеских палатах свою работу…

- Унесите картину! – приказал отец и так махнул рукой, что портрет княжны Бируты опасно зашатался, едва не упав.

- Подождите! – выпалил Горислав. - Тут какая-то надпись, на раме! На непонятном языке.

- Да какая надпись? – засмеялась матушка. – Это просто резьба для украшения.

- Нет, это надпись, - заупрямился брат. – Надо позвать волхвов, чтобы прочитали. Кто-нибудь должен знать этот таинственный язык!

- Он не таинственный, - влезла я в их разговор. – Это обыкновенный, греческий. Тут написано: Иляна Косынзяна, в её косе – розы в росе, цветы поют, девяти царствам покоя не дают.

- Иляна Косынзяна? – быстро переспросил мой брат. – А откуда она?

- Тут не написано, - ответила я. – Только имя и…

- Найду её и женюсь! – заявил братец. – Никого кроме неё не хочу!

- Бред! – рявкнул отец.

- Ладо, успокойся, он шутит, - заворковала матушка отцу, а потом позвала Горислава: - Сынок, оставь. Не зли батюшку…

Но Горислав даже головы не повернул и всё смотрел, смотрел на белокурую красавицу, поглаживая пальцами буквы, ровной вязью змеившиеся по раме. А я посмотрела на отца и увидела, как бьётся венка у него на виске.

- Бред! – ещё громче заявил отец. – Какой греческий? Какая коса? Какая роза?!. Женишься, на ком я прикажу! Вот, княжна Бирута! – он ткнул пальцем в портрет Бируты, и всё-таки опрокинул его.

Матушка испуганно ахнула, но брат и ухом не повёл.

- Только на ней, на Иляне, - повторил он твёрдо. – Я влюбился в неё и никого другого никогда в жизни не полюблю. Никаких ваших княжон мне не надо. Так и знайте.

- Сынок! – голос матушки зазвенел возмущённо. – Что на тебя нашло? Неизвестно, существует ли эта девица. А если и существует, то вряд ли такая же красавица, как на портрете. Нарисовать можно разное.

Тут я была с ней полностью согласна. Я совершенно не понимала, как можно влюбиться в портрет. В картинку. Это всё равно, что влюбиться в русалку, изображение которой вырезал на входном столбе зодчий, что строил наш княжеский терем. Конечно, портрет был гораздо удачнее, чем то гологрудое и гривастое существо на столбе, но смысл-то один.

- Только она, - голос Горислава звучал так уверенно, что и не заподозришь, что спятил.

Ведь в здравом уме никто подобного говорить не станет.

Отец багровел и уже походил на мухомор, и я на всякий случай прижалась спиной к стене, чтобы не попасть ему на глаза, а потом и под горячую руку. Что-то мой отец не производил впечатления добродушного человека. Мать полностью подтвердила мои опасения, потому что вскинула руки и залепетала:

- Ладо, ладо… Он одумается… Это чья-то шутка…

Почему-то родители посмотрели на меня,

- Это не я, - сказала я шёпотом. – Я тут ни при чём.

Отец ткнул в мою сторону указательным пальцем, совсем как тыкал в портрет княжны Бируты, но сказать ничего не успел, потому что в светлицу ворвался слуга – рангом пониже, чем боярин Гюрята, потому что на нём были зелёные, а не красные сапоги, подбежал к отцу и протянул ему простую берестяную грамоту, свёрнутую трубочкой. Грамота была хитро оплетена толстым витым шнурком, на котором горела тёмно-красная печать.

- А это что? – с неприязнью произнёс мой отец.

- Письмо от Кощея… - произнёс слуга и затрясся, как осиновый листочек.

Все приглушённо ахнули, матушка сложила крестом руки на груди, словно призывала добрые силы защитить, и даже Горислав на секунду оторвался от своей распрекрасной картины.

В Новом граде тоже слышали про Кощея. И рассказывали о нём страшные истории, когда на дворе зима, темно, и снег стучит в ставни, а вьюга шарит по крыше, отыскивая лазейку внутрь.

Кощей был колдуном. Кто-то считал его самым сильным колдуном в нашем царстве. Говорили, что он может обернуться и зверем порыскучим, и птицей летучей, и рыбой плавучей. Говорили, что он знает все яды, все заклятия, живёт в чёрном тереме, который окружен частоколом, где на каждый кол насажена человеческая голова, и по ночам рыскает по земле в разных обличиях, чтобы найти жертву и высосать из неё кровь.

Я всегда считала, что истории про Кощея – не более чем сказочки, которыми пугают непослушных детишек. Хотя бы потому, что вряд ли царь потерпел такого злодея у себя под боком. Но то, что отцу пришло письмо от колдуна – на сказочки не походило. Тем более, перепугались мои батюшка с матушкой вовсе не по-детски.

Отец из багрового стал белым, как снег. Он медленно поднял руку, взял грамоту и долго рассматривал печать, словно не решаясь сломать её. Поэтому я успела хорошо разглядеть её – на красном воске был отпечатан человеческий череп. Жуткий знак. Колдовской.

Наконец, батюшка сломал печать, и она осыпалась в его пальцах красной крошкой, хотя воску полагалось просто смяться.

Развернув грамоту, отец читал её ещё дольше, чем письмо от Василисы Мелентьевны, и пока читал, из белого стал почти зелёным.

- О чём пишет? – не вытерпела матушка, а Горислав снова пялился на портрет, не замечая ничего вокруг.

- Все вон подите! – произнёс отец сквозь зубы.

Сказал, вроде, негромко, но слуги и бояре рванули к дверям рысью. Я бы тоже убежала, успею ещё назнакомиться с родителями… Но почему-то осталась. Наверное, потому что для того, чтобы убежать, мне надо было пройти мимо отца, а мне сейчас очень не хотелось напоминать о себе.

Когда мы остались в светлице одни, отец протянул маме грамоту.

- О чём он пишет? – взволнованно повторила мама и принялась читать. – Ничего не понимаю, - сказала она через некоторое время. – Что значит – «отдай долг, завтра пришли парня к алатырь-камню на распутье». Какой долг? Какого парня?

- Горислава, - произнёс отец внезапно севшим голосом. – Нашего сына, лада.

- Нашего сына? – матушка так и вскинулась. – Это как это? Это почему это?! Какой долг он должен отвезти Кощею?

- Не долг, а себя он должен отвезти, - батюшка потянул ворот рубашки, пытаясь глотнуть воздуха.

- Сынок! – взвизгнула мама, и Горислав отлип от картины.

Он поддержал отца, обняв за плечи, когда тот пошатнулся.

Я тоже решила помочь и притащила лавочку, услужливо подставив. Отец сел на лавочку, и мы трое встали вокруг, не зная, что сказать и сделать.

- Рассказывай всё! Не томи! – не выдержала матушка.

- Помнишь, мы ходили с царём на степняков? Шесть лет назад?

- Такое не забудешь! Я тогда чуть не поседела, когда пришли вести, что вы побиты! – матушка схватилась за сердце. – До сих пор как вспомню…

- Нас тогда и побили, - продолжал отец. – Вернее, чуть не побили. У степняков была какая-то ведьма в помощниках, она наслала мор на наших лошадей, а потом туман, и мы чуть не перебили друг друга. Царь тогда был ранен, в беспамятстве, нас отрезали с горсткой воинов, вокруг туман, молнии сверкают, степняки орут «урус, сдавайся!», нас четверо князей, царь в крови, и тут появился Кощей…

- Небеса пресветлые! – схватилась матушка за оберег от нечистой силы, висевший у неё на пояске.

- Не знаю, как он через окружение прошёл, но прошёл, - батюшка говорил, хмуря брови, но смотрел не на нас, а на носки своих сапог. – Появился перед нами и говорит, что разберётся с ведьмой, прогонит туман, и тогда мы сможем увидеть степняков и дать им отпор, сможем прорваться к нашим войскам. Но не даром конечно… - тут он криво усмехнулся. – Сказал, что за помощь возьмёт в нужное время с каждого по чаду.

- По чаду? Это как – по чаду? – вскинулась матушка, а Горислав крякнул, почесав затылок.

- По чаду, - уже с раздражением повторил отец. – По ребёнку то есть. Что тут непонятного?

- И ты пообещал?! – в ужасе возопила мама.

- А что я должен был по-твоему сделать? – зашипел отец в ответ. – Все пообещали! И мне пришлось!

- Небеса пресветлые… - простонала мама и села на лавку рядом с ним.

- Потом как-то забылось, - дрогнувшим голосом сказал отец. – Ну и про Кощея уже давно не слышно… Я думал, может, помер…

- Жив, как видишь! – матушка с такой свирепостью посмотрела на отца, что я опять поёжилась, хотя взгляд предназначался вовсе не мне.

- Я, что ли, виноват? – возмутился отец. – Я там всех положить, что ли, должен был? Сказал бы: все отдают, а я не отдам, погибайте все с царём вместе? Так, по-твоему?

- У всех сыновей – по десять голов! – крикнула она. – А у нас – один-единственный!

- Так я надеялся, что ты мне ещё хоть одного сына родишь! – заорал батюшка в ответ. - А ты… - тут он замолчал, с трудом совладав с собой, и стиснул губы.

- Ой, лишенько!.. – заплакала матушка, спрятав лицо в ладонях. – Что же делать-то теперь?

- Что делать? - мрачно произнёс батюшка. – Горислав должен ехать, иначе никак. Мы там на крови поклялись. Такие клятвы, знаешь ли, не нарушают. Нарушишь – сразу в гроб ляжешь. Особенно если клялся Кощею.

- Да как же это? Да что же это? – причитала мать на разные лады и вдруг забилась, как в припадке, запрокидывая голову и заламывая руки.

Брат с отцом с трудом удержали её, окликая слуг.

Когда княгиню увели и побежали за врачом, я посмотрела на брата. Правым, здоровым глазом, разумеется. Горислав смотрел на портрет Иляны Косынзяны, и лицо у него было таким спокойным-спокойным…

- Что ж, батюшка родимый, - сказал он со вздохом. – Знать, судьба моя такая. Завтра поеду к алатырь-камню.

- Судьба… - произнёс отец сквозь зубы и вдруг посмотрел на меня так, словно убить собирался, и добавил: – Не судьба, а Лихо Одноглазое.

- Я лучше пойду… - пробормотала я и поспешила убраться в свою горницу, под самую крышу.

До вечера я просидела одна, ко мне не пришла даже Лепуша, и, конечно же, принести поесть никто не догадался. Через открытое окно я слышала взволнованные голоса дворовой челяди – собирали коня, еду в дорогу, судили-рядили о сопровождении – кто поедет вместе с княжичем до заветного камня. Сладко и в то же время горько запахло свежей выпечкой – наверное, пекли подорожные пирожки. Ближе к вечеру раздались девичий плач и печальные причитания. Девушки пели провожальные песни, повторяя имя моего брата, и так горько повторяли, что не было сомнений – печалятся они совершенно искренне.

У меня и самой на душе было противно, как в осенней лужице. Это из-за меня всё… Из-за проклятия моего… Зачем нужно было смотреть вчера на небо? Легла бы спать сразу…

Но несмотря на чувство вины, чувство голода не утихало, а, наоборот, усиливалось. Когда стемнело, я готова была сжевать собственный сапог. Я разделась, расчесала волосы и легла в постель, чтобы уснуть поскорее и хоть так позабыть о голоде, но сон всё не шёл. Ворочаясь с боку на бок, я мысленно считала белых курочек, только заснуть так и не смогла.

Когда петухи запели в первый раз, я не выдержала. Надела повязку на глаз, надела мягкие домашние туфли, накинула распашное платье и крадучись вышла из горницы. Кухню-то я здесь найду… А там хоть молочка попить, хоть корочку хлеба сгрызть…

Свечку я с собой не взяла и, спустившись по лестнице на ощупь, начала по запаху хлебной выпечки искать кухню.

В тереме было тихо, только где-то во дворе стучала колотушка сторожа.

Кухню я нашла и нашла ларь с караваями. Сразу отломила горбушку – сколько уместилось в руке, и жадно вгрызлась в неё. Хлеб родного дома показался мне таким вкусным, какими не были и медовые пряники в Новом граде. А может, я просто сильно проголодалась. Ведь позавтракать мне тоже не удалось.

Пока я жевала хлеб, по стенам метнулись отблески огня. Я уже привычно отступила к стене, затаив дыхание и замерев, и тут в кухню, тоже крадучись, вошёл Горислав. Он был в кольчуге, в дорожном тёмном кафтане, в высоких сапогах с каблуками, какие носят всадники, и… с дорожной сумкой.

Брат точно так же, как я, открыл ларь, и достал оттуда один за другим три больших каравая, складывая их в сумку, потом оглянулся и заметил меня.

Он застыл, как вор, и тут я всё поняла.

- Ты сбегаешь, что ли, братец? – спросила я тихо.

- Только пикни! – пригрозил он мне, но чрез браваду я чувствовала его страх.

- Ты же обещал, - попробовала я его усовестить. – Ты же батюшке пообещал. Батюшка на крови поклялся, сам же слышал.

- Кто его просил клясться? – бешеным шепотом ответил мне брат. – Какое он имел право распоряжаться моей судьбой?

- Он твой отец, - сказала я, по-прежнему стоя у стены. – Как бы он ни поступил, ты должен выполнить его волю. Ты пообещал…

- Я себе пообещал, - перебил он меня. – Пообещал, что найду красавицу Иляну и женюсь на ней. Так что… передавай поклон батюшке с матушкой, - он развернулся и пошел вон, забрасывая на ходу сумку на плечо.

- Стой! – окликнула я его негромко, но он остановился и нехотя обернулся. – Горислав, не дури, - сказала я, медленно подходя к нему.

Брат попятился, и я встала между ним и дверью.

- Ты не можешь уехать вот так, тайком, - продолжала увещевать я. – Сам знаешь, клятва на крови – это не шутки. Тем более, слово было княжеским. За такое небеса наказывают жестоко. Отец пострадает, и это будет твоя вина.

- Моя?! – шёпотом закричал он. – Да моя ли? Пока ты не приехала, всё было хорошо! Правильно мать говорит, что от тебя лишь зло и неприятности! Это из-за тебя мать больше не смогла забеременеть! Если бы не ты, родился бы ещё один сын, или больше… И кого-нибудь из них отдали бы Кощею!

- Что ты говоришь такое, - попробовала я его осадить, но голос у меня тенькнул так жалобно, что братец лишь беззвучно расхохотался.

- Знаешь, как мать и отец тебя называют? – продолжал он. – ГорЕслава. Прямо так и говорят – горе наше! И правда – только появилась, уже несчастья с собой привезла. И в кого ты уродилась со своим дурным глазом? Ты не человек, ты ведьмин подкидыш! Если бы не ты, меня бы спокойно отпустили искать красавицу!

- Да будто нужна тебе эта красавица, - сказала я, стараясь не показать, как меня задели его речи, особенно про слова родителей. – Не потому ты сбегаешь тайком, ночью, как тать. Кощея испугался.

- Не сбегаю! – повысил он голос, в одно мгновение побагровев, как батюшка, но тут же опомнился и заговорил тише: - И твоего Кощея не боюсь! Если ты его так боишься – вот и езжай к нему!

Он пошёл прямо на меня, толкнул плечом, отчего я улетела в сторону, как соломинка, и выскочил вон.

Первой моей мыслью было глянуть ему вслед левым глазком, но я так и не сняла повязку. И не побежала будить слуг и родителей, чтобы остановили беглеца.

В конце концов, брат прав. Отец не имел права распоряжаться его жизнью. Как и Кощей не имел права эту жизнь требовать. А виновата во всём была, конечно же, я. И моё проклятие, которое портило жизнь всем вокруг.

Глава 3

- Как ты могла позволить брату уехать?! – голосила матушка, сидя на постели и раскачиваясь из стороны в сторону, схватившись за голову. – Неизвестно куда! Один! А ему ведь только-только восемнадцать годков исполнилось! Совсем мальчик!

Вот я и посмотрела на неё без убруса – матушка была простоволосой, даже косу не приплела, так убивалась из-за отъезда сына.

Да, волосы у неё были, как у меня – непослушные, буйные кудрями, но надо лбом уже виднелись несколько седых волосков. Только её это не портило, как серебро не портит чернобурых лис.

- Почему ты его не задержала?!

Этот упрёк я слышала на протяжении двух часов, если не дольше. И в который раз объясняла одно и то же.

- Ну как я его задержу, матушка? – повторила я в очередной раз. – Он сильный молодой мужчина, я бы с ним не справилась.

- Если бы я была там, я бы справилась! – ответила мать почти свирепо. – В ногах бы легла! Вцепилась бы так, что не оторвать!

Вошёл отец, и на нём лица не было.

Он сам отправлялся в погоню за моим шальным братцем, разослал слуг по всем дорогам, во все стороны, но Горислава не нашли. То ли разминулись, то ли он ушёл тайными тропами. Да и то сказать – легче найти маковое зёрнышко на лугу, чем молодца на быстром коне во миру.

- Это ты виновата! – снова напустилась на меня мать.

- Матушка, я же говорила… - затянула я привычную песню. – Как его удержать, если вы удержать не смогли?

- Скажи, что ты не хотела! – крикнула она мне и снова расплакалась. - Хотела, чтобы он уехал и сгинул! А ты осталась тут и всё к рукам прибрала!

Вот это было уже что-то новенькое. И я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо так же быстро и сильно, как батюшке. Посмотрев на отца, я встретила такой же полный ненависти взгляд, каким смотрела на меня мать. Отец тоже считал… тоже… что это я виновата…

- Зачем вы на меня напраслину возводите? – спросила я сквозь зубы, а несправедливая обида так и захлёстывала. – Батюшка брата отдал в рабство. Брату это, ясно-понятно, не понравилось, вот он вас и обманул. Пообещал поехать к Кощею и сбежал. Если вы его не разгадали и не удержали, то как бы я справилась? Проклясть я его должна была, что ли?

- Типун тебе на язык! – заорал отец, а матушка забилась в рыданьях и упала на пуховые подушки.

- Только даже если вы его сейчас поймаете, - продолжала я спокойно, хотя видимость спокойствия давалась мне с огромным трудом, - он всё равно сбежит. Сейчас надо думать, как объясниться с Кощеем. Он сегодня ждёт батюшкин долг.

Матушка сразу прекратила рыдать и кинулась к отцу. Прижалась к нему, обхватила руками крепко-крепко и что-то зашептала, причитая и всхлипывая.

Он гладил её по голове, утешая, называя ладушкой и горлинкой, а рука заметно дрожала.

Они любили друг друга – мои родители. Несмотря на ссоры, на разногласия. Несмотря на беды, что им пришлось пережить. Любили – и берегли. Как могли. И когда они отправили меня в Новый град – это тоже была забота. О семье. Возможно, даже обо мне. Ведь батюшка, похоже, надеялся, что столичные волхвы избавят меня от родового проклятия. Значит, беспокоился обо мне. Наверное.

И не очень-то они неправы – батюшка с матушкой. Конечно, во всём я виновата. С самого рождения от меня одни неприятности. Ничего для блага семьи.

- Ехать к Кощею надо мне, - сказала я и словно прыгнула в окошко из своей горницы.

Лететь далеко и страшно, но уже ничего не изменишь.

Родители оставили обниматься и посмотрели на меня.

У отца глаза светло-голубые, у мамы чёрные. Но смотрят на меня одинаково – как кусочками льда бросают.

- Клятва ведь была не на сына, а на чадо? – уточнила я.

Отец медленно кивнул.

- Ну и хорошо, - дёрнула я плечом. – Я ведь тоже – ваше чадо. Так что клятва не будет нарушена.

- Что ещё выдумала… - начала мать неуверенно и сразу замолчала.

- Пусть едет, - сказал отец после недолгой заминки. – Может, хоть так роду послужит. Не всё ей нам вредить, пусть и на благо поработает.

Матушка опять всплакнула, но уже не так горько, а потом кивнула:

- Да, пусть едет. Это будет справедливо.

- Тогда пошла собираться, - я поднялась со скамеечки и прихлопнула в ладоши.

Я даже попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Потому что больше всего хотелось тоже поплакать. Матушка как-то не вспомнила, что мне было столько же лет, сколько и моему братцу. И получалось, что за него – «мальчика» она беспокоилась, а за меня – нет. Но и то правда – зачем обо мне беспокоиться? Зачем беспокоиться о Лихе Одноглазом?

Сборы были недолгими и тайными. Никто из слуг мне не помогал, потому что почти всех мужчин отослали на поиски Горислава, а женщины отправились в храм, к волхвам, молиться о благополучном возвращении княжича.

Отец сам пошёл на конюшню – запрягать в коляску лошадей, а матушка бестолково металась по комнате, набивая в сундук шёлковые и бархатные платья, туфли из крашеной кожи, вышитые сапожки, венчики из золота и серебра.

Я некоторое время наблюдала за ней, потом подошла и опустила крышку сундука.

- Ты что?! – матушка уставилась на меня безумным взглядом. – Там ещё до половины не наполнилось!

- Мама, - я с трудом заставила себя произнести это короткое слово.

Самое сладкое на свете слово оставило горечь на языке.

- Не надо ничего, - продолжала я. – Подумай сама, как я буду там выглядеть с этим сундуком. Все князья сыновей пришлют, а тут я приезжаю – в повязке, как разбойник с большой дороги, и в золотом венчике. Смешно просто. Ну и никто не знает, для чего Кощей княжих чад собирает. И как отнесётся к тому, что я приеду. Вдруг посчитает обманом? Надо сначала разузнать всё наверняка. Я лучше надену одежду брата. Поеду, осмотрюсь, а там уже буду действовать по обстоятельствам.

Взгляд у матери стал чуть осмысленнее.

- И то верно, - сказала она. – Позориться, так не сразу. Если узнают, что девица из Гордятичей к мужчине невенчанная едет – сраму на всю страну. Сейчас принесу сыночкину одежду...

Она убежала, а я пнула в сердцах сундук. Получается, что её больше заботило не то, что я еду не понять куда, а то, что срам будет из-за беспутной дочери.

Вряд ли Василиса Мелентьевна говоря про «обратить проклятье во благо» имела в виду именно такую ситуацию. Но что есть – то есть. Никуда не денешься. Кому-то надо отвечать по долгам семьи. Лучше отдать Кощею того, кого не жалко.

О том, для чего колдуну княжеская кровь, я старалась даже не думать.

Не надо умирать раньше времени. Вряд ли Кощей будет омерзительнее княжны Любицы.

Поддерживая себя такими глупыми доводами, я дождалась, пока вернулась мать с ворохом мужской одежды.

- Вот, это Гориславушки, когда ему пятнадцать было, - она свалила всё на кровать и начала разбирать рубахи, штаны, плащи и шапки.

Я надела синюю рубашку, вышитую черным шёлком – она показалась мне самой неприметной. Остальные были красные да золотистые, так и сияли солнышком. Сверху – безрукавку, чтобы не слишком бросалось в глаза, что я девица. Грудь у меня была, конечно, не такая высокая и полная, как у княжны Любицы – не перинка, как говорится, мягко не поспишь, но в одной рубашке всё равно выдавала мою девичью природу. Поверх безрукавки я надела кафтан длиной до середины голеней, из чёрного сукна, отороченный соболиным мехом, с жёстким стоячим воротником и шестью рядами пуговиц. Потом подобрала штаны из кожи тонкой выделки – мягкие, как самый лучший бархат. В таких штанах и спать ляжешь – не жарко, и в болото упадёшь – не промокнешь, и на мороз выскочишь – не замёрзнешь. Братнин поясной ремень пришлось обернуть вокруг талии два раза, только так он не сваливался. На ремень навешивалась поясная сумочка, где лежали огниво, кресало, трут, и ещё пара шёлковых платочков – матушка сунула впопыхах.

Братнины сапоги все оказались велики для меня, поэтому, поразмыслив, я надела свои сапоги – простые, из некрашеной кожи, но хорошо сидевшие на ноге.

В дорожную сумку отправились перемена белья, чистые бинты-тряпицы, гребень – всё, что надо девице. И ещё домашние мягкие туфли. Не смогла я с ними расстаться. Да и не всё же в сапогах ходить. Ещё я положила в сумку выпускную грамоту, подписанную Василисой Мелентьевной. В ней перечислялись уроки мастерства, которые я изчала, и против каждого названия стояли буквицы «аз», «буки» или «веди», показывавшие, насколько хорошо я освоила ту или другую науку. Училась я прилежно, и почти везде у меня стояли «аз». Были две «буки» - за гимнастические занятия и вышивание, и только за основы домашнего волшебства была поставлена самая низкая оценка – «веди». И то наставница поставила её из жалости. Так-то мой уровень по этой науке можно было оценить между буквами «ферт» и «омега». Какая там стоит буквица, каждому известно. Вряд ли Кощея впечатлит моё образование, но если понадобится, то покажу, что не только в тереме сидела и косу плела. И от меня может быть толк. Хотя… не прочитай я ту греческую надпись, братец не сорвался бы в бега. Может быть.

Волосы я заплела в тугую косу, перетянула синей шёлковой лентой крепким узлом и спрятала под шапку-треух с мерлушковым верхом.

Посмотревшись в зеркало, я решила, что вид у меня теперь вполне подходящий для поездки к Кощею. За мужчину я, конечно, не сойду, но за тщедушного подростка – вполне. По-крайней мере, с первого взгляда Кощей о подмене не догадается. Если только он сквозь одежду не зрит.

Тут мне стало слегка не по себе.

А когда догадается? Что сделает злой и жестокий колдун с девицей, попавшей ему в руки?..

Но тут же утешилась – не у всякой девицы есть лихой глазок. Если что – можно будет и на Кощея им глянуть. Как-то колдун с лихом справится?..

- Готова? – в горницу зашёл отец – хмурый, отводя взгляд. – Тебя отвезёт Петрята. Ему велено с тобой не разговаривать, и ты с ним не болтай. Довезёт тебя до алатырь-камня, а там… - он замялся.

- А там я разберусь, куда дальше, - сказала я, но на сердце стало тяжело – будто этот алатырь-камень навалился.

Обнимать и целовать на прощание меня не стали, родительского благословения я тоже не получила, и когда закрытая коляска дрогнула и тронулась с места, у меня и мысли не было выглянуть в окошко, чтобы посмотреть в последний раз на родительский дом, где мне пришлось всего лишь переночевать и отправиться дальше.

Ехали мы довольно долго, но к обеду Петрята сделал последний привал, и сказал, глядя в сторону:

- Сейчас за поворот заедем, и там дорога на три разойдётся. На развилке стоит белый камень, возле него и велено оставить.

- Не надо дальше ехать, - сказала я, доставая из коляски свою сумку. – Так дойду. Можешь обратно поворачивать.

Петрята уговаривать меня не стал, мигом запрыгнул на козлы, махнул кнутом и прикрикнул на лошадей, разворачивая их к городу.

Я постояла на дороге, а потом зашагала, куда она вела. Идти с непривычки было тяжеловато, и я сняла кафтан, свернула его и положила его на одно плечо, уравновешивая сумку.

Солнце стояло в зените, было жарко, но от реки, вившейся лентой слева, тянуло прохладой. Справа за холмами темнела полоска леса. Золотистые пылинки танцевали в воздухе, оседая на землю, и было тихо-тихо, словно я осталась во всём мире одна.

А может, и правда, осталась?

Кому я нужна такая, если даже родители поспешили от меня избавиться?

Дорога свернула, уходя круто вниз, и передо мной открылась холмистая долина, огромный белый камень и от него - распутье на три дороги.

Кто и зачем притащил эту глыбу сюда, где нет камешка крупнее горошины? А ведь притащил и поставил у развилки. Может, это дорожный указатель для путников? Или чтобы можно было хоть как-то укрыться от ветра и снега? От дождя точно не укроешься.

Я прибавила ходу, и когда до камня оставалось около пятидесяти шагов, услышала человеческие голоса. Мужские.

Поколебавшись, я осторожно пошла вокруг камня, потому что голоса доносились из-за него.

Осторожно выглянув, я обнаружила за камнем группку безусых ещё парней. Расположившись на травке, они с аппетитом уплетали жирные капустные пироги, нарезанное толстыми ломтями вяленое мясо, передавали друг другу беленькие головки лука с зелёными пёрышками, и перебрасывались дольками чеснока в фиолетовой шелухе.

Парней было двенадцать, они лопали и болтали, обсуждая какую-то Маринку с Игнатьевской слободы, и ржали при этом, как жеребцы.

Вряд ли кто-то из них был Кощеем. Скорее всего – чада тех князей, которые попали в переплёт с моим батюшкой.

Я кашлянула в кулак, привлекая их внимание, и парни подскочили, как ужаленные. Кто-то уронил кусок, кто-то поперхнулся. Но заметив меня, все сразу расслабились.

- О, ещё один пожаловал, - сказал плечистый малый, у которого голова была, как у годовалого бычка – крепкая и круглая, с упрямым лбом и широко расставленными глазами. – Последний, что ли?

- Тринадцатый, - негромко сказал сидевший с ним рядом долговязый и длинноносый парень. – Все, наверное.

Тринадцать. Опять неправильная дюжина. Но число-то самое Кощеево, если верить слухам.

- Садись с нами, - пригласил меня тот, что заговорил первым, - мы тут решили подкрепиться, что мамки в дорогу собрали. А то кто знает, что будет дальше? Вдруг Кощеюшка решит подкрепиться нами, а? – он заржал и дружески хлопнул долговязого по спине, отчего тот чуть не клюнулся длинным носом в землю.

Шуточку поддержали, но смех получился жидким.

- А у меня ничего из еды нет, - сказала я, стараясь говорить хрипловатым низким голосом.

Ведь и правда… Из дома мне с собой ничего не дали…

Наверное, решили, что не надо тратиться на пропитание той, которой всё равно не жить.

- Всё по дороге сожрал? – понял меня на свой лад крепыш. – Ничего! Садись, поделимся по-братски. Мы же теперь все братья? По несчастью! – он захохотал, и остальные парни тоже засмеялись.

Я видела, что им страшно, но они храбрились. И то, что они приняли меня за парня, придало смелости и мне. Я положила кафтан на траву и села на него, поджав ноги – так же, как сидели большинство парней. Я не привыкла к мужскому обществу, но страшно мне не было. Может, причиной тому была надежда на лихой глазок. А может, после княжны Любицы и родной семьи парни показались мне совсем безобидными.

- Жуй давай, тощий, – сказал крепыш, перебрасывая мне варёное яичко и кусок хлеба. – Меня Самобором зовут. Мой папаша – князь Рацибор, он сидит в Бялограде. Слыхал про такой?

- Слыхал. Это на границе с Померанией, - сипло ответила я, потому что голос у меня что-то и вправду сел.

От страха, поди.

- О! Знает! – Самобор с уважением ткнул указательным пальцем в небо. – А то заладили тут некоторые – нет такого города, такого города нет! – он явно передразнивал длинноносого парня, потому что тот понурился ещё унылее. – А вот это – Звенислав, его отец – князь из града Олонеца. Вот это – Мешко, сын Домаша из Вацлавского повята, вот это… - Самобор назвал мне всех парней по очереди.

Имена были русинские, словенские, трое были из полабян. Большинство были княжескими сыночками, один – сын посадника, двое – боярские. Но их отцы сидели посадниками в больших пограничных городах. Это считалось таким же почётным, как и княжество, я знала. Таких в Новом граде встречали с песнями и цветами, как храбрых защитников. Скорее всего, они таковыми и были, потому что боярские и княжичи из пограничья красовались в кольчугах, и на боку у каждого висел меч в узорчатых ножнах. Те, кто был без оружия, поглядывали на них с завистью.

- А тебя как звать? И отца твоего? – спросил Самобор, зажевав кусок копчёного мяса и заев долькой чеснока.

Как звать… Меня прошиб пот, хотя от реки тянуло холодком.

- Ты из степняков, что ли? – поинтересовался Самобор, чавкая. – Чёрный, как уголь.

- Углеша, - нашлась я, ну а дальше враньё далось легче: - Мой отец – князь Гостомысл из Подевина.

- А, это деревня на том берегу? Знаю, – кивнул мне Самобор.

- Город, - поправила я его. – У моего отца город во владенье и три деревни рядом.

- Сила! – похвалил он меня. – У моего папани – только город. Деревни ни одной не дали, - и он опять захохотал над собственной шуткой, а потом подался ко мне, протянув руку с широкой ладонью и короткими толстыми пальцами.

Я не сразу поняла – для чего, но потом догадалась пожать ладонь, больше похожую на лопату средних размеров.

- Совсем дохляк, - сказал Самобор, чуть не сплющив мне пальцы. – Повезло. Если что – тебя Кощей сожрёт последним. Сначала откормить придётся.

Он заржал, и остальные парни засмеялись. Правда, совсем не весело.

- Думаете, Кощей вкуснее мужиков никого не нашёл? – спросила я, очищая яичко и присаливая его солью из тряпицы, лежавшей прямо передо мной. – Я бы на его месте ел молодых барашков, перепелов или гусей. Ну или птичьего молока бы затребовал.

Мои слова заставили парней оживиться.

- И правда, с чего бы ему нас есть, - сказал чуть дрогнувшим голосом княжич Брячислав из града Сонска. – Что у него, еды не хватает, что ли?

- А я бы на его месте ел только девок, - тут же отозвался Самобор. – Таких, которые кровь с молоком!..

Парни засмеялись бодрее, и начали наперебой хвастаться любовными победами, что пережили дома. Врали, наверное. Какие там победы? Все – сопляки ещё. Самобор, конечно, готовый богатырь, остальные будут похлипче. Княжич Брячислав так и вовсе одного роста со мной будет.

- Ты откуда про Бялоград знаешь? – пересел ко мне Самобор. – Бывал у нас? Что-то я тебя не помню.

- Нет, не бывал, - я прокашлялась, чтобы говорить низко, по-мужски. – Я последние десять лет в Новом граде жил… у тётки. Науки разные изучал. Там и про города узнал, которые в нашем царстве-государстве.

- Ишь ты! Учёный, значит! – восхитился Самобор. – А почему тогда тебя батя Кощею отдал? Меня-то понятно – у меня голова пустая, - он с удовольствием постучал себя по макушке. – Батя так и сказал! Твоей башкой, Боря, говорит, только дрова колоть. Иди, говорит, к Кощею, я ему, говорит, задолжал!

- Да мне по жребию выпало, - ответила я уклончиво. – Так получилось.

- Не повезло, - промычал он и рявкнул: – Эх, братцы! Кто знает, что нас ожидает? А покамест повеселимся! – он подорвался на ноги и пошёл плясать, подпевая сам себе и вытаптывая сапогами траву возле белого камня.

- Ничего не боится, - негромко сказал длинноносый, оказавшийся княжичем из Полесья. – Хорошо жить, когда голова пустая…

Самобор его не услышал, продолжая плясать. Кто-то начал подпевать ему, кто-то чакал зубами – то ли от речного сквознячка, то ли от страха.

- И сколько нам так сидеть? – спросил кто-то несмело.

- Недолго осталось, - произнёс незнакомый скрипучий голос, и мы все вздрогнули и обернулись – совсем как когда появилась я.

Возле камня стоял высокий худощавый старик с короткой белой бородой, в белой рубашке без вышивки и с резным посохом в руке. Старик смотрел на нас пристальным недобрым взглядом, словно оценивая всех и каждого.

- Кощей!.. – крикнул не своим голосом княжич Брячислав.

Самобор застыл с приподнятой в танце ногой, испуганно вытаращив глаза, а я почувствовала, как противно засосало под рёбрами – как будто снится, что падаешь с огромной высоты.

Старик хмыкнул, скривившись, и сказал презрительно:

- Я не Кощей, дурачьё. Мой господин прислал меня за вами. Собирайте вещички и становитесь кругом возле камня.

Парни принялись торопливо бросать в сумки остатки еды. Мне собирать было нечего, и я сразу поднялась на ноги, надела кафтан и забросила на плечо сумку.

Становиться вокруг камня? Это зачем ещё?..

- Возьмитесь за руки, - велел старик, когда все собрали свои пожитки. – И держитесь крепче. А потом идите вперёд. Кто дойдёт – считайте, повезло, - на последних словах он так жутко повёл глазами, что кто-то из княжичей сдавленно охнул.

- Что? – пропищал княжич Брячислав.

- За руки беритесь! – рявкнул старик, и мы тут же сбились в бестолковую кучу, хватая друг друга за руки.

Наконец, мы разобрались в руках и вытянулись цепочкой вокруг камня. Он казался мне слишком большим, но как-то получилось, что камень точно поместился в наш круг. Это было глупо – водить мальчишкам хоровод на перекрёстке, но ослушаться старика с посохом почему-то никто не осмелился.

Мы постояли так мгновение, и второе, и третье, и княжич Брячислав, который держал меня за руку с одной стороны, негромко спросил:

- И что дальше?

- Тихо! – шикнул на него Самобор, который держал меня с другой стороны. – Не трусь, хлипак!

- Я не… - с обидой зашипел Брячислав, но сразу же осёкся.

Потому что белый камень вдруг просиял ярким светом, на мгновение ослепив нас вспышкой, а когда я проморгалась и смогла видеть, то поняла, что мы находимся не на перекрёстке возле реки Деи, а где-то совсем в другом месте.

Белый камень исчез, а вокруг были скалистые горы, на которых росли сосны. Но не такие, как у нас – не прямые, свечками, прямо в небо, а какие-то низкие, кряжистые, с узловатыми искривлёнными стволами. Их щедро золотило солнце, и даже воздух был другим – не речным, в свежести которого всё равно чувствовался запах тины, а свежим до самого последнего глоточка, пронизанным горечью смолы и сладостью распаренной на солнце земляникой.

Сначала я подумала, что это какое-то наваждение, но княжич Брячислав спросил тоненьким голоском:

- Где это мы?

Значит, не одна я вижу скалы и сосны.

Мы с парнями всё ещё держались за руки, словно хоровод собрались водить, и знать не знали – можно ли отцепиться. А может, так – всем вместе - было не очень страшно.

- Чего ждём? – хрипло произнёс Самобор, озираясь.

- А где дед? – спросил Мешко.

Старика с посохом нигде не было.

- Куда это нас занесло? – Самобор отпустил мою руку и руку другого княжича, и сплюнул, подбоченившись. – Что за чертовщина происходит, братцы?

- Дед сказал – идите вперёд, - напомнил Мешко. – И что кто дойдёт… - тут он опасливо замолчал.

- Надо идти – значит, пойдём, - сказал Самобор весело. – Не трусим! Мы не зайцы! Вот и тропинка, кажись. Ага, в одну сторону ведёт. Пошли.

Он сразу взял на себя главенство, но никто спорить не стал. Мы вытянулись цепочкой и побрели, стараясь не потерять тропку. Первым шёл Самобор, последним – княжич Брячислав. Я шла перед ним и слышала, как у него стучали зубы. Мы с ним быстро выдохлись, дышали тяжело, а княжич тихо скулил, что натёр ногу, но попросить Самобора остановиться мы не осмелились. Впрочем, вскоре он сам остановился, и княжич Брячислав с облегчением плюхнулся на землю, разуваясь.

- Река, ребята, - объявил Самобор, и его голос вернулся к нам жутковатым эхом. – Дальше не пройти.

Мы сгрудились на скалистом берегу. На той стороне берег был глинистый, пологий, а между ними текла тёмная река. Вода казалась почти чёрной, и текла она тихо, даже шума воды не было слышно.

- Тут тропинка обрывается, - Самобор приставил ладонь к глазам, вглядываясь. – А на том берегу, вроде, дальше идёт. Получается, нам перебраться надо.

- Можно вброд, - предложил Мешко. – Только тут всё смородиной поросло, не видно – пологий ли спуск…

- Надо оглядеться, - сказал Самобор важно. – У меня верёвка есть, надо спустить, кто полегче – пусть посмотрит, можно ли перейти. А то вдруг тут омут на омуте.

- Вон мост! – крикнул боярский сын, указывая в сторону. - Возле дерева!

И правда - шагах в двадцати от нас, из пышных кустов, через реку тянулись проложенные мостки – в три досочки, но на крепеньких сваях и даже с перильцами. Как мы его сразу не заметили – не понятно.

- На вид, вроде, крепкий, – Самобор почесал в затылке. – Сейчас попробуем перейти.

- Братцы, - произнёс кто-то с запинкой, - а у моста-то – калина…

Мы дружно примолкли, не смея подойти к мосту и не смея отойти.

- Ух ты, как всё получается… - сказал Самобор с деланной весёлостью. – Прямо сказка! Река – Смородина, мост – Калинов… - тут голос у него предательски дрогнул.

- Братцы, - несмело позвал Брячислав, который подбежал к нам, держа в руке снятый сапог, - это у кого-то в брюхе урчит?

- Это у тебя в башке… - начал Самобор и осёкся.

Теперь уже все отчётливо расслышали низкий густой рык, который нарастал, нарастал, подхваченный эхом…

- Что это? – шёпотом спросил княжич из Овруча и схватился за меч.

Словно в ответ на его слова из-за скалистой глыбы по ту сторону реки показалась огромная плоская морда, похожая на змеиную, с круглыми горящими глазами. Голова качнулась, поворачиваясь туда-сюда, пасть приоткрылась, издавая утробный глухой рык. Тут же показались ещё две такие же громадные головы, а за ними – три гибкие шеи, покрытые крепкой чешуёй – ни дать ни взять боевая кольчуга. А следом за шеями потянулось и тело – одно-единое, с тёмной чешуйчатой спиной, вдоль которой шёл ребристый гребень, и со светлым пузом, в котором вполне могли уместиться все мы вместе взятые.

Застыв от ужаса, я в каком-то полуобморочном угаре видела жилистые когтистые лапы, огромные сложенные крылья, волочащиеся по земле, и извивающийся хвост с жёсткой пластинчатой рогаткой на конце.

- Змей Горыныч… - прошептал княжич Брячислав.

- Лаур Балаур… - почти одновременно с ним всхлипнул княжич Звенислав.

- Тише! – запоздало шикнул на них Самобор.

Но змей уже заметил нас. Распахнулись огромные, как корабельные полотнища, крылья, когтистые лапы царапнули землю, и чудовище рвануло прямо к нам, на ходу разевая бездонные пасти и выпуская из них клубы дыма, а из ноздрей, куда легко залез бы мой кулак – пучки искр. Было ясно, что перелететь реку такой громадине – раз хвостом махнуть, и тогда от нас останется только мокрое место. Или шкварки.

- Бежи-и-им! – заорал Самобор и первым кинулся прочь.

Следом за ним с воплями и криками бросились бежать княжьи и боярские дети. Княжич Брячислав уронил сапог и мчался наравне с остальными, заливисто визжа. Я бы тоже побежала, но Мешко решил побыть героем. Он вынул меч из ножен и направил его на змея.

- Уходим! – крикнула я.

- Я-а-а… я-а-а… не боюсь!.. В-вызываю на бой!.. – проблеял он.

Да он спятил, этот княжий сын!

Меч в его руках ходил ходуном, и когда я схватила храбреца-безумца за плечо, обнаружила, что княжич крепко зажмурился.

Вот ведь дурень! С закрытыми глазами собрался воевать?!

Ну что ж, другого выхода у меня не было.

Я одним движением приподняла повязку на левом глазу и посмотрела на огнедышащую тварь. Может, именно это Василиса Мелентьевна посчитала бы «превращением проклятия во благо»? Хотя, спасать дураков – дело не благое, а неблагодарное, как говорят…

Как всегда я увидела мир вокруг словно бы через синее стёклышко – листья деревьев стали ярко синими, и такими же показались мне сполохи огня из змеиных пастей, а солнце превратилось в огромный сияющий сапфир.

Но лихой глазок своё дело сделал – чудовищная змеюка, только что так ловко бросившаяся на нас, неуклюже заскользила лапами, забила крыльями, земля под когтями поползла вниз пластом и обрушилась оползнем.

Чешуйчатая гадина всей своей огромной тушей шлёпнулась в реку, успев рыкнуть напоследок и выпустить струйку дыма.

И тут случилось удивительное – Змей Горыныч, рухнув в воду, превратился в человека. На берег из реки полезло не чешуйчатое многоголовое чудище, а вполне себе мужчина – с руками-ногами и одной головой. Промокший с головы до ног, он забористо ругался, оскальзывая на глине.

Кощей, поняла я каким-то внутренним чутьём. Как пить дать – Кощей. Колдун… Умеет превращаться… И как пить дать испытывал нас…

Где-то вдали затихали крики и вопли княжьих детей и боярских чад, а я, позабыв обо всём, изумлённо смотрела на мужчину, что карабкался из воды. Карабкался и оскальзывал, снова скатываясь в темные волны. И ругался. И снова оскальзывал. Спохватившись, я быстренько вернула повязку на левый глаз и двинула Мешко локтем под рёбра. Тот открыл глаза и тоже оторопело вытаращился.

- А где Лаур Балаур?.. – произнёс он растерянно.

Эхо подхватило его слова, насмешливо повторяя на разные лады «Лаур Балаур».

- Был, да вышел весь! - рявкнул мужчина по ту сторону реки, но потом помахал нам рукой: – А ну, вы, двое! Переходите мост! Да поживее!

Мы с Мешко переглянулись, и он первым пошёл по мосткам, а я засеменила следом.

Мужчина в мокрой одежде ждал нас, широко расставив ноги и уперев кулаки в бока. Смотрел он совсем не зло, скорее – насмешливо.

- Значит, только вы остались? – хмыкнул он, когда мы перешли на другой берег и остановились, несмело переминаясь с ноги на ногу. - Кто такие? Как зовут?

- Мешко, сын Домаша из Вацлавского повята, - назвал себя мой попутчик, вытирая ладонью вспотевший лоб.

- А ты? – обернулся мужчина ко мне.

- Углеша, - буркнула я, - от князя Гостомысла. Из града Подевина.

- Княжий сынок, значит? – мужчина окинул меня пристальным взглядом. - А с глазом что, Углеша? Зачем повязка?

- Подрался в детстве, - ответила я уклончиво.

- Лихой значит, парень? – по-своему понял мужчина. – Хоть и тощий? Ничего, мясца нарастим, мышцы натрудим, главное – чтобы сердце смелое было. А у вас сердца смелые, пусть вы и перетрюхали при нашей встрече. Видели бы свои лица, - тут он улыбнулся углом рта и потрепал нас по головам.

Мешко с готовностью засмеялся в ответ, я неуверенно улыбнулась.

По голове меня никто никогда не трепал. Батюшка с матушкой никогда близко не подходили, няньки лишний раз старались не прикасаться, а в школе Василисы Мелентьевны ко мне относились уважительно – княжеская дочь, как-никак. Кто осмелится трепать по голове княжну? Задирки княжны Любицы - не в счёт, если что.

И теперь дружеское касание взволновало меня до глубины души. Вот так – запросто? Незнакомого парня? Княжеского сына? Добрый, значит, и никто ему не указ… Добрый? Кощей? Полноте, Гориславушка, бывают ли добрые колдуны?..

- А теперь отвечайте, - заговорил Кощей, посмеиваясь, - кто так метко засветил в меня магией? Ты? – он посмотрел на Мешко. – Или ты? – и перевёл взгляд на меня.

Глаза у него были быстрые, пронзительные и яркие, как у сокола, и серые, словно горные родники. Я посмотрела в эти глаза и поняла, что не хочу возвращаться домой.

- Ну, что молчите? – нахмурился мужчина и вдруг зашипел, шлёпнув себя по шее.

«Вз-з-з-з», - раздалось над самым моим ухом, и на колдуна налетел пчелиный рой.