Ученики колдуна Кромахи. Томас

Глава 1 Пришлый колдун

Воронья стая, кружащая с криками над падалью, — зрелище на дороге нередкое. А вот увидеть, как сетчатым облаком мечутся сотни птиц, то опускаясь к телу, то взмывая вверх, случается нечасто. И легко можно было понять пару молодых людей, задержавшихся посмотреть на такое, если бы они и в самом деле смотрели. Но нет: ни тело несчастной женщины, почти полностью скрытое чёрными птицами, словно живым одеялом, ни сами вороны, летающие вокруг, их не интересовали. Они будто бы просто выбрали именно это место, чтобы остановиться для беседы, что было тем более странно: в короткий зимний день, накануне Имболка, никто не стал бы просто так терять время на досужую болтовню у края дороги.

Оба юноши одеты были в чёрное, на английский манер. И на одном, высоком, бледном, с чёрными, до плеч, волосами, такое платье смотрелось органично, а вот другой, коренастый, широкоскулый, местной веснушчатой породы, смотрелся в коротком камзоле да в обтягивающих мускулистые ноги шоссах так, словно надел чужое платье из надобности. На обоих были новёхонькие сапоги из чёрной же воловьей кожи. Ветер трепал их волосы и плащи, но юношей это беспокоило не больше, чем воронье пиршество.

— Завтра твой черёд уходить, Томас, — проговорил рыжий. — Что потом намерен делать? Пристроишься чародеем подле какого‑нибудь лорда или откроешь пивоварню, как Стефан? Не думал податься в Придайн или вовсе на пролив?

Черноволосый чуть поморщился. Досужие эти вопросы явно не пришлись ему по душе.

— Не знаю, — обронил он. — Я бы хотел поучиться ещё. Мы и сотой доли того, что умеет наш учитель, не успеваем узнать за эти двенадцать лет.

— Вот дурак. Как по мне, скажи он мне уходить в любой день — только бы меня и видели. Поставлю свою мельницу, найду пару подмастерьев и буду сам себе хозяин.

— Потерпи три года. Придёт и твой черёд, Патрик.

Рыжий уже открыл рот, чтобы сказать что‑то, когда оба одновременно заметили движение на юго‑востоке. По дороге, что вилась между холмами, словно вена по натруженной руке старика‑крестьянина, шёл одинокий путник.

Рослый, широкоплечий, крепкого телосложения мужчина шёл размеренной поступью человека, привыкшего к долгим переходам по холмам и горным тропам. Да и одет был так, что его легко было принять за пастуха: длинный, до колен, шерстяной плащ‑бракен, выцветший от дождей и солнца, сколотый на плече большой бронзовой фибулой; штаны из некрашеной шерсти, перевязанные у щиколоток кожаными ремешками. На ногах — крепкие, потрёпанные кожаные ботинки, больше похожие на обмотки. За спиной — небольшой кожаный мешок и длинный пастуший посох с железным наконечником, едва ли нужный ему как опора. На поясе висели короткий нож и праща.

Загорелое, но не в красный цвет, как у большинства местных, а до золотисто‑бронзового оттенка, лицо его заросло рыжеватой щетиной, почти уже бородой, а глаза смотрели с весёлым и озорным прищуром.

Патрик, сплюнув, тихо выругался.

Томас пожал плечами.

Ну, колдун. Ну, чужак. Ну, проявился, как положено, на расстоянии в сотню шагов, чтобы показать, что не имеет подлых намерений. Спросит дорогу — да пойдёт дальше.

Как и Патрик, Томас видел чужого колдуна в этих землях впервые. До сегодняшнего дня все чародеи, каких он знал, являлись либо такими же, как он сам, учениками Кромахи, либо были таковыми в прошлом и теперь жили сами по себе. Кто‑то управлял мельницами, кто‑то держал пивоварни, другие подались в Дублин, в аптекари, а то и вовсе начали торговать.

То, что этот фальшивый пастух из их чародейской братии, понятно было сразу: не было его на дороге вдали — и вот он появился. А будь он, как Томас и Патрик, из воронов, так подлетел бы птицей ближе, как свой.

Томас прикрикнул на воронье, отгоняя птиц прочь. И стая поднялась в небо и, как обычно, сделав круг против движения солнца, разбилась на стайки поменьше. А те разлетелись в разные стороны. Конечно, подле них осталось несколько десятков птиц — приставленная к каждому ученику обслуга.

Путник тем временем приблизился достаточно, чтобы говорить без усилий и быть услышанным.

Глянул мельком на расклёванное до рёбер и лицевой кости черепа тело в стороне.

— Пусть Дагда хранит вашу дорогу, путники, — произнёс он сильным, низким голосом. — И пусть Бригита согреет огонь в ваших очагах… или в ваших костях, если очагов уже нет.

— Старые боги забыли эту землю, — пожал плечами Томас. — Теперь принято предлагать помощь Всевышнего, особенно если больше нечего.

— Отчего же нечего, — оскалился в хищной усмешке пришлый колдун.

И Томас подумал вдруг, что он из тех, кто, если и перекидывается, то в волка.

— В моих силах сделать так, чтобы желания, идущие от сердца, исполнялись.

— Так не бывает, — выпалил Патрик. — Нет такой ворожбы, чтобы желания сами собой исполняла.

Томас тронул его за плечо и примирительно сказал:

— Ворожбы нет. А дары или хитрые гейсы могут наделить силой. Ты слушай, прежде чем говорить.

Пришлый всмотрелся в лицо Томаса.

— Ты, парень, явно не из местных родом.

— А что просишь за исполнение желания? — Патрик сменил показное неверие не то на стремление испытать чужака, не то на желание доказать собственную правоту.

— Отведи к учителю. Дело у меня до него есть.

— Назовись прежде. — сказал Томас сухо. — Скажи, зачем ищешь нашего учителя. И мы передадим ему. Если пожелает, то сам встретится с тобой.

Чужак же, будто и не слышал его, смотрел на Патрика испытующе и скалился в насмешливой улыбке.

— А и отведу! — улыбнулся рыжий Патрик во весь рот. — Но желание моё такое: хочу, чтобы отпустил наставник меня вперёд Томаса, а он пусть учится, пока не постигнет всего, что хочет.

— Зовут‑то тебя как? — спросил пришлый, протягивая руку. — Я — Элиас из Брекильена.

— Патрик, — бледная широкая рука Патрика уверенно, с размаху впечаталась в ладонь чужака.

Глава 2. Самый верный ученик

В праздничные ночи учения не бывает. А значит, и утро Имболка никто из оставшихся в замке учеников не встретит избитым, измученным или перекорежённым неумелыми чарами своих, хорошо если старших, собратьев. Те хоть понимали, как устроено тело и как одно должно переходить в другое. Случалось, что наставник из прихоти или по злобе отдавал провинившегося ученика, как материал, младшим, и тогда неудачнику оставалось только стараться всеми силами сдерживать неумелое и, хуже того, трусливое перекраивание собственного тела двух‑трёхлетками. И вспоминать, как когда‑то был на их месте — не желающий уродовать товарища, а то и друга, к которому успел привязаться, и боящийся учительского гнева.

Томас прикрыл глаза, думая о том, что ему больше не придётся вытерпеть ни одной подобной ночи. Даже смотреть, как одни из учеников, умело и с удовольствием или же неумело и со страхом, истязают, практикуясь, других, было тяжело.

Зато года через три таких ночных уроках ученик Кромахи мимоходом мог обратить любого из невольников Вороньего замка в коня, если надобно было в деревню или в замок въехать так, чтобы люди видели, в пса или ещё какое животное из тех, в кого уже обучился обращаться сам. А на четвёртый‑пятый год мог и почти надуманное человеческое обличье накинуть на любого, да так, что тот и не ощутит перемены.

Украшать трапезную по случаю праздника не стали — всё одно к утру рассыплется замок на десятки тысяч ворон. Но стол накрыли богатый, такой, что не посрамил бы даже графскую свадьбу. Даже натащили настоящей еды и вина. Томас, последние три года следивший за замком почти как эконом при лорде, накануне послал учеников настрелять зайцев в господских лесах и отнести в Мейо к старухе Бронвин, чтобы сготовила. А прочая снедь для последней его трапезы в Вороньем замке была заказана в нескольких трактирах загодя.

Он с удовольствием смотрел на череду серебряных блюд и тарелок поменьше, на которых исходили паром и истекали жиром куски баранины, жареные зайцы и птица, перемежаясь с кусками овечьего сыра, явно нарезанными кем‑то из учеников и сваленными на тарелки некрасивыми кучками. Похлёбка в глубоких мисках, подёрнутая плёнкой застывшего жира, как и жареная рыба, была колдовской — кто‑то из парней расстарался, даже зная, что свои могут и не притронуться к зачарованной еде. Не из брезгливости или недоверия. А просто потому, что вдосталь было еды настоящей. В голодные дни любой из них мог превратить камень в хлеб, и прочие не отказались бы от ломтя.

Пироги, пышные, румяные, тоже показались ему подозрительно ровными. Сам он не заказывал таких — только дюжину пшеничных лепёшек к мясу у пекаря из Балинроба. В кувшинах же нынче было вино. Хорошее, терпкое, с сладким привкусом — пришлось воспользоваться баронскими запасами. И Томас с удовольствием вспоминал, как три дня назад они с Джеком, пареньком, ходившим в учении четвёртый год, ухитрились выкатить бочонок из баронского погреба. Да не просто выкатить, а увезти из замка!

Он улыбнулся и оглядел лица своих товарищей, половина из которых стала для него, по сути, братьями. Всего за столом их было двенадцать. Все в чёрном, как и он сам. Старшие сидели ближе к началу стола, во главе которого стоял стул с высокой резной спинкой. Младшие — дальше.

Сидели все ровно, сложив руки на коленях. Даже весельчаки и болтуны сейчас были необычайно серьёзны. Ждали.

И вот он явился. Крупный ворон влетел в окно, развеяв перед собой стекло и решётку, и, прежде чем ворвавшийся холодный ветер потревожил пламя свечей, ступил на пол в обычном своём облике — высоким худым мужчиной с крупными чертами лица и прямым носом с высокой и тонкой переносицей. Тёмные глаза на худом, нездешнем, смуглом лице казались большими, а чёрные волосы, падавшие на высокий лоб и скрывавшие виски, были острижены короче, чем у большинства учеников. Кто‑то из них восстановил окно. Но кто именно — Томас не заметил.

Кромахи встал у своего стула и подхватил свой кубок, как только стоявший подле Алан наполнил его. Остальные ученики поднялись как один.

Кромахи медленно обвёл всех, кто был перед ним, взглядом. Кивнул и произнёс одно имя:

— Патрик О’Мэйли.

Остальные сели. Все, кроме Патрика и Томаса.

Они обменялись удивлёнными взглядами.

И тут Томас ощутил, как ноги его стали ватными. Кромахи не счёл нужным говорить вслух, но ясно дал понять, что тому следует делать. И Томас сел.

— Патрик О’Мэйли, — голос Кромахи звучал почти торжественно. — Сегодня твоё ученичество окончено. Что ты смог взять от меня — то твоё. Отныне ты свободен и волен сам решать, что делать и куда идти.

Патрик запоздало схватил свой кубок и ошарашенно уставился на учителя.

Кромахи жестом обозначил так и не прозвучавшее: «За тебя» — и поднёс кубок к губам.

Патрик последовал его примеру.

— Ешьте, пейте, веселитесь, ученики мои, — поставив кубок, велел Кромахи. — Попрощайтесь с Патриком. А ты, — он вновь посмотрел на ученика, — к полуночи приходи ко мне за последним наставлением. Или не приходи, если оно тебе не нужно. Утром ты покинешь замок. Но каждый день своей жизни ты будешь помнить, кому обязан своими умениями. И каждый год будешь отдавать плату за это.

— Да, учитель, — наконец смог ответить Патрик. — Я благодарен тебе за учение и обещаю, что, пока жив, ты получишь свою плату в ночь Самайна или когда пожелаешь.

Кромахи кивнул и, развернувшись, вышел из трапезной, оставив учеников в тишине.

— Но разве… так… можно? — нарушил молчание высокий, ещё не сломавшийся голос Джека.

Парнишка уже тянулся за куском мяса, чтобы положить его на свою тарелку.

— Значит, можно, — уверенно заявил Патрик, опрокидывая в себя остатки вина. — Вот я и свободен. Прости, Том, что раньше тебя. Видать, я оказался лучше, раз наставник решил, что мне больше нечему учиться!

Сев, он вынул свой кинжал и принялся разделывать жареного зайца. А за ним и остальные ученики стали наполнять свои тарелки. Только Томас так и не взял себе ни кусочка.

Одно дело — говорить другу, что хочешь остаться при Кромахи, пока невольники в обличье ворон кормятся падалью, и совсем другое — понять, что оказался тем, чей срок ученичества продлён на год.

Патрика тем временем уже поздравляли и расспрашивали о планах на вольную жизнь. Всех, кто уходил, расспрашивали. Но, в отличие от Патрика, Томас знал, что не у всех эта вольная жизнь удавалась.