Ученик некроманта 3

Предвестье:. откуда пришла буря

С севера, обгоняя друг друга, под порывами резкого, колючего ветра мчали снеговые тучи. Они принимали разные обличия, и Алиса с интересом, радостно улыбаясь, разглядывала великолепные, причудливые метаморфозы, происходящие с ними. Вот серое, грязное облако растянулось по небосводу, в нем появились просветы: теперь туча выглядела не так мрачно, как прежде, и была похожа на грациозного скакуна в яблоках, за которым, скаля пасть, мчалась гончая с изогнутой, как дуга, спиной. Вот другое облако хищно запрыгнуло на скакуна, ударило его в бока и вдруг преобразилось, став иссиня-черным всадником.

Игривая детская фантазия находила в тучах все новые черты, наполняла небесную картину деталями, делала ее еще более интересной. Выдумка порождала выдумку, и разглядывание облаков становилось с каждой минутой все более увлекательным занятием.

В рисунки вплетались звуки. Гремели раскаты грома, пронзительно выл ветер, но казалось: звенела сталь, ржали кони, лаяли псы — мчал по небу Дикий гон во главе с Охотником, восседавшим на сером жеребце в яблоках.

Окно, у которого застыла Алиса, вдруг начало промерзать, быстро изукрасилось вязью витиеватых, неведомых никому, кроме зимы и холода, символов. Девочка радостно взвизгнула — витражи в храме, в котором она провела раннее детство, никогда не покрывались изморозью — и провела ладошкой по стеклу, теплом руки растопляя узоры. Отпечаток ее маленьких пальцев остался на окне, но в небольшие прорези было не интересно разглядывать мир, и Алиса, хохоча, помчалась на улицу, на ходу надевая нагольный полушубок и рукавицы.

Выбежав во двор, девочка закружилась, глядя на небо — тучи плясали, вертелись, их бесконечные превращения создавали все более красивые фигуры. Но неожиданно грянул гром, и Алиса, на секунду испугавшись, вздрогнула, сбилась с ритма и упала на землю.

— Зашиблась? — спросил чей-то звонкий, мелодичный голос.

— Чего? — пробормотала Алиса, с трудом справляясь с головокружением.

Сперва она увидела все то же небо, волчком вертевшееся над головой. Затем разглядела черноволосого, кучерявого мальчишку со смуглой, как шоколад, кожей. Он склонился над нею и внимательно посмотрел на Алису.

— Зашиблась, спрашиваю?

— Нет, — хмурясь, ответила девочка и, поднявшись, взглянула на любопытного собеседника. Он выглядел года на три старше нее, но ростом был невелик — лишь на полголовы выше Алисы. — Кто ты такой? Я тебя не знаю.

— Я Гоар! — улыбнулся мальчик и хитро сощурился: — А я тебя знаю. Ты — Алиса, дочь жрицы!

— А вот и не дочь, а ученица.

— Все едино! — отмахнулся Гоар. — А что вы со жрицей делаете на нашем постоялом дворе так долго?

— Ждем, пока в мир не прорвется зло.

— Да прям, — не поверил мальчик. — Какое еще зло? У нас, в Фиоре, жизнь такая спокойная — аж скучно. Никакое зло горожан не расшевелит.

— А о Хельхейме слыхал? — ехидно спросила Алиса и, покачав головой, как часто делала Матушка, наставнически погрозила пальцем: — То-то. Живешь тут и думаешь, будто все знаешь о завтрашнем дне. Ан нет. Только мы, Великие Видящие, можем знать заранее будущее и строить его так, как надо людям.

— Ага, и чего со мной случится завтра? Чего делать буду?

— Будешь искать клопов в постели хозяина! — вздернула носик Алиса, не желая признаваться в том, что не знает о будущем мальчишки ровным счетом ничего. Она — прорицательница снов. И пока Вёльва не накажет ей стимулировать видения, Алиса бессильна в предсказаниях.

— Всех клопов в кровати мастера Грегори не сыщешь, — вдруг рассмеялся Гоар. — Ладно, Великая Видящая, ты не серчай, расскажи лучше о том, чего вы со жрицей уж три месяца ждете? Что угрожает Фиору?

— Зябко тут, — поежилась Алиса. — Идем в дом. Там расскажу.

— Нельзя мне в дом, — заозирался Гоар. — Если хозяин увидит, что я без дела слоняюсь, отлупит.

— Тогда… спрячемся!

Двое детей, вооруженные безграничным интересом друг к другу, охваченные тем неведомым чувством предвкушения чего-то запретного и увлекательного, которое нередко появляется при игре в прятки, если, разумеется, прятаться от взрослых, помчались в сарай, по лестнице взобрались на крышу и там, за деревянным козырьком, укрылись от людских глаз и ветра.

— Рассказывай… — прошептал Гоар и от нетерпения поерзал, удобнее устраиваясь на прелой, промерзшей соломе, которую сам же сюда и натаскал: за этим козырьком он всегда прятался от хозяина и мечтал о новой жизни с путешествиями и приключениями! Сегодня Видящая, сама об этом не догадываясь, покажет Гоару путь в неизведанные уголки мира, откроет тайны и с новой силой разожжет в нем жажду к переменам.

— Видишь то облако? — Алиса указала на огромную серую тучу, которая закручивалась, клубилась на ветру. — Представь себе, что это дым. Так много дыма бывает только при пожаре. Вот и моя история начинается с огня. Как-то раз, было это в Хельхейме, в деревне загорелся дом. Жили в нем камнетес, Видящая и их десятилетний сын. В пожаре выжил только мальчик.

— Не может быть! — безапелляционно заявил Гоар. — Какая Видящая даст себя спалить? Не верю!

— И не верь! И вообще, молчи, пока я рассказываю. Потом все узнаешь.

— Ладно, ладно, молчу, — Гоар махнул рукой и разочарованно — его надежды не оправдались: девочка не знала занимательной истории — посмотрел на небо.

— Да, Видящая знала об опасности, но не стала калечить Судьбу. Знаешь, ведь каждое вмешательство в человеческую жизнь изменяет ток вещей. Стоит толкнуть один камень, и он вызовет лавину. Опасная, опасная доля у жриц, — сказала Алиса, скорчив такую трагическую гримаску, что Гоару показалось: нет в мире ничего более печального, чем жизнь прорицательницы. — Много времени надо потратить, чтобы оценить последствия своего поступка. А иногда знание не оставляет выбора. Мать Сандро посчитала, что так для мира будет лучше. Поступок достойный Великой…

— Ой, только не надо опять о величии Видящих. Будь у нее возможность спасти себя да мужа — спасла бы. А так… грош цена этой жрице…

Алиса нахмурилась, разозлилась от такого отношения к Видящим и, не сдержавшись, отвесила мальчишке подзатыльник.

— Не смей! Не смей говорить… перебивать меня. Хочешь услышать историю, молчи. Ежели лясы пришел точить, то беги в дом — работать.

— Да ты мне не указывай… — обиженно процедил Гоар, но не устоял перед разгорячившимся любопытством и тише добавил: — Рассказывай.

Ах, если бы взрослые были так же прямы и откровенны, как дети, в мире, вероятно, не было бы зла. Никто б не стал склочничать, кляузничать и погружаться в житейские дрязги. Только они, дети, их кристально чистые души, умеют так же быстро прощать, как и обижаться.

— Сандро, так звали выжившего мальчишку, — повинуясь просьбе Гоара, продолжала Алиса, — попал в рабство. Его хозяином стал злой некромант и колдун — Арганус.

Почувствовав сходство своей судьбы с судьбой Сандро, Гоар невольно скривился: мастер Грегори, пусть и не был колдуном, не отличался хорошими манерами — все и всегда объяснял угрозами и криком.

— Но рабство было далеко не самое страшное из того, что приключилось с Сандро. Он умер. По крайней мере, должен был умереть. Арганус его воскресил, воскресил еще до смерти и превратил в ужасное существо — полулича.

— А кто такой этот полулича? — удивился незнакомому слову Гоар.

— Эх, деревенские… — ядовито выдавила Алиса, сама лишь полугодом ранее узнавшая о некромантах от наставницы. — Лич — это мертвец, скелет без плоти, умеющий колдовать. Так вот, Сандро остался наполовину жив, наполовину мертв — полулич.

— Смотри! Смотри! Там облако с лицом, как у полулича, ополовиненным… — радостно выкрикнул Гоар и указал пальцем на небо.

— О! А вон то, что рядом, похоже на Энин.

— Кто такой Энин?

— Не такой, а такая. Но обо всем по порядку. В полном одиночестве Сандро пять лет прожил в замке некроманта: среди ходячих мертвецов и холодных стен. Все это время он занимался алхимией и свято верил, что в мертвой науке найдет для себя жизнь. День ото дня он погружался во тьму, но появилась девушка — ах, без девушек вы, мальчишки, никогда не можете найти правильный путь — и она повернула Сандро к свету. Он влюбился с первого взгляда, и вся жизнь его теперь вращалась вокруг Энин…

Облака, так похожие на девушку и полумертвого, накатились друг на друга, соприкоснулись, и Гоар радостно воскликнул:

— Они целуются!

— Не может быть: они никогда не целовались.

— Почем тебе знать, может, прямо сейчас и целуются…

Тем временем облака переплелись между собой, слились воедино. Знай Гоар, что такое любовные игры — непременно возвестил бы о том, чем занялись небесные странники, но он лишь горестно вздохнул, потеряв интерес к созерцанию, а Алиса продолжала:

— Энин тоже, наверное, полюбила Сандро…

— Полумертвого? — скривился Гоар.

— Он красив душой! — беззвучно стукнув маленьким кулачком по заиндевелой соломе, воскликнула Алиса. — Но была у Энин сестра, Анэт. Вот она так не считала, и все, что бы ни делал Сандро, казалось ей злом и обманом. Анэт говорила о полумертвом плохо, обвиняла во всех грехах. Энин долго спорила и не соглашалась сестрой, уверяла, что Сандро — хороший, но в игру вступил Арганус, известный забияка, и так все обкрутил и обставил, что Энин перестала верить влюбленному мальчишке. Сандро не успокаивался и искал взаимности. Эх, его надеждам не суждено было сбыться: Арганус заразил Энин чумой, да еще виноватым сделал во всем своего раба.

Обучение в Храме, долгое путешествие с Вёльвой наполнили маленькую головку Алисы знаниями, и сделали из девочки великолепную, красноречивую рассказчицу. Копируя речь наставницы, которой так страстно пыталась подражать, Алиса говорила все увлеченнее, и ее история наливалась все новыми красками, обрастала таинственной, интригующей красотой:

— Сандро поддался уговорам своего наставника, духа по имени Альберт, живущего в книге, и решился на отчаянный шаг: выпил эликсир, разрывающий рабскую связь с некромантом-создателем. И после этого похитил сестер, вместе с ними сбежал из замка. Помог ему вампир, Батури, который очень не любил Аргануса. Старый некромант отправил своих слуг в погоню, а сам вернулся к своим думам о том, как захватить власть в Хельхейме. Интригами он возвел на трон свою рабыню. Она подговорила короля отправиться в Залы Аменти, чтобы узнать будущее, и сама осталась властвовать. Арганус же собрал всех сильных магов на зрелища, но вместо зрелищ устроил бойню и убил всех. Ах, теперь Хельхейм содрогается от войн и чумы, но Валлии от этого только лучше.

— Ладно, ладно, хватит о Валлии, рассказывай, что было с Сандро… — вмешался Гоар и, вспомнив, что Алиса не любит, когда ее прерывают, заткнул рот рукой, но девочка ничуть не разгневалась:

— Погоня настигла Сандро у обрыва. Ему пришлось броситься со скалы, но он выжил. Разыскал сестер, которых спас Батури и Безликие… Безликие — это существа такие, могут принимать любой облик и менять ток времени. Там, в пещерах Безликих, Сандро узнал свое прошлое и то, что именно Арганус поджег его дом и убил родителей. Он решил отомстить и отправился наперерез армиям бывшего хозяина, наказав при этом вампиру вести девушек к границе с Валлией. Сандро ушел, а когда мимо пещер Безликих прошли войска Сиквойи — некроманта, которому было велено разыскать и вернуть беглеца, Батури и сестры отправились в путь.

Облака танцевали на небосводе, кружились, переплетались, создавая все новые замысловатые узоры и формы. Фантазия Гоара рисовала одну картину из жизни Сандро за другой. А Алиса, не умолкая ни на миг, нашептывала:

— С полуличем и Трисмегистом отправился один из Безликих. Вместе они пересекли Лес Мертвеца и вышли к Ущелью Безумных, где познакомились с тремя карлами. У Сандро созрел план, и уже вшестером они пошли обратно — навстречу погоне. Полулич не зря занимался алхимией: соединив два своих творения, он не только разорвал связь Сиквойи с Арганусом, но и сделал преследователя своим рабом — все скелеты Сиквойи теперь принадлежали Сандро. Но полумертвому этого было мало. На поле битвы он встретился с наместником Хельхейма и его тоже сделал своим рабом. Вот так-то: из ничего он раздобыл себе огромную армию и с нею двинулся к столице, чтобы сразиться с Арганусом.

Неожиданно тучи сгустились, засвистал свирепый ветер, от которого уже не спасал козырек на чердаке, и, громыхнув, небо разразилось мощным, тяжелым градом, немилосердно забарабанившим по крыше и небольшому, устланному соломой, парапету.

Алиса, взвизгнув, метнулась в сарай. Обгоняя девочку, за нею помчался Гоар и, ничего не видя перед собой, наткнулся на что-то твердое. Подняв взгляд, он увидел суровое лицо с густыми бровями, из-под которых едва виднелись осоловелые от выпитого глаза — они смотрели на мальчишку недобро. Гоар попятился, испугавшись своего хозяина, мастера Грегори, из постели которого, как уже известно, невозможно было вывести всех клопов.

— Ага, так вот ты куда запропастился, бездельник! — выкрикнул мастер Грегори, и глаза его налились жуткой, прожигающей насквозь злобой.

— Я… убирал за лошадьми… — бледнея, промямлил Гоар и виновато опустил взгляд.

— Гм, гм, — промычал мастер Грегори, хватая прислужника за ухо, — а эта маленькая особа тебе помогала? Сейчас выпорю, будешь знать, как обманывать старших.

С этими словами он потащил Гоара в другой конец сарая, где в пустующем стойле, среди принадлежностей для обихода коней, виднелся жесткий веник из тонких, туго перевязанных прутьев. Одной рукой мастер Грегори уже принялся вытягивать прут, но на его грубую, волосатую руку легла холодная, как ледышка, ладонь Алисы.

— Не надо его пороть, — мягко сказала девочка. — Гоар и впрямь убирал за конями…

— Ладно, ладно, прощаю тебя, бездельника, — на секунду замешкавшись, Грегори холодно взглянул на помощника и отпустил его ухо. — Но заруби себе на носу, бездельник: коль и впредь будешь отлынивать от работы, выпорю за все провинности сразу…

Град пришлось пережидать в сарае. Уловив момент, когда мастер Грегори, никогда не поровший, но не раз грозивший поркой, с радостной улыбкой на лице углубился в свои страшные мысли и уже не обращал на детей никакого внимания, Гоар жалобно посмотрел на Алису и тихо, едва слышно, прошептал:

— Доскажешь?

— Нет, дальше рассказывать нечего. Прошлое Сандро на этом заканчивается и начинается настоящее, — сказал Алиса, храня на лице суровое выражение, и, вдруг улыбнувшись, добавила: — но о его приключениях ты будешь узнавать первым…

Прорицание первое

На круглом столе в стеклянной трубчатой установке, испуская едкий, наркотический запах, лежал пепел прогоревшего муарима.

— Нет! — Назарин выпрыгнул из кресла и тут же свалился на пол. Ноги не держали, по телу расползлась ломившая суставы усталость. Дышалось с трудом, веки придавила свинцовая тяжесть. — Убейте! Его нельзя пропустить… — мучительно скривившись, выдавил он, схватился обеими руками за шею и потерял сознание.

Кроме Назарина, в комнате никого не было. Никто не мог помочь корчившемуся в муках прорицателю, которого даже в обмороке не покидали пугающие, катастрофичные видения из будущего…

Аарон несколько дней подряд приходил на крепостную стену и смотрел вдаль, словно ожидая чего-то. Вид у него был пасмурным, как черные тучи, окутавшие страну мертвых мраком. Что-то было там, за мостом, в вотчине некромантов, что-то, что не давало Аарону покоя. Он не знал, с чем связаны его гнетущие мысли и недобрые предчувствия, но точно понимал: их причина прячется там, в царстве Хель, в мире страха, ненависти и хлада.

Лютовала зима. В форте уже заиндевели мостовые, промерзла земля. Аарон кутался в суконный негреющий плащ, придерживал грузный шаперон с длинным шлыком и перебирал в мыслях все, что знал о Хельхейме. А знал он немного. Давно, больше пяти веков назад на Валлию обрушилась стена проклятой нежити, войскам которой не было числа. Командовал ею Трисмегист, друид, ставший на путь зла, выбравший стезю убийств, проложивший себе дорогу к бессмертию трупами. Горами трупов! Но даже бессмертные, как оказалось, не вечны. Люди победили, сковав неупокоенных в их владениях. Так закончилась война с некромантами. На этом закончились и знания Аарона.

Что стало с черными колдунами дальше? Что делают человеческие маги, волхвы альвов и друиды, чтобы поддерживать магический купол? Сколько эта защита выстоит? Всего этого он не знал. Впрочем, не знал никто.

Люди же, победив, стали беспечными. Забыли, что под боком у них поселился опасный сосед, полностью понадеялись на силу магов. Но теперь — Аарон это видел — чародеи слабели, в их защите появлялось все больше брешей. Конечно, виной этому были стигийцы, бежавшие из-под гнета некромантов, бежавшие из Хельхейма в надежде спасти свои жизни… их всех забирали солдатские стрелы и mors nigra, названная в простонародье «Черной смертью». Аарон мог помочь больным, но капитан Марк не подпускал к форту никого извне, никого, кто пытался спасти свою душу и покинуть страну мертвых. И был капитан в своем решении неумолим. В чем-то Аарон его понимал. Еще свежа была память о том, как солдат десятками сжигали на кострах, чтобы зараза не распространилась; еще приходили по ночам и не давали уснуть крики и стоны умирающих; еще не успели забыться дни голода, когда в форт перестали ходить караваны, узнавшие о бушующей в Лиоре чуме.

Сейчас все это было позади, Аарон сумел-таки вылечить больных. Помогли ему в этом обычные солдаты, которым пришлось выучиться на лекарей, чтобы спасти своих товарищей. Сейчас дело было сделано: кто мог — выжил, кто оказался слабее — ушел в иной мир, Аарон искренне надеялся, что лучший. Позже вернулись караваны, подоспели дополнительные войска из столицы Троегория. Все наладилось, но Марк так и не решился открыть для беженцев врата — убивал всех, когда они были еще на Великом мосту.

В лицо резко ударил колючий, стылый ветер, проник под одежду и ущипнул холодом тело. Аарон поежился и плотнее укутался в тонкий плащ. По хорошему счету, он сделал здесь, в форте, все, что мог, и пора было отправляться дальше, чтобы помогать другим людям. Таково было его призвание. Но Аарон медлил, каждый раз откладывал день своего отбытия. Марк не перечил, наоборот, всячески старался уговорить целителя не покидать Лиор, опасаясь, что мор вернется. Аарон делал вид, что соглашается, оставался, но причина его задержки крылась в другом — во снах, которые не давали уснуть и кошмарами преследовали по ночам. Аарон, в отличие от своего кровного брата, не был прорицателем, но все равно верил своим снам и ждал, когда видения исполнятся и воин, который в одиночку выступит против целого войска, воин, которого он должен спасти, пройдет по мосту через Ситх.

Целитель ждал… и его терпение было вознаграждено.

Потухающее холодное солнце, выглядывая из-за антрацитовых туч, медленно подбиралось к зениту. Ветер становился все холоднее, и стоять на наблюдательной башне было все неуютнее. Солдаты форта уже сменили вахту, чтобы дать промерзшим за долгое утро товарищам отобедать. Аарон уже собирался покинуть свой добровольный пост, когда увидел на мосту человека. Худощавого, скрывшего свой облик под серой хламидой. Он сутулился, пригибался и все ближе прижимался к каменным перилам, тщетно пытаясь защититься от ветра. Заметили его и лучники, взяли наизготовку свое оружие и застыли в ожидании, когда пришелец подойдет достаточно близко — на расстояние полета стрелы. Человек упал раньше, чем лучники успели отпустить тетивы.

Аарон встрепенулся, словно приходя в себя. Все было, как во снах, вот только одежда того, кто приходил в видениях, была матово-черной… но это нюансы, на которые не стоило обращать внимания.

— Не стрелять! — выкрикнул целитель, когда стрелки уже опустили луки, понимая, что пришелец умрет сам, так и не дойдя до форта.

Аарон поспешил к воротам. На ходу скинул плащ, который цеплялся длинными полами за ноги и мешал быстрому бегу. Молнией спустился по крепостным лестницам и застыл у запертой брамы.

— Открывай ворота! — приказал Аарон привратнику, стоявшему у ржавых цепей спускового механизма.

— По приказу капитана не велено, — замялся страж. Он помнил руки целителя, которые вытягивали из него болезнь, дарили жизнь, но пойти против воли коменданта не осмелился.

— У меня нет времени обсуждать слова Марка — человек умирает.

— Обратитесь к капитану, — вялым голосом посоветовал привратник.

— Коли ослушаемся, нас отдадут под трибунал, — поддержал сержант караула. — Мы и рады помочь-то, да не в силах.

— Только с позволения капитана.

Аарон понимал, что солдаты не лгут, понимал и то, что они не имеют права неповиноваться приказу. Для них это чревато судом, решение которого с учетом положения в лагере, приравненного к военному, может оказаться весьма неутешительным — казнь. Чтобы открыть браму, необходимо разрешение Марка, но капитан не даст согласия. Его не волнуют жизни тех, кто оказался за чертой, разделившей Валлию и Хельхейм.

Аарон под взглядами двух стражей подошел к открывающему механизму и без чужого вмешательства опустил рычаг. Под действием заработавших грузов створки ворот медленно разошлись.

— Скажите Марку, что я был вне себя, и вы не смогли меня остановить.

Сержант кивнул Аарону, позволяя пройти, и, посмотрев на стража, приказал:

— Доложить капитану! Немедля!

Привратник сперва всполошился, но тут же понял, что к чему, и стремглав побежал к резиденции Марка.

Аарон, сломя голову помчался к умирающему, думая только о том, что не имеет права опоздать, не должен дать смерти коснуться тела воина, иначе не выполнит своей миссии — воскрешать он так и не научился.

Мост через Ситх оказался на удивление огромным. Раньше Аарон видел его только с высоты крепостной стены и тогда он казался гораздо меньшим, чем был на самом деле. И все же целитель добрался до умирающего довольно быстро, даже несмотря на ветер, которой над пропастью бушевал, как сумасшедший.

Слава Симионе, пришелец был еще жив. Он валялся бесформенной грудой, погребенной под серой хламидой, но все еще перебирал пальцами, цепляясь за грубый камень моста — полз дальше.

— Замри и не двигайся, — приказал Аарон, опустившись над человеком. Властным, коротким, как удар меча, движением перевернул его лицом к себе.

Это был дряхлый седовласый старик. Его губы посинели, а мочки ушей уже стали разлагаться, словно он был ожившим мертвецом. Лицо его покрылось бубонами, многие из которых уже лопнули. Он зажмурился, напрасно стараясь избавиться от гноя, который заливал глаза. На лбу, перетягивая паклю седых волос, красовалась белая лента с едва заметными полосками синих нитей — знак священника из культа Эстера. Причем не самого низкого ранга. Но святость не уберегла его от чумы. Черная смерть уже давно облюбовала его тело. Вылечить мученика казалось невозможным, а сам Аарон уже сомневался, что перед ним тот самый воин, которого он должен спасти.

Но целитель не смог не вмешаться и обречь священника на верную гибель. Он потянулся к поясу, на котором неизменно носил тонкий врачевательский нож и лечебное зелье бледно-розового цвета. Отцепил эликсир и откупорил пробку, взялся за рукоять ножа и, полоснув себя по ладони, сцедил несколько алых капель в колбочку с лекарством.

Кровь поможет. Она усилит исцеляющий эффект, который в неконцентрированном зелье был слишком слабым для священника, уже ступившего одной ногой в могилу. Кровь поможет…

Марк удивлялся, что целитель употребляет так много вина и настолько пристрастился к сладкому, капитан не понимал, что этим Аарон восполнял недостаток крови в своем организме. Чтобы вылечить солдат форта, целителю пришлось пролить ее немало, но именно кровь обладала чудесными лечебными свойствами и только она могла избавить зараженных от смерти. Да и то не всех, а лишь тех, кто был достаточно силен, чтобы самостоятельно бороться с болезнью. Таких, слава Симионе, оказалось немало. Травы же, которые собирал Аарон, покидая форт, лишь успокаивали нервы, заживляли раны и исцеляли рубцы и шрамы, но спасти от чумы не могли — спасала кровь, которая была куда лучше любых сывороток и эликсиров.

Целитель приподнял голову чумного и, влив ему в глотку зелье, закрыл рукой рот священника, чтобы тот не смог выплюнуть лекарство. Эстерец с трудом проглотил эликсир, подавляя рвотные рефлексы, а после зашелся хриплым кашлем. Аарон убрал руку, и губы священника дернулись.

— У меня послание, — переводя из стороны в сторону мутный, невидящий взгляд, процедил священник, но не успел договорить и потерял сознание.

От потери крови во рту чувствовался привкус металла, жутко хотелось пить, а заунывный ветер, хлеставший по лицу, сушил кожу и вызывал еще большую жажду, словно выдувал из тела влагу. Аарон сам не заметил, как на мгновение погрузился в беспамятство, но довольно быстро пришел в себя. Он поднялся и взял священника на руки. Тот был неправдоподобно легким — болезнь, словно выела его внутренности, оставив только скелет, но даже эта ноша казалось Аарону непосильной. Если бы не этот проклятый ветер! Он сбивал с ног, сопротивляться его порывам становилось с каждым мгновением все сложнее. И все же Аарон без остановок и отдыха дошел до крепостных ворот, где его уже ждал Марк и десяток вооруженных солдат.

— Убейте чумного, но не раньте ненароком Целителя, — подходя, расслышал Аарон слова капитана. Воины подтянулись, некоторые взялись за рукояти мечей, готовясь в любой момент обнажить сталь.

— Стойте, — приказал целитель холодным уверенным голосом, и солдаты вняли его словам, послушно опустили руки, расслабились, будто и не готовились секундой раньше напасть.

Марк посмотрел на своих людей, и ему вдруг почудилось, что на них подействовала волшба, но капитан точно знал, что целитель не обладает магией внушения. Аарон смог бы заговорить одного, чтобы ослабить боль или ввести в транс, необходимый лечению, но одновременно влиять на сознания десяти человек он не мог, иначе перестал бы быть целителем, превратившись в обычного чародея.

— Нам надо поговорить, Марк, — продолжал тем временем Аарон. — И до конца разговора твои люди не должны трогать священника.

— О чем будет разговор?

— Догадаться не сложно — о его жизни.

Разговор вышел жарким. Марк лютовал, разъяренным вепрем носился по комнате и изрыгал проклятья. Аарон, сидя в кресле, попивал вино и был бесстрастен и тверд. На все крики и ругательства отвечал спокойным ровным тоном, чем лишь больше злил капитана. И все же, проклиная Аарона за глупость и недальновидность, Марк сдал позиции, когда целитель пригрозил немедленным отъездом. На такой шаг капитан пойти не мог. Слишком велик был авторитет Аарона, чтобы взашей вышвырнуть человека, спасшего разом всех солдат: кого от чумы, кого — от голодной смерти.

— Пусть остается, — махнул рукой Марк и предупредил: — но это последняя поблажка, на которую я иду. Ты спас форт, но повторно подвергать его опасности я не стану. Даже несмотря на твои заслуги.

Целитель молча кивнул, затем — так же не говоря ни слова — встал из кресла и вышел. Его ждал больной, отчаянный священник, решивший донести до людей из Большого мира мольбы своей паствы.

— Я должен сказать… — в полубреду твердил чумной. — У меня послание…

Целитель не слушал бессвязную речь больного, думая о том, что спасает сейчас не того, кого ждал вот уже несколько утомительно долгих недель. Это священник. Не воин. Значит, не он был так важен для Вельвы. Но это не уменьшает цену человеческой жизни. Если кого-то можно спасти, если есть хоть малейший шанс на успех, надо действовать. Аарон приготовил укрепляющий эликсир, смешал сонное зелье, чтобы приступы бреда не пожирали у больного драгоценные силы. Когда все было сделано, священник уже не стонал, выталкивая из слабого горла хриплые слова. Он спал, тихо и спокойно.

Аарон вздохнул, глядя на безмятежно лежащего священника. «Хорошо, что спит», — отметил про себя врачеватель. Так, когда больной лежит смирно и не дергается, кудесить гораздо проще. Аарон глубоко вздохнул и приступил к исцелению. Он взял священника за руку и закрыл глаза, представляя внутреннему взору чужой организм. Целитель проник внутрь умирающего тела, а проникнув, стал выжигать заразу всеми имеющимися в арсенале силами. Принятый больным за миг до магических пасов эликсир выполнял львиную долю работы, сделал тяжкий труд целителя несравнимо проще. Всего за несколько минут Аарон уничтожил почти всю заразу в теле священника, но доделать начатое не сумел — не хватило сил. Он и так совершил почти невозможное…

Всю ночь целитель провел у постели больного, аккуратно менял ему примочки, поил эликсирами и снадобьями. Эстерец, несмотря на видимую немощность, оказался весьма крепким малым и уже к утру открыл глаза.

— Как самочувствие? — устало спросил Аарон.

— Не знаю, как тебе это удалось, сын мой, — заговорил священник слабым, измученным голосом, — черная смерть вышла из моего тела, не оставив и следа. Это не иначе — магия…

— Так и есть, — улыбнулся Аарон. — Я — Целитель. Но речь не обо мне. Кто ты? Зачем пришел сюда? Что заставило тебя пойти на верную гибель?

— Я отец Манистье из григорианского ордена пресвятого Эстера. Пришел молить о том, чтобы вы пропустили женщин и детей, — несмотря на слабость, священник говорил уверенно, твердо. Чувство тревоги и негаснущая надежда отчетливо звучали в его голосе. Больной был готов на все, лишь бы его призывы были услышаны. — Мужчины не просят милости и готовы умереть от мечей неупокоенных, но хотят быть уверены, что их женам, матерям и детям не угрожает гибель. «Пощады и милости» — вот, что я хотел донести до ушей коменданта.

— Боюсь, тебе не удастся его убедить, — покачал головой Аарон. — Мне с трудом удалось выторговать у него твою жизнь. Чтобы спасти остальных, не хватит даже моего слова, не говоря уже о твоем.

— Неужели комендант настолько черств и беспощаден, что его не тронут слезы умирающих младенцев?

— Для него это ничтожно мало. И даже если все эти дети будут умирать на его глазах, Марка не смилостивиться. Ты зря пришел, падре.

— Нет, не зря, — сказал Манистье, ложа руку на плечо Аарону. — Ведь в мире нет ничего невозможного. Не доказал ли ты этого, избавив меня от смерти?

— Быть может, — вставая, чтобы избавиться от застывшей на его плече руки иноверца, ответил целитель. — Но есть вещи, перед которыми люди бессильны.

— Есть вещи, в которых бессильны даже боги. Иначе не было бы ни чумы, ни Хельхейма. Но вера… вера совершает невозможное — исцеляет и дарит жизни. Не тебе ли это знать?

— Я расскажу тебе о прорицательнице и о том, почему я здесь, — вместо ответа сказал Аарон. — И тогда ты поймешь все. Но прежде я хочу услышать о том, что происходит по ту сторону Смерти.

— Там, за рекой, мир, где люди не дороже скота, а временами — не умнее, — не задумываясь, начал Манистье. — Их растят, как животину, как стадо, чтобы потом сделать раба из тела и узника из души. Там нет могил, хотя вокруг — кладбище. Там нет радости, одна лишь — тоска. Там нет жизни, но есть живые. Там… царство Хель.

— Мы это исправим. Спасем людей, а мертвое царство разрушим, — заверил Аарон, сам не зная, как будет выполнять данное слово, но в душе надеясь на удачный исход, а умом понимая, что истинная вера исцеляет любые раны. Даже те, которые появились на теле мира.

Глава 1. По пути Бессмертия

Догматы утверждают, что имеет он два естества: божественное и человеческое, которые соединены «неслитно и неизменно, нераздельно и неразлучно». К обоим естествам относится понятие рожден, и к каждому из естеств применимо тождество: рожденное по естеству — одинаковое по природе с родившим.

Сандро Гайер «Записки молодого алхимика».

С первого взгляда этого не разглядеть, но, если присмотреться, то становится видно, как в его изумрудно-зеленых зрачках яростно пляшет дикий огонь. Сейчас в огне его глаз горели тонкие минареты башен, устремившиеся к угрюмым тучам; полыхали мрачные высокие стены, изваянные из почерневшего камня; трещал в пламени крепкий подъемный мост, сбитый из грубо обтесанных дубовых бревен; накалялись в огненном пылу донжоны, местами вынырнувшие из-за фортификаций и показывающие свои увенчанные зубчатыми коронами головы. В зрачках его отразились высокие, окаймленные инеем скалы, равнина, занесенная снегом, и голые, укрытые белым покрывалом, деревья, редколесьем раскинувшиеся под Лысой горой.

— Хельгард, — глядя не на крепость, а в глаза ученику, прошептал Трисмегист.

— Твое детище, — выдавил полумертвый. — Как зодчий ты должен знать его слабые места. Расскажи о них.

— Я создал его неприступным, — заверил Трисмегист и положил руку на плечо некроманту.

Почувствовав — проклятье: почувствовав! — его прикосновение, Сандро косо взглянул на друида. Чем дольше Альберт путешествовал, тем сильнее становился. Сейчас дух окреп настолько, что на вид ничем не отличался от человека. Хотя еще десять дней назад, когда столица Хельхейма была далека, а Сандро только получил власть над армией мертвых, Альберт был гораздо слабее. Но сейчас его сила заметно возросла. И полумертвый не знал, с чем можно связать сей факт: с близостью столицы, где хранились могущественные артефакты, или числом неупокоенных, у которых дух мог черпать энергию. Но волновало Сандро не это, а то, что Альберт становился все жестче, с каждым днем все меньше в нем оставалось от того наставника, который обучал его друидизму, и все больше дух походил на расчетливого и бескомпромиссного повелителя мертвых.

— Я не для того проделал весь этот долгий путь, — помолчав, вновь заговорил полумертвый, — не за тем собрал армию, чтобы все мои воины разбились о неприступные стены.

— К слову о стенах, — вмешался Синдри, который вот уже десятый день исполнял роль военного советника, — камень в восточной части крепости совсем новый, будто кладку делали еще вчера.

— Вероятно, так и было, — согласился Трисмегист. — Но немертвым не понадобилось много времени, чтобы залатать брешь. Вот только новая кладка может оказать крепче старой.

— Она слабее, — стоял на своем карла. — Уж поверьте моему опыту.

— Мы это учтем. Синдри, для штурма нам понадобятся катапульты. Много катапульт.

— Брок отличный механик…

— А немертвые — идеальные работники, — дополнил Сандро. — Твой брат составит чертежи, а скелеты выполнят все в точности, как там будет изображено. За несколько дней мы изготовим столько осадных орудий, что не выстоит ни одна крепость.

— Хельгард выстоит, — возразил Трисмегист. — Падет одна стена, откроется вторая, а за нею — непреступная цитадель. Арганусу неслыханно повезло: коннетабль выставил всех воинов на защиту первой крепости — и в этом была его ошибка. Арганус ее не повторит. Но у меня есть приятная новость. Через Мертвые горы в Хельгард ведут тайные ходы. Ими не пользовались несколько столетий, и некоторые туннели могли обвалиться, но, расчистив завалы, мы сможем открыть первые ворота.

— Что ж, не будем терять времени и приступим к работе, — решил Сандро. — Синдри, возвращайся в лагерь, скажи, чтобы Брок садился за чертежи. А мы с Альбертом проверим туннели.

Вскоре некромант и два десятка скелетов отправились в путь по горным тропам, а Синдри рассказал своему брату о планах, и Брок немедля приступил к работе. Младший Ивальди, привычно ворча, разложил на полу шатра холст из бычьей шкуры, письменные принадлежности и принялся чертить схемы катапульт, таранов и гелиполей* — передвижных штурмовых башен, при помощи которых нападавшие смогут без труда взобраться на стены. После десяти дней, проведенных в скучном и монотонном марше, Брок настолько обрадовался делу по ремеслу, что сутки напролет не отходил от чертежей и неизменно добавлял в традиционные схемы свои собственные идеи и усовершенствования. Не остались без дела и Синдри с Хемдалем. Пока старший Ивальди вил проволоку для будущих конструкций, его брат контролировал скелетов, занимающихся заготовкой древесины. Но столь простое занятие, как наблюдение за работой, когда потери среди рабов не страшны, а приказы выполняются с идеальной точностью, не требовало от Хемдаля много внимания, и он попутно обучал Дайреса искусству фехтования. Имитатор с невероятным рвением погрузился в учебу и не выпускал шпагу из рук даже в недолгие часы отдыха. Он продемонстрировал великолепные результаты, которыми даже требовательный Хемдаль был доволен.

#Гелеполь (осадная башня) — высокая передвижная многоэтажная деревянная башня. Применялась при осаде крепостей. Гелеполь представляла собой сложное инженерное сооружение, состоявшее из бревенчатого каркаса с междуэтажными перекрытиями и стен из дощатых щитов.

Сандро тем временем, проделав долгий и утомительный путь через скалы, когда временами приходилось то карабкаться вверх, то ползти вниз по отвесным склонам, то пересекать насквозь природные пещеры, а иногда — расчищать ходы вручную, был уже у тех тайных туннелей, о которых говорил Трисмегист. Друид оказался прав: время не пощадило подземных коридоров. Под весом гор они во многих местах разрушились, и с первого взгляда казалось, что проще прорыть новые ходы, чем расчистить старые. Но Альберт заверил, что в таком состоянии пребывает лишь та часть коридоров, которая лежит под скалами, другая половина туннелей пролегала под крепостью и должна была уцелеть.

Закипела работа и уже спустя три дня, скелеты разгребли завалы и открыли путь к первой короне Хельгардских укреплений. Одна задача была выполнена. Вернувшись обратно в лагерь, Сандро обнаружил, что и другая часть плана близка к завершению. Вопреки ожиданиям, строительство осадных орудий заняло больше времени, и последнюю катапульту построили только через неделю.

Все это время Сандро провел в раздумьях. Еженощно он созывал совет из карл, спрашивал их о сегодняшних успехах, молча выслушивал доклады и переходил к разработке стратегии. Уставшие цверги возвращались в свой шатер за полночь, а Сандро еще долго сидел над схемами и картами Хельгарда, искал наиболее простой способ для штурма, но не находил его: даже проникнув за первое кольцо фортификаций, даже открыв ворота и удержав их до прихода основных сил, внутренние укрепления взять приступом было невозможно. Некромант не знал, как разгадать эту головоломку, план по захвату крепости казался ему дерзким и самоубийственным, но другого он так и не придумал и решил довольствоваться тем, что имеет.

Ранней ночью, когда плотная черная туча заволокла небо, поглотив звезды, Сандро в компании Трисмегиста брел к палатке карл, обходя стороной многочисленных немертвых, которые встали лагерем у подножья Лысой горы. Когда все скелеты, зомби, гули и драугры остались за спиной, некромант облегченно вздохнул и обратился к своему наставнику:

— Знаешь, Альберт, в последнее время я стал другим. От меня прошлого ничего не осталось. Теперь я зол, агрессивен, подозрителен. Альберт, ты не поверишь, но мне даже стало казаться, что ты, мой добрый друг и наставник, — предатель. — Сандро болезненно улыбнулся. — Видишь, Альберт, я не тот, кем был раньше. Я изменился. И мне эти изменения не нравятся… мне не нравится то, во что я превратился.

— Ты просто устал. Отвык от немертвых и не хочешь мириться с тем, что они везде, окружают тебя повсюду, куда ни глянь. Твое сердце желает избавиться от нежити, уничтожить ее. Ты сделаешь это, и внутренняя гармония придет, но сперва надо захватить Хельгард.

— Беспокоит меня вот еще что… С каждым днем ты все сильнее. Вот сейчас, Альберт, тебя не отличить от человека, разве что люди не умеют левитировать, а ты — ходить.

— Твой наставник по крупицам возвращает свое былое могущество, а тебя это беспокоит? Вероятно, ты спутал радость с тревогой.

— Мой наставник скрывает от меня нечто важное, — останавливаясь у шатра карл, ответил Сандро. — И не пытайся убедить меня в том, что это всего лишь дурные предчувствия и суеверное воображение.

— Я обещал тебе все рассказать и расскажу. Но еще не время, — проговорил Трисмегист и скользнул внутрь шатра, без труда проходя сквозь плотную ткань. Следом за ним вошел и Сандро.

— Когда будет битва? — тут же набросился на некроманта Брок, недовольный тем, что некромант медлит, несмотря на то, что уже все приготовления завершены.

— Битва будет. А вместо того, чтобы сидеть без дела, лучше бы обучал Дайреса военному ремеслу.

— Не учи меня жить, полумервтый! Я сам знаю, чего делать, а чего — нет. Так что со штурмом? Когда мы пойдем на приступ?

— Завтра, — коротко ответил некромант и обвел всех присутствующих суровым взором.

Сандро нервничал. Завтра, да, завтра настанет тот судьбоносный день, который откроет тайну: свершится ли месть, падет ли с плеч увенчанная диадемой голова Аргануса? От этой мысли у Сандро замирало сердце, и лишь огонь в изумрудных зрачках разгорался ярче.

— Завтра мне понадобится ваша помощь, — заговорил он глухо. — Когда неупокоенные пойдут на приступ, я приду за вами. Будьте готовы.

— Я родился готовым! — воскликнул Брок. — Только медлить устал…

— Что насчет тебя, Дайрес, ты уже научился орудовать мечом?

— Он делает большие успехи, — уклончиво ответил Синдри, поймав на себе умоляющий взгляд имитатора.

— Да-да, за столь короткий срок нельзя обучить воина, — заступился и Хемдаль, — но, думается мне, мальчик еще до встречи с нами увлекся фехтованием. Сразу видно: рука у него натренирована, боевые стойки он знает и двигается верно. Теперь ему не хватает опыта, который он сможет получить только в битве.

— Значит, пойдешь с нами, — решил Сандро. — Мне пригодятся твои таланты.

— Спасибо! — обрадовавшись, воскликнул Дайрес. — Спасибо тебе…

— Не стоит благодарностей. С этого дня ты воин, а воины, которые идут со мной в бой, рискуют не только сердцами, но и душами. Будь осторожен, — закончил Сандро и, не прощаясь, вышел из шатра.

В небе зависла унылая луна, которая чудом вырвалась из сетей туч и теперь с тоской глядела на землю, тускло ее освещая. Пройдя по призрачной дороге мертвецки бледного света, Сандро углубился в лагерь нежити и без особого труда разыскал в нем двух полководцев, которые вскоре поведут армии на штурм; он отдал им необходимые приказы и с чистой совестью удалился в свой шатер, который стоял вдали от всех.

В последнее время, с тех пор, как стал повелевать армией мертвых, Сандро полюбил одиночество. Тишина и покой были необходимы его утомленному сердцу, истерзанному мыслями разуму. Напоказ он выставлял каменную волю и твердую веру в себя, а изнутри его всегда одолевали сомнения. Он всю свою жизнь ненавидел неупокоенных, с неприязнью относился к некромантии, а теперь, став повелителем нежити, с каждым днем все ближе и ближе подбирался к той черте, за которой человеческая сущность погибает и сменяется немертвой. Сандро отгораживался от этих мыслей, старался убедить себя, что совершает малое зло во имя большого добра. Вот только зло всегда оставалось злом. И вместо того, чтобы уничтожить неупокоенных, некромант вел их на бой.

Уединившись в своем шатре, Сандро выложил перед собой артефакты, которые получил в недолгих странствиях. Змеиный крест, раздобытый в храме Сераписа, — этот посох дал ему силы, необходимые для бегства. Драконья перчатка, полученная в подарок от Синдри, — эта железка одарила таким могуществом, что сам Фомор не смог совладать с колдуном в поединке. И шлем с маской полумертвого вместо забрала.

Сандро чувствовал, что в этой вещи живет немалая сила, но никак не мог определить, откуда она черпает энергию. Где скрыт источник ее могущества? На что способен этот шлем? Какие преимущества дает? Для чего предназначен? Никто, кроме Трисмегиста, не знал ответов на эти вопросы, а друид все упорно скрывал.

Сандро взял в руки шлем и задумался.

— Сторона живая, сторона мертвая — как монета… — тихо прошептал он. — Вот только, подкинув монету, никогда не знаешь, на какую сторону она упадет — и эта неизвестность опасна. Если ты не хочешь рассказывать мне о его свойствах, Альберт, хоть посоветуй: стоит мне его брать в бой или нет?

— Возьми, он сослужит тебе добрую службу… Ничто не должно помешать твоей победе. Только подумай: убив Аргануса, ты разрушишь Хельхейм в том виде, в котором он существовал вот уже тысячу лет. Уже не будет некромантов, не будет их власти. Упокоив после победы и свою армию, ты уничтожишь почти всех немертвых в царстве Хель. Люди, став свободными, закончат то, что ты начал: добьют остатки неупокоенных, и в этих землях воцарится мир.

— Победа будет за мной, даже если небу придется низвергнуться, а крепости — провалиться под землю, — с твердой верой сказал Сандро, еще не зная о том, на что способен Арганус.

На этом беседа закончилась. Некромант улегся на теплую волчью шкуру и приготовился ко сну. Уже засыпая, он подумал о том, что не мешало бы сварить эликсир недоросли, чтобы завтра, когда начнется штурм, не упустить ни малейшего нюанса и прояснить мысли, очистив их от шелухи. Но отказался от этой затеи, решив, что справится и своими силами.

Неожиданно полы шатра распахнулись. Застывший на пороге Дайрес без долгих предисловий перешел к делу и попросил о странной услуге:

— Сделай для меня эликсир разрыва.

Сандро ничего не ответил, лишь взглянул на имитатора. Дайрес был взволнован, хоть и старался не показывать этого: держался расслабленно и не прятал взгляда. Но именно глаза и выдавали его, даже не глаза, а страх, изредка мелькающий, проносящийся серой тенью в его черных, как уголь, зрачках.

— Что тебя беспокоит? — потягиваясь, спросил Сандро и улыбнулся, но из-за отсутствия губ улыбка показалась ужасным оскалом, от которого Дайрес лишь больше стушевался. — Да говори же!

— Мне нужен эликсир, — твердо повторил имитатор, и страх вновь мелькнул в его глазах.

— Уходи, — вставая, обронил некромант, — и возвращайся с утра. Я сделаю то, о чем ты просишь.

Дайрес молча кивнул и, резким движением откинув полу шатра, вышел.

— И ты выполнишь его просьбу? — поднявшись из книги серой дымкой, быстро принимающей человеческое обличие, спросил Трисмегист.

— А почему бы и нет? У меня нет причин, чтобы не доверять ему.

— Ты, вероятно, меня не слушал, когда я говорил, что его поступки вызывают у меня сомнения.

— Как же? Слушал. Но, не создав эликсир, я не смогу развеять твоих подозрений…

В эту ночь, как часто бывало в первые годы после обращения в лича, Сандро забыл о сне и целиком отдался работе. Он опустошил дорожный мешок, педантично расставил вокруг себя колбы, реторты, собрал перегонный аппарат и приступил к Деланию.

Возвращаясь к алхимии, Сандро всегда ощущал душевную гармонию. Вероятно, именно потому он с таким трепетом относился к тяжкой науке и искал в ней новые знания. Погружаясь в преобразования, он отстранялся от мира, абстрагировался от всех невзгод и проникал в ту сферу реальности, в которой человеческая душа не чувствует ни злобы, ни ярости, ни агрессии, ни жалости — ничего, кроме жажды познания.

Сандро настолько соскучился по любимому делу, что, опьяненный работой, даже не слышал бесконечных призывов Альберта остановиться, обдумать все еще раз и поверить его мудрым словам о том, что страх не появляется в людях, или же иных существах, если им нечего скрывать.

В эту ночь ученик не слушал своего наставника, и когда Дайрес зашел с утра, всё было уже готово. Имитатор поблагодарил и с радостной улыбкой на лице покинул шатер некроманта.

— Вот и все, — пожал плечами Сандро.

— Вот и все, вот и все… — петляя по лагерю, будто пытаясь запутать следы, бормотал Дайрес, на ходу откупоривая флакон с эликсиром, переливая половину в другой сосуд.

Молнией промчавшись по биваку, имитатор тенью шмыгнул в шатер одного из генералов и набросился на него, как хищник на дичь:

— Пообещай мне, что не станешь его использовать, пока штурм не подойдет к концу. Пообещай! Иначе я не дам тебе эликсир, и можешь говорить Сандро обо всем, о чем только пожелаешь!

— Тише, тише, — мягким голосом, совсем не соответствующим внешности скелета, проговорил Сиквойя. — Конечно, я обещаю.

— Без лжи? — украдкой спросил Дайрес, не веря тому, что ему так легко удалось уговорить некроманта.

— Без тени лжи! Подумай сам: в одиночку мне не совладать с Арганусом, да и с Фомором, если быть откровенным. Я лучше выжду в стороне, пока два врага будут грызть друг другу глотки, и потом с легкостью прихлопну обоих.

— Сандро не трогай, — сказал Дайрес таким тоном, будто мог как-то помешать, если вдруг Дер'Итиль вздумает поквитаться с полумертвым за его обман.

— Своего спасителя? К чему мне это? — голосом мастерски изображая удивление, воскликнул Сиквойя, а потом изменил своему спокойствию и гаркнул: — Давай флакон! Сколько я могу ждать?

Дайрес дрожащей рукой протянул эликсир. Как только флакон оказался в костяной ладони Дер'Итиля, лич откупорил пробку и без остатка выпил свою свободу.

— Наконец-то, — протянул он, и глаза его стали голубыми из зеленых, что могло означать только одно: Сиквойя перестал повиноваться повелителю с темно-зелеными зрачками — перестал повиноваться Сандро.

— Что ты сотворил?! Теперь Двуликий почувствует, что не управляет тобой.

— Был бы он полноценным личем — почувствовал бы. А так — ничего не узнает, пока я сам того не захочу.

— Но ты обещал…

— Обещал! И даже не соврал. А теперь пшел вон отсюда, никчемный предатель! И не попадайся мне на глаза, иначе я могу передумать и все рассказать о тебе полуживому. Пшел вон, крыса!

Мысленно обвиняя себя во всех смертных грехах, Дайрес вышел из генеральского шатра и тут же услышал сигнал к наступлению.

Глава 2. Кровь младенца

Вера в ведовство проявляется сама по себе, внезапно и вне зависимости от какой-либо хронологической закономерности, она не является следствием длительных и постоянных преследований.

Подобное проявление не свидетельствует о чрезмерных религиозных предрассудках или полном отрицании разумного начала — они являются, как и иные формы паники, следствием того, что общественное мнение находится в смятении. Потому они происходят одновременно или непосредственно следуют за кризисами, происходящими в политической или религиозной сферах.

Приторий Вей «История магии».

Пятый день Анет жила в преисподней. Мгновения для нее превратились в вечность, а вечность — в муки. Ее сжигала лихорадка, жуткая слабость растекалась по телу, сковывая крепкими цепями. Не в силах сдерживать себя, Анэт опустошала желудок прямо на шею коня, падала на животное и несколько часов проводила в беспамятстве. На время превращения в вампира она перестала существовать. Единственной мыслью, приходящей в редкие минуты просветления, была мечта о смерти, но юная жрица даже не догадывалась, насколько близко она подошла к той черте, за которой заканчивается жизнь и начинается вампирская вечность.

Изредка пробуждаясь от ирреального бреда, Анэт рыдала, от боли рвала ногтями собственную плоть и молила:

— Убей меня! Прекрати эти муки! Умоляю!

— Ты должна жить, — говорил Батури. — От твоей жизни зависит слишком много…

— Убей! — не слушала Анэт и чувствовала… чувствовала, как жажда порождает в ней ненависть, злобу, отчаяние. — Убей…

Клавдий был глух к мольбам девушки. Он с бесстрастным видом ехал впереди, одной рукой прижимая к себе укутанного в пеленки младенца, другой — держа поводья. Жеребец, на котором безвольно валялась Анэт, плелся позади, привязанный к седлу вампира.

Когда процесс перевоплощения Анэт был на ранней стадии и солнечный свет не причинял девушке вреда, двигались беспрерывно: и день, и ночь. Местность вокруг была безлюдной, но временами попадались небольшие, в два-три дома, деревеньки. Там Батури добывал молоко для ребенка и живую пищу для своей спутницы.

Анэт отказывалась убивать, но Клавдий не спрашивал: гипнотизировал жрицу, быстро теряющую человеческую сущность, и силой магии заставлял пить кровь. Она пила. Избавляясь от транса и приходя в сознание, проклинала себя и вампира. Бесновалась. Впадала в беспамятство. Успокаивалась, теряя последние силы. Потом ее рвало. Организм ее отчаянно не хотел перестраиваться, привыкать к новой пище. Батури был молчалив, угрюм и взволнован: обычно перевоплощение проходило за день, в худшем случае — за два. Какие опыты Каэль ставил над девушкой в подземельях своего замка, Клавдий предпочитал не знать, но точно понимал: если мутация вскоре не завершится, то Анэт навсегда останется в промежуточной между человеком и вампиром стадии. Тогда ее гибель будет неминуема.

Будто бы девушке было недостаточно создаваемых перевоплощением проблем, так она еще несколько раз пыталась наложить на себя руки: на привалах методично резала, рвала, разгрызала зубами собственные запястья. Батури не мешал, молча следил за беснованиями спутницы и в нужный момент магией останавливал пущенную кровь. Сегодня вечером, перед отправлением, решив раз и навсегда устранить угрозу, он укусил Анэт и проник в ее сознание. Будучи непревзойденным мастером магнетизма, без труда подчинил волю девушки, сломал ее, как куклу, и сделал своей. Это помогло. Как оказалось позже — сняло все проблемы одним махом. Анэт пошла на поправку, организм ее быстро перестраивался. Глядя на нее, вампир отмечал для себя: еще день и мутация закончится.

Когда они дневали, скрывшись от солнечных лучей, столь сейчас опасных для нежной кожи Анэт, случилась дикая, грозная метель, которая замела следы и уничтожила запахи. Преследовавшие их вампиры отстали, но теперь Клавдию и жрице приходилось пробираться через снежные завалы и сугробы, отчего двигались они довольно медленно.

Батури натянул поводья и принюхался. Со стороны севера, где высокие скалы рвали островерхими вершинами белые кучевые облака, чувствовался запах человеческого поселения — достаточно крупного, если сравнивать с теми, которые встречались в последнее время. Здесь можно было задержаться.

Продолжив путь, вампир заметил небольшую тропинку. Вытоптали ее, вероятно, дровосеки: вела она от скал к далекому, широко раскинувшемуся лесному массиву. Батури свернул, обходя тропку стороной и поднимаясь в горы. Повел коней по покатому склону, обогнул горную вершину, увенчанную короной из стройных елей, и увидел то самое поселение, которое почуял еще на равнине. Спешившись, он примотал поводья к стволу дерева и, не выпуская младенца из рук, отправился на поиски пещеры, которая могла бы послужить временным пристанищем. На удивление подходящее место, в виде большой каверны, разыскалось довольно быстро. Здесь было пыльно, но сухо. Пористый гипсовый минерал образовал стены и свод, надежно защищавший от солнечного света; под ногами хрустели мелкая крошка гравия и белый песок.

Уложив у стены Долорис, уже проснувшуюся и заведшую свою привычную душераздирающую песню, Батури вернулся к коням и, взяв их под уздцы, отвел в пещеру. За это время Анэт, все еще пребывавшая в беспамятстве, так и не пришла в сознание. Но даже в забытье девушку бил озноб, и кожа на ее лице была мертвецки бледной.

Расчистив небольшую площадку от гравия, Клавдий осторожно снял Анэт с седла, уложил на попону и укрыл своим плащом. Девушка судорожно встрепенулась. Замерев на миг, открыла глаза, бессознательно взглянула на вампира и задрожала с прежней силой. Батури знал не понаслышке: от этого холода невозможно избавиться, от него не спасет тепло камина, не обогреет натопленная баня — он исходит изнутри, он вечен, как и жизнь бессмертного.

— Мне надо уйти, — тихо, чтобы не потревожить обострившийся слух девушки, сказал Батури. — Долорис плачет — требует молока.

— Иди, — проскрежетала Анэт сквозь зубы, вдруг напряглась, изогнулась в приступе боли и потеряла сознание.

Превратившись в кожана, Клавдий выпорхнул из пещеры. Настал час охоты.

Анэт проснулась в ужасном угаре. Лихорадка пожирала ее тело, желудок скручивали одновременно и голод, и жажда. Неведомо откуда, но Анэт знала наверняка: если она насытится, ее мучительное состояние пройдет, и наступит блаженство, равное которому еще не испытывал ни один из смертных.

Откуда-то, усиленный многократным эхом, доносился страшный, разрывающий барабанные перепонки плач. Анэт стонала в унисон этому плачу, пронзающему всё тело ядом боли и беспомощности. Перебарывая слабость во всех мышцах и ломоту в суставах, она встала на четвереньки и, подволакивая ноги, на трясущихся руках подползла к источнику звука — к Долорис. Размотав пеленки, Анэт скривилась от противного запаха испражнений и с трудом удержалась, чтобы не опорожнить желудок. Увидев рыдающего, кричащего ребенка, который стал причиной болезненной агонии, жрица с каким-то остервенением, забыв о том, что всем сердцем любила детей и даже мечтала о двойне, подумала, как славно было бы свернуть девочке шею. Но подумав о шее, Анэт вспомнила о жажде и новым взглядом посмотрела на Долорис.

Она не увидела ни плоти, ни мышц, ни костей, но различила маленькое сердце, разносящее по крохотному организму тонкие струйки багряной, душистой, дурманящей крови. Анэт страстно захотелось присосаться к одной из этих струек, сполна напиться ароматной, живительной влаги. Но что-то незримое останавливало ее, какое-то неведомое внутреннее противостояние не позволяло пронзить чужую плоть вмиг удлинившимися клыками. Все же девушка не смогла долго противостоять жажде и, разинув рот, начала медленно опускать голову к Долорис. Младенец, испугавшись, зарыдал с новой силой, забил маленькими ручками по перепачканным пленкам, но это ни на миг не остановило жаждущей крови вампирши.

Анэт казалось, что цель уже близка, и вскоре она выпьет чужую жизнь, сделает себя сильнее, как вдруг что-то тяжелое ударило ее прямо в зубы. Жрица рухнула навзничь, ощутила во рту вкус собственной крови и поперхнулась, одновременно испытывая и боль, и наслаждение. А в следующее мгновение ее слух пронзил свирепый, металлический голос:

— Не смей! Слышишь? Никогда не смей прикасаться к этому ребенку! — и уже тише, вкрадчиво Клавдий продолжил: — Я не могу тебя убить, но, поверь, у меня в достаточно средств, чтобы ты не смогла передвигаться… да что там передвигаться — даже пальцем пошевелить несколько столетий.

С этими словами Батури схватил девушку за волосы и потащил по режущему плоть гравию в другой конец пещеры. Остановившись и отпустив жрицу, бросил к ее ногам закоченевшего, будто заколдованного, ягненка и жестко приказал:

— Пей.

Он отвернулся, зная наверняка, что девушка не ослушается его, и отправился обратно к ребенку. За неимением воды лишь обтерев и перепеленав Долорис, Клавдий закрутил тонкую тряпицу в небольшой узелок и, макнув его в молоко, принялся кормить младенца.

А забившаяся в угол пещеры Анэт, рыдая взахлеб от осознания своей изменившийся, ужасной сущности, облизывала разбитые губы и пила кровь молодого, временами вздрагивающего, ягненка. Боль и слабость уже не мучили ее, донимали лишь жажда и свирепый, сковывающий всё тело холод — она стала вампиром.

* * *

Вестфален издавна вмещал в себе огромное количество людей, и даже яростная, жестокая чума, бесконечные рейды церковников и подушная подать повелителей мертвых — все это не сломило горожан, не лишило надежды на славное будущее.

Выжившие вестфальцы, собирая селян со всей округи, наводнили широкую грунтовую дорогу, соединившую Стигию и лиорскую крепость. Человеческое море бесконечной вереницей растянулось по тракту. Лошади поднимали высокие, до небес, облака пыли. Скрипели телеги, колесами месившие конский навоз. Многие люди гибли в пути от голода и бессилия. Тех, в ком распознавали больных или зараженных, святые братья кололи мечами и отбрасывали на обочину. И чем дальше продвигалась колонна беженцев, тем больше трупов оставляла она позади себя.

Ужасом сопровождалось вестфальское бегство, ужасом и страхом, но это не останавливало людей, жаждущих жить, жаждущих стать свободными, и они шли, колесили по тракту их телеги, вяло тянулись навьюченные кони.

— Дочь моя, — устав от бесконечного молчания, заговорил отец Бенедикт, сидевший на козлах небольшой, крытой тентом повозки. — Я вот гляжу на тебя и все никак не пойму: что столь очаровательное дитя делало в компании вампира?

Энин ничего не ответила, с ужасом наблюдая за тем, как священник, которому показалось, что ребенок одной из идущих пешком женщин заражен, схватил младенца, бросил на обочину и под дикие крики и проклятья матери одним ударом лишил его жизни. Женщина набросилась на церковника, вцепилась зубами ему в щеку, но, получив эфесом по голове, рухнула наземь и замерла.

— Да, жизнь удивительная штука, — не обращая внимания на творимое братьями насилие, продолжал священник. — Не знал, что неприятное для меня общение с лордами вампиров подарит столь очаровательную спутницу.

Повозка Бенедикта заколесила дальше, и Энин так и не поняла: дышит ли эта несчастная, увидевшая смерть собственного чада, или же отправилась следом?

— Эх, дочь моя, тебе, наверное, и невдомек, как сейчас трудно найти интересного собеседника. Вокруг лишь безразличные ко всему мещанки. Ужас. Ужас творится вокруг…

Энин вдруг спрыгнула на землю, взяла под руку женщину, которая несла плачущего ребенка, потянула за собой и без единого слова усадила в повозку. Безмолвно прошла к козлам и села рядом с Бенедиктом.

— Не стоило бы… — начал было священник, но замолчал, уловив на себе гневный взгляд рыжеволосой девушки.

С каждым мигом она нравилась Бенедикту всё меньше, но в противовес всяческой логике, сам не понимая, что с ним творится, он всё больше хотел завоевать ее сердце, украсить свою коллекцию этим неграненым алмазом. Но Энин, как и прежде, не обращала на святого отца ни малейшего внимания. Она рассматривала толпу и, находя в ней немощных и изможденных, всякий раз усаживала их в повозку. Сперва Бенедикт показывал своё недовольство, шипя и угрюмо покусывая губы, а позже смирился и вновь заговорил привычным ласковым голосом:

— Ах, девушки, столь самозабвенно помогающие ближним, всегда вызывали во мне уважение. А вы как ярчайшее создание из всех…

Порывистый ветер вздымал тент, как парус. Повозка подпрыгивала и кренилась на ухабах, и казалась крохотным яликом, одиноко белеющим парусиной посреди пешего зловонного человеческого моря. До вечера, подхваченный медленным, унылым течением, этот ялик мужественно торил путь, а к сумеркам, завязнув в трясине людской усталости, остановился, чтобы дать отдых своим пассажирам: раздраженному священнику и молчаливой ведьме, которая за долгие часы пути битком забила всю повозку роженицами, детьми и стариками, оказав медвежью услугу двум запряженным в ярмо откормленным меринам.

За несколько часов до заката стройная вереница телег замерла. Люди в панике ринулись в разные стороны. Голосили женщины, дети надрывались от плача, всюду слышались вопли. И смерть кружилась вокруг толпы, унося одну жизнь за другой. Энин почувствовала присутствие нежити. На обоз напали блуждающие мертвецы, а малочисленные церковники, обладающие магическим Даром, не могли справиться с превосходящим противником.

Реакция подвела Бенедикта: скрывая свою сущность от церкви, он не так часто прибегал к вампирским талантам и не успел задержать Энин, уберечь ее от опрометчивого шага. Разжатой пружиной она спрыгнула с повозки и, расталкивая обезумевших от страха мирян, направилась туда, где неупокоенных было больше всего.

Люди мешали, едва не сбивая с ног. Кричали и вопили, не давая расслышать шум сражения. Это чуть не стоило Энин жизни. Она с разгона напоролась на зомби, не удержалась на ногах и рухнула прямо на него. Лежа на мертвеце, упокоила прикосновением руки и, поднявшись, схлестнулась сразу с двумя скелетами. Враги наседали, орудуя ржавыми мечами, и колдунье несколько секунд пришлось пятиться, подбирая формулу упокоения. Расправившись с ними, Энин огляделась в поисках новых целей. Их было полно, но люди, все еще спасающиеся бегством, не давали применить массовые заклинания. Приходилось наносить точечные удары.

Неупокоенные бесконечным потоком валили из прилегающего к тракту леса. Миряне бежали в разные стороны, но мертвецы, то ли намеренно, то ли случайно, сжимали людей в тиски. Почему бездействуют святые братья и где они вообще, Энин не задумывалась и продолжала колдовать.

От напряжения руки ее тряслись, пот застил глаза, легкие жгло огнем, как после изнурительного бега, но она продолжала кудесить на переделе возможностей. Черная магия напиталась такой силой, что стала осязаемой. Видно было, как мрачные тени носятся от одного бродячего мертвеца к другому, врываются в оживленные тела и освобождают души. У Энин носом пошла кровь, в ушах загремело и загрохотало. Колдунья с трудом держалась на ногах, а треклятых мертвецов не становилось меньше. Еще и миряне, которые от паники оглупели настолько, что даже не пытались освободить пространство, необходимое для волшбы. Окончательно ослабнув, Энин решилась на отчаянный шаг: применила мощное заклинание, которым украла энергию у живых, высосала ее, как вампир, чтобы самой стать сильнее. Магический резерв был частично восстановлен и этого запаса хватило некромантке, чтобы закончить.

Святые братья подоспели как раз вовремя, когда Энин уже расправилась со всеми мертвецами и, с трудом удерживаясь на ногах, вытирала кровь, обильно вытекающую из носа. Она не отказалась бы от помощи, оперлась бы на чью-нибудь руку, чтобы не рахнуть наземь, но не нашлось никого, кто бы предложмл ей свои услуги. Энин ничего не оставалось, кроме как, собрав последние силы, вялой поступью отправиться к повозке Бенедикта.

— Ведьма…

— Колдунья…

— Некромантка…

— Ведьме — пламя… — шептали люди за ее спиной.

Энин явственно почувствовала, как на нее устремились сотни ненавидящих взглядов, будто не этих людей она спасала минутой назад, а была той причиной, по которой немертвые пришли сюда. Колдунья не отвечала, не желая лишний раз привлекать к себе внимание, но ужасная новость тихими перешептываниями уже облетела весь обоз.

— Ты поспешила, дочь моя, — сказал Бенедикт, беря девушку за руку и отводя подальше от места схватки. — Братья справились бы и без твоей помощи, а теперь твоя жизнь под угрозой. Люди не любят тех, кто не таков, как они.

— Они мне ничего не сделают. Я спасала их жизни…

— Миряне этого не запомнят. Зато страх, который вызвали в них твои умения, навечно отпечатается в их сердцах. И когда Орден придет за тобой, никто не встанет на твою защиту…

Предсказание Бенедикта сбылось на следующий же день. Когда Энин пыталась помочь людям, они отводили взгляды, уходили прочь, опасаясь девушку, словно чуму. От отчаяния у нее прорезался голос, и она уговаривала матерей, едва не моля, усадить в повозку их перепачканных в пыли детей и дать им хоть крохотное мгновение отдыха, упрашивала стариков, уже падающих от изнеможения, но все они предпочитали смерть, нежели помощь ведьмы. К обеду, когда холодное зимнее солнце показалось в зените, Энин бросила безуспешные попытки и недвижимым изваянием застыла рядом с Бенедиктом. Ей было невдомек, что люди боятся церковников и именно поэтому старательно избегают всяческих контактов с ведьмой, ведь за пособничество силам тьмы грозили костром и ленивым пламенем.

— Столь очаровательное дитя… — прервал длительное молчание священник. — Как же тебя угораздило ввязаться в ту бойню? А я, как последний мирянин, не сумел тебе помочь, не предугадал твой нелепый поступок…

— Я все сделала правильно, — отчеканила Энин. — И, если будет необходимо, сделаю так снова.

— Не стоит, дочь моя. Ох, не стоит. Если ты повторишь свою ошибку, тебя сожгут на костре.

— Я не боюсь смерти.

— Как глупо, дочь моя, как глупо…

Вампир причитал и наставлял всю дорогу, пока, наконец, не опустились сумерки и люди не начали располагаться на ночлег. Но даже лежа у костра, укутавшись в шерстяные пледы, он продолжал что-то неразборчиво ворчать. Лишь поздней ночью, когда высоко в небе встала полная луна, священник перестал читать свои проповеди, целиком и полностью отдавшись мыслям, но не сновидениям.

Бенедикт думал о герцоге Ливаузье и о том, что Веридия больше нет. Гибель Мастера не была для вампира секретом, их неразлучно связала магия смерти. Теперь у священника, как у единственного представителя дома Атис, не осталось никаких клятвенных обязательств, а честное мужское слово Бенедикт привык с одинаковой легкостью как давать, так и забирать. Ответственность за жизнь девушки, которую он обещал отвести к границе с Валлией, упала с его плеч: дойдет она до цели или умрет в пути, уже не должно было его волновать… Но волновало. Что-то незримое притягивало Бенедикта к этой рыжеволосой молчаливой колдунье. Вероятно, та стена, которой она отгородилась от окружающего мира; та стена, которую вампир-священник как завзятый ловелас хотел преодолеть — в доказательство своих умений. Бенедикт твердо решил для себя: после того, как эта птичка окажется в его силках и тут же, как часто это бывало, перестанет интересовать как женщина, он от нее откажется. Только Энин не спешила в любовные сети, расставленные святым отцом, а служители Эстера, пришедшие ночью, когда все спали, разрушили замыслы вампира.

Полноватый, начинающий лысеть церковник в белоснежной рясе подошел к лежащему на боку Бенедикту и потряс, желая разбудить. Вампир открыл глаза, посмотрел на человека, чье лицо в отблесках огня походило на маску кровожадного демона, и без труда узнал в нем Притория, главу Ордена.

Удостоверившись, что брат по вере проснулся, эстерец тихим, скрипучим голосом сказал:

— Люди взволнованы. На рассвете приведи ведьму в главный лагерь. Ее ждет пламя…

Глава 3. Врата мертвых

И день обернулся ночью,

И ночь стала смертью,

И встречались неживые на остроге мира,

И гремела сталь,

И шла битва,

И падали головы,

И рушились башни.

Но павшие вновь поднимались,

А за рухнувшей башней вставала новая…

И гремела сталь,

И не было конца яростной битве.

И смеялась Хель: сражался мертвый с мертвым…

Имгырская надпись.

В темном кабинете, который заменил для короля мертвых тронную залу, под тихий треск догорающих в камине дров за широким дубовым столом сидел Арганус. Он всецело погрузился в привычные для себя изыскания, при помощи которых надеялся разрушить купол и ворваться губительным смерчем во владения живых, чтобы мечом и магией погрузить Валлию сперва в забвение, а затем — в бессмертное процветание. Хельхейм уже был в руках Кровавого лорда, но что нужно тому, кто обладает властью? Безусловно, еще больше власти. А для того, чтобы ее получить, необходимы новые горизонты, земли, куда всеобъемлющая длань некроманта еще не дотянулась.

К великому своему сожалению, Арганус ни на йоту не приблизился к заветной цели. Секрет, способный открыть врата в Большой мир, был все так же недоступен. Кроме этого навалились и другие проблемы. С юга пришла весть о том, что люди, собравшись в дружное стадо, двинулись к границе с Валлией. Сейчас, когда армии покинули гарнизоны, чтобы принять участие в войне, это было чревато дурными последствиями: живым ничто не могло помешать вырваться из-под купола. Такой исход сулил Хельхейму невероятный до сего момента упадок, ведь без подушной подати не удастся восстановить утраченные в междоусобице силы. Живых не трудно было остановить и вернуть их существование в привычное русло, но появлялась другая проблема: вот уже девять дней под прикрытием редколесья, почти у самых ворот Хельгарда, стояла армия Фомора и своим присутствием мешала Арганусу отправить карательные отряды. Если бы только недальновидный наместник пошел в наступление, отдал приказ к штурму, тогда Арганус пришлепнул бы его, как жирную муху. Но Фомор медлил и этой своей нерешительностью рушил все планы.

Проклятье! В такой атмосфере мысли о покорении Валлии меркли, а решение задачи по разрушению купола, столь сейчас необходимое, никак не шло на ум — тяжкие думы не давали сосредоточиться. Это выводило Аргануса из себя. Всего один треклятый поступок, один приказ о нападении и все пойдет своим чередом, мир — власть над этим миром! — стремглав перетечет в руки Кровавого лорда. Всего одно решение, которого безмозглый Фомор никак не мог принять… Арганус и сам напал бы, спровоцировал бы наместника к решительным действиям, но не делал этого, опасаясь утратить выгодное положение и вместе с ним — военный перевес. Одна беда — время играло на чужой стороне…

— Мой повелитель! — в кабинет Хозяина без стука ворвался Барклай. — Фомор пошел в наступление! Наш час пробил!

— Великолепно! — воскликнул Арганус, вставая из-за стола. Глаза его хищно засверкали оттого, что судьба, рок, провидение сменили гнев на милость. — О лучшей новости я не мог и помыслить. Иди и неотступно следуй моим приказам.

— Все будет исполнено, повелитель, — рыцарь смерти, развернувшись на пятках, вышел из кабинета. Арганус, взяв драконий посох, так же покинул свою обитель, чтобы подняться на верхний ярус дворца и с высоты птичьего полета проследить за ходом битвы.

Но прежде чем говорить о грядущем сражении, следует заглянуть на минуту в прошлое и поведать о том, что делал в это время Сандро.

* * *

Надвинулись хмурые низкие тучи, сковали солнце, не позволяя ни единому лучу прорваться сквозь мрачную завесу и осветить многострадальную землю. Всё застыло в немом ожидании. Небо вот-вот готово было разразиться дождем, а войска неупокоенных — в любую секунду отправиться в бой.

— Пора, — сказал некромант, войдя в шатер карл. — Доспехи не надевайте, сложите в мешки и возьмите с собой. Мы пойдем через скалы, а сталь на теле потянет вниз.

Когда полумертвый, карлы, имитатор и два десятка скелетов оказались у скалы, Сандро на миг задержался, обернулся к спутникам и сказал:

— Следуйте за мной и делайте, как я.

Полумертвый специально прошел этой дорогой четырежды, чтобы запомнить каждый уступ, каждый выступающий из отвесной скалы камень, и, несмотря на это, боялся, что его товарищи не смогут взобраться. Опасения оказались напрасными. На долгом пути вверх, сорвались лишь двое скелетов, чьи жизни — или жизнеподобия — никак не могли повлиять на исход вылазки.

— Дайрес, лети и прикажи полководцам трубить наступление, — сказал Сандро, когда путь закончился, и вся компания собралась на широком уступе у входа в бездонную пасть пещеры. — Генералы предупреждены, что весть принесешь ты. Выполнив указание, возвращайся. Мы все будем ждать твоих слов. И запомни: с момента нашей встречи ты окреп настолько, что тебя уже нельзя назвать юношей. Теперь ты мужчина, воин. И сегодня докажешь это в бою.

— Я мигом! — воодушевленно воскликнул Дайрес и преобразился в орла.

— Зачем парня с собой потащил? Рано ему шпагой махать, — уронил Брок, когда орел скрылся в поднебесье.

— Ты молчал раньше, молчи и теперь, — тем же тоном ответил Сандро.

— Какой он, к фоморам, мужчина? — не унимался карла.

— Но, но! — возмутился Хемдаль, которого Синдри наряжал в доспехи. — В своих скалах, брат, ты стал черствее камня! Сегодня парнишка тебя удивит.

— Ладно, — отмахнулся Брок и глянул вниз, на широкую равнину перед Хельгардом, которой предстояло стать полем брани. — Вот и армия пошла в наступление.

Вдруг странное чувство закралось в сердце Сандро. Ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Он резко взглянул в сторону Хельгарда и с трудом разглядел точку, зависшую на балконе самой высокой во всей столице башни. Что-то подсказывало ему, что эта едва различимая точка устремила свой взгляд именно на него.

— В бой, друзья! — возвратившись, радостно воскликнул Дайрес.

— В пещеру! Быстро! — выкрикнул некромант, срываясь с места.

— Что стряслось? — раздался в сознании Сандро голос Трисмегиста, а затем этот же вопрос, но вслух повторили Дайрес и Хемдаль.

— Мы раскрыты, — на бегу ответил Сандро. — Теперь скорость — наш единственный шанс на успех.

Двадцать пар ног, при каждом шаге разнося вокруг гулкое эхо, неслись к заветной цели. Шум выдавал лазутчиков, но сейчас скорость была важнее скрытности.

Сандро мчал первым, задавая темп остальным. Справа и слева мелькали неведомые фрески, украсившие стены; неглубокие ниши, из которых до сих пор веял едва ощутимый запах благовоний. Свод становился все ниже, и вскоре пришлось пригибаться, чтобы не задевать затылком потолок. Сандро не сбавлял скорость. Отталкиваясь от стен, влетал в повороты на полном ходу, сбивал полуразрушенные, стоявшие по углам статуи с изъеденными временем лицами, но продолжал двигаться вперед и, спустя бесконечно долгие десять минут беспрерывного бега, выскочил в широкий зал, который разветвлялся на десятки идущих в разные стороны коридоров.

— За мной! — приняв видимый облик, выкрикнул Трисмегист и скользнул в один из проходов.

Сандро направился следом. Карлы с имитатором, добравшиеся в зал секундой позже, лишь мельком заметили некроманта, скрывшегося в тени туннеля, и помчались за ним. Пробежав цепью коридоров, полумертвый оказался у монолитного камня, преградившего путь, и только здесь, дожидаясь друзей, позволил себе перевести дух и отдышаться.

— Чего стоим? — буркнул ничуть не запыхавшийся Брок.

— Приготовьтесь, — не утруждая себя ответом, сказал Сандро. — Альберт, открывай.

Карлы вскинули оружие. Дайрес бережно взялся за шпагу. А дух уже спустил рычаг, активировавший древний механизм, и монолитный камень начал неспешно сдвигаться в сторону. Некромант первым рванулся в образовавшуюся щель и тут же окунулся в сражение.

Сперва Сандро мог не разобрать, что происходит. Вокруг носились немертвые, сверкала сталь и огненные заклятья крошили камень рядом с чародеем; он отбивался всевозможными заклятиями, ставил блоки и щиты, которые тут же ломались, не выдерживая натиска. Наконец, сориентировавшись в хаотическом мельтешении и увидев цель, Сандро, размахивая посохом, рванулся вправо, по-над стеной прокладывая дорогу к воротам.

На некроманта обрушивались страшные заклинания, сотворенные соединенной волшбой двух десятков драугров, но чародей вовремя выбрасывал змеиный крест и успевал защититься, крупицу сил оставляя для того, чтобы раскидать в разные стороны окружавших его скелетов. Дайрес, крепко сжимавший шпагу и что было мочи размахивавший ею, бежал позади, забирая жизни тех неупокоенных, которых уже обезвредил Сандро. Тем временем карлы рванулись в гущу боя и за считанные минуты, благодаря помощи скелетов, участвовавших в вылазке, сумели расчистить от врагов небольшой участок внутренней крепости и теперь не подпускали к некроманту и имитатору напирающую нежить.

Сандро прибежал к браме. Отыскав потайную дверь, по крутой лестнице взобрался на второй этаж, в комнате с механизмом уничтожил несколько неупокоенных и спустил рычаг, открывающий врата. Заскрипели лебедки и тросы, гулко застучали железные цепи, и створки начали медленно расходиться, впуская внутрь крепости войска наместника.

Сиквойя и Фомор стояли плечом к плечу и молчаливо глядели на выстроившуюся перед ними армию. Когда имитатор принес на крыльях приказ идти в бой, повинуясь воле некромантов, безмолвное море неупокоенных сперва засуетилось, а затем волной покатилось к хельгардской крепости. Катапульты дали последний залп, выплевывая в небо сотни валунов и зажигательных амфор. Их оказалось так много, что драугры Аргануса не сумели полностью отвратить удар, и некоторые снаряды местами раскрошили камень, местами — воспламенили алхимическим огнем*.

#Алхимический огнь, так называемое негаснущее пламя. Точный состав этой смеси неизвестен. Наиболее вероятными компонентами были негашеная известь, сера и сырая нефть. Также в состав мог входить фосфид кальция, который при контакте с водой выделяет газ фосфин, самовоспламеняющийся на воздухе.

Пока неупокоенные в раскаленных докрасна доспехах, умирая последней смертью, боролись с пламенем, войска наместника достигли подножья крепости и по штурмовкам поползли на стены. Защитники, уже совладавшие к этому времени с «негаснущим огнем», принялись рогатинами сбрасывать лестницы, но неупокоенные без каких-либо увечий поднимались на ноги и вновь взбирались вверх.

Драугры перестали помогать защитникам, все их внимание приковало к себе неисчислимое множество гелиполей, которые, несмотря на все старания полумагов, уверенно торили путь по настилу из бревен — их защищали могущественные чары двух полководцев, двух верховных некромантов Гильдии. Вскоре осадные башни достигли вражеских фортификаций, и орды неупокоенных, быстро взбираясь по ступеням гелиполей, повалили на стену. Несколько зомби, кативших огромное окованное сталью бревно, уложенное на телегу, добрались до ворот и принялись бить по ним. Но крепкие створки разошлись сами, их открыл полумертвый, и волна неупокоенных тут же ринулась в образовавшуюся брешь.

Защитники все еще хаотически отбивались, продолжали закидывать нападавших камнями, длинными рогатинами сбрасывать лестницы, поливать магическим огнем, но всех этих усилий оказалось мало, чтобы первая полоса укреплений не пала.

Подровняв катапульты, Фомор дал решающий залп, и каменные ядра, все, как одно, ударили в восточную часть крепости, разрушая свежую, некрепкую кладку. Это было последним словом в атаке.

Половину врагов погребли под собой обломки стены, с выжившими быстро расправились нападавшие. И лишь защитники второй крепости, выстроенной выше, так, чтобы нижние фортификации легко простреливались, продолжали бессмысленные, разрушаемые драуграми Фомора, атаки.

Сандро, защищавший внутреннюю площадь между двумя вратами, даже не ожидал, что первая крепость падет так быстро. Но время праздновать победу еще не пришло. Превосходящие в числе полумаги Аргануса, находящиеся на более высоких укреплениях, беспрерывно поливали войска наместника огнем. И было ясно, что рано или поздно они выбьют нападавших обратно за главные стены. Первый успех следовало закрепить.

— Тащите таран, будем брать вторую браму! — приказал Сандро тем скелетам, которые участвовали в вылазке: контроль над ними он взял себе, хоть поддержание связи и расходовало силы. Некромант чувствовал, что быстро теряет магическую энергию — вскоре от помощи неупокоенных ему придется отказаться. — Дайрес, лети к генералам и прикажи им бросить все силы на штурм. Но прежде доставь меня за вторую стену.

— Но как? — опешил имитатор.

— Теперь ты знаешь, что такое полет, и без труда выдержишь вес моего тела. Вперед!

Не медля, Ди-Дио преобразовался в орла, дождался, пока Сандро взберется на него, и взмыл высоко к небесам. Резко спикировав, имитатор пошел в опасной близости от скал, рискуя разбиться, но добился желаемого эффекта и был едва различим на фоне серого камня.

— Туда, — сказал Сандро, ткнув пальцев в сторону крохотного плато.

Дайрес был не согласен с выбором некроманта: слишком высоко от земли располагался этот уступ и, сорвавшись, можно было легко лишиться жизни. Но, принимая облик животных, имитатор терял дар речи и безропотно последовал приказу.

— Опустимся ниже, — доставив полумертвого в указанное место и приняв человеческий вид, предложил Ди-Дио. — Там безопаснее.

— Нет времени. Скорей к генералам!

Когда Дайрес улетел, Сандро взглянул вниз, прикидывая шансы на удачный исход штурма. Но судя по бесчисленному множеству врагов, большую часть которых составляли полумаги, эти шансы были ничтожно малы.

С высоты скал Сандро видел, как принадлежащие ему скелеты приволокли ко вторым воротам таран и, даже единожды не успев ударить, истлели в огненных заклинаниях; видел, как из королевской цитадели выбегают вражеские драугры и выстраиваются в плотную шеренгу на второй стене. Полумертвый еще никогда не видел такого числа полумагов. Это была непобедимая сила. Арганус позаботился о том, чтобы максимально укрепить свою армию.

К брошенному тарану подоспели карлы и, падая замертво от чужой волшбы, но тут же воскресая и возвращаясь к начатому делу, принялись бить по крепким створкам. Те не поддавались — у братьев Ивальди не хватало времени и сил, чтобы достойно приложиться к воротам, но на помощь низкорослым воинам уже мчали скелеты наместника.

Сандро ждал подходящего момента, чтобы вмешаться и, ударив с тыла, обеспечить прорыв. Это был, пожалуй, единственный шанс пробиться за вторую линию укреплений. Но защитников-драугров становилось все больше. Они бесконечной вереницей выбегали из королевской цитадели, выстраивались на крепостной стене и огненной магии не давали нападавшим даже приблизиться ко второй линии стен.

Сандро понимал, что ему необходимо изменить тактику, иначе все его воины познают последнюю смерть, так и не вступив в бой. Юный некромант достал из-за пояса короткий ритуальный нож и приложил его к сердцу, раздумывая: ударить ли себя в грудь — сделать полноценным личем, или трубить отступление? Убив в себе живое, Сандро сумел бы на расстоянии повелевать Фомором и Сиквойей, забрал бы командование над всем воинством в свои руки и, несомненно, одержал бы победу. Но окончательная смерть — слишком большая цена за месть. Сандро так и не решился на опасный шаг. Он прокричал формулу, замедляющую падение, которую уже дважды успел проверить на практике, и прыгнул вниз.

Приземление оказалось не самым приятным. Последние несколько метров Сандро кубарем катился по крутому склону, получая увечья. Оказавшись на земле, он мигом поднялся и, игнорируя боль в суставах, хромая на левую ногу, помчал к воротам.

Часть драугров оторвалась от уничтожения штурмующих, обратили взгляды на Сандро, и в некроманта полетели заклинания. Полумертвый отчаянно отбивался, в голове прокручивая тяжелую, энергоемкую формулу, при помощи которой рассчитывал одним магическим ударом разрушить ворота. Защищаясь, умело лавируя в бесконечном потоке чужой волшбы, Сандро уверенно торил путь к победе. Врагов было не счесть. Некромант при всем желании не мог дотянуться до драугров, но менее защищенных скелетов и зомби неизменно превращал в прах, выжигая и гниющие тела, и кости. От запаха паленой плоти слезились глаза, отчего казалось, что Сандро плачет, провожая противников в последний путь. А путь полумертвого не прекращался, и он следовал вперед, презирая препятствия.

Когда до цели оставалось всего несколько шагов, а необходимая формула уже была выстроена, солнце неожиданно прорвалось через плотную пелену туч, и на мир опустилась изрезанная кусками света, страшная тень. Сандро переметнул взор к небу и замер, одновременно испытывая и страх, и восхищение — в его сторону медленно пикировал костяной дракон.

Не задумываясь, некромант выпустил так тщательно подготавливаемое заклинание в летящую на него тварь, но дракон лишь взмахнул крыльями, без труда уходя от опасной волшбы. Сандро продолжил отбиваться от драугров, неуверенно следя, как вальяжно на него опускается костяной исполин. Шансов на победу уже не осталось. Сейчас могла спасти лишь молитва, но Сандро не верил в богов и точно знал: гибель неминуема.

Чувствуя, как один за другим гибнут его воины, Фомор уже несколько раз порывался отправиться в бой и своими собственными недюжинными силами изменить ход сражения, но каждый раз его останавливал Сиквойя:

— Не дело генералу марать руки. Ты должен повелевать, а не биться.

— Если не вмешаться, мы проиграем, — возражал Фомор.

— Не мы, друг мой, а полумертвый. И знаешь, я устал от этой битвы и отзываю своих солдат. Дальше тебе придется сражаться без меня.

— Но приказ Хозяина…

— Мне надоели чужие приказы! Отныне я сам себе Хозяин! Прощай, друг мой, — Сиквойя отсалютовал и, развернувшись, под недоумевающим взором Фомора пошел прочь. За ним отправились и его воины. Теперь исход сражения зависел лишь от Сандро.

Некромант смотрел на приближение своей смерти и не мог пошевелиться. Но неожиданно рванувшись в сторону, дракон в один миг прекратил свой горделивый полет и закружился в каком-то диком, конвульсивном танце. Присмотревшись, Сандро увидел огромного орла, который набросился на дракона, пытаясь выцарапать ему глаза. Но исполин избегал рокового удара, то мотнув костяной головой, то взмахнув крыльями.

С пронзительным стоном рухнула магическая защита чародея. Ему пришлось оторваться от завораживающей сцены и, восстановив щиты, вновь лавировать, огибая чужую волшбу. Сандро уже начал думать, что его вылазка потерпела крах, но случилось неожиданное. Ворота второй крепости охватило пламя. Из этого пламени вырвались три карлы и Фомор. Цверги ворвались в поток выбегающих из цитадели драугров, за считанные секунды ломая ровную колонну, сея в ней суматоху и хаос. Наместник остался позади братьев Ивальди, обеспечивая им защиту. Вскоре внутренняя площадь за вторыми воротами наполнилась нападавшими, но полумаги Аргануса уверенно держали последний рубеж и не давали атакующим подступиться к лестницам, ведущим на крепостную стену.

Продолжая защищаться, Сандро пробился к Фомору, спросил его о текущем положении дел и получил неутешительный ответ:

— Сиквойя ушел, — на краткий миг отрываясь от боя, сказал наместник. — Просто развернулся и ушел. Не знаю, как он сумел избавиться от магии Хозяина.

— Проклятье! — простонал некромант, понимая, что все дело в неправильно сформулированных приказах и в пустышке, которую он под видом эликсира разрыва готовил накануне. — Нам надо прорваться в цитадель, иначе — смерть.

— Смерть там, — перехватив алебарду, заметил Брок и указал на небо.

Дайреса нигде видно не было, и его судьба оставалась неизвестна, а костяной дракон, избавившись от надоедливого орла, уже делал круг, прицеливаясь. Сандро максимально уплотнил свои щиты и, взмахнув змеиным крестом, отправил в исполина сгусток тьмы с множеством тонких щупалец. Опасная тварь легко ушла от магии и прянула вниз, быстро приближаясь к беспомощному, исчерпавшему запас времени и сил чародею. Сандро уже не успевал ни сбежать, ни защититься и наделся лишь на Провидение. И оно пришло на помощь в лице Брока. Рыжебородый, бранясь, сильно размахнулся своей чудовищной алебардой и опустил ее на грудь полумертвого стороной «молота». От удара некроманта резко отбросило назад, и несколько метров он кубарем прокатился по мостовой, но все же спасся от когтей костяного исполина. Дракон тяжело приземлился, топча разом и драугров, и карл.

Терпя боль в груди, Сандро вскочил на ноги и рванулся навстречу смерти, выкрикивая одно заклинание за другим — тщетно, ни одно из них не могло упокоить костяного монстра. Дракон уже не пытался взлететь; извиваясь хищной змеей, он пополз в сторону полумертвого, одновременно и пугая своим ужасным видом, и завораживая невероятной грацией. Будто сомнамбула, Сандро мчал навстречу смерти и уже не атаковал — красота немертвого его пленила, сковала разум и поглотила сознание.

— Эта костяшка помяла мои доспехи! — выпрямляясь, взорвался праведным гневом Брок.

В последний момент, когда клыки дракона уже готовы были разорвать Сандро на части, некромант, пробудившись от гипнотического транса, рванулся в сторону и услышал, как справа от него клацнула пасть. Не мешкая, чародей ударил, истратив на магию последние силы.

Заклинание сработало, и дракон превратился в ледяную статую. Он проползла еще несколько метров, теряя свои части, как шелуху, а уже через несколько секунд от грозного исполина осталась лишь груда льда и воды.

Сандро уже не мог защититься от волшбы драугров. Его щиты пали. Но на помощь пришел Фомор, который закрыл Хозяина непроницаемой сферой, а мигом позже Дайрес подхватил некроманта когтистыми лапами и взмыл вместе с ним в небо.

— В цитадель! Всем в цитадель! — закричал Сандро, увидев, как на карл и наместника обрушивается неисчислимое множество врагов.

Братья Ивальди сумели выполнить последнее приказание некроманта, умудрились без потерь добраться до цитадели и закрыть браму. Помог им в этом Фомор, который ценой своей жизни прикрывал отход до тех пор, пока за беглецами не захлопнулись врата. Карлы были спасены, но королевский замок кишел нежитью, и мнимая безопасность оказалась капканом.

— Я задержу их так долго, как смогу, — Сандро услышал в своей голове голос наместника. — Дальше моя помощь не пригодится. Только запомни: с моей гибелью ты потеряешь контроль над моими воинами. Будь осторожен.

Чародей не знал, чем обязан самопожертвованию наместника. Быть может, Фомор решил, что полумертвый на троне лучше Аргануса. Быть может, что-то еще. Как бы там ни было, Сандро хотел поблагодарить своего помощника, но не мог общаться с ним на расстоянии, а необходимость быстро действовать увела мысли некроманта в другое русло.

— Дайрес, в окно! Бей витраж!

Повинуясь просьбе друга, орел влетел в многоцветную мозаику, и во все стороны полетели кристаллики битого стекла. Конвульсивно взмахивая крыльями, птица сделала полукруг у высокого свода и, трепыхаясь, упала на пол, преобразовываясь в двуликое существо. Некромант вскочил на ноги, обвел комнату быстрым взором и, убедившись, что врагов нет, помог имитатору подняться.

— Теперь надо найти братьев Ивальди, — сказал Сандро. — Надейся только на себя, Дайрес, у меня не осталось сил.

— Ты не прав, — возразил Трисмегист, — у тебя еще есть необходимый резерв — шлем полумертвого. Пришло время использовать его.

Сандро последовал совету наставника и, достав из заплечного мешка последнюю часть своих доспехов, надел реликвию. Он содрогнулся от нахлынувшей на него энергии и, не устояв на ногах, припал на одно колено. Силы, потерянные в тяжком сражении, возвращались непомерно быстро, даря и боль, пронзающую все тело, и наслаждение, дурманящее разум.

— Я готов, — минуту спустя сказал полумертвый. — Найдем братьев Ивальди!

Поиски закончились, так и не начавшись. В дальнем конце залы распахнулась дверь, и из широкого провала повалили драугры, теснимые тремя низкорослыми воинами. Сандро успел упокоить лишь двоих, а карлы, мастерски орудуя зачарованным оружием, поражающим защищенные магией тела так же легко, как обычную плоть, совладали с остальными.

— Какого фомора мы тут делаем? — вознегодовал Брок и, покачивая алебардой, начал приближаться к Сандро. — Ты заманил нас в ловушку! Отсюда нет выхода!

— Выход есть всегда, — возразил некромант. — Мы можем закончить то, ради чего пришли. Убьем Аргануса, и его рабы нам будут не страшны.

— Да? — задумчиво протянул Брок и воинственно захлопнул забрало. — Тогда нечего стоять! Вперед!

— За мной, — приказал Трисмегист. — И будьте осторожны: цитадель переполнена нежитью.

— Я впереди, — заявил имитатор.

Дайрес еще ни разу в жизни не прибегал к частичным преобразованиям, которые были доступны лишь могущественнейшим Ди-Дио, но сегодня был особенный день и, рискуя погибнуть, имитатор, оставаясь человеком, изменил зрение, сделав его орлиным, силу мышц позаимствовал у йотуна, а лапы взял у рыси, даже хвост добавив — для удобства перемещения. В таком нелицеприятном обличии он рванулся вперед, на ходу оголяя шпагу и дробя ее на две.

Сандро и карлы держались позади, поражаясь тому, как грациозно и ловко имитатор убивает одного неупокоенного за другим, пронзая шпагами их глаза, горящие красными огнями. Трисмегист, единственный из всех, кто знал королевскую цитадель, отправился вперед и маячил перед Дайресом, указывая ему путь к тронной зале.

Вскоре, разящим смерчем пройдя по бесконечным коридорам, друзья были у цели. Оказавшись в великолепном помещении, Сандро залюбовался изумительной колоннадой. Каждая колонна была выполнена в виде рыцаря смерти, закованного в литой, сияющий тьмой, доспех. Что-то завораживающее было в этих воинах гибели, и выглядели они так, будто были способны в любую минуту сдвинуться с места и пойти в бой, круша все вокруг и разя врагов наповал. В дальнем конце залы размещался огромный трон, сложенный из множества черепов. С первого взгляда несуразное строение, чем ближе подходил к нему Сандро, казалось все более великолепным и тщательно обдуманным, выверенным до малейшей детали. Трон являлся накопителем силы и по своим свойствам во стократ превосходил и змеиный крест, и шлем полумертвого. Воистину произведение некромантского искусства.

Когда до пустующего трона оставалось не более пятнадцати метров, позади него открылась потайная дверь, из которой вышел Арганус. Лич, не изменявший себе в привычках, был одет в ярко-красный плащ и начищенные до блеска доспехи, при каждом движении издававшие противный скрежет. В руках, закованных в латные перчатки, он держал посох — могущественный накопитель, тюрьму для детеныша красного дракона.

— Я пришел за тобой, — переполняемый гневом и жаждой мести, с трудом гася в себе желание тут же напасть, прошипел полумертвый и, не подавая вида, принялся анализировать защиту Аргануса. — Теперь ты в моей власти…

Д'Эвизвил лишь презрительно расхохотался.

— Ученик, твоя смелость поразительна! Ты прошел долгий путь. Сумел дойти до самого трона Хельхейма, но здесь твое шествие оборвется. Тебе как и раньше не хватает сил, чтобы противостоять мне. И даже артефакты Трисмегиста не помогут тебе. Без драупнира они — лишь накопители, не более. А кольцо короля покоится вместе с Балор Дотом в зале Аменти.

— Слишком много слов! — выкрикнул Сандро и, закончив свой анализ, атаковал.

Его магия невидимой змеей соскользнула с посоха и помчалась к Арганусу, но, достигнув цели, лишь обогнула лича, не причинив ему ни малейшего вреда. Сандро повторил попытку, но она закончилась тем же.

— Тебе не хватает опыта, чтобы проанализировать не только скорлупу, но и содержимое. Ты не сможешь разрушить мои щиты.

— Я не смогу, — легко согласился Сандро, — но у меня есть тот, кто не обращает внимания на магию.

— У тебя? — изумился Арганус. — Не об имитаторе ли ты говоришь? Благодаря эликсиру подчинения — твоему изобретению, мой дорогой ученик, — я поработил и его, и его семью. Он — мой. Да, молодой Ди-Дио, — переметнув взор на удивленного Дайреса, сказал Д'Эвизвил, — именно твой друг сделал тебя рабом. Ему ты обязан гибелью своих родителей…

— Они живы! — выкрикнул имитатор.

— Увы, они погибли при штурме Хельгарда. Знаешь, Диомед всегда хотел ослушаться приказа, но Сандро знает толк в алхимии, и его работа не дала твоему отцу шанса.

— Ты умрешь… — прошептал Дайрес и, не заставляя себя ждать, рванулся в сторону лича.

— Стой! — приказал Арганус, и имитатор против собственной воли остановился.

— Но почему? — удивился Дайрес. — Я же выпил эликсир разрыва…

— Полумертвый никогда тебе не доверял, именно поэтому дал вместо свободы пустышку.

— Это так? — ошеломленно спросил Дайрес.

— Ты справишься без помощи эликсира, — пообещал Сандро, — он тебе ни к чему…

— Ты не ответил!

— Не будь ребенком! — взмолился Сандро. — Он пытается на тебя повлиять, не клюй на его удочку.

— Ты не дал эликсир, потому что мне не доверяешь? Это так?

— Так, но…

— Я считал тебя другом, — презрительно вымолвил имитатор и, превратившись в орла, взмыл к своду.

— Ты и есть мой друг…

Дайрес уже не услышал слов некроманта, он сделал над головами товарищей прощальный круг и вылетел из тронной залы через витражное окно.

— Теперь у тебя нет козыря в рукаве, — противным голосом, будто скрежет стали по стеклу, уронил Арганус. — И ты снова станешь моим.

— Этого не будет, — заверил Сандро, опуская забрало.

Собрав все силы, чародей ударил, а братья Ивальди, не желая стоять в стороне, напали, но Арганус одним взмахом перенаправил волшбу полумертвого в стену, а вторым взмахом — разметал карл по залу. Сандро беспрерывно продолжал свои попытки пробить магические щиты учителя, желая найти в них брешь, но все его заклинания натыкались на непроницаемую преграду. Цверги быстро пришли в себя, вскочили на ноги и замерли без движения, уже не спеша нападать — из многочисленных входов в тронную залу повалили полумаги, а следом за ними вышли Морена и Барклай.

Не прекращая атаковать, Сандро попятился, теперь понимая, насколько самоуверенной была его затея. Обыграть Аргануса непросто, победить его в бою — еще сложнее. И юный чародей не справился ни с тем, ни с другим.

— Мы проиграли, — опуская посох, прошептал Сандро, — вам лучше уйти, — сказал он, обращаясь к карлам, а, когда увидел братьев Ивальди, обмер: низкорослые воины превратились в каменные статуи. — Но они же бессмертны…

— Да, они бессмертны, — отсмеявшись, согласился Арганус, — как камень. Бой проигран, но я великодушен и еще раз предложу тебе вернуться под мою власть. Так велит Провидение! Высший замысел в том, чтобы ты стал великим магом, но только я могу дать тебе это величие.

Кольцо драугров вокруг чародея уплотнялось. В одиночку с ними было не справиться. Сандро не знал, что делать, но для себя уже решил, что никогда по своей воле не вернется в рабство.

— И не смотри на невидимых друзей, — проследив за взглядом полумертвого, сказал Д'Эвизвил. — Трисмегист не способен дать тебе то, что могу дать я. Он использует тебя, желает твоими руками собрать реликвии, которые некогда дали ему огромную силу. Большая часть из них уже на тебе, но, думаю, он умолчал о том, что станет с тобой, когда в твоих руках окажется последний. Не так ли?

— Беги, Сандро, — приказал Альберт, вставая между Арганусом и своим воспитанником. — Сейчас моих сил хватит, чтобы выстоять несколько минут.

— А как же ты?

— Пока целы филакретии, я не умру. Беги же! Беги!

И Сандро рванулся прочь из тронной залы.

Глава 4. Зверь

Зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель; и удивятся те из живущих на земле, имена которых не вписаны в книгу жизни от начала мира, видя, что зверь был, и нет его, и явится.

Иоанн Богослов «Откровение» [17:8]

— Как есть говорю вам: повадился к нам в хату кровопийца по ночам шастать, — широко жестикулируя, вещал сухощавый низкорослый мужичок. Люди, собравшиеся вокруг него, скалили зубы в улыбках, крутили пальцами у висков, но другие прислушивались, веря. — Прихожу, значится, домой, — продолжал Ибрагим, — глядь, а на шее моей дочки две точки кровяные. Спрашиваю: откуда, мол. А она проводит рукой по шее-то и сама диву дается. Я в церковь, да бить челом перед святым отцом. А он мне и говорит: «Вомпер, сталбыть, пожаловал; глядь, почуял, что власть некромансеров слабину дала». Клавка моя на колени и в слезы: помоги, мол, свят отец, спаси дочку. Он и отвечает: «Набери чеснока. Обвешай им окна и двери. Девку — под замок и не выпускать из дома, от закату и до третьих петухов».

— И что? — вопрошал удивленный люд.

— И ничего! Сделал, как велел святой отец — сошли точки. Как есть говорю: ночью были, а наутро — ничего, кожа гладёханька, аки у младенца.

— Сталбыть, нету у нас кровопийцев?

— В моей хате — нету, — кивнул Ибрагим и заговорщицки сощурился. — Но Зверь-то не сгинул, в другую хату перебрался. В какую — неведомо.

— Хватит лясы точить, почтенные, — встрял в беседу солтыс.

Это был статный седовласый мужчина с морщинистым лицом и грубым, орлиным носом. Он зашел в шинок недавно и стоял поодаль, внимательно слушая чужие разговоры и едва заметно улыбаясь.

— Сплетни — дело бабское, — заметил он, обводя цепким взором собравшихся.

— И никакие енто не сплетни! — возмутился Ибрагим.

— Шли бы вы ратушу строить, — не обращая внимания на визг недовольного рассказчика, продолжал солтыс. — Остов выгнан, леса стоят, а работать некому. Неровен час буря взыграется, сметет разом и леса, и балки — до весны ратуши не выстроим.

— Работа не волк… — начал было Ибрагим, но заметив на себе ледяной взгляд Вышеготы тут же присмирел. — Идем, солтыс, а как же не пойтить, коль общий долг кличет? Токмо не сказывайте, мол, соврал я про кровопийцу-то. Как есть говорю: вомпер у нас в селе объявился.

— Эх, хватит страху-то нагонять, чай не в юбках ходим, — сказал здоровенный детина с пышной рыжей шевелюрой и громогласно расхохотался. Схватил кружку, которая потерялась из виду в его огромной лапище, и утопил смех в пиве. Выпив и оттерев с молодецких пушистых усов пену, детина громко крякнул и, улыбаясь, добавил: — Пуганные. А солтыс прав: веры в твои россказни — ни на грош.

— Верить, аль нет — дело твое, — с обидой сказал Ибрагим. — Да не говори опосля, что не упреждал.

— Довольно! — не выдержал солтыс и ударил кулаком по столу. — Подымайте свои зады, бездельники, и дуйте к ратуше, пока не велел вас гнать туда батогами. Когда придет час над своими посевами бдеть, вот тогда сколь угодно будете по шинкам шастать и пиво цедить. А сейчас — всем работать! Да пошустрее…

Погоняя других, где словами, а где и затрещинами, солтыс вытолкал всех из шинка и вышел сам.

— Бездельники! — уже на крыльце продолжал негодовать Вышегота. — Вомперов навыдумывали и сидят, пиво хлещут, байками один другого почуют.

И тут краем глаза — из-за столпившихся было плохо видно — он заметил, как его дочь в компании какого-то неизвестного человека, закутанного в черный, не по погоде легкий плащ, шмыгнула за оградку чужого дома. Вышеготу пронзил страх, дурное предчувствие кольнуло сердце, и он со всех ног, расталкивая тех, кого сгонял на работу, рванулся вдогонку. С нечеловеческой скоростью солтыс добежал до забора, перемахнул через него, зацепился тулупом, упал лицом в снег. Вскочил на ноги, сбросил тулуп и помчался дальше.

Забежав за дом, оказался в яблоневом саду. Вокруг никого не было. Тихо, пустынно. Даже следов на девственном снегу не нашлось. Вышегота замялся, выругался: неужто привиделось? Не может такого быть! Он же сам, своими глазами видел дочь и человека в черных одеяниях.

— Наслушался сплетен, — сплюнул солтыс. — С такими работягами и в фоморов поверишь.

Он уже собирался вернуться к шинку, но в терновых кустах, по краям поросших молодым орешником — там, где заканчивался сад — заметил тень. Она стрелой вылетела из зарослей и тут же исчезла, будто ее и не было вовсе. В другой день Вышегота не придал бы этому значения: «Мало ли что за тени? Ветка шелохнулась, и вся недолга». Но сейчас, наслушавшись страшных сказок, он стремглав бросился к кустам терновника. И там, в зарослях, на небольшой утоптанной полянке, разыскал свою дочь. Паллания стояла неподвижно, как статуя, стеклянным взором глядела в неведомую даль и тяжело дышала, будто рысь, чудом убежавшая от облавы. Теплый меховой полушубок на ней был распахнут, сорочка — разорвана. Вышегота остолбенел. Долго не мог даже пошевелиться, не зная, что и думать, не веря собственным глазам. Спустя минуту, совладав с собой, подошел к дочери, аккуратно отодвинул ворот полушубка, проверил, нет ли на шее ран от вампирского укуса.

— Ничего, — с облегчением выдохнул солтыс и тут же посуровел: — Прикройся! — сказал он, зверея. — Спрячь, говорю, свой срам! Нечего его на свет божий вываливать.

Девушка не реагировала. Продолжала стоять, заворожено глядя куда-то в даль, за границы яблоневого сада, и не чувствовала ни холода, ни стыда. От злости Вышегота зарядил дочери пощечину. Паллания вздрогнула, приходя в себя. Взгляд ее приобрел осмысленность. Она испугано огляделась, будто не понимая, куда и как ее занесло. Ойкнув, принялась укутываться в полушубок, пряча под одеждой нежную, еще помнящую недавние прикосновения, грудь.

— Очухалась, значит, — сплюнул Вышегота и отвернулся. Он дождался, пока дочь приведет себя в порядок, взял ее за руку и с силой потянул за собой: — Сейчас вернемся домой, мать напоит тебя шиповником, — приговаривал он. — А как память вернется, так возьму розги и научу тебя уму-разуму. Будешь знать, дура, каково оно, с чужаками по соседским огородам ошиваться…

* * *

— И что? Бил розгами-то?

— Не, откуда ж им взяться? Сорвал с нее подранную сорочку и ентой же сорочкой лупил Плашку по лицу, пока она, коза дранная, визжать не начала и бегать от меня по всей хате, аки от фомора. Она все трусит своими телесами, а я лютую. Думал, всю душу из нее, окаянной, выбью. И выбил бы, да мать вмешалась. Эх, давай краше выпьем, святой отец, — Вышегота махнул рукой, взялся за кружку и, не дожидаясь здравницы, жадно пригубил церковного вина. От крепости напитка его скривило — так, что слезы из глаз пошли. — Ну и ядреное ж оно у тебя, Плавий. Ты его из фоморов гонишь?

— Вы, кодубцы, толка в вине не ведаете — всё яблочное настаиваете. А какой вкус от яблок-то? Я за храмом, на южной его сторонке, которую солнышко облюбовало, посадил виноград. Пять лет за ним слежу, как сына оберегаю — от холодов, да от людей, а токмо в прошлом годе урожай добрый получил. Жаль, не даем вину настояться…

— Ты мне, отче, не о вине толкуй. Скажи, что с дочкой делать?

— Говоришь, о случае том ничего припомнить не смогла?

— Ничего, — развел руками солтыс.

— Не смогла, аль не захотела?

— Кто ж разберет? Молчит Плашка, нечто воды в рот набравши, ничего не говорит. Даже с матерью ни словом не обмолвилась.

— Стало быть, околдовал ее Зверь. И следов, говоришь, на снегу не оставил? Значит, на себе тащил. Силен упырь ваш. Ох, силен! С таким ни круг Эстера не совладает, ни вода святая, ни молитва. Старше этот Зверь самой веры нашей. Бежать тебе надо, Вышегота. Бежать вместе с Палланией. И подальше, на юг, туда, где солнышко светит ярче. Чесноком дочь обвешай, чтоб по запаху не отследил — нюх у него волчий. И беги день ото дня. По ночам запирай ее, просьб не выполняй. Пока колдовство сильно, будет ее к Зверю тянуть. Да так тянуть, что сердце твое трижды кровью изойдет, пока отказывать дочке в ее мольбах будешь…

— Неужто нет от него спасения? — ужаснулся Вышегота.

— Беги, сын мой. Другого совета не дам, не в моих силах.

— А как же Ибрагим? Зверюга его дочь и вовсе покусал. И ничего — жива, здорова. Ты сам ему посоветовал чесноком весь дом обвешать. И сошли пятна на следующее же утро.

— У Мильвы-то сошли, а у Ибрагима — появились, — помрачнел святой отец. — Ходил я к нему в дом, углы святил, дочку оглядывал. Как пятна сошли, так похорошела: прыщи с лица спали, плечи от коромысел кривые были — распрямились, волос погустел — королевна, ни дать, ни взять. А души нет и взгляд Зверя.

— Погодь. Что ж выходит… теперь у нас два Зверя? Чего же мы ждем? — воскликнул Вышегота, вскакивая со стула. — Пока все село кровососами станет?

— Сядь, сын мой, сядь, — потребовал Плавий и осушил кружку вина, даже не поморщившись. — Нет у нас супротив него оружия. Воля крепкая и вера — все, что имеем.

— Припомни, святой отец, чего в семинарии про таких гадов толковали? Как его изжить?

— Осину боится Зверь, света солнечного, серебра, воды свяченой, — загибая пальцы, стал перечислять Плавий, но расправил ладонь и положил ее на стол, как раз на четки из можжевельника. — Да токмо не тот нам ворог попался — не убить нашего Зверя ни осиной, ни светом, ни серебром, ни святой водицей. В Кодубы явилось зло древнее, могучее, беспощадное. О нем нам святое писание глаголет, — вспомнил Плавий и стал нараспев читать заученные строки:

«Зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель; и удивятся те из живущих на земле, имена которых не вписаны в книгу жизни от начала мира»…

— Тут Зверь, средь нас, — налив себе вина и коротко отхлебнув, продолжил Плавий. — И есть он, и нет его. Каждый им стать может. И станет, коль не сбежит отсюда за тридевять земель. Посему, собирайся в дорогу, сын мой, и мчи без оглядки. Спасай себя и семью свою.

— А люди? Как с ними?

Святой отец не ответил.

— Ты же божий человек, — садясь, прошептал Вышегота. — Сколько тебя знаю, ни разу не усомнился в твоей вере. А тут… Как так, неужто беды не отвратить? Неужто конец нам настал?

Плавий молча допил вино, отставил кружку, взял со стола четки и стал медленно перекатывать бусинки из можжевельника.

— А Плашка? — не унимался Вышегота. — Зверь ее отметил. Теперь не будет ему покоя, пока он мою Плашку не изведет. Чего молчишь, святой отец?

— Чего говорить-то? Сам все уразумел, на что мои слова? Ты, солтыс, совет мой слыхал: беги из Кодуб. Далее — поступай, как знаешь.

— Народ, выходит, под клыки Зверя бросить и бежать? Гляжу на тебя, святой отец, и диву даюсь. Не знай я тебя, решил бы, что трусишь. Аль и впрямь трусишь?

Плавий не нашел, что ответить.

— Погодь, — встрепенулся Вышегота и уголки его губ изогнулись в кривой улыбке. — Бежать, говоришь? Плашка моя — меченная. Мы сбежим, и Зверь за нами увяжется. Моей семьей пожертвовать решил, чтобы паству спасти? Так? — солтыс, поморщившись, допил вино и встал. — Трус ты. Божий человек, а трус. Бывай, и пусть Эстер тебя простит.

Вышегота ушел. Плавий не попрощался и даже не взглянул вслед уходящему солтысу. Он долго сидел, молча перебирая отполированные пальцами рук кругляшки четок, и думал о том, что так и не закончил духовную семинарию, так и не нашел в себе искры божьей и поклонялся скорее не Эстеру, а силе знаний и пытливости человеческого ума. А сейчас ни знания, ни ум не давали ровным счетом ничего. Людей могла спасти лишь искренняя вера, которой у Плавия отродясь не было. Кодубы были обречены.

* * *

— Я боялась… — со слезами радости она бросилась к нему в объятья. — Боялась, что ты не придешь… после того, как отец… — она всхлипнула, забыла, о чем говорила, плотнее прижалась к нему и заговорила вновь, с трудом выталкивая непослушные слова. — Ты так быстро скрылся… был передо мной… глядь: и нет тебя… — Паллания дрожала, гнала дурные мысли, которые нагло вторгались в сознание: «Человек не может исчезнуть. Не может испариться бесследно». Она не слушала саму себя, говорила дрожащим плаксивым голосом: — Хорошо… хорошо, что отец тебя не увидел… не застал нас… ты бы знал, как он негодовал!

Батури молчал. Паллания льнула к его груди, смотрела на молочно-белое ледяное лицо, заглядывала в хрустально-голубые глаза и тянулась к вишневым губам, чтобы сомкнуться с ними в горячем поцелуе. Дотянись она, ей бы больше не пришлось искать слов — все слова мира стали бы бесформенны, безвкусны, ничтожно малы по сравнению с тем блаженством, которое Паллания испытывала, сливаясь с таинственным незнакомцем в огне страсти и желания. Но он отвернулся, взял ее за плечи и отстранил от себя.

— Палла, мне нужно молоко, — тихо прошептал Батури.

Слезы пересохли. Вздернув курносый носик, Паллания повернулась к нему спиной и холодно, с обидой, произнесла:

— Порой мне кажется: не будь в этом хлеве коровы, ты бы ходил к другой девушке. Неужели я тебе совсем не интересна?

Батури не ответил. Молча разглядывал ее золотистые волосы, которые ниспадали к крепким, возбуждающим ягодицам.

— Ответь! — она резко развернулась и посмотрела на него горячим, томным взглядом. — Скажи, что это не так.

— Это не так, — сухо повторил он.

— Значит, ты меня любишь? — просияла Паллания. Ей казалось, что сердце, окрыленное неведомым ранее чувством, вырвется из груди и взмоет к черному, усеянному россыпью звезд небу, загорится там новым светлячком. И будет сиять вечно, даря людям свет и радость.

— Я не знаю такого чувства.

Грубые слова вернули ее на землю.

— Выметайся и не приходи сюда боле! — выкрикнула Паллания и тут же пожелала о произнесенных словах. — Молоко не забудь, — тихо прошептала она и больше не нашла что добавить: слова застряли в горле, когда она подумала о том, что незнакомец исполнит ее желание.

Батури взял кувшин за горловину, туго перетянутую выделанной кожей, и направился к выходу из хлева.

— Я приду завтра, — не оборачиваясь, бросил он и скрылся в ночи.

Паллания, сама не зная, почему, разрыдалась, и на душе стало тепло и солнечно: завтра он вернется. Он вернется! Завтра…

* * *

Две ночи весь люд носился по селу с факелами — искал вампира. Никого, разумеется, не нашли. Зато, не выспавшись, наутро ходили сонные, как мухи. На третью ночь пришло вдвое меньше людей. На четвертую — солтыс ходил один. Тогда-то беда и случилась.

На закате дня Вышегота пришел к ратуше, работу над которой так и не закончили, и она до сих пор представляла собой остов без крыши с наполовину выгнанными стенами. Простояв с полчаса и не дождавшись людей, солтыс с мольбой посмотрел на небо, словно прося у Эстера помощи, но великий бог не остановил течение времени.

Блеснув красными закатными лучами и окутав заснеженную равнину малиново-алым покрывалом, солнце опустилось за частокол елей, и вокруг разлился мягкий сумрак — предвестник тьмы и вампирской охоты.

Солтыс горестно вздохнул и в одиночку отправился в обход по деревне. Делая новый круг, он надолго задерживался у своего дома, заходил в калитку, проверял висит ли замок на дверях сарая, в котором была заперта Паллания, прислушивался, боясь различить внутри здания голоса, но каждый раз удостоверялся, что все в порядке, и возвращался к поискам Зверя. А тем временем вампир, за которым бессонно охотился Вышегота, преспокойно коротал ночь в компании его дочери.

— Откуда ты к нам пришел? — поинтересовалась Паллания, до сих пор не знавшая имени своего возлюбленного и почему-то боявшаяся у него об этом спросить.

— Издалека.

— Хорошо, что пришел. Не будь тебя, я б не знала, как жить, не узнала бы любви, и до сих пор ходила бы в девках… Я и сейчас еще в девках, но уже скоро мы с тобой будет у алтаря говорить друг другу клятву. Только представь, как это будет красиво: все село соберется для ритуала, мы оденемся в праздничные одежды, накроем на стол… — захлебываясь словами, говорила Паллания, — я уже жду не дождусь этого дня.

— Я за тебя рад, — бесстрастно заявил Батури.

— А я рада за нас обоих! Ведь это будет наш праздник! Скажи, а почему ты покинул родные места? Тебе там чего-то не хватало?

— У меня было и есть все: власть, деньги, бессмертие… и бессмертное же чувство вины.

— Кто ты? — отшатнувшись, спросила Паллания. — Ты… бессмертен?

— Я — ночь, ужас, кровь, смерть и забвение. Я — вампир.

— Я люблю тебя… — разрыдалась Палла, не веря своим ушам, не желая верить, и страстно обняла убийцу. — Это не правда. Скажи, что это неправда.

— Это правда, — улыбнулся Батури. — Правда в том, что я люблю смертную.

В эту ночь она отдалась ему. В минуты любви и страсти она жила для него и только для него. И с болью к ней пришло истинное, неповторимое счастье.

Лежа на сене, наслаждаясь запахом чужого тела, столь сейчас близкого и родного, Паллания перебирала волосы возлюбленного и была рада тому, что отдала свою невинность именно ему. Юная девушка всем сердцем и душой верила, что ее чувства взаимны, и она всю оставшуюся жизнь проведет рядом с ним, с этим таинственным, белолицым незнакомцем. Ее даже нисколько не смущал тот факт, что он — вампир, продлевающий свой век за счет чужой крови и бесконечных убийств. Паллания даже была готова сама, если он предложит, разделить с ним судьбу ночного охотника. Но у Батури имелись свои планы на будущее.

— Завтра я покидаю Кодубы и больше никогда сюда не вернусь, — сказал он негромко.

— И ты берешь меня с собой? — не сомневаясь в ответе, спросила Паллания.

— Конечно же, нет. Мне хватает того балласта, который уже есть.

— Но ты же говорил, что любишь меня…

— И не соврал. Я люблю тебя.

Паллания измученно улыбнулась и, коря себя за те чувства, которые испытывала к нежити, прижалась к нему всем телом. Она не знала, что делать, ведь уже не могла представить себе жизни без него и предпочла бы вечному ожиданию быструю гибель.

— Как пищу, — будто прочтя ее мысли, неслышно добавил Батури и впился в шею девушки мертвым поцелуем. Перед долгой дорогой ему нужны были силы, и лишь чужая жизнь могла их дать.

Последним, что запомнило затухающее сознание Паллании, были слова признания. Она умерла, улыбаясь. Умерла в блаженстве. В любви. Приятная, надо думать, смерть.

Утолив голод, весь испачканный в крови Батури одним ударом выломал дверь сарая, сорвав с петель крупный амбарный замок, и вывалился на ледяной, занесенный снегом, огород.

Вокруг уже светало, и зарево, туго натянутым золотым пузырем сковавшее восток, уже было готово прорваться и показать миру огненный светоч.

Батури уже достаточно долго прождал в Кодубах и сегодняшней же ночью собирался покинуть здешние места. Теперь ему незачем было таиться от селян. Тыльной стороной руки вытирая липкую, застывающую на морозе кровь, Батури, не скрываясь, поплелся в сторону колодца.

— Эй, монстр! — раздался голос за спиной.

Клавдий не обернулся, продолжил идти в сторону колодца, но путь преградил огромный детина в сажень ростом и в два аршина — в плечах. В руке он держал топор.

— Не чуешь, что ль? Тебя кличут, — сказал здоровяк, и его маленькие глазки блеснули презрением, а изо рта пахнуло застарелым перегаром, чесноком и гнилью.

— Хм, — вампир задумчиво коснулся подбородка. — Глядя на тебя, я решил, что монстр — это ты. Знаешь, что такое бритва? Без нее ты выглядишь, как волосатый йотун. Еще и шлейф перегара за тобой волочится хвостом.

— Ты мне тута не этого, — промычал детина и шагнул вперед, — зубы не заговаривай. А то быстро башку снесу.

— А мы подмогем, — справа и сзади подошли двое.

Один из них был одет в толстый, мешающий движениям тулуп, подбитый заячьим мехом, и шапке, скрывшей большую часть лица. Взгляд его излучал ненависть. Второй, бритый наголо, стоял в одной рубахе, а от его тела исходил пар, от которого веяло запахом дегтя, гари и пота. «Кузнец, — догадался Батури. — Выбежал, в чем был, когда услышал о травле монстра».

Тем временем число желающих поучаствовать в расправе над кровопийцей быстро росло. Появлялись и зрители. Среди образовавшейся вокруг него толпы Клавдий заметил уже знакомого седовласого мужчину и, взглянув ему в глаза, криво улыбнулся. Некогда крепкий и статный солтыс быстро сдал: на лице появились новые морщины, спина согнулась, грудь впала, во взгляде поселилась печаль и нежелание жить — нежелание жить без своей дочки, которую он держал в строгости и покорности, но любил всем сердцем, самозабвенно.

— Дорогу, — потребовал Вышегота, и толпа перед ним расступилась. Он подошел ближе к вампиру и посмотрел ему в глаза тяжелым, упорным взглядом: — Ты Плашку мою загрыз?

— Я, — не моргнув, ответил Батури.

— Почему ее? — спросил Вышегота сухим, измученным голосом.

— Плашка, хм, — вампир едко ухмыльнулся: — с таким именем я б давно удавился — на той самой плахе. А убил потому, что в жилах вашей Плашки текла чистая кровь, которая сводила меня с ума. Я ненасытен и не смог остановиться, вкусив столь лакомую пищу.

— Какая пища! Она мне невестой была! Зарублю, строховидлу! Бей его, хлопцы! — во все горло заорал детина с топором в руке и ринулся на Батури.

Вампир напрягся, нащупал на поясе кинжал и приготовился убивать.

— Стой, Дюк! Стойте все! — воскликнул солтыс, и люди замерли, повинуясь его приказу. — А ты, Зверь, ступай, — устало выдохнул Вышегота. — Выметайся из моего села и больше не приходи. Никогда не приходи.

Батури кивнул:

— Мудрое решение. Я бы вырезал все селение — никого б не пощадил. Но теперь ухожу. Живите! — заклял на прощанье вампир и, больше не сказав ни слова, ничего не страшась, ринулся через толпу, разделяя ее надвое.

Люди быстро расступались, шарахались в стороны, падали наземь и отползали с дороги. Боялись смотреть на Зверя, отводили взгляды, будто, встретившись с его ледяным взором, могли тотчас умереть или лишиться зрения. И лишь огромный детина, выронив из рук топор, не скрывая выступивших слез, с ненавистью глядел Зверю вслед и нашептывал слова проклятья, нашептывал те слова, которые рано или поздно претворит в жизнь.

Глава 5. Высший замысел

Однажды ученик спросил у своего учителя:

— Живя в Хельхейме, я понял, сколько смысла в смерти, но почему тогда жизнь так бессмысленна? Вот и я, познавший и жизнь, и смерть, задаюсь вопросом: Зачем? Зачем жить? Неужели для того, чтобы переродиться в мире мертвых и рабски служить не только от рождения, но и после гибели?

— Жизнь — это лишь оковы желаний, которые держат людей в мире живых, — отвечал учитель. — Когда человеку нечего желать, когда он перестает видеть в небе журавля, которого долгие годы безрезультатно пытался поймать, тогда приходит смерть — если не телесная, то духовная. А с ее приходом, человек становится бесплотным скелетом, который пополняет армию Хельхейма. В нём засыпает рассудок и истлевают таланты. Для него открывается новый смысл — смысл мертвый.

— А как же я? — вновь вопросил ученик. — Как я могу быть скелетом, если всё еще жив. Во мне человеческий рассудок соседствует с мёртвым познанием. Как такое возможно?

— Ты забываешь первую истину, — снисходительно сказал учитель, убивший в ученике одну часть, но сохранивший другую. — Когда за дело берется Высший Замысел, возможно все: жизнь и смерть смешиваются в одном флаконе, Добро пожимает руку Злу, а Тьма и Свет порождают Серость…

Ученик ничего не ответил, лишь резко взмахнул рукой, вгоняя в глазницу учителя серебряный кинжал. И когда уже никто не мог его услышать, тихо сказал:

— Иногда Высший промысел ошибается.

Морена Дот эр Кайре «Размышления вслух: Даже невинный, придя к власти, станет порочен».

Бегство казалось бесконечным. Одна комната сменялась другой, за каждым коридором открывался новый. Очередной поворот, и перед Сандро встали ожившие трупы. Заклинание. Огонь прожег мертвую плоть, превратил тела в пепел. Новый виток замкового лабиринта, и теперь путь некроманту преградили драугры. Заклинание. Тьма разрушила магию Хозяина, упокоила древних скелетов. Комната. Снова враги. Сандро сотворил волшбу и побежал дальше, ни о чем, кроме спасения, не задумываясь. И не было битве конца, и не было вражеской армии края.

Но вскоре жилые комнаты королевской цитадели закончились, сменились пустынными и черными, как безлунная ночь, туннелями. Врагов уже не было, все они остались за спиной. И лишь осознав это, Сандро задумался над тем, куда его все-таки занесло. В подземельях, в которых он оказался, не было ни свечей, ни факелов. Кишкообразный туннель выглядел так, будто в незапамятные времена его прогрыз исполинский червь. Стены представляли собой грубый, необработанный камень. Потолок был низким, утыканным штыками сталактитов. Сандро остановился в замешательстве, не зная, что делать дальше, но далекие, приглушенные шаги за спиной заставили его вновь рвануться с места и побежать без оглядки.

Туннель вывел юношу к обрыву, дно которого невозможно было рассмотреть даже при помощи некромантского зрения. Черную пропасть стрелой пронзил изящный мост с резными перилами, изрезанный сизым дымом, который мириадами щупалец опускался от свода необъятной каверны. Этот мост вел к высокой башне, а за нею он разветвлялся на три пути, каждый из которых уползал в пугающую темноту.

Если бы не шум шагов за спиной, который звучал с каждой секундой все отчетливее, некромант не сдвинулся бы с места. Но в стуке железа о камень изредка можно было услышать голоса: преследовали либо личи, либо рыцари смерти — Сандро не раздумывая побежал по мосту.

Когда до башни оставалось рукой подать, воздух стал густым и тяжелым. Юноша ощутил невероятное сопротивление, которое не позволяло ему сделать и шага вперед. Не отчаиваясь, он выставил перед собой змеиный крест, желая магией расчистить путь. Но посох даже в маленькой толике не ослабил тот пресс, что отталкивал некроманта от башни. А на мосту уже появились преследователи: Арганус, Морена и Барклай. Худшие опасения подтвердились.

Страх перед неизбежной гибелью, добавил сил. Воспользовавшись внутренней энергией, некромант увеличил напор. Будто по мановению руки, натянутая до предела пелена, не дающая пройти, растаяла без следа. И уже другая сила, подхватив чародея, поволокла его вперед, пронося прямиком через закрытые двери башни. А дальше произошло то, что Сандро не смог бы объяснить при всем своем желании: в одно мгновение он растроился и, словно бестелесный фантом, оказался на каждом из трех путей моста.

— Проклятье! — будто стон тетивы, проскрипел за спиной голос Аргануса. — Залы Аменти… его приняли…

У Сандро уже не было времени вникать в смысл слов, ведь враги подобрались опасно близко. И он, не понимая, что делает, помчался сразу по трем дорогам. В голове, как обрывки воспоминаний, проносились картины из прошлого, а порой, хотя Сандро не был уверен наверняка, ему открывалось будущее. В один из таких моментов, перед его внутренним взором предстала Энин. Она стояла на мосту, под которым шумела быстротечная река, и ее пламенно-рыжие волосы развивались на ветру, будто знамя огненной богини. За ее спиной застыло многотысячное войско людей с вилами и топорами наперевес, но они не преследовали колдунью, а, напротив, шли под ее командованием на приступ крепости. Вот в сторону Энин полетели сотни стрел, опасно нависли над хрупкой, беззащитной девушкой, и на этом видение угасло, так и не открыв некроманту тайну: спаслась ли его возлюбленная? А в следующий миг Сандро увидел на этом же мосту уже себя — на вороном роверце, в полном доспехе, шлеме полумертвого и с посохом в руке. Позади не было людей, лишь стелился густой, непроницаемый туман, который не рассеивался даже под порывами свирепого ветра.

Вскоре видения истаяли. Закончив путь, слившись с собой воедино, Сандро оказался у входа в мавзолей, из открытых настежь дверей которого исходили потоки тяжелого, душного воздуха, переполненного прелым запахом сырости и смрадом разложений. Страх парализовал, не позволял сдвинуться с места, а ощущение чего-то ужасного и неизбежного холодило полумертвое сердце. Сандро мялся перед входом в мавзолей и не мог найти в себе силы, чтобы войти внутрь. Но любопытство и манящее желание открыть тайну неизведанного все же заставили чародея сделать этот решающий шаг.

Оказавшись в мавзолее, Сандро ощутил головокружение и, качаясь, как пьяный, на подкашивающихся ногах добрался до усыпальницы, которая представляла собой не саркофаг, а лишь огромный трон с высокой, под потолок, спинкой. На троне располагался скелет невиданного существа: строением древние останки походили на человеческие, но костяные крылья за спиной доказывали родство этой твари то ли с драконами, то ли с вивернами. Самое поразительное заключалось в другом. Стоило Сандро взглянуть на скелет магическим зрением, как он понял, что в этом создании еще теплится некромантская жизнь, а мавзолей, да и весь подземный комплекс в целом, беспрерывно питает драконида колоссальной энергией.

— Куда меня занесло? — пятясь, прошептал чародей.

— Это Залы Аменти, а перед тобой — истинный король Хельхейма, — прозвучал в голове Сандро голос Трисмегиста. — После битвы с Арганусом, я ослаб и не смогу проделать ритуал сам. Ты должен пробудить Балор Дота и… постарайся выжить…

Альберт не договорил. После битвы с Арганусом дух был настолько истощен, что даже ментальный контакт давался ему с трудом. Как бы Сандро ни просил наставника поведать о ритуале, Трисмегист уже не ответил. Так ничего и не узнав, чародей решил действовать по наитию. Защитившись змеиным крестом, он встал под одну из силовых линий и тут же ощутил, как могущественная энергия, пульсируя, будто бьющееся сердце, врывается в посох, давит, выворачивая магическое оружие из рук. Пресс становился с каждым мигом все мощнее. Сандро сопротивлялся из последних сил, держался до тех пор, пока энергетические потоки все как один не устремились на него. Чистая, грубая сила вонзилась в полумертвого, с головой окунула его в водоворот накопленных многими поколениями некромантов знаний, приоткрыла тайны, к которым никто не имел права прикасаться. Невероятная энергия накатилась огненной волной, поглотила чародея, накалила его кровь, да так, что казалось: еще мгновение и внутренности закипят, сгорят, оставив от полумертвого тела лишь горстку пепла. Но вскоре нестерпимый жар сменился приятной прохладой и силовые линии, огибая Сандро, поплыли к пустующему ныне трону.

Не успел юноша облегченно вздохнуть, как его, словно кнутом, ударил резкий, властный голос:

— Ты пробудил меня! Что ж, прими мою благодарность… По собственному желанию я бы не стал отрываться от Силы Аменти, но без меня власть в Хельгарде пошатнулась. Пришло время восстановить ее. И в этом ты мне поможешь…

Больше не сказав ни слова, Балор Дот чеканным шагом вышел из мавзолея. Поборов мимолетное оцепенение и секунду поразмыслив, юноша отправился следом. Выбравшись из усыпальницы, он увидел свергнутого короля уже идущим по мосту. В отличие от полумертвого Балор Дот не стал разделять свою сущность, выбрав центральную дорогу из трех. Сандро и рад был бы последовать разумному примеру, но ситуация, произошедшая с ним накануне, повторилась один в один: когда он подошел вплотную к черте, неведомая сила попыталась его оттолкнуть, а после, словно передумав, разорвала на части сознание и против воли поволокла через прошлое, настоящее и будущее.

Невообразимый поток событий, как минувших, так и тех, которые еще должны произойти, смешавшись в невероятный сумбур, калейдоскопом картинок молниеносно пронесся в голове Сандро. В себя некромант пришел, стоя в центре широкой круглой башни, по периметру которой, уносясь к высокому потолку, спиралью закручивалась лестница. Сперва юноша даже не сообразил, куда его занесло, но быстро восстановил в памяти недавние события и рванулся к выходу. Распахнув деревянную дверь, Сандро извернулся и отпрыгнул в сторону, с трудом уходя от заклинания Стужи Хель.

Балор Дот не стал разводить ненужные дискуссии и сразу вступил в бой, не обращая внимания на то, что ему пришлось сражаться в одиночку против троих. Король вытянул костяную руку, из которой выросла энергетическая линия золотого свечения и обвилась вокруг шеи Барклая. Она держала рыцаря смерти на привязи, как беспородную псину, и даже пошевелиться ему не давала. Морена и Арганус то объединенной волшбой, то поодиночке атаковали короля, но он отбивался без видимых усилий, изредка отправляя в противников ответные заклинания.

Очистив разум и сконцентрировавшись, Сандро ударил бывшего Хозяина сложным колдовством, о существовании которого не подозревал еще днем раньше, а уже сейчас, пройдя Залы Аменти и впитав в себя древние знания, владел в совершенстве. Белая точка вырвалась из змеиного креста и понеслась в сторону Аргануса, быстро разрастаясь в крупный шар, способный похоронить в своем светящемся чреве добрый десяток воинов. Волшба лишь едва коснулась Д'Эвизвила, прежде чем разлететься вдребезги, но и этого легкого касания было достаточно, чтобы отбросить лича назад на несколько метров.

Быстро оправившись, Арганус контратаковал. Сандро, до предела переполненный энергией, легко увел чужую волшбу в сторону, и Плеть Хель, наколдованная личем, оставив после себя едва заметную черную линию, скрылась в туманном своде каверны. Чародей ответил заклинанием, которому еще не придумали названия: вокруг него образовался кокон, сплетенный из молний, и каждый раз, когда Арганус пытался достать своего ученика магией, этот кокон огрызался разрядом. Вдогонку Сандро посылал простые заклинания, напитывая их такой силой, что противостоять им было невозможно — они непременно рушили защиту лича. Арганус восстанавливал щиты и отступал, уже и не думая о контратаках. Отступала и Морена. А Барклай, все еще связанный золотой нитью, стоял без движения и был в полной власти Балор Дота.

Сандро уже решил, что победа близка, а гибель его врага неминуема, но случилось неожиданное: силы начали быстро покидать его, словно к энергетическому каналу присосался неведомый вампир. Юноша растерялся, потерял концентрацию и разглядел тонкую змейку связующего заклинания слишком поздно, когда Арганус уже выкачал из него большую часть резерва. Оказалось, что лич не просто защищался, а все время поединка сплетал сложную магическую формулу. Старания мертвеца дали результат, и теперь Сандро вместе с энергией потерял весь свой перевес. Он все же сумел разрушить капкан, в который угодил, но вернуть утраченные силы было уже невозможно, и ситуация на поле брани изменилась с точностью до наоборот. Теперь полумертвый отбивался, с трудом сдерживая волшбу Аргануса. Беспрерывно пятился и все чаще поглядывал в сторону Балор Дота, надеясь получить от него поддержку. Но король был занят сражением с Мореной, которая воспользовалась юбер-орбами и уже приготовилась праздновать победу, завидев, что магнитные шары нашли свою цель. Балор Дот неведомым образом сумел справиться с угрозой, но помогать полумертвому все же не спешил, все силы растрачивая на атакующие заклинания.

Над головой Сандро кружил детеныш красного дракона, неожиданно спорхнувший с посоха Аргануса, и поливал чародея огнем. Лич беспрерывно атаковал, и защищаться одновременно от двух противников с каждой секундой становилось все труднее. Щиты не выдерживали натиска и таяли, опасно пульсировали, готовые в любую минуту разрушиться. Отступая, Сандро уперся спиной в стену башни и вдруг подумал, что уже некуда бежать, настало время идти ва-банк.

Максимально уплотнив щиты, юноша шагнул вперед, выставил перед собой змеиный крест и начал чертить в воздухе одну руну за другой. Глаза кобры в оголовье посоха полыхали огнем, оставляя после себя вязь пламенных символов. Чародей погрузился в подобие транса, отстранился от всего, что происходило вокруг, и, искренне надеясь на крепость щитов, продолжал волшбу, пока сигил не был завершен. После его активации на миг все вокруг замерло, будто время погрузилось в глубокую спячку. Заклинания истаяли. Магия умерла. Золотая цепочка, сковавшая Барклая, угасла, но рыцарь смерти все еще возвышался над мостовой, не падая. Не падал и окаменевший детеныш дракона, ставший серым из огненно-красного.

Волшба полумертвого, казалось, заморозила всех, кроме него самого. Сандро выиграл для себя лишь несколько мгновений и постарался использовать их с максимальной пользой. Разжатой пружиной рванувшись с места, он поспешил в сторону замершего Аргануса. И все же двигался слишком медленно. Расстояние почти не сокращалось. А секунды таяли. Время играло против Сандро. Шаг за шагом теряя мгновения, чародей приближался к личу. А заклинание уже начало рассеиваться. Вот Барклай, крича нечто неразборчивое, повалился на мостовую. Вот дракон, не издав ни звука, рухнул на мост и раскололся в мелкое каменное крошево. Вот Морена медленно, будто на ее иллюзорные плечи рухнул тяжкий груз, вскинула руку, но не смогла воспользоваться магией и недоуменно взглянула на своего Хозяина. Вот сам Арганус, клацнув челюстью, попытался что-то сказать, но змеиный крест ударил его по костяной голове. Лич оступился, не удержался на ногах и сорвался с моста, в последний момент уцепившись за посох ученика.

— Некроманту не доступен салютарис… Ты пожертвовал душой? — пытаясь подтянуться, вопросил Арганус.

— Твоя смерть восполнит мою утрату, — отрезал Сандро.

Заклинание полумертвого уже исчерпалось, время вновь вернулось в привычное русло, и магия была доступна колдунам. Но ни Морена, ни Барклай не спешили вступать в схватку, понимая, что одно неверное движение убьет их Хозяина.

— Моя смерть освободит моих рабов. Их слишком много. Вы погибнете, — попытался выторговать свою жизнь Арганус.

— Я что-нибудь придумаю, — безуспешно стараясь скинуть лича, проскрежетал сквозь сомкнутые зубы Сандро.

— Ах, так? Учти, слизняк, если я умру, то королем, а не пешкой!

Арганус собрал все доступные ему силы и попытался атаковать полумертвого, но Сандро оказался проворнее и в упор ударил противника энергетической волной, кроша череп лича на мелкие части. Безголовый скелет разжал костяные пальцы и медленно поплыл в бездну.

— Скатертью дорожка, — сплюнул Сандро, глядя, как сверкающая доспехами точка скрывается в черноте провала. Полюбовавшись, юноша обернулся и остановил взгляд на Морене и Барклае. Спросил: — Каково оно, быть свободными?

Ни некромантка, ни рыцарь смерти не ответили, но нападать уже не спешили, понимая, что шансы на победу равны нулю. Сандро с облегчением вздохнул. Он истратил на заклинание всю энергию, и сейчас даже деревенский маг смог бы без труда справиться с ним. Но силы вернутся. Главное — месть свершена, Арганус уничтожен. Этого всем сердцем желал Сандро и его мечта, наконец, осуществилась.

Но что он чувствовал теперь, отомстив? Частичную пустоту души или полную опустошенность? Мучили ли его угрызения совести? Осознание того, что месть не принесла избавления от боли утрат?

Нет, ничего этого не было. Сандро ощущал небывалый до этого подъем, и с удовольствием еще раз свершил бы свою месть, чтобы вновь увидеть огоньки глаз Аргануса, переполненные страхом и ожиданием скорой гибели. Это были, пожалуй, самые лучшие мгновения в жизни Сандро, и он сожалел, что не может повторить умерщвление своего учителя. Юноша упивался местью и понимал, что теперь для него открыта дорога в будущее, которую прошлое неумолимо скрывало, подкидывая тяжкие, невыносимые воспоминания. Теперь Сандро был открыт для новых свершений, его не сдерживали тяготы давно минувших дней. Он стал свободен. Истинно свободен от всех слабостей и предрассудков. Он стал собой!

— Я дам тебе фору, полумертвый, — сказал Балор Дот, отрывая Сандро от сладостных мыслей. — А после — начну за тобой охоту и затравлю до смерти.

Глава 6. Очищающее пламя

Следуя учению святого, где он говорил о вредительстве ведьм, некоторые пытались утверждать, что чародейства на свете не существует и что оно живет лишь в воображении людей, приписывающих махинациям ведьм естественные явления, причина которых скрыта. Другие признают существование ведьм, но полагают, что они своим колдовством действуют лишь на воображение и фантазию. Третьи утверждают, что чародейство — вообще фантазия, хотя бы дьявол и помогал ведьме. Эти лжеучения будут в нижеследующем выявлены и опровергнуты.

Яков Шпренгер, Генрих Крамер «Молот ведьм».

Святые братья пришли за час до рассвета, когда безликая все еще стояла высоко над землей и устало смотрела вниз, окутывая людской лагерь холодным, призрачным светом. Пока колдунья спала, они сковали ее неведомой волшбой, отрезав все магические каналы и сделав Энин совершенно беззащитной, и лишь после этого разбудили ее.

Девушка не понимала, что происходит. Спросонья ее потащили в неведомом направлении, а коренастый, широкоплечий священник, обладающий недюжинной силой, несколько раз приложился к ее лицу крепким кулаком, всего двумя ударами изуродовав привлекательную внешность.

— Во, теперича точно ведьма, — противно скалясь, ухмыльнулся он.

Колдунья хотела превратить негодяя в пепел, но магия не отзывалась.

«Все кончено» — осознав простую истину, Энин вдруг почувствовала близкое избавление от мучительной жизни и даже улыбнулась, отчего с новой силой заболели разбитые губы, а кровь обильнее потекла на подбородок.

Когда ее дотащили до четырех столбов, окруженных вязанками мокрых дров и сухим хворостом, колдунья уже не сопротивлялась. Она полностью смирилась со своей участью и даже не глядела на людей, которые собрались вокруг, чтобы полюбоваться казнью. Энин привязали к одному из столбов, а уже секунду спустя она увидела своих подруг по несчастью — трех девушек, которых ждало аутодафе. Колдунья, обладающая некромантским зрением, хорошо сумела разглядеть их в предрассветных сумерках. Первая из ведьм шла к эшафоту сама, гордо выпрямив спину и надменно вздернув подбородок. Святые братья брели по обе стороны от нее, не прикасаясь к девушке, но и не давая сбежать. Вторая, беловолосая, с простоватым деревенским лицом, усыпанным веснушками, в нелепом чепчике, дрожала в руках церковников, как мышь в кошачьих лапах. Она опасливо озиралась по сторонам, ловила на себе презрительные взгляды и захлебывалась в рыданиях, моля о прощении и тщетно пытаясь убедить святых братьев, что она невиновна и никогда за свою пятнадцатилетнюю жизнь не якшалась с силами тьмы и нечистью. Но ее просьбы и заявления лишь разгорячали толпу, и люди бешено кричали, суля ей пламя. Последняя — коротко стриженая брюнетка со страшно, до неузнаваемости, изуродованным побоями лицом безумно смеялась, билась в руках эстерцев и кричала:

— Глупцы! Пламя не страшит рожденную в огне! Дайте мне пламя, и я покараю вас за насилие! Глупцы! Вы все! — обводя толпу ненавидящим взглядом, вопила она. — Все вы на своих шкурах ощутите мой гнев и гнев огненной королевы!

Энин одарила ее сочувственным взглядом: кто-то так сильно поработал над сознанием несчастной, что она, не обладающая и маленькой толикой магического Дара, вовсю завывала о своём всемогуществе. Только безбожные изверги могли измучить беззащитное создание до умопомрачения, только изверги, называющие себя святыми.

Энин давно считала, что не страшится смерти, ведь жизнь уже не значит ровным счетом ничего, но, оказавшись на эшафоте, в кругу таких же ни в чем неповинных девушек, обреченных на мучительную гибель, она изменила решение. Теперь она жаждала жизни, с которой уже не раз прощалась, боялась огня, не желала умирать именно так, никому не сказав прощальных слов и ничего, кроме горстки пепла, после себя не оставив.

— Суда! — громко потребовала она у эстерца, который с факелом в руках уже подошел к мокрым поленьям.

— На суд вы не имеете права, милейшая, — криво улыбнулся священник, и в его глазах на миг мелькнули бесовские искорки.

Перед порогом неминуемой гибели, Энин вспомнила о всепрощающей Симионе и, вылавливая из памяти давно забытые слова, принялась читать молитву. И непонятно: то ли Богиня, услышав призыв, вмешалась в судьбу Энин, то ли само Провидение защищало ее, но маленький мальчик, которого она спасла во время нападения блуждающих мертвецов, всхлипывая и указывая на рыжеволосую колдунью, взмолился:

— Не убивайте ее! Она защитила меня. Защитите и вы спасительницу!

— Она не ведьма, — заступилась старуха, которую двумя днями ранее приютила в своей повозке Энин.

— Пусть будет суд! — раздался голос из толпы.

— Суда!

— Суда!

Подхватили другие миряне, пришедшие посмотреть на казнь. Но Приторий, не любивший долгих разбирательств, остался верен своему решению.

— Делайте свое дело, брат мой, — сказал он долговязому кату, лицо которого было покрыто уродливыми буграми оспы. — Жгите.

Тихий ропот и просьбы, волнами пробегавшие по толпе, быстро переросли в громкое требовательное гудение. Люди опасно подались вперед и, когда палач, не обращая внимания на вопли мирян, поджег хворост у столба Энин, где-то на краю сборища разыгралась драка — били святых братьев.

— Изверги, хватить карать невинных! — взревел кто-то и замолчал.

Приторий был удивлен, но, не желая раздувать горн недовольства, тихо приказал святым братьям:

— Отвяжите.

Эстерцы граблями и крюками растащили подожженные поленья и хворост, перерезали веревки. Один церковник подвел колдунью к Приторию.

— Не празднуй победу раньше времени, ведьма, — негромко сказал глава Ордена. — Миряне глупы и не видят твоей истинной сущности. Но завтра тебя будут судить, и мы расправимся с тобой тихо, без лишнего шума.

Энин посмотрела в глаза Приторию надменным, ненавидящим взглядом, от которого даже у церковника похолодело в груди, и, не сказав ни слова, вырвалась из рук конвоира. Ушла в толпу, где ее приветствовали радостными криками.

— Жгите остальных, — приказал Приторий, и святые братья, похватав факелы, принялись за дело.

На этот раз благодарные зрители ликовали, наблюдая за тем, как ленивое пламя, медленно разгораясь, лижет голени трем мученицам, взбирается выше, к бедрам, поднимается к бюстам и под дикие крики, стоны, мольбы о помощи и проклятья с головой охватывает ведьм бушующим огнем.

Когда догорели костры и на светлеющем небе показался край солнечного диска, люди, опьяненные убийствами и муками несчастных, начали неторопливо разбредаться по лагерю — готовиться к скорому отправлению. А уже через час повозки вновь заколесили по тракту и пешие бесконечной вереницей растянулись по дороге.

Сегодня святые братья, довольные утренней казнью, насытившиеся ею, как демоны из Сида, не терроризировали людей, не носились на взмыленных конях вдоль обоза с проповедями и карающей сталью мечей; были ленивы, как старые мерины. И словно под действием церковных чар, чума, наколдованная не иначе как ведьмами, вдруг перестала вспыхивать то в одной, то в другой части колонны. Больных, умерщвленных эстерцами, на обочине стало вдвое меньше, а запах тления, распространяющий опасные миазмы, так и вовсе исчез.

— Беда в людях, не в церкви, — выслушав пламенную речь Энин о том, что эстерцы сами разжигают черную смерть, заметил Бенедикт. — Мирянам нужен враг: будь то чумные, разносящие опасную болезнь, некроманты, снимающие жатву человеческих тел, или ведьмы, отравляющие посевы. Осязаемый враг избавляет от суеверных страхов. Только в спокойном, процветающем обществе народ перестает быть стадом.

— Так займитесь просвещением! — отрубила Энин. — Откройте школы, научите людей грамоте и военному ремеслу, дайте отпор некромантам и живите, процветая.

— Не все так просто, дитя мое. Некроманты не дадут возводить военные школы…

— А церковь не допустит, чтобы люди знали грамоту.

— Да, — легко согласился Бенедикт. — Умный человек не даст собой управлять, а глупый — даже не заметит, что им управляют. Ордену Эстера нужно стадо, и он всячески старается сделать всех людей бездумными, чтобы не потерять свой авторитет. Ты же понимаешь, дитя мое, никто и никогда без веских на то причин не станет делиться властью.

— Прогнившая церковь…

— Прогнившее общество, — уточнил святой отец, и Энин смолчала, не имея ни доводов, ни возражений.

Долгое время ведьма и вампир ехали в молчании, наблюдая за тем, как серпантином бегущая дорога медленно уползает вперед, выбирается из леса на открытые, занесенные снегом поля.

— Меня ждут закрытый суд и казнь, — стальным голосом сказала колдунья, различив вдали, у самого горизонта, высокие башни приграничного форта. — Приторий, жирный боров, уже предупредил меня об этом. Перед смертью я попрошу вас, святой отец, об одной услуге: если повстречаете полуживого некроманта, скажите ему, что одна рыжеволосая колдунья любила его… любила всегда, всей своей темной душой.

Энин отвернулась, пряча выступившие слезы, а Бенедикт, не желая признавать поражения в любовной игре, несколько помялся, но все же согласился:

— Предсмертное желание — закон. Я выполню твою просьбу.

— Спасибо, святой отец. На божьем суде вам это зачтется.

— Дай Бог, дочь моя. Дай Бог…

С каждым мигом крепость становилась все ближе, приобретала все более четкие очертания, превращаясь из темно-серого марева в крепкого каменного исполина. Шум воды, сперва едва слышимый, приглушенный, с каждой минутой звучал все громче, нарастал. А вдали, у моста, соединившего два мира: живой и мертвый, маячили люди, стояли телеги, разбитые палатки, и в рокоте реки временами можно было различить далекие голоса.

— Лиор, — выдохнул Бенедикт. — Вот мы у цели.

— Обидно погибнуть за шаг от мечты, — невесело сказала Энин.

— Я постараюсь тебе помочь, — пообещал вампир, сам не зная, что вызвало в нем подобный альтруизм.

К вечеру цепочка повозок и пеших достигла разбитого перед мостом лагеря, и люди обосновались в кругу собратьев по вере и несчастью. Только сейчас выяснилось, что в приграничный форт не пускают никого, кто пришел из Хельхейма, и беспощадно убивают с равным ожесточением как мужчин, так и женщин, детей, старцев. Церковники, выступая из Вестфалена, не ожидали встретиться с такой преградой и по их недосмотру люди оказались в плачевном положении: никто из мирян не умел сражаться, не обладал военным опытом, чтобы пойти на штурм, а продовольствия, взятого в дорогу, было недостаточно для длительного ожидания.

Ближе к полуночи эстерцы собрали совет, на который пригласили всех святых братьев и представителя от тех людей, которые жили близи моста небольшим лагерем и уже несколько недель ждали чуда. Привели сюда и ведьму, над которой по окончании совета должен был состояться суд.

— Мда, положение из рук вон плохое, — выслушав доклад одного из церковников, заметил Аспин, представитель от людей из лагеря.

Это был высокий, поджарый мужчина. Его смоляные волосы в бликах факелов серебрились сединой. Смуглая кожа, большие черные глаза и горбатый нос выдавали в нем кровь воинственных горцев. Мозолистые руки, привыкшие к мечу и луку, покоились на рукояти короткого охотничьего ножа и на инкрустированном агатами эфесе длинного кинжала, который передавался из поколения в поколение и служил гордостью рода.

— Я не позволил своим людям идти в бой, но был свидетелем двух штурмов, — помолчав, продолжил Аспин. — Из увиденного скажу: форт непреступен — слишком много лучников, слишком высоки башни. Никому из людей Хельхейма не удалось даже приблизиться к воротам, не говоря уже о том, чтобы дотащить до них таран или стенобитное орудие. Все погибли под градом стрел.

— У меня есть предложение, братья, — заявил Бенедикт. — Как бы там ни было, нам надо идти на штурм, а сегодня до рассвета вы своими глазами видели, как сильно полюбилась наша ведьма толпе. Так пусть она возглавит людей, которые с таким пристрастием ее защищали… — Вампир горестно вздохнул, взглянув на колдунью. Конечно, плохо вооруженные миряне, никогда не участвовавшие в сражениях — никчемная армия, но только так у Энин появлялся хоть какой-то шанс на спасение. — К тому же, девушка обладает темным Даром. Быть может, он позволит ей совладать с защитниками крепости…

— Решено, — привлекая к себе внимание хлопком в ладоши, сказал Приторий. — Пусть ведет чернь в бой. Неудачный штурм погубит ведьму. И не страшно, что она умрет на клинках, а не в огне. К тому же потери среди мирян уменьшат расход провизии. Что же касается победы… Победа докажет, что Всемогущий Эстер благосклонен к чернокнижнице — и не нам противиться его воле. Тогда ей будет дарована жизнь.

Святые братья поддержали главу Ордена одобрительными возгласами. Энин невесело усмехнулась, понимая, что ее дни сочтены. Стараниями Бенедикта она получила не спасение от смерти, а лишь очередную отсрочку.

Бенедикт ненавидел утреннюю пору и восход обжигающего солнца. Ненависть эта пробудилась в нем с того дня, когда он стал вампиром. Но треклятый рассвет, не обращая внимания на желания священника, уже разорвал небо, наполнив мир красным, будто сочившимся из раны, светом. С каждым мигом этого света становилось все больше, солнце все выше выползало из-за горизонта. Бенедикт перевернулся на бок и с недовольством подумал, что выбрал самое неудачное место для стоянки: из повозки открывался ужасный, удручающий вид на восток, откуда каждое утро прибывало ненавистное солнце. Никакого желания вставать и опускать тряпичный завес не было, но неожиданно повозка окунулась в приятный полумрак, и, обернувшись, Бенедикт увидел Энин.

— Дочь моя, чем обязан? — скрывая удивление, поинтересовался вампир.

— Вы же священник, а не монах, и не давали обета безбрачия? — позабыв о приветствиях, спросила колдунья.

— Да, конечно, конечно. Эстер не запрещает мне наслаждаться женским обществом.

— Я попрошу вас об услуге, святой отец. Видите ли, — Энин несколько замялась, собралась с мыслями и скороговоркой выпалила: — Пополудни будет бой, в котором я приму участие как ведьма. Но мои колдовские силы неполны из-за того, что я… все еще… девственница.

— Кажется, я понимаю, о чем ты хотела меня попросить, — мысленно радуясь неожиданной победе, проговорил Бенедикт, вставая и обнимая девушку за плечи. — Для тебя, душа моя, я сделаю все, что угодно.

— Сделайте это, — безучастно попросила Энин, снимая платье и ложась на твердый настил повозки.

— Я буду осторожен и ласков, — пообещал вампир, оголяя свое могучее тело, и пристроился рядом.

Для Бенедикта эта была, пожалуй, самая ужасная плотская утеха из всех, что случались в его жизни. Энин вела себя отстраненно, не отвечала на ласки, не двигалась и лежала, как кукла, тупо уставившись в грязный, пыльный тент. До безумия утомительный процесс по лишению ведьмы девственности превратился для Бенедикта в сущий кошмар, и священник уже стал задумываться над тем, чтобы прервать это добровольное изнасилование, но неожиданно Энин ответила на ласки, и ее робкое, неуверенное тело стало гибким и податливым. Вампир наконец-то начал получать удовольствие, но в приступе страсти, когда до заветного мига оставалось лишь несколько секунд, девушка назвала его чужим именем, и в этот момент Бенедикт резко остановился, будто ударившись об стену.

— Дело сделано, — бросил он, вставая, а Энин вдруг зарыдала, и как бы вампир не старался ее успокоить, все его попытки оказались тщетны: он и являлся причиной этого плача, он и полумертвый мальчишка, любовь к которому слишком поздно пробудилась в девичьем сердце.

Весь день Энин рыдала, моля пресвятую Симиону о милости, проклиная свою глупость и злобу, проявленную к Сандро, а наутро следующего дня, как и было предписано, армия стигийцев во главе с мрачной и безмолвной, как хельхеймская ночь, ведьмой пошла на приступ форта. Капитан Аспин и высшие чины Ордена Эстера наблюдали за всем со стороны, даже не надеясь на удачный исход сражения.

* * *

С недавних пор Ибрагим начал спать днем и бодрствовать с заходом солнца. За полчаса до рассвета, когда он уже готовился ко сну, за окном послышались грубые голоса и засияли огни факелов. Сперва Ибрагим не придал этому значения, помня о том, что люди уже несколько ночей подряд напрасно ищут вампира. Но, когда голоса приблизились, и возбужденные, разгоряченные селяне застыли у самой калитки его дома, страх закрался в сердце обращенного. Он мимолетно взглянул на дочь, испуганно глазевшую на улицу, и выбежал из дома.

— Жги его хату! — воинственно кричал кто-то.

— Да на кол посадить этих кровососов!

— Люди! Опомнитесь! — перекрикивая остальных, призывал Ибрагим. — Что ж вы творите, окаянные, право слово, к чему хату жечь? Вот он я, перед вами. Говорите же, чего хотели. Решим дело миром.

— Вяжи его, — коротко приказал Вышегота.

Селяне, крича, размахивая вилами и топорами, поспешили исполнить волю солтыса. Ибрагим сопротивлялся довольно долго. С недавних пор, он стал чувствовать себя более сильным, былая немощность, нарастающая с годами, оставила его, боль в суставах уже не мучила долгими ночами, но нападавших было слишком много, чтобы отбиться от всех, а от противного, стойкого запаха свежесрубленной осины дышалось с трудом. И в конце концов Ибрагим отдался на волю сильнейшего.

— Дочку не троньте! — молил он, когда его волокли к недостроенной ратуше. — Шестнадцать годков всего. Молода. Умоляю, дочку не троньте, изверги, изуверы!

Никто не обращал на слова Ибрагима внимания, даже тогда, когда он разразился крепким матом, увидев свою дочь, которую за волосы со связанными за спиной руками тащили к деревянной жерди.

— Ублюдки! На всех на вас найдется управа, помяните моё слово!

На востоке забрезжил рассвет. Когда солнце показалось над горизонтом, вся семья обращенных была крепко-накрепко привязана к тонким столбам. Вскоре первые лучи восходящего светила коснулись бледного лица Ибрагима, и он закричал от нестерпимой боли, проклиная обидчиков и призывая в защиту высшие силы. Солнце поднялось выше, и вампир загорелся жарким огнем, быстро обуглился и превратился в тлеющие уголья. Вслед за ним, лишь жалкими секундами позже, погибло и всё его семейство.

— Вот и искоренили зло, — сплюнул Вышегота. — Дело за малым — отпеть Плашку да похоронить ее по-людски.

Толпа, сперва озверевшая от увиденного, уже успела остыть, и люди, понурив головы, поминая в молитвах рабу божью Палланию, отправились на кладбище, где Плавий отпевал грехи, стоя над обескровленным трупом красивой даже после смерти девушки.

— Хватит, не успела нагрешить, — уронил солтыс, крепче сжимая в руке топор. — Пора дело делать.

Перед похоронами Вышегота сам отрубил дочери голову и проткнул сердце осиновым колом. Дальше церемония не изменилась: за спиной отца завывали плакальщицы, священник читал заупокойную, а люди, подходя по очереди к могиле, бросали по горсти земли, искренне желая, чтобы эта грязь стала пухом.

— Я отомщу за тебя. Отомщу. Отомщу… — твердил Дюк, засыпая могилу возлюбленной. — Отомщу…

— Не стоит, — когда люди начали расходиться, к разгоряченному парню подошел солтыс. — Не стоит, лишь себя погубишь.

— Завтра с рассветом я уйду из Кодуб, — заверил Дюк. — И не будет конца моим поискам, пока жив ее убийца.

— Надо думать о живых, а не о мертвых. Твоя помощь нужна здесь.

— Сердце зовет меня в дорогу.

— Тогда иди. И пусть Эстер освещает твой путь, — Вышегота похлопал парня по плечу и, смахнув с лица одинокую слезу, отправился к храму.

По-зимнему холодное солнце едва скрылось за горами, а солтыс уже стоял у обители Эстера. Без стука войдя внутрь, он поднялся на второй этаж, где разыскал Плавия, который бил челом об пол, вымаливая у Всемогущего покровительство.

— Он не защитил раз, — прервав молитву на половине, заявил Вышегота, — не поможет и впредь. Надо рассчитывать только на свои силы.

— Слова заплутавшего… — вставая, сказал Плавий. — Ты ошибаешься, сын мой, лишь вера способна уберечь нас от напастей.

— Утром я доказал обратное. Но мне важно знать: вернется ли Зверь? И ежели вернется, как с ним совладать. Ты святой человек, ты должен знать ответ.

— Вера, — пожал плечами Плавий.

— Значит, люди будут верить. Вот мое последнее слово! — обрубил Вышегота и, не прощаясь, ушел.

Четыре дня без отдыха, дав обет не есть и пить лишь воду, Плавий истово молился, призывая Эстера в помощь. Святого отца одолевали дурные предчувствия: «Не мог Зверь уйти подобру-поздорову. Он воротится. Или нашлет своих слуг, дабы они порезвились вдоволь, напились людской кровушки».

— Убереги, Эстер, милостивый, милосердный. Упаси детей своих от напастей… — стоя на коленях у иконы и ударяя об пол челом, бубнил Плавий, тщетно желая разбудить в себе веру, а в Эстере — сострадание. — Избавь нас от лиха, что пожаловало в наше селение…

«Солтыс наш крепок, — не прекращая молитв, думал Плавий. — Недели не прошло, как дочку схоронил, а уже носится по селу и вместо меня, глаголющего устами Эстера, обучает, как с кровопийцами бороться. С рассветом созывает всех селян на утреннюю молитву, говорит, мол, вера спасет от напастей. А сам пересчитывает народ, опасаясь, что еще кто-то упырем стал. Вышегота, видать, тоже беду чует. Да все потуги его напрасны — ничто не убережет от погибели. Вера творит чудеса. Да только откуда ж ей взяться-то, ежели никто — даже я, священник — не надеется на силу Его. Все молятся обманно, без искры истинного чувства»…

— Убереги, Эстер, милостивый, милосердный! — обрывая крамольные мысли, громче восхвалял Плавий светлоликого бога, но чуда так и не случилось.

— Молишься? — спросил кто-то, учтиво дождавшись, когда священник скажет «Амэн». — Молись усерднее, вскоре ты встретишься со своим богом.

Плавий обернулся и увидел на пороге церковной обители бледнокожего, нечеловечески красивого молодого человека. «Слуга Зверя», — подумал святой отец. Взяв в руки четки, он стал нервно перебирать кругляшки из можжевельника и в страхе жевать губы, будто продолжая читать молитву, но на деле все его мысли сосредоточились на неминуемой гибели и ужасном посмертии.

— Что же ты не молишься? — с укором спросил неизвестный. — Или… давай помолимся вместе.

Вампир подошел вплотную к Плавию и сел рядом с ним на колени. Священник явственно почувствовал стойкий запах имбиря, от которого мысли перемешались, а слова молитвы вылетели из головы.

— Эстер, милостивый, милосердный! — воскликнул богомерзкий вампир, и Плавий против воли потянулся к осиновому колу, который с недавних пор носил под рясой, но отдернул руку, осознав, что ничего не сможет противопоставить более могущественному врагу. Каэль продолжал: — Убереги этих несчастных от слабостей, которые они получили с рождением. Дай им силу, которая течет в жилах Перворожденного, дай им надежду на вечность…

— Прекрати, — собрав волю в кулак, потребовал Плавий. — Твоя молитва — крамола, неугодная Эстеру. Негоже пачкать слух светлоликого грязной ересью.

— Здесь был мой сын, — вставая, грозно сказал Каэль. — Куда он ушел? Оставил ли здесь своих слуг?

— От меня ты не узнаешь ни слова…

— Я узнаю все, что захочу! — выкрикнул первовампир и без малейших усилий поймал Плавия в гипнотические сети. — Говори.

— Был здесь Зверь. Одну выпил до капли. Троих сделал своими детьми. Эти трое убиты рассветными лучами.

— Когда он ушел и куда направился?

— Неделей назад все случилось. А куда Зверь ушел, никому неведомо. Но зимою есть лишь один путь из Кодуб — через горы.

— Мне нужен проводник, — даря Плавию свободу, уронил Каэль. — Ты готов им стать или предпочтешь смерть?

— Я… провожу… — после недолгих колебаний ответил священник.

— Тогда сожги свою рясу и символы веры, — приказал Каэль, — и приготовься принести мне клятву верности.

Когда Плавий сжигал свою рясу, он молча молился, отдавая богу, которого предавал, последнюю дань. С этого дня в Кодубах уже не будет священника, а быть может, не будет и самих Кодуб. Вряд ли Зверь пожалеет хоть кого-то. Все селяне сегодня погибнут. И лишь один, тот, кто должен был защищать людей силой веры, останется в живых.

Отрешившись от мыслей о других людях, Плавий бросил в огонь священную книгу, четки из можжевельника, спасительный круг — он бросил в огонь своё прошлое, чтобы иметь будущее. А когда от былого остался лишь прах, Плавий дал клятву верности. Для этого ему пришлось разрезать запястье и приложить его к разрезанному запястью Зверя. Затем он говорил слова, которые еще вчера назвал бы крамолой и ересью, а уже сегодня они звучали в его устах и были слаще мёда.

— Твоя паства станет нашей пищей, — приняв клятву, сказал Каэль. — Кому из них ты бы оставил жизнь?

— Вышеготе, нашему старосте, — без колебаний ответил Плавий.

За окном светило холодное зимнее солнце, но никто из людей не вышел искупаться в его лучах, ведь все видели упырей, собравшихся в центре селения. Это были могущественные твари, ведь светоч не убивал их, а значит и спасительный круг, и святая вода против этих вампиров бессильны. Селяне скрывались в домах, пережидали, молясь и надеясь лишь на чудо.

Каэль за шиворот вытащил ренегата из храма, бросил его лицом в снег и приказал:

— Веди к дому старосты.

Плавий повиновался и пущенной стрелой, трусливо оборачиваясь и беззвучно читая молитвы, помчался к Вышеготе. Солтыс был дома и встретил неизвестного человека в дорогих одеждах из шелка и серебра как подобает радушному хозяину: открыл перед гостем дверь, провел к столу, налил ему браги и выставил снедь.

— Что вам нужно? — спросил он, когда бледнокожий незнакомец отхлебнул хмельного напитка и довольно откинулся на спинку стула.

— Кровь, — ответил Каэль. — Сперва мне нужны были знания, но их я уже получил. Ваш добрый друг и мой раб поделился всем, что знал.

— Ты хуже Зверя, святой отец, — презрительно прошипел Вышегота, бросив на Плавия ненавидящий взгляд. — И вечно тебе гореть в кругу Эстера, и вечно замерзать во владениях Хель…

— Мы отошли от главного, — вмешался Каэль. — Не так давно я потерял много рабов и мне надо восполнить утрату. Ты готов принять мою силу и стать таким как я?

— Этого не будет. Я умру человеком, — без раздумий заявил Вышегота.

— Прими его волю, сын мой, — взмолился Плавий, осеняя старого друга спасительным кругом, но солтыс не изменил своего решения:

— Ежели сделаете меня таким как вы, руки на себя наложу, но жить вашей жизнью не стану.

— Так тому и быть! — Каэль неразличимым движением выхватил из-за пояса кинжал и перерезал Вышеготе горло. Покончив со старостой, Первовампир вышел к своим рабам на деревенскую площадь и сказал: — Настало время пира! Так кормитесь же, дети мои! Ищите и, если найдете достойных, обращайте их!

— А как же я? — испуганно спросил Плавий, как пес, преданно следовавший за своим хозяином.

— Ты пригодишься живым.

— Благодарю, мой повелитель, — низко поклонился священник, отринувший свою веру. Теперь у него появился другой, более могущественный покровитель.

«Всяко смерть — сильнее жизни, и за нею последнее слово», — размышлял Плавий, наблюдая за тем, как вампиры превращают его родное селение в ужасное, изукрашенное кровью кладбище.

* * *

Клавдий спешил к границе Хельхейма, желая поскорее избавиться от Анэт — ненужного ему балласта, из-за которого приходилось путешествовать лишь ночью. Батури прекрасно знал, что купол уничтожит обращенную, но клятва, которую он давал полумертвому, ничего не говорила о судьбе девушек после побега из Хельхейма. И тот факт, что вампирша тут же погибнет, Клавдия нисколько не смущал. Да и сама она, судя по всему, ничего не имела против.

Покинув Кодубы, Батури ехал, не скрываясь, ошибочно полагая, что от погони удалось избавиться. Тем временем селений и деревушек стало гораздо больше. В некоторых из них появились трактиры. Все они были устроены примитивно и однотипно: без всяких украшений, с грубой утварью, небольшими, как кельи, комнатушками и широкими, предназначенными для шумных компаний общими залами. В этих забегаловках без труда можно было найти какого-нибудь пьяницу, чтобы напиться его крови, не прибегая ни к магнетизму, ни к осторожности.

Сперва на молодого, белокожего незнакомца, путешествующего с грудным ребенком и демонически красивой девушкой, давно отвыкшие от постояльцев трактирщики смотрели настороженно, помня о том, что на юге Хельхейма бушует чума. Но позже, по мере того, как дорога все дальше и дальше уползала к границе, и пуганных черной смертью людей становилось все больше, необычные путники привлекали все меньше внимания.

Трактир «Пятиногий пони», хозяин которого нелепым названием хотел подчеркнуть, что в его древнем, полуразвалившемся заведении всего в избытке, ничем не отличался от всех других питейных, в которых довелось побывать Батури на пути к границе. Разве что дешевого, недоваренного пива и разбавленного вина здесь хватало с лихвой и напоить этой отравой можно было всех желающих.

Как и обычно, разговор о ночлеге Клавдий решил вести после того, как он и его спутница утолят жажду, чтобы в случае чего не пришлось требовать у трактирщика возврата денег. С наличными сейчас наблюдались проблемы, связанные с тем, что вампир находился вдали от фамильного замка, в котором хранились все сбережения. Приходилось экономить.

Расположившись в дальнем конце общей залы, Батури заказал себе выпивку, уточнив перед этим, не имеется и у хозяина бенедиктина. Ликера в кладовой, разумеется, не оказалось, и пришлось довольствоваться безвкусным, наполовину разбавленным пивом. Не успел Клавдий сделать второй глоток, как к нему за стол подсел здоровенный детина, от которого неприятно пахло чесноком, потом и застарелым перегаром. Незваный гость косо взглянул на Батури, ухмыльнулся и тут же перевел взгляд на Анэт, держащую в руках молчаливого, сонного младенца.

— Моя дрянь как разрешилась от первенца, так распухла, будто бочонок. А ты ничего так, стройна и красива. Только бледна малость. Видать паренек твой слаб и не дает разрумяниться.

— А вот и ужин, — улыбнувшись, заметил Батури. — Даже искать не пришлось, сам заявился.

— А ты не зубоскаль, урод, — уронил детина и демонстративно положил два здоровенных кулака на стол, — а то мы с моими ребятками зубки-то тебе быстро проредим. У нас, знаешь ли, не потчуют незнакомцев. А наглецов — тем паче. Так что бери дитятку и дуй отседова, пока я не рассерчал…

— Говорит много, но ничего. После первого укуса умолкнет. Так как, женушка, ты начнешь, или отдашь этого юношу мне?

— Бери себе, у меня ребенок… — ответила Анэт.

— А ну-ка, хлопцы, идите-ка сюда! — приподнимаясь, прокричал детина и поманил товарищей рукой. — Друг наш почтенный слов не разумеет. Я ему, воздухом подыши, значится, а он упрямится, — пояснил незнакомец, когда Батури со всех сторон окружили осоловелые, жаждущие почесать кулаки верзилы.

— Добавка… — вздохнул Клавдий. — Думаю, женушка, нам придется ночевать под звездами. После того, что мы здесь устроим, комнаты нам не видать.

— Да он издевается!

— Остынь, — приказал Батури, выплескивая в лицо детины пинту пива.

Дружок обиженного завсегдатая, стоявший позади Клавдия, решил восстановить справедливость и проучить несдержанного нахала, ударив в спину, но неизвестный путник оказался проворнее и сумел вывернуться из-под увесистого кулака. Он быстро оказался за спиной вожака и неразличимым движением перерезал ему глотку, после чего подставил под кровавую струю опустевшую кружку. Когда сосуд наполнился, пилигрим двумя большими глотками отпил солоноватого напитка и под оторопевшими взглядами посетителей предложил остатки своей спутнице. После секунды замешательства она все-таки взяла кружку и с жадностью принялась пить.

Пелена дружного оцепенения, царившая в общем зале, спала, и люди, крича и молясь Эстеру, ринулись к выходу, в один миг создав такую толчею, что выбежать хоть кому-то стало невозможно.

— Что скажете теперь? — в ехидной улыбке демонстрируя клыки, спросил Батури у замерших на месте товарищей убитого. — Все еще хотите провести ночь с моей женушкой? Уверяю, она будет не против…

Крики разбудили Долорис, но в противовес ожиданиям девочка не стала плакать, а с интересом разглядывала нелицеприятную картину, царившую в таверне. Казалось, ее занимала людская паника, будто малышка выпивала чужие страхи, становясь сильнее. Когда дружки убитого попятились, Долорис так и вовсе рассмеялась, чем еще больше смутила перепуганных верзил.

— Не торопитесь, — покачал головой Батури. — Когда жертва трепыхается, ей больнее.

После этих слов зачинщики драки рванулись к выходу, но не добежали до заветной цели и были убиты. Клавдий быстро, пока кровь не успела свернуться, несколько раз наполнил и осушил кружку, после чего подошел к Анэт и, взяв ее за руку, приблизился к хозяину трактира, который, несмотря на все ужасы, творимые в его заведении, не сбежал и стоял за стойкой.

— Сколько с меня за пиво? — спросил Клавдий.

— За мой счет, — не моргнув, ответил трактирщик.

— Боишься?

— Боюсь, — честно признался хозяин таверны. — Да вижу я, что ни ты, ни твоя мазель не глупы, и зазря чужие жизни забирать не станете.

— Откуда такая уверенность? — искренне удивился Батури.

— Да столько народу сбежало. Будь их жизни вам надобны, всех бы порешили, да нет — отпустили. Да и дело у меня есть. Такое, что в убытке не останусь.

— Дело? — пуще прежнего удивился Клавдий. — Какое дело у тебя может быть к вампиру.

— Буду говорить споро, пока стража не нагрянула. Беда у нашего наместника: поселились у него на семейном кладбище три фурии. Никому проходу не дают. Всем, кто суется в их владения, души выпивают.

— Если отомстят своему убийце, фурии исчезнут. Бросьте им на растерзание обидчика и дело с концом.

— Так-то оно так, да никому не ведомо, кто их прогневал. Беда в том, что прадед Ллира так свой родовой замок отстроил, что из него не выйти, на кладбище не заглянув. А значится, не могет наместник домой вернуться. Сейчас-то он в селе живет, в хорошем срубе, что артель наша отделала. Да хоромы хорошие — все одно не замок. И казна вся взаперти…

— Ах, вот в чем дело. Казна… — понимающе кивнул Батури. — Проблема, конечно, важная, но, чтобы разобраться с нею, нужен некромант, а не вампир.

— Так где ж некроманту взяться-то, ежели они все друг с дружкой воюют? А наместник и приют даст, и за девкой твоей приглядит, и пищу, ежели попросишь, выделит. Злого люда у нас вдосталь, и тюрьмы не бывают пусты. Новая смертная казнь лишь народ порадует, и не более. Ежели надумаете к наместнику идтить, вы уж за меня словечко замолвите, мол, я вам про беду рассказал.

— Я подумаю над твоим предложением, — сказал Клавдий, бросая на стойку последний серебряник. — Это тебе за смелость. Счастливо!

— В добрый путь! — схватив монету и тут же проверив ее на зуб, отсалютовал трактирщик и с улыбкой взглянул на трупы четырех верзил, которые постоянно требовали платы за охрану от нежелательных посетителей, коими сами являлись, да еще и пили за счет трактира. Одним махом избавиться от двух проблем — большая радость…

Прорицание второе

За долгие годы, проведенные в Хельхейме, Энин привыкла видеть трупы. Искореженные, догнивающие тела не вызывали в ней ни малейшего сострадания или жалости. Но картина, которую она увидела пасмурным, холодным утром за несколько часов перед штурмом, заставила ее содрогнуться. Зараженный чумой парнишка, лет десяти от роду, валялся в придорожной канаве с перерезанным горлом и глядел в небо кровавыми провалами глазниц, выклеванных вороньем.

Чума. В ответе за произошедшее была она, но убила не болезнь — черная смерть не режет глотки и не скидывает в канавы. Это сделали люди — безжалостные к себе подобным существа, которые убивают беззащитных и казнят невиновных.

Энин отвернулась от трупа и огляделась. Вокруг не было ни души, и некромантка решилась на греховный поступок. Она несколько раз взмахнула руками, вырисовывая в воздухе непонятные символы, и неподвижное тело парнишки дернулось, окоченевшие мышцы напряглись, а в глазницах загорелись темно-синие огоньки.

— Замри! — шепотом велела некромантка. — До заката лежи и не шевелись, а с приходом ночи иди к своему убийце и отомсти ему.

Замолчав, колдунья оборвала нить, связывающую поднятого с Хозяином. Теперь ни один маг не найдет некроманта, а зомби, выполнив приказ, превратится в обычного мертвеца, и его отомщенная душа вернется в круг перевоплощений. Бросив напоследок отводящее заклинание, Энин отправилась в лагерь. Настало время идти на штурм.

* * *

Назарин проснулся за несколько часов до рассвета, неторопливо умылся, надел принесенную накануне чистую солдатскую котту, рейтузы и пошел к капитану. Марк спал в своих покоях, спал нервно и беспокойно — снились ему убитые стигийцы, которые, будто овцы, шли через Хельхеймский мост на убой и падали, пронзенные стрелами. От кошмаров его избавил прорицатель. Назарин, не церемонясь, растолкал капитана, дождался, пока тот придет в себя после сна, и сказал:

— Бейте тревогу. Скоро будет битва.

Марк исполнил волю прорицателя.

Люди, разбуженные ударами колокола, вскакивали с коек. Офицеры помогали друг другу надеть кольчуги, солдаты, завербованные из простолюдинов, облачались в кожаные стеганки. Первые брались за мечи, вторые — за топоры, кистени, моргентшерны и луки. Вскоре весь гарнизон переместился на стены, башни и внутреннюю площадку перед воротами. Все застыли в ожидании битвы, а противника все не было.

Время тянулось невыносимо медленно, словно треклятые некроманты поработали над ним и заморозили Хельхеймской стужей. Защитники стояли молча, ничем не выказывая нетерпения. Ничто не предвещало сражения. Все было тихо, лишь противно скрипели на ветру лебедки катапульт и требучетов.

— Долго еще? — не выдержал Марк.

— Имейте терпение, капитан, — улыбнулся Назарин. — Не стоит торопить чужую смерть.

— Я уже устал от всего этого!

— Не поддавайтесь унынию…

— Ты меня вообще слышишь? Я устал убивать беззащитных. Устал от кошмаров. Устал от форта, опасного соседа и еще больше — от глупых овец, которые сперва идут на смерть, а потом вопят, вымаливая спасение… Как я от всего…

— Заткнись! — прорычал Назарин. — Ты — пример для твоих людей. Но если их вера в тебя ослабеет, они перестанут повиноваться приказам. Хватит жаловаться на судьбу. Враг у ворот, пришла пора командовать.

Марк пристальнее вгляделся в туман, который как назло окутал мост, сделав его едва различимым, — и ничего не увидел. Прислушался. Над пропастью надсадно выл свирепый ветер, громыхала река, где-то вдали клекотал орел, предвещая победу. Ничего, казалось бы, подозрительного, но вскоре предсказание Назарина сбылось, и на мосту появились люди. Они призрачными силуэтами выплывали из тумана и медленно, как ожившие мертвецы, шли в сторону крепости. В Лиоре никто даже не шелохнулся, наблюдая за этой картиной. Каждый из валлийцев уже не единожды видел ее и привык к убийству беззащитных.

Нападающие подошли ближе. Среди угрюмых мужчин шла девушка. Ее ярко-рыжие волосы, будто огонь, разгоняли туман и притягивали взгляды защитников, а чернильный плащ — плащ некроманта — реял на ветру, как знамя. Марк глядел на нее и не мог оторваться. Он сразу понял: именно эта девушка повела людей в бой. Если убить ее, толпа ринется врассыпную.

— Лучники! — скомандовал капитан. — Цель — рыжая девка. Пли!

Сотни стрел взмыли в небо, затмевая солнце, и обрушились на головы крестьян. Люди падали, гибли, но выжившие продолжали идти.

— Я же сказал: цель — рыжеволосая! — взревел Марк. — Приготовились! Пли!

Когда стрелы, описав дугу, полетели вниз, предводительница людей вскинула руки и что-то громко прокричала на неизвестном, каркающем языке. Огненный щит уберег нападавших, превратив и наконечники, и древки стрел в пепел. Не дав лиорцам опомниться, девушка направила раскрытую ладонь в сторону форта. Едкое пламя сорвалось с ее руки, помчалось в сторону стен и в мгновение ока превратило не успевших спрятаться солдат в тлеющие уголья. Валлийцы, привыкшие к легким сражениям, поняли, что на этот раз им достался кусок не по зубам, и подались панике.

— Колдунья! — раздавался испуганный ропот.

— Некроманты прорвали купол!

— Левый фланг пал! — в ужасе крикнул лейтенант на ухо капитану.

— Заткнись! — рассерженно рявкнул Марк и изо всех сил ударил кольчужной перчаткой подчиненного по шлему. Лейтенант рухнул на пол, чудом не свалившись со стены. — Рассредоточиться по стенам! Не высовываться! Катапульты и требучеты — к бою!

Еще раз взглянув на колдунью, которая уже не шла, а стояла на месте, пропуская вперед свое воинство, Марк довольно потер руки и хищно улыбнулся:

— Наконец-то достойная битва…

Защитники суетились: торопливо выкатывали на внутреннюю площадь катапульты, подравнивали их; выставляли в бойницы башен массивные требучеты и уже начинали палить из всех орудий. Лучники уже не стреляли залпами, теперь они скрывались за крепостными зубцами и били прицельно, все еще метя в колдунью. Страх перед тем, что некроманты сумели пройти через границу, холодил сердца и заставлял защитников быть предельно осторожными.

Тем временем штурмующие притащили таран и начали бить по воротам. Люди торопились, понимая, что уже кипит на стенах смола. Спустя бесконечно долгие десять минут боя, стигийцам удалось пробить в створках дыру, но протиснуться в нее было еще невозможно. Защитники попытались вылить смолу на нападавших, но некромантка вновь спутала все карты. Магией она опрокинула чаны, а брошенным вслед заклинанием воспламенила пролитую на стене смолу, погребая валлийцев в свирепом огне.

— Вниз! Всем вниз! — закричал Марк, с ужасом наблюдая за тем, как гибнут его люди. — На внутреннюю площадь! Лучники — к бою, копейщики — приготовиться!

Лейтенанты громогласными окликами донесли приказ до подчиненных, но многие солдаты были отрезаны от лестниц огнем и не могли спуститься, а капитан уже утратил надежду на благополучный исход сражения.

— Что делать, фомор тебя задери? — спросил он у прорицателя. — Если сейчас же не убьем колдунью, мы проиграли…

— Только без паники, капитан, — хладнокровно ответил Назарин. — Советую позвать ск'йере. Она — единственная, кто может помочь.

— Эта своенравная особа… — пробубнил Марк, но подавил злобу и приказал одному из сержантов бежать за феей.

Лайра прибыла без промедлений и увидела ужасающую картину. Плохо вооруженные, необученные простолюдины, чудом раскурочившие ворота, ворвались во внутреннюю площадь крепости и сперва наткнулись на стену стрел, а затем — на наконечники копий. Из нападавших не выжил никто, но за первой волной поспешила вторая, более мощная, более остервеневшая и озлобленная на тех, кто уже несколько месяцев истреблял их соплеменников сотнями. Теперь простолюдины смогли пробиться к копейщикам и завязать рукопашную. Лайра впервые видела, как грязные, слабые, голодные люди побеждают опытных воинов, впервые почувствовала страх, что столкнется в поединке не с мастерами боя, а с несчастными, которые шли на смерть, чтобы спасти свои семьи.

— Молю вас, поторопитесь, — промямлил сержант. — Там… некромансер…

Услышав такую новость, Лайра поспешила следом за солдатом, который, в обход сражения, повел фею в правую башню, где ее ожидали прорицатель и Марк.

— Где некромант? — спросила ск'йере.

— Там, рыжая, — указал Назарин. — Знаешь, как ее убить? Для этого тебе придется…

— Разберусь без подсказок, — огрызнулась Лайра, вытягивая из-за спины лук, беря его наизготовку, вкладывая стрелу и натягивая тетиву.

Один выстрел, в который будет вложена сила ск'йере, украдет у феи часть ее молодости, затемнит светлую душу. Высокая цена для бессмертных, ведь никто из них не желает жить вечно в облике дряхлой старухи. Ск'йере старательно избегали подобных жертв, но Лайра ни на миг не усомнилась в правильности поступка и отпустила тетиву.

* * *

С каждым мигом Энин все труднее было сохранять сосредоточенность. Копейщики вытеснили стигийцев с крепостной площади, и сражение растянулось на всю длину моста. Колдунье приходилось расходовать колоссальные силы, чтобы защитить людей от ядер катапульт, от разящих стрел и ослабить вражеских солдат, замедлить их движения. Все это мешало сконцентрироваться, но девушка не желала жертвовать одними, чтобы спасти других, и продолжала колдовать на пределе возможностей. А тем временем ситуация с каждой секундой становилась все более безнадежной. Стигийцам не хватало сил, чтобы противостоять опытным, обученным воинам. Энин уже подготовила заклинание, желая за счет мертвецов укрепить живых. Но сомневалась до последнего, боялась применить спрятанный в рукаве козырь, пока удар в грудь не повалил ее на мостовую.

Энин не сразу сообразила, что произошло. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: она ранена, стрела угодила ей в легкое. С трудом поднявшись, переборов головокружение, Энин посмотрела в сторону, откуда стреляли, и увидела девушку с луком наизготовку.

— Убить… отомстить… заклинаю… — пронеслись мысли в голове колдуньи, а затем, не удержавшись на ногах, она сорвалась с моста и уже на лету активировала заклинание поднятия.

Энин умерла еще до того, как упала в бушующий Ситх. То ли от раны, то ли от страха перед падением, то ли от жалости к тем, кто пошел вместе с нею в бой и теперь, несомненно, будет убит, у нее остановилось сердце. А затем ее мертвое тело поглотила река, лишь на краткий миг окрасив быстротечные воды в алый цвет.

С гибелью некромантки брошенное перед смертью заклинание неожиданно приняло новую форму…

* * *

Битва выдалась жаркой. Зомби были повсюду. Все солдаты, все простолюдины после смерти поднимались и убивали живых, пробиваясь почему-то к восточной башне, в которой скрывались капитан, прорицатель и фея.

Сгоревшие заживо лучники вставали, брали наизготовку луки и стреляли по крепостной башне. Погибшие копейщики, не обращая внимания на многочисленные раны и переломленные конечности, уверенно торили путь к фее, убившей некромантку. Как бы защитники не пытались остановить неупокоенных, все их попытки оказывались безрезультатными, лишь сами солдаты порой гибли в этих стычках и пополняли ряды нежити. Тем временем простолюдины, которые будто и не замечали того, что вокруг них столпились зомби, продолжали неистово сражаться — не только во время жизни, но и после смерти.

Вскоре неупокоенные облепили восточную башню со всех сторон, отрезав спрятавшимся там людям пути к отступлению. Неутомимая фея, легкая, как лебединое перо, порхала вокруг врагов и точными, плавными движениями разила их наповал. Капитан, привыкший к праздной жизни и выпивке, задыхался, грубо орудуя полуторником. А прорицатель, предугадывая атаки противников, умело отбивался коротким мечом. Но всех их стараний было мало, чтобы остановить бесконечный поток зомби.

Казалось, их судьбы решены, и гибель неминуема, но на арене битвы появился новый игрок, сумевший повернуть ход сражения. Врезавшись стальным смерчем в свалку неупокоенных, Хананк за считанные секунды убил с десяток врагов. Он отражал стрелы, которые летели в него стеной, крутился в вольтах, парировал чужие выпады и наносил удары, каждый из которых был смертельным. Его пример вдохновил понурившихся солдат, и они с небывалым ожесточением вступили в драку.

Где-то внизу, на мосту, все еще сражались оставшиеся в живых простолюдины, но их силы были почти разбиты и представляли собой горстку отчаявшихся, зажатых в тиски обреченных. Вскоре не осталось следа и от зомби. Несмотря на многочисленные потери, к вечеру защитники отбили штурм. По приказу Марка, пленных стигийцев, сложивших оружие и сдавшихся на волю победителя, заживо распяли на крепостных башнях — для устрашения.

Измученные солдаты наскоро залатали ворота, снесли погибших в братскую могилу и, пойдя против эстерских канонов, предали тела огню, чтобы избежать чумы или холеры. Десятники расставили дозоры, лейтенанты подсчитали убитых, Аарон и его ученики принялись ухаживать за ранеными.

Когда шум после битвы улегся, капитан подозвал к себе Назарина и вместе с ним прошел в свой кабинет.

— Почему ты не предупредил меня о некромантке? — прохрипел обессиленный в бою Марк. — Какого фомора смолчал?

— Я не знал этого. Всего предугадать невозможно…

— Невозможно! Ты хоть представляешь, что случилось бы с Лиором, напади не одна, а две-три колдуньи? Зло прорвалось бы в Валлию…

— Вы стали беспечны, Марк, — пожал плечами Назарин. — Получили в распоряжение прорицателя и забыли об осторожности. Сегодняшний случай показал вам, что всегда надо быть начеку.

— Сегодняшний случай стоил мне трех сотен людей. Еще один такой штурм, и у меня не останется воинов…

— Мы отправим в Капитул письмо. С учетом появившейся угрозы, нашу просьбу рассмотрят быстро, и уже через месяц у нас будет защита, которую не проломит ни один некромант.

— Напиши, как положено, — прошептал капитан. — Я надеюсь на тебя, прорицатель. Не подведи.

Глава 7. Мертвая любовь

«Мертвые не плачут», «Нежить бесстрастна» — такие ограничения и установки не проходят бесследно и наносят отпечаток на всю жизнь. Отсюда и замкнутость некромантов. Они хранят молчание с целью подавить свои истинные эмоции. Кажется, что у них вообще нет никаких чувств. Они производят такое впечатление, потому что не способны выразить эмоции, а не из-за их отсутствия. Дело не в том, что чувств нет, а в том, что они не могут, во-первых, понять их, во-вторых, — выразить словами. Такое впечатление, что у них нет ключа к пониманию своих эмоций. Общество им предопределило готовую роль — бесстрастного, замкнутого существа — и большинство смиряется с этой ролью. Хотя все мечтают выплеснуть свои чувства и хоть кому-то открыться.

Вит Арх. «Выражение эмоций у животных и некромантов».

Тускло, будто на последнем издыхании, в небе светил молодой месяц, но его призрачные лучи, проникая через длинные прорези окон, не могли разрушить густой мрак, царивший в тронном зале. Здесь было темно, как в могиле. Балор Дот, истощенный тяжелыми магическими манипуляциями, которые помогли ему восстановить контроль над рабами, окинул парадные палаты усталым взглядом. Да, они и впрямь напоминали ему гробницу, мавзолей, в котором он провел без малого три года, ежесекундно получая новые знания, открывая для себя секреты прошлого и разгадывая будущее. Приобретение стоило недешево: за время отсутствия властелина Хельхейм окунулся в горячую междоусобицу, Гильдия некромантов прекратила свое существование, вампиры вышли из-под контроля, столица дважды оказывалась в осаде, а люди взбунтовались, поставив страну мертвых на колени.

Король вернулся вовремя. Промедли еще немного, и по возвращению он бы застал свое царство в руинах. Да, много всего произошло с тех пор, как Балор Дот отбыл в Залы Аменти, но все смуты, огнем и мечом пронесшиеся по стране, были необходимы для того, чтобы в будущем Хельхейм обрел еще большее величие, чем прежде.

Пребывая в странной задумчивости, ощущая чужую волю, ворвавшуюся в сознание, непонятную тяжесть, сковавшую мысли, король прошел к трону, но не стал садиться на престол, будто опасался занять чужое место. Вместо этого встал на колени, склонил голову в поклоне, с противным скрежетом свернул за спиной костяные крылья и, не решаясь даже пошевелиться, прошептал:

— Приветствую, Мастер.

— Встань, — ответил ему властный голос. — Слушай меня и запоминай. Когда я уйду, исполнишь все в точности.

— Я принадлежу вам, Мастер…

— Молчи! И не смей меня перебивать. Слушай. Сегодня ты прикажешь искупать полумертвого в водах Неметона. Ты исполнишь все его желания, даже поделишься сведениями, которые пришли из приграничных земель. Позже подаришь ему королевский перстень и отпустишь на все четыре стороны. Преследовать начнешь через неделю, когда он будет достаточно далеко от Хельгарда. Но убивать его не смей. Думаю, ты знаешь, какую услугу он решил оказать Хельхейму?

— Знаю, Мастер. Залы Аменти открыли для меня…

— Хватит слов! Слушай. Для восстановления армий тебе потребуются люди, живущие в заповедных землях на севере. Я снимаю свой запрет. Настал их черед послужить во славу Хельхейма. Тех вампиров, что уцелеют после встречи со Стражем, уничтожь. К тому времени они станут легкой добычей. Что же касается людей, которые отправились к границе… не стоит преследовать их. Они вернутся сами, когда вкусят прелести Большого мира. К ответам на все вопросы тебя приведет полумертвый.

— Благодарю за напутствие, Мастер, — поклонился король пустующему трону. — Залы Аменти…

— Мне ведомо все! Теперь ты полон знаний. Но обычные знания — не мудрость. Порой, очевидные ответы порождают лишь новые вопросы. Для размышлений у меня было много времени — у тебя его нет. А теперь — исполняй…

— Когда я увижу вас вновь, Мастер?

— Я найду тебя сам. Сегодня и впредь…

* * *

Сандро предпочитал не знать, откуда в Хельгарде взялось вяленое мясо, и сколько это лакомство ждало своего часа, прежде чем быть съеденным. Как бы там ни было, плотно поужинав, юноша с удовольствием окунулся в бадью с горячей водой и насладился редкими мгновениями полного спокойствия и расслабления.

Клубы пара поднимались высоко к потолку, медленно рассеивались под ленивыми дуновениями замковых сквозняков. В длинных треногих канделябрах горели свечи, ярко освещая банную комнату. У дальней стены грелись в камине круглые камни, раскаляясь докрасна. Изредка древний, с пожелтевшими от времени костями, скелет-прислужник обрызгивал эти камни водой, и пар с новой силой поднимался к потолку.

На сытый желудок, уставший после поединка с учителем, Сандро стал клевать носом. Сам того не замечая, он скатился в бадью и с головой ушел под воду. Моментально придя в себя от удушья, попробовал глотнуть воздуха, но не смог вырваться на поверхность. Сандро забил руками, затрепыхался, чувствуя, что уже не может дышать, и провалился в обморок, в котором увидел мост через Ситх, толпу сражающихся между собой людей и девушку, сложившую руки в молитвенном жесте. Это была Энин. Ее тонкий голос разносился над людской свалкой трелью жаворонка, даже несмотря на то, что вещал на языке мертвых. Она колдовала, а из глаз ее катились слезы, когда она замечала, как гибнут люди.

У Сандро защемило в груди, сперло дыхание. Он еще раз попытался вздохнуть, но у него ничего не получилось. И прежде чем мир погрузился во тьму, юноша увидел, как стрела вонзилась в грудь его возлюбленной…

Сандро вздрогнул, приходя в себя, осмотрелся и сразу понял, что все произошедшее — лишь сон, плод его воображения. Он усмехнулся, нырнул с головой под воду, вынырнул и громко рассмеялся.

— Приснится же такое! — подумал юноша. — Все казалось таким реальным, будто это не сон, а видение. Хотя, быть может, и в самом деле видение? Но правдиво ли оно? Действительно ли Энин умерла? Неужели ее больше нет? Странно… — Сандро с изумлением осознал, что не ощущает ни горечи, ни печали, думая о смерти возлюбленной. Но ведь еще вчера скажи ему кто-то о гибели Энин, он не находил бы себе места от скорби, а уже сегодня не почувствовал ничего. — Может, огонь угас? И от любви не осталось и следа? Что ж, быть может. В этом нет ничего страшного. Уже давно стоило забыть о прошлом и жить настоящим.

Устав от бездействия и гнетущих мыслей, Сандро вылез из бадьи. Вытершись и одев чистые одежды, посмотрел на неупокоенного, который неподвижно стоял в углу помещения, скрываясь в тени.

— Отведи меня в мои покои, — велел юноша.

Услышав голос повелителя, скелет-прислужник подался вперед, отвесил низкий поклон и приглашающе повел рукой, указывая на выход из комнаты.

Первое, на что Сандро обратил внимание, оказавшись в покоях, была огромных размеров кровать, заваленная пышными подушками. Полумертвый с детства не был приучен к роскоши: в замке Бленхейм ему приходилось ютиться на жестком топчане, во время путешествия к столице — так и вовсе на тонких, промерзающих к утру подстилках. И теперь чистая, теплая постель для него стала лучшим в мире подарком. Вторым, на что Сандро обратил взгляд, были его доспехи, посох и книга духа. После победы над Арганусом, ему пришлось передать Балор Доту не только рабов, но и артефакты. Спорить и сопротивляться было глупо. Сандро настолько истощился в битве, что не смог бы ничего противопоставить королю. Но удача улыбнулась некроманту, и Балор Дот вернул ему все вещи.

Юноша прошел к своим немногочисленным пожиткам и с трепетом приложил руку к фолианту.

— Альберт, ты уже набрался сил?

Ответа не последовало. Сандро сел на пол и стал почти по-сыновьи поглаживать обугленный переплет, с каждым прикосновением передавая книге энергию. Вскоре дух заговорил:

— Спасибо… я еще слаб, но силы быстро возвращаются, и… я уже могу чувствовать тебя, ученик. Ты совершил ошибку, воспользовавшись Темным Салютарисом.

— Иначе я бы проиграл…

— Ты и так проиграл, — перебил Трисмегист. — Ты разрушил целостность души, и теперь будешь умирать медленно, по крупицам теряя сущность. Сейчас ты утратил ненависть, а вместе с нею — любовь. Любовь, Сандро… эта потеря толкнула тебя во мрак. Но это еще не все. Вскоре начнут погибать и другие чувства… Что ты натворил, Сандро? Что натворил…

— Ты ошибаешься, Альберт, — улыбнулся некромант. — С этими утратами я избавился от слабостей и стал сильнее.

— В душевной пустоте не было, нет, и никогда не будет силы. Вспомни: во время штурма ты приложил к сердцу нож, но решил, что смерть — дорогая цена за месть. Сейчас говоришь обратное: будто, убивая себя, ты становишься сильнее. Не свидетельствует ли это об изменениях в тебе?

— Три года назад ты считал, что Энин меня разрушает. Теперь говоришь обратное. В чем же дело? — съязвил юноша.

— Со временем все меняется… — начал было друид, но прервался на полуслове и после нескольких секунд, проведенных в молчании, заговорил вновь: — Хорошо, признаю, я был неправ по отношению к Энин. Но три года назад ты был другим: наивным мальчишкой, который делил мир лишь на свет и тьму, не верил в принцип меньшего зла, умел любить и не находил в душе места для ненависти.

— Я всегда желал отомстить за свою семью. Ненависть всегда жила во мне…

— У твоей мести не было лица. Когда ты узнал, что Арганус виновен в гибели твоей семьи, чаша ненависти перевесила в тебе чашу любви. И ты пошел в опасное путешествие, оставив возлюбленную на попечение вампира…

— Я знаю свою историю! И незачем мне ее пересказывать, — взъярился некромант. — Ты роешься в мелочах, как могильный червь — в земле. Надумываешь проблемы, на следующий день о них забываешь, а мне из-за твоих наставлений по ночам снятся кошмары. Чего ты ко мне привязался?

— Не разрушай себя раньше срока, — взмолился Трисмегист.

— Хорошо, — бесстрастно ответил Сандро, — обещаю не делать этого.

— Нет, ты меня не дослушал, — возразил дух. — Ты потерял немало, но у тебя еще есть шанс остаться человеком. Чтобы сохранить в себе свет, помогай людям, будь предан друзьям…

— И так далее… Я понял, чего ты добиваешься, Альберт. И можешь мне поверить: я не стану хуже, чем был.

Стук в дверь прервал беседу, чему Сандро, ужасно уставший от ненужных споров, был весьма рад. Незваным гостем оказался скелет-посыльный, который передал полумертвому пергамент, закрепленный королевской печатью.

— Написано витиевато и многословно, но суть проста, — прочтя, резюмировал некромант. — Это всего лишь приглашение на ужин.

В приемные палаты Сандро отправился без сопровождения. Трисмегист досконально знал замок, отстроенный некогда по его собственным чертежам, и без лишней помощи мог отвести воспитанника в любую часть цитадели.

За время пути Альберт еще несколько раз заводил разговор о том, что Сандро необходимо открыть себя для эмоций, расширить сознание и понять, в какую ловушку он угодил, воспользовавшись Темным Салютарисом. Юноша кивал головой, соглашаясь, но в душе не разделял тревог наставника.

Оказавшись у широкой двери, ведущей в тронную залу, Сандро замер и прислушался. За деревянными створками слышались приглушенные голоса, и некромант решил узнать, о чем разговаривают собравшиеся. Сперва слова казались монотонным гудением, но, отстранившись от остальных шумов, покинув тело и отправив его в астральный полет, Сандро расслышал:

— Ходят слухи, — заговорил женский голос, тонкий и противный, будто скрежет ножа по стеклу, — о том, что на границе собралось немало живых.

— Эстерцы ими руководят! — прогремел грубый бас. — Перерезать святош, и живые разойдутся по домам!

— Не стоит, — холодно ответил Балор Дот.

— Но как же? — возмутился бас. — Подушную подать никто не отменял. Нам нужны люди…

— Они у нас есть — на севере.

Дружный ропот пробежал по тронному залу и тут же утих. Никто не пожелал открыто возражать королю.

— Еще ходят слухи, — после недолгой паузы вновь заговорил скрипучий голос, — что валлийцы не особенно-то рады гостям из Хельхейма. Говорят, ни один стигиец не прошел — все полегли на Великом мосту.

— Смею заметить, — вмешался в беседу приятный, сочный баритон, — у стигийцев тоже нашелся козырь в рукаве. Буквально сегодня утром я узнал от одного из своих слуг удивительную новость: некромантка смогла пройти через купол и поднять павших на землях Валлии. Значит, для нас открыт путь…

— Не торопись, Олмар, — перебил король мертвых. — Я знаю, о ком идет речь. Это ученица Аргануса. Она знала некромантию и даже выпила эликсир Бессмертия, но так и не стала личем. Один юноша, который сейчас прячется за дверью и нахально подслушивает, уберег ее от гибели. Но теперь она мертва…

На краткий миг у Сандро защемило в груди. Он вспомнил Бленхейм: скалу дракона, которую в часы рассвета рассматривал вместе с возлюбленной; качели в роще Неметона, на которых раскачивал Энин. Вспомнил ее заливистый смех и сияющую улыбку, ее пленительную красоту, нежные прикосновения — все те минуты счастья, которыми побаловала его судьба. И главное — первую встречу, которая пронзила его черствое, заледенелое сердце неведомым ранее теплым чувством… Чувством, которого больше нет.

— Не хотел прерывать занимательную беседу, — выбросив из головы картины прошлого, забыв о них, вычеркнув из памяти, некромант вошел в тронный зал и упрямым взглядом обвел собравшихся.

Их было пятеро. Король, возглавляющий собрание, расположился на высоком троне. Справа от него приютилась законная супруга — светлоликая Морена, накинувшая на себя иллюзию из человеческой плоти. Она была одета в строгое, повторяющее изгибы неотразимого тела, платье с высоким воротом. Пышные смоляные волосы ниспадали на хрупкие плечи, укрывая их, подобно шали. Невольно залюбовавшись, Сандро надолго остановился взором на королеве. Но отдернул себя и взглянул на скелет, облаченный в женские одежды, сидящий на почетном месте по левую руку от тронодержателя. Судя по всему, это была та самая некромантка, которая единственная из всей Гильдии не приняла участия в междоусобной войне. Ее имени Сандро не знал. Не знал он и двух других скелетов, державшихся рядом с магичкой. Свои тела они скрыли под широкими плащами с геральдическими знаками, и юноша и не сразу распознал, кем они являются: личами или же рыцарями смерти.

Все собравшиеся расположились за большим столом, сервированном, несмотря на число присутствующих, лишь на одну особу. Сандро сразу догадался, что пустующее место с обильным ужином предназначалось для него. Под пристальными взглядами скелетов он прошел к креслу и сел рядом с королевой.

— Итак, знакомьтесь, — Морена полуобернулась в сторону юноши и призывно улыбнулась. — Это Сандро — освободитель Хельгарда!

«Причем освобождал его от тебя…» — подумалось ему.

— Вы вели беседу об одной девушке, — пренебрегая правилами хорошего тона, не выслушав чужих имен и титулов, первым начал беседу Сандро. — И говорили, что она мертва. Когда и как это случилось?

— Всё слухи, — проскрипел гнусавым голосом скелет в женских одеждах.

— И я бы не стала придавать им значения. Угощайся, — Морена оторвала от грозди одну виноградинку и кокетливо отправила ее в рот.

Не знай Сандро о том, что королева Хельхейма прошла посвящение в личи и без иллюзий выглядит как обычный скелет, он непременно бы воспользовался предложением. Хотя бы для того, чтобы угодить привлекательной даме. Но Сандро знал, кем является Морена, и не пошел у нее на поводу.

— Благодарю, но я хотел бы узнать ответ на свой вопрос.

— Война некромантов окончена, — после короткой паузы заговорил Балор Дот, — но война людей продолжается. Твоя возлюбленная встала на сторону стигийцев и была убита валлийцами.

— Стрела? — уточнил Сандро.

— Стрела, — подтвердил король.

«У него хорошие осведомители, — отметил про себя полумертвый. — Люди убивают людей, а некроманты, которых поблизости и быть не может, знают все малейшие нюансы. Когда настанет время убегать, придется быть предельно осторожным»…

«Любовь, Сандро, чувства… — напомнил Трисмегист. — Речь идет о гибели той, к которой три года тяготело твое сердце, а ты цинично рассчитываешь шансы на побег»…

«Мертвых не спасти. Следует думать о живых. А я пока еще жив, пусть и наполовину».

— Достоверны ли сведения? Можно ли доверять источнику? — спросил Сандро.

— Хочешь выведать как можно больше? — усмехнулся Балор Дот. — Я расскажу тебе все, что пожелаешь, но взамен попрошу об одной услуге.

Юноша заинтересовано перегнулся через стол.

— Какой именно?

— Рецепт того зелья, которое ты дал своей возлюбленной. Энин, если не ошибаюсь.

— Вы правы, ее зовут… ее звали так. Но сделки не будет. При помощи эликсира можно обучить живых некромантов и их руками разрушить купол. Гильдия многие века искала путь в Большую землю. Я не стану тем, кто его откроет.

— Я выведаю все за сутки! — пробасил скелет напротив. — Он будет говорить! Будет, как миленький! Еще и сам сварит зелье для целой армии.

— Нет, — в один голос сказали Сандро и Балор Дот.

— В Залах Аменти я получил достаточные знания, чтобы закрыться от чужого влияния, — продолжил юноша.

— Если его тайне будет угрожать опасность, он применит Темный Салютарис и растворит сознание в астрале, — подтвердил Балор Дот. — Я знаю, сейчас ему хватит для этого смелости. Но позже, когда свет в нем погаснет, он станет нашим союзником.

— Пока я жив, этому не бывать.

— Любая жизнь заканчивается смертью. Какие еще знания открылись тебе в Чертогах Тьмы? — полюбопытствовал Балор Дот.

— Может, у тебя усилился дар к плотским утехам? — спросила Морена и расхохоталась. — Это надо выяснить…

«Это трудно выяснить в постели со скелетом, — подумал Сандро. — Чего добивается Балор Дот? Зачем натравил на меня свою дворнягу? Думает, что иллюзия красоты сделает меня более разговорчивым? Какая глупость. Я был о короле более высокого мнения»…

Словно услышав мысли полумертвого, Балор Дот жестом приказал всем уйти и, оставшись наедине с Сандро, сказал:

— Недавно мою коллекцию скульптур пополнили три новых экземпляра. Не желаешь взглянуть?

— Не откажусь, — стараясь быть максимально твердым, ответил юноша.

Карлы стояли на высоких постаментах с оружием наизготовку и казались совсем живыми, в любую минуту готовыми ринуться в бой. В бликах многочисленных свечей каменные доспехи на их широких телах отливали сталью. Братья Ивальди выглядели, как могучие скалы. И были ими. Каменными. Холодными. Неживыми.

Сандро подошел ближе и взглянул на изваяния магическим зрением. Сердца карл бились в непроницаемой скорлупе. Сила пульсировала в них, разносилась далеко вокруг, обогащая галерею магией жизни. Но этой магии было мало, чтобы разрушить каменный капкан. Самим карлам ни за что не выбраться. Они нуждались в помощи, но Сандро не мог ее оказать. Заклинание, которое применил Арганус, было слишком сложным. Несколько лет понадобится, чтобы разгадать формулу и подготовить обратную волшбу. У Сандро не было этого времени.

— Я могу вернуть их к жизни. В обмен на рецепт зелья.

— Нет. Они — всего лишь статуи. Я не стану обменивать три каменные глыбы на целый мир.

— Что ж, мне нечего больше тебе предложить. Ступай в свои покои, а с рассветом возвращайся сюда, чтобы услышать королевское Слово.

— Благодарю, — Сандро учтиво поклонился и отправился восвояси.

— Ты держался молодцом, — похвалил Трисмегист, когда Сандро отдалился от тронного зала. — Но неужели ты уедешь и бросишь карл на произвол судьбы?

— У меня нет выбора.

— Но они — твои друзья…

— Кто из них? — закипая, огрызнулся Сандро. — Брок, который только и мечтал о том, чтобы насадить меня на копье? Тупоголовый Хемдаль, который не имел собственных мыслей и мог только поддакивать? Или Синдри, который отправился со мной в поход только для того, чтобы спасти братьев от безумия? Кто из них?

Альберт не ответил, не пожелал отвечать, и остаток пути друзья провели в молчании. Оказавшись в своей комнате, Сандро, не раздеваясь, рухнул в кровать и тут же уснул.

Трисмегист долго сидел над воспитанником, приняв видимый облик, и, как завороженный, шепотом повторял одни и те же слова:

— Ненависть, любовь, дружба…

За окном разыгралась метель. Буйный ветер бил крупными снежными хлопьями в ставни, напрасно пытаясь сорвать их с петель и ворваться в обитель некроманта. Но в комнате Сандро все было спокойно. На столе, мерцая, догорал огарок свечи, танцевал под порывами легкого сквозняка кончиком пламени и чадил безбожно.

Время тянулось незаметно, впрочем, как и всякий раз, когда обдумываешь сложный вопрос. Альберта мучили сомнения, он никак не мог решиться на опасный для себя и для Сандро шаг, но для того, чтобы спасти юношу, надо было хоть на время залатать брешь в его душе.

— Ненависть, любовь, дружба… — вновь повторил Трисмегист. — Ты разрушаешь себя быстрее, чем я предполагал… Сохраним же то немногое, что в тебе еще осталось.

Альберт собрал все свои силы, произнес заклинание и скользнул в тело воспитанника. Сандро перестал дышать, а время неумолимо помчалось вперед, впрочем, как и всякий раз, когда ждешь прихода смерти.

Глава 8. Фурии замка Ллир

Не бывало такого, чтобы женщина, скончавшаяся спокойно, призраком или упырицей стала. Смерть для этого насильственная нужна. Если же в гибели виновен кровный родственник, то возродится женщина ужасной фурией, духом бестелесным, существом безжалостным ко всем живым и здравствующим. И не сгинет она, не узнает покоя, пока не покарает обидчика.

Надо также отметить, что были случаи, когда развоплощались фурии, не отомстив. Свидетельствуют об этом записи в книге Лиорского прихода. Сказано там, что черный маг отправил мстительниц в загробный мир силой заклинаний. Но сведения эти маловероятны, не проверены и опорой для знаний быть не могут.

Дарион Горгоротский «Существа мифические и божественные. Мстительницы».

Утоптанная копытами дорога, едва припорошенная снегом, бесконечно петляла, плавно огибая многочисленные холмы и предгорья. На обочинах, словно недвижимые стражи, одетые в белые одеяния, выстроились вековые сосны, величавые ели, оголенные, поникшие от нависшей на ветвях бахромы грабы и буки.

Погода была тихая. Безоблачное небо щедро усыпали бисеринки звезд. Молодая луна застенчиво освещала белый наст, бликами отражалась от него, заставляя сверкать серебром. Временами легкий ветер, негромко шелестя, пробегал по тракту и рисовал на снегу чарующие узоры.

Отдохнувшие за день кони бодро шагали вперед, изредка с опаской поглядывая на раскинувшееся у обочин редколесье, когда оттуда доносился печальный вой хищника. Слушая волчьи стоны, Долорис задорно хохотала и хлопала в ладоши — звери ее не беспокоили, уже с младенчества она стала бесстрашной. Да и дорога ее ничуть не утомляла, напротив, девочка постоянно выгибалась в руках вампира и с интересом глядела в разные стороны, запоминая удивительные картины природы, не желая упускать ни малейшей детали из проплывающих мимо пейзажей.

— Ух, верткая, — улыбнулся Батури. Долорис вновь изогнулась, чтобы посмотреть, как кони разбивают копытами блестящий, разлетающийся вокруг, как жидкое серебро, снег. — Можешь хоть минуту не дергаться?

Девочка все понимающим взглядом уставилась на вампира, разумеется, ничего не ответила, но вертеться перестала. Над трактом повисла сонная, тягучая пелена тишины, разрушаемая лишь цокотом копыт.

Анэт заметила, что на развилке Батури повел коня налево, на восток, хотя граница располагалась на западе, и, поравнявшись с вампиром, спросила:

— Куда мы едем?

Батури не ответил. Неприятное чувство, будто за ним наблюдают, закралось в сердце вампира. Услышав за спиной приглушенный шум, сменившийся орлиным клекотом, он резко обернулся и вгляделся вдаль. Но вокруг не было ни души, лишь ветер гулял по безлюдному тракту, закручивая снег небольшими смерчами.

— Почему мы едем не к границе? — не унималась девушка.

— Планы изменились, — пожал плечами Батури. — В Ллире есть одно дело. Если работа окажется толковой, я за нее возьмусь. Если нет, поедем по намеченному пути.

— Я не глухая и слышала, что сказал трактирщик. Но зачем тебе помогать какому-то наместнику?

— Начну по порядку. Во-первых, даже вампиру тяжко без денег, а герцог Ллир нам, непременно, заплатит из спасенной казны. Во-вторых, если наместник окажется человеком чести, я попрошу, чтобы его люди отконвоировали тебя к границе.

— Что? — от удивления Анэт невольно вскрикнула. — Хочешь от меня избавиться?

— Тоже мне новость. Конечно, хочу. И уже давно. Сама знаешь: без тебя и у меня, и у Долорис будет больше шансов сбежать от Каэля.

— Это… несправедливо.

— Ты меня удивляешь! — Клавдий наиграно расхохотался. — Ждешь от вампира справедливости? Я не рыцарь в сияющих доспехах на белом коне. Таких в Хельхейме уже не осталось. Я — кровожадный монстр.

Анэт ничего не ответила, отвернулась и, прижавшись к конской гриве, тихо заплакала. Батури не стал утешать девушку, хоть и знал, что она уже привязалась к Долорис, за короткий срок искренне полюбила ее, словно собственную дочь; знал, что в ней зарождаются нежные чувства к безжалостному убийце, который по необъяснимым причинам с материнским теплом ухаживает за ребенком; знал, что ей хочется остаться. Но Анэт должна была смириться с тем, что она — изгой, а ее участь — скорая гибель от магии «купола».

— Я… есть хочу, — все еще шмыгая носом, заявила девушка.

— Воздержание пойдет тебе на пользу, — обрубил Клавдий.

В целях предосторожности после кровавой трапезы, совершенной в последней деревне, ни Анэт, ни Батури не охотились вот уже три дня. Не желали привлекать к себе внимания. Но голод девушки с каждым днем становился все невыносимее.

— Ты Высший и можешь не питаться годами, а мне… мне нужна пища. Прошу тебя, давай заедем в какое-нибудь селение.

Батури скрипнул зубами. Из-за вечного голода спутницы они передвигались до невероятности медленно, и погоня, от которой удалось избавиться лишь благодаря везению, могла вновь напасть на след.

— У нас нет для этого времени, — уронил вампир. Услышав, как позади что-то ухнуло, он резко обернулся, но ничего, кроме пустынной, скрывающейся за холмами дороги, не увидел.

— Прошу, заедем в ближайшую деревню, — умоляюще протянула девушка. — Моя жажда… когда остаюсь с Долорис наедине, мне трудно сдержаться. Ты же и сам все понимаешь.

— Я понимаю одно, — зло процедил Батури, — до замка Ллир рукой подать, а устраивать бесчинства на землях лорда, у которого ищешь работы — дурной тон. Да и вместо найма можно получить осиновый кол в сердце. Штука, хочу заметить, неприятная даже для меня, а для тебя — так вообще смертельная.

— Но…

— Никаких «но»! В замке для тебя найдется пища. А до этого времени — терпи. Или тебе приспичило побыстрее сдохнуть? И на этот раз — окончательно?

— Зачем ты постоянно напоминаешь мне, что я мертва? — едва сдерживая слезы, спросила Анэт. — Ты же знаешь, мне трудно с этим смириться. И стоит мне хоть ненадолго забыть о том, кто я, ты тут же заставляешь меня вспомнить…

— Женщины! — выдохнул Клавдий. — Почему вы все одинаковые? Я это слышал от Алекто, теперь — от тебя. Вероятно, я обречен выслушивать от всех вампирш одно и то же.

— И вот опять. Ты снова напоминаешь мне о том, кто я.

— Ты забудешь об этом через минуту, — успокоил Батури. — С твоей-то памятью…

— С памятью у меня все в порядке…

— Да, конечно. Знаешь, я невольно вспомнил Ливуазье. Он всегда говорил, что у его пассий ужасная память. И на вопрос: «Что, все забывают?», он отвечал: «Нет, все помнят».

— И причем здесь это? — начиная злиться, спросила Анэт.

— Притом. Тебе пора забыть, что ты была человеком. Теперь ты — вампир. И буду я об этом говорить или нет — ничего не изменится. Но я могу тебя утешить: в этой ипостаси ты пробудешь недолго. Через две недели доберешься до границы, шагнешь за черту, и купол в мгновение ока превратит тебя в пепел. Аллилуйя! Конец мучениям! Больше ты ни о чем и никогда не вспомнишь. Но самое в этом деле приятное — мне больше не придется выслушивать глупые причитания.

— Я… мне надо тебе кое-что сказать, — помявшись, выдавила Анэт и надолго замолчала, то ли подбирая слова, то ли не находя в себе силы, чтобы сказать. Батури не торопил, и девушка в конце концов решилась: — Я не хочу умирать.

— Ты, милочка, несколько запоздала с желаниями. Ты уже мертва.

— Нет, я не хочу умирать… снова. Ну… в общем… ты же меня понимаешь.

Клавдий понимал. И прекрасно знал, с чем связано подобное решение. Раньше, до того, как в ее жизни появилась Долорис, Анэт чувствовала себя пустышкой, бременем для всех. Теперь все изменилось. Она нашла призвание в уходе за ребенком и не хотела расставаться с семьей, которую нежданно-негаданно приобрела.

— И что ты хочешь услышать? — Батури перегнулся в седле и посмотрел на Анэт холодным взглядом. — Что я с удовольствием возложу на свои плечи обузу, гибель которой убьет и меня? Что буду ходить с тобой, как с серебряным кинжалом у сердца? Ты этого от меня ждешь?

— Да, — уверенно заявила Анэт.

— Ха! Тебе что, понравилось быть монстром? Хочешь жить вечно и вечно убивать?

— Когда я стану Высшей, мне не понадобится много крови…

— Ты ею не станешь, — зло процедил вампир. — А если и станешь, то не раньше, чем через сотню лет. К этому времени на твоем счету будет несколько тысяч жертв. Ты разрушишь свою душу, потеряешь способность любить. Тобой овладеет ненависть. Ты сама станешь порождением ненависти…

Батури крепче обнял притихшую, будто вникающую в разговор Долорис и вдруг подумал, что не хочет для этого ребенка судьбы, которую напророчил Анэт. Не хочет, чтобы его кровная сестра становилась матерью нового вампирского рода. И это чуждое, человеческое чувство с каждым мигом крепло в сознании Клавдия. Он несколько минут ехал молча, глядя на Анэт взглядом, в котором уже не осталось злобы, скорее — сострадание.

— Однажды, — спустя долгую паузу, заговорил Батури, — я обратил в вампира свою возлюбленную. Ты уже слышала эту историю. И, несомненно, помнишь, чем она закончилась. Алекто стала кровожадным монстром. Не хочу, чтобы ты разделила ее судьбу.

— А я не хочу умирать…

— Да что ты заладила? Не хочу умирать, не хочу умирать… Пойми: ты уже мертва, тебя нет, тебя убили в Вестфалене еще месяц назад. Все. Твоей жизни пришел конец. Смирись…

За разговором Батури не сразу расслышал звуки шагов. На полуслове он замолчал, резко натянул поводья и развернул коня. К нему быстро приближался одноногий, горбатый старик с клюкой в руке. И, несмотря на увечье, он был так быстр, что Клавдий сразу понял: перед ним не человек.

— Куда путь держите, странники? — спросил убогий и щербато улыбнулся.

Вампир внимательно посмотрел на незнакомца и немало удивился, разглядев его ауру, совмещавшую элементы и человеческого, и божественного начал.

— Не твое дело, нелюдь, — наконец, догадавшись, кто перед ним, сказал Батури.

— Ты меня раскусил, вампирчик. Да я не сильно-то и скрывался. Меня зовут Итимэ, и я покровительствую путникам.

— Рад за тебя. Иди, покровительствуй путникам, а нам твои услуги ни к чему.

— Так уж ни к чему? — хитро сощурился дух дорог. — Не каждого вампирчика пустят к герцогу Ллир. Не откажешься от попутчика, который представит тебя лично благородному лорду?

— Язык у меня не отсох, и представиться я смогу без чужой помощи.

— Ты все ж таки заблуждаешься, вампирчик. Помощь тебе будет очень даже кстати. Коль уж не в разговоре с лордом, так в ином. Ведомо мне: ищет тебя твой прародитель. И будь уверен: найдет. Ежели не по следам, то по магии клинка, что ты носишь на поясе. Эх, как все ж таки глупо держать с собой вещь, связанную с тем, от кого убегаешь. Твой кинжал — сигнальный маячок. Выброси его, а лучше — отдай мне. Я сумею о нем позаботиться.

— О! Искренне благодарю за такое заманчивое предложение, но я уже говорил, что не нуждаюсь в помощи. Впрочем, как и в попутчике. Так что, будь добр, избавь меня от своего присутствия.

— Ну, не нуждаешься в помощи, и ладно. А с тобой я все ж таки прогуляюсь. Вместе и дорога веселее. Поговорим?

— Лучше помолчим, — оскалился Батури.

— Ну, слушай тогда и молчи. Погоня идет у тебя по пятам. Священник, который продал паству за собственную шкуру. Он ведет за собой Каэля. И парнишка, невесту которого ты загрыз в Кодубах.

— Какая занимательная история! Прими мою глубочайшую благодарность, но глупцы, решившие мстить за своих возлюбленных, мне не страшны. А Каэль — со священником или без — все равно преследует меня. Так что ничего нового я не узнал.

— Выговорился? — дождавшись, когда вампир закончит, спросил Итимэ. — Тогда я продолжу. В моих силах помочь тебе. Сбить со стези путника для меня — проще простого. Каэль никогда не найдет тебя, будет плутать по дорогам, ходить кругами, но до тебя не доберется. Но за это я попрошу кое-что взамен…

— Не интересует, — не дослушав, сказал Батури.

— Ну, не будь столь категоричным. Ты же не знаешь, о какой услуге я попрошу. Готов поспорить, ты даже не заметишь, что чего-то лишился.

— Вы, духи, все одинаковые: попросите сущую мелочь, а потом эта мелочь обернется катастрофой. Я сказал: «Нет». И на этом разговор окончен.

— Что ж, бывай. Но напоследок дам тебе дельный совет: иди на запад. Там ты встретишь свой рок, а не в замке Ллир.

— С каких пор дух дорог стал прорицателем? — усмехнулся Батури. — Твое дело — защищать путников от грабителей, не более. Не тебе давать мне советы, не тебе помогать мне. Подумать только! Ты решил тягаться с Перворожденным? Да Каэль превратит тебя в нежить, наплевав и на твою бестелесность, и на божественное начало.

Клавдий обернулся, чтобы посмотреть на Итимэ, но дух уже исчез, растворился в воздухе, будто бы его и не было вовсе.

— Треклятые покровители! — сплюнул Батури и тут же умолк, заметив, что Долорис уснула.

— Наверное, мы приехали, — подала голос Анэт.

Батури оторвался от созерцания ангельского детского личика и посмотрел вдаль, где над полосой горизонта вздымались длинные, как кавалерийские пики, шпили башен. Подъехав ближе, вампир рассмотрел изящное, украшенное вычурной лепкой основание замка, окруженное невысокой, совсем не приспособленной к осадам, крепостной стеной.

Долгие годы мира и рабского повиновения некромантам сделали людей беспечными, и вместо громоздких, воинственных крепостей, зодчие выстраивали красочные, пестрящие убранством дворцы. Пора войн закончилась. Пора бунтов и попыток отстоять свободу — тоже. Люди, руководствуясь меньшим из двух зол, приняли рабство как образ жизни, согласились на роль домашнего скота в хозяйстве некромантов. Их не за что было винить. Они выбрали сытость и покой, но ради этого продали души.

По мере приближения все заметнее было запустение, которое коснулось замка. Покрытые мхом стены обветшали, кладка местами обвалилась, вычурная лепка посыпалась и зияла провалами, от многочисленных статуй остались лишь уродливые обломки. Видно было, что долгие годы рука хозяина не притрагивалась к заброшенным владениям. Теперь никого не заботила судьба некогда красивого здания. Да и торная дорога уводила прочь от замка, убегала в лес, где расположилось крупное поселение.

Проехав мимо давней вырубки и заброшенной лесопилки, Батури и его спутница оказались в деревне. В предместьях дома стояли впритирку. Были они добротные, с новыми крышами и ухоженными подворьями. Ближе к центру размещались более старые, видавшие виды постройки, которые помнили, вероятно, даже людскую власть и друидов. К ним прикоснулось неумолимое время: стены из почерневших дубовых бревен покосились, стрехи обвалились, крыши украсились многочисленными латками.

Клавдий издали увидел резиденцию герцога. Это было огромное рехэтажное здание, обнесенное невысокой изгородью. Выстроено оно было сравнительно недавно, о чем говорили светлые, все еще пахнущие лесом доски, из которых была сколочена ратуша. У ворот, подремывая, стояли два стражника в длинных заячьих шубах с бердышами в руках.

Не желая раньше времени показываться на глаза, вампир повел коня в в сторону.

— Не хочу, чтобы наместник видел нас вместе, — объяснил он. — Оставлю тебя и ребенка в каком-нибудь доме.

На удивление жители деревни оказались весьма гостеприимными. Несмотря на глухую ночь, вампиру открыли двери в первом же доме. Перед ним на пороге застыли трое. Немолодой, начинающий седеть мужчина с морщинистым лицом и спутанной, нечесаной бородой. Совсем еще юный мальчишка с бегающим, любопытным взглядом. И широкоплечий парень, возраст которого из-за усов, бороды и густых волос, невозможно было определить. Лицо его было усыпано заживающими язвами, оставшимися, видимо, после оспы.

— Доброй ночи, хозяева, — склонил голову в полупоклоне Батури. — Примите гостей на ночлег.

— Милости прошу, — добродушно сказал отец семейства, отходя от двери и взмахом руки приглашая войти. — Вы уж не обессудьте. Живем мы небогато, окромя кухоньки да спальни комнат не имеем. Но гостюшкам всегда рады. Селитесь в сарае. Там не топлено, но гуртом не замерзнете.

Двое парней стояли неподвижно, с интересом всматриваясь в бледное, аристократическое лицо Батури, и изредка украдкой поглядывали на прелестную девушку, так, чтобы гость не заметил этих мимолетных взоров и не принял любопытство за невежество.

— К холоду мы привычны, — сказал Клавдий. — Можно ли в сарае разместить и коней?

— Можно, чего ж нельзя? Но коней вам самим обиходить придется.

— Проблемой не станет, — улыбнулся Батури, косо взглянув на эстерский круг, висевший на стене, и на деревянный алтарь под узорчатым балдахином, который стоял у входа в соседнюю комнату. Символы веры были нестрашны для Высшего, но Анэт могла выдать себя, слишком слаба она была как вампир.

Хозяин посмотрел на озадаченного Клавдия и, видимо не так истолковав причину волнения, перевел взгляд на младшего сына.

— Вил, проведи гостей. А ты, Мальком, подсоби с животиной…

— У нас своенравные кони, — заметил Клавдий, не желавший проходить мимо алтаря. — Мы проведем и позаботимся о них сами.

— Что ж, воля ваша. А ты, Мальком, все же подсоби гостюшкам. Путник…

— Клавдий, — уточнил вампир и кивнул в сторону девушки. — Это Анэт, моя жена, и Долорис, дочка.

— Меня Арнадием звать. Младший сын мой — Вил, а старший — Мальком. Так вот, Клавдий, ежели с дороги не устал, так загляни ко мне, выпьем браги, поговорим о том, о сём.

— Непременно, — сказал Батури, выходя из дома.

Расположившись в сарае, перепеленав Долорис и дождавшись, когда спутницы уснут, вампир вернулся в дом, где его уже ждали Мальком, накрывающий на стол, и Арнадий, несущий из погреба кувшин с ароматной медовухой.

— Голоден, небось? — усаживаясь и приглашая гостя к столу, спросил хозяин.

— Благодарю, но дорога вымотала так, что кусок не лезет в горло. Лучше выпьем, — сказал Батури, берясь за кувшин с медовухой и наливая.

— За тех, кого с нами нет, — взгрустнув, уронил Арнадий и, не чокаясь, выпил. — Вышло так, что жена моя от оспы померла этим летом. Старший вот тоже оспой заболел, вместе с матушкой-то, да выдюжил, а она болезнь не осилила. Мир ее душе…

— А где младший? — спросил Клавдий, вновь наполняя кубки и искоса глядя на изуродованное оспой лицо Малькома.

— В кровати, где ж еще? Ночь на дворе, а днем дел невпроворот.

— Что ж, не буду отвлекать вас… — вставая, начал было Батури, но Арнадий его остановил:

— Да ты сиди, сиди, гостюшка. Странники у нас нонче в диковинку, а новости из мира узнать для старика всегда приятно, — Арнадий улыбнулся доброй, теплой улыбкой и разгладил кудлатую бороду. — Что говорить, не часто к нам путники захаживают. Раньше, бывало, толпами ходили, а теперь торговли нет, большак опустел. Война, чтоб ее проклятую… При некромантах-то нам хорошо жилось, а нонче в Ллире одни только банды и ошиваются.

— А как же наместник? Неужели все терпит? — заинтересованно спросил Батури.

— А что наместник? Он им все спускает с рук. Ему-то что, они его не трогают — да и ладно. Недавно так он их и вовсе воинами своими назвал. Но какие ж они воины, ежели выглядят, как головорезы, и ведут себя так же — бесчинствуют сплошь да рядом. Нет нонче жизни. Поскорей бы некроманты навоевались, да вернули нам прежнюю власть…

— Да, странное время, — поддержал отца Мальком. — Кто-то от некромантов бежит, а мы их ждем, как спасителей. Что ни говори, хорошо там, где нас нет.

В дверь громко постучали.

— Ждешь гостей? — спросил вампир, нащупывая на поясе смерть Каэля.

— Дык, и тебя не ждал, — добродушно улыбнувшись, развел руками Арнадий, подошел к двери и открыл ее настежь, пропуская внутрь младшего сына, трех верзил с мечами наголо и двух священников в рясах со знаками Эстера.

— Значит, в кровати младший… — хищно оскалился Батури и молнией рванулся с места, но тут же рухнул на пол, как подкошенный.

Священники раскрытыми ладонями плавно выводили в воздухе круги и нараспев читали молитвы, а Клавдий корчился на полу, чувствуя, что быстро теряет силы и проваливается в пучину забытья. Батури боролся, но магия эстерцев оказалась сильнее.

— Ты не серчай, милсдарь, — откуда-то издалека донесся виноватый голос Арнадия. — Не расскажи я о тебе наместнику, он бы всю семью мою вырезал.

Последние слова гостеприимного хозяина Батури уже не услышал — потерял сознание. В себя его привели несколько тяжелых пощечин и кадушка вылитой в лицо ледяной воды.

Обнаружив, что его руки надежно связаны за спиной, Клавдий даже не попытался освободиться. Встряхнул головой, чтобы мокрые пряди не нависали на глаза, и быстро огляделся.

Комната, в которой он оказался, была просторной и отличалась дорогим убранством. Бархатные драпри, скрывающие углы и визуально делавшие помещение округлым. Стол из красного дерева с фигурными ножками. Стеллажи, также из красного дерева, но более дешевой породы, с педантично выложенными, размер в размер, книгами. В центре комнаты — камин из цельного мрамора с филигранной лепниной в виде переплетающихся веточек дикой розы. В очаге, изредка ощетиниваясь снопом искр, полыхал веселый огонь, и лишь он освещал широкое пространство кабинета.

Над Батури, нависая, стояли два бритых наголо верзилы, одетые в потрепанные, видавшие виды кожаные туники. Сбитые кулаки, избыточно развитая мускулатура, широкие безбородые лица с пустыми маленькими глазенками олицетворяли идеал телохранителя для лорда средней руки. Это были бездумные машины, кроме драк и убийств не способные ни на что, но любящие свою работу. И еще больше — деньги, которые за эту работу платят.

Чуть поодаль, скрываясь в тени, за широким столом сидел человек в дорогой котте из красного бархата, украшенной золотом и серебром, с пуговицами из отшлифованных до блеска рубинов. Его вытянутое, как дыня, лицо сильно раскраснелось от жара, исходящего от камина, из-за чего особенно выделялась белая полоска рваного шрама на левой щеке. Вальяжно развалившись в кресле, он обсматривал Батури и задумчиво ухмылялся.

— Развяжите его и убирайтесь, — не вставая, приказал он и, дождавшись, когда головорезы освободят пленника и покинут кабинет, продолжил: — Я Андре Ллир, властелин этих землях. Ты, братец, прости за нерадушный прием, но я не знал, кто ты. А в моих владениях ничего не происходит без моего ведома. Итак, ты — вампир, который пришел извести фурий. Не так ли?

— Не так, — ответил Батури, потирая запястья.

Он был свободен и, пожалуй, смог бы без труда свернуть наместнику шею, но это было слишком легко, чтобы оказаться правдой. У герцога, вероятно, имелся козырь в рукаве, и раньше времени, до того, как станет ясно, что именно это за козырь, Батури решил не рисковать.

— Значит, все зависит от платы, которую тебе предложат, — будто не услышав ответ, продолжал Андре Ллир. — Я не скуп, братец, уж поверь мне. Но казна… казна находится в замке. А эти фурии не дают мне покоя.

— Фурии — дети мести. Если они преследуют тебя, значит, у них есть на то основания.

— Вижу, братец, ты не из тех, кто идет вслепую. И к деревенским заглянул, чтобы все выведать. Что ж, я расскажу, как все было. Мой дед, мир его душе, был в общем-то неплохим малым, но водился за ним один грешок: он воровал из соседних деревень молодых девиц, бесчестил их, а затем убивал. Никто не мог найти на него управу, уж больно грозная за ним стояла дружина. Все предпочитали молча терпеть его выходки, пока моему предку не вздумалось изнасиловать и казнить дочь ведьмы. Тут-то ему не поздоровилось. Колдунья наслала на него проклятие, которое довольно быстро загнало старого развратника в могилу. Но и на кладбище ему не нашлось покоя. Фурии, души замученных им девиц, вернулись из загробной жизни и по сей день мстят моему не узнавшему покоя деду, а вместе с ним и всем, кто сунется в проклятый замок.

— Занимательная история, — кивнул Батури. — Но ничем не могу помочь ни тебе, ни твоему предку.

— Ты меня пойми. Я бы и рад наплевать на семейные деньги, но времена неспокойные. Некроманты воюют друг с другом. Эстерцы трубят на всю округу, что пора бежать из этой богом забытой страны. Люди им верят. Пока еще верят. И стадом волочатся к Великому мосту. Я бы и сам был не прочь ретироваться — к фоморам титулы и владения, если ты не имеешь власти на собственной земле. Одна беда: моим головорезам одной веры мало, им подавай звонкую монету, а все семейные сбережения находятся в тайнике, в замке, куда путь заказан любому. Ситуация патовая. Люди от меня не уйдут — денежек я им задолжал. Но и не прикончат — только мне ведомо, как тайник распечатать. Вот и сижу я здесь, вроде и господин, да под замком, а воины мои — мои же тюремщики.

Клавдий решил, что с герцогом, или же бандитом, выдающим себя за него, не стоит иметь дела. Этот человек не ведает понятия чести. Ему нельзя доверить жизнь Анэт, как изначально планировал Клавдий. А золото можно раздобыть и иначе, не рискуя собственной шкурой.

— С фуриями мне не справиться. Для этого нужен некромант.

— Цену себе набиваешь? — скривил гримасу Андре. — Не стоит. Ты, полагаю, не просто так сюда ехал. Знал, какую работу предлагают. Ты, братец, не думай, дело свое сделаешь, награжу по-королевски.

— Ты не похож на короля, скорее — на разбойника.

— Ну, знаешь ли. Времена нынче такие. Волей-неволей приходится ошиваться с разным сбродом. А что остается? Армия — дело хорошее, да за день ее не склепаешь. Не забыл? Запрет некромантов. А мне, знаешь ли, очень хочется смыться из Хельхейма, но без войска это дело гиблое. Вот и выкрутился, как смог. Собрал с большака головорезов, главарей мелких шаек сделал десятниками, разбойников поматерее поставил сотниками. Все — готова армия. Но без монеты, сам понимаешь, они разорвут в клочья и нанимателя. А соваться к фуриям, даже зная о том, что они стерегут денежки, никто не желает. Вот и попробуй из этой ситуации выпутаться. Пат. А без тебя, братец, так и вовсе мат будет. Повторяю: дело сделаешь, отблагодарю. По-королевски.

— Не интересует, — отворачиваясь, уронил Батури.

— Да чтоб тебя! — выкрикнул наместник, вскакивая с кресла. — Чего тебе от меня надо? Что, кровушки моей попить надумал?

— Не интересует, — с расстановкой повторил Батури.

— Да что ж ты такой несговорчивый? Ладно, не хочешь по-хорошему, поступим, как всегда. Парни!

В широкую дверь, мешая друг другу, протиснулись три детины, один из которых держал на руках маленькую Долорис. Следом за ними вошел еще четвертый бугай, за волосы втащивший в комнату Анэт, и тут же приставивший к ее шее широкое лезвие меча.

— Ну, что теперь скажешь? — лукаво прищурился наместник.

— Скажу, что упокоить фурий может только некромант, — хладнокровно отозвался Батури.

— Да чтоб тебя! Заладил: некромант, да некромант… Парни, вяжите этого кровососа. А ты, братец, не дергайся, иначе быстро пустим кровь твоим барышням. Ты может и прыткий, да парни мои тоже не лыком шиты, и девицу с младенцем для них убить — не великий грех на душу взять. И похлеще грешки за ними водятся.

Батури не сопротивлялся, когда его связывали, понимал, что не успеет справиться сразу с двумя верзилами. И магия, и вампирская скорость были здесь бессильны. Если он попытает удачу, умрет либо девушка, либо ребенок. Клавдий не мог рисковать.

Вскоре головорезы наместника связали вампира по рукам и ногам.

— Вот так-то, а теперь бросьте его нашим девочкам, — довольно улыбаясь, приказал Андре. — Знаю я таких: как припечет, так он вмиг научится упокаивать, а нет — так не велика потеря. Заодно и богомерзкую тварь изведем. Глядишь, и церковники поблагодарят.

Батури не хотел раскрывать перед герцогом карты, но сомневался, что наместник сохранит жизни Анэт и Долорис. Следовало обезопасить их.

— Я связан со своими спутницами. Если умрет одна из них, я тоже погибну. Таково условие клятвы.

— Что ж, расклад явно в мою пользу, — Андре довольно потер руки. — Будь покоен, я их не трону. Выполни работу, и я отпущу и тебя, и твоих барышень. Да еще и денег в дорогу дам. Лишние смерти мне ни к чему, а казна от небольшой награды не обеднеет. Бывай, братец, и пусть Эстер тебя хранит, — сказал наместник и противно расхохотался, наблюдая за тем, как вампира, заткнув ему рот кляпом, поднимают и выволакивают из комнаты.

Андре даже не надеялся на успех кампании, понимая, что связанному магу не воспользоваться Силой, а значит, не совладать с фуриями. Но такова жизнь: хитрый и изворотливый побеждает, а сильный, пусть он хоть трижды бессмертный, проигрывает.

— Что ж, шах и мат… — прошептал наместник, оставшись в одиночестве, даже от своих головорезов скрывая тот факт, что отправил кровососа не на спасение казны, а на верную гибель.

Андре Ллир не нуждался в богатствах, и фурий убивать ему было ни к чему. Его устраивал существующий порядок вещей. Он руководил графством, имел в распоряжении армию, получал стабильный доход от налогов, которые учредил в период некромантских войн. Ну и пусть, основные средства уходили в плату наемникам. Андре хватало денег для того, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая. А фурии… Фурии были залогом стабильности: все в народе знали, что у герцога есть несметные богатства — они стали причиной его неприкосновенности, ведь никто не решится убить единственного человека, способного открыть тайник. Но и упокоение мстительниц не нарушит порядка вещей. Если вампиру вдруг удастся победить их, герцог переберется в замок, окружит себя верными людьми и будет продолжать властвовать.

Что касается кровососа, он умрет в любом случае. Негоже оставлять врагам жизнь, особенно таким могущественным, как Высший вампир. К тому же, чтобы извести богомерзкую тварь, достаточно перерезать горло одной из его спутниц.

Великолепная, беспроигрышная партия!

Шаг и мат.

Глава 9. Верность убийце

В Горгороте свято и благоговейно верили в светлых защитниц. Очаровательные портреты их украшали дворцы знатных лордов, деревянные статуэтки гибких женских фигурок с мечами в руках стояли в каждом доме. Легендами обросли бесконечные подвиги воительниц…

…Больше всего остальных людей интересовал слух о том, что ск'йере, не зная мужчин, рождают детей. Много дискуссий было по этому поводу. Ученые мужи твердили, будто ложь это и профанация. Я же, Дарион Горгоротский, ваш покорный слуга, лично знакомый с одной из воительниц, истинно достоверно и безо всякой лжи утверждаю: «Да, в общине фей нет такого понятия как зачатие. Дети в их утробах появляются сами, когда на то срок приходит, и мужской силы им не надо ни капли».

Дарион Горгоротский «Существа мифические и божественные. Горгоротские феи».

После долгой дороги, сытного ужина и короткого отдыха все гильдмастеры Валлии во главе с архимагом расположились в зале Совета.

Король Ротари и глава серой лиги, Густав де Валье, атлетически сложенный пожилой мужчина, с едва заметной проседью на густой темно-каштановой шевелюре, попивал вилонское вино, прихваченное с собой после трапезы. Он многозначительно улыбался и подмигивал Камелии ди Вейн. На все заигрывания де Валье юная магичка, совсем недавно занявшая пост главы белой лиги, лишь морщила носик, кривила пухленькие губки и пренебрежительно отворачивалась.

Олаф Упрямый, худощавый молчаливый старик, вот уже сотню лет управляющий синей лигой, сидел в кресле, вытянувшись, как струна, и медленно, утомленно барабанил пальцами по резному поручню, храня на лице выражение полной отстраненности, будто все происходящее на Совете его никаким образом не касается.

Лорд Харальд Вайронссон, глава красной лиги, человек вспыльчивый и горячий, как и огненная магия, которую практиковал, демонстрировал всем свой аристократический профиль, глядя в окно. Из-за постоянных занятий пиромантией он был подстрижен наголо, гладко выбрит и начисто лишен ресниц и бровей, из-за чего образ лорда казался незавершенным, неполным, словно художник, решивший запечатлеть гордого гильдмастера, устал писать портрет и, не закончив, ушел восвояси.

Верховный друид Златогор и его верный друг и соратник светлейший Итрандир, единственный альв, присутствующий на Совете, сидели рядом и о чем-то тихо перешептывались, будто не успели что-то обсудить за время трехдневного пути. За этой парочкой, временами то педантично расправляя складки на иссиня-черных одеждах, то иронично посмеиваясь в кулачок, наблюдала очаровательная Элиадора ван Каст, глава новообразованной черной лиги.

— Мне стало известно, что друиды стали настолько слабы, что уже не могут поддерживать в хельхеймском куполе магию жизни, — первым нарушил затянувшееся молчание Клавиус Кляй, архимаг и глава Совета. Это был ухоженный долговязый парень, одетый в строгие, почти военные одежды. На вид ему было лет двадцать, но ходили слухи, будто его возраст перевалил за отметку в семь сотен. К сожалению, никаких документов, подтверждающих это, не было ни в одной из библиотек Валлии. Достоверно известно было лишь то, что Клавуис возглавлял совет магов еще в те времена, когда гремела война с некромантами. — Так ли это, Златогор?

— В этом есть доля истины, — сцепив пальцы в замок, согласился верховный друид. — В последнее время рождается не так много людей, способных к магии. Священная роща опустела. Нам катастрофически не хватает адептов. А с недавних пор так мне и вовсе приходится отправлять в приграничные башни не учеников, а наставников, что совсем не изменяет ужасного положения вещей. Но наставники уже немолоды. Скажу больше: они — древние старцы, которые прожили по несколько сотен лет и готовятся скорее к соединению с природой, нежели к войне с некромантами. Это люди, уже утратившие большую часть своих сил и способные лишь на то, чтобы обучать преемников, коих, как я уже говорил, найти не так-то просто. Боюсь, вскоре нам некого будет отправлять на защиту границы.

— Если человеческие маги ощутили недостаток учеником лишь в последние годы, то альвы столкнулись с этой проблемой на века раньше, — заметил Итрандир, глава зеленой лиги. — Репродуктивный возраст альвок заканчивается с пятидесятилетием, и редко в какой семье рождается двое и более детей, гораздо чаще — всего один. К тому же большая часть молодежи погибла еще во времена Последней войны, так и не оставив после себя потомства.

— Благодарю, светлейший, Капитулу это известно, — кивнул Клавиус Кляй и поправил непослушные очки, вновь скатившиеся на кончик носа. — И ни у кого из советников никогда не возникало к альвам претензий. Вы всегда и в полной мере выполняли взятые на себя обязательства.

— Что я слышу? — гневно воскликнул Харальд, верховный маг красной лиги. — Клавиус говорит: «не возникало претензий»? Если речь идет о куполе, да, не возникало. Но куполом жизнь не заканчивается. Итрандир и Златогор воспользовались глупостью молодой королевы, которая мнит, что способна вернуть Валлии прежний зеленый вид, и выклянчили у нее под свой протекторат половину Троегория. И что теперь, Златогор? Не можешь в своих лесах найти людей? Как удивительно! Или ты думал, что ремесленники, горняки и пахари останутся среди девственной природы, бросят промысел, выстругают луки и будут носиться по лесам, как наши дикие предки? Друиды сами виновны в своих бедах. Так что не надо ныть о том, что вам не хватает адептов.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать геополитические вопросы, — заметил Клавиус Кляй. — А ты, Харальд, как наставник и первый советник королевы можешь высказать ей свои претензии лично. Что же касается сегодняшнего сбора, проблема друидов и альвов не единственна. Всем вам известно, почтенные гильдмастеры, что одаренные дети рождаются у одаренных родителей, чей талант к волшебству не был раскрыт. Также вам известно, что инициированные маги не могут плодить потомство. Это две прописные истины, о которых с первого курса знает любой послушник.

И что мы видим? Сейчас каждая лига в поте лица ищет новых адептов — наращивает мощь, укрепляет позиции, чтобы завладеть большей властью в Капитуле. Одна беда — с каждый годом найти учеников все сложнее. Приходится брать в оборот всех — даже слабых, почти не имеющих магических дарований подростков, которые, оставь их лиги в покое, могли бы родить и трех, и четырех по-настоящему сильных магов.

Мало кто осознает, чем грозит подобная алчность в будущем, но я открою вам глаза, почтенные гильдмастеры. Мы станем так слабы, что не сможем поддерживать купол. А что случится, когда он рухнет? Катастрофа, равной которой не было до сегодняшнего дня. Пока силы некромантов крепнут, наши иссякают. Когда же их мощь достигнет апогея, мы с вами будем совершенно бессильны и не сможем противопоставить врагам абсолютно ничего.

— Откуда такой пессимизм, друг мой? — улыбнулся Густав де Валье, король Ротари и глава серой лиги. — Думаю, ни для кого не секрет, что я маг, иначе не сидел бы перед вами. Но и мои сыновья, и внуки — тоже маги. Секрет прост: прежде, чем пройти инициацию, каждый владыка Ротари оставляет одного преемника на троне, а второго делает главнокомандующим. Опыты моего дома в генетике позволили зачинать лишь мальчиков и делать их магические таланты более мощными. Почему бы всем вам не последовать разумному примеру? Я готов поделиться знаниями…

— Выстроить инкубаторы для магов? — брезгливо поморщилась Камелия ди Вейн. — Аналогично тем, которые ты возвел во всех крупных городах Ротари? Упаси нас Симиона от такого поступка. Твой род, Густав, ненавидят все жители Ротари — поголовно. Не раз против вашей власти вспыхивали бунты, которые и ты, и твои предки топили в крови. Вас называют «похитителями детей», «ворами Ротари». Хочешь, чтобы так же отзывались и о Капитуле? Тогда появится новый мессия, который вновь начнет охоту на ведьм и колдунов, как когда-то уже сделал преподобный Эстер. Нарушив порядок вещей, мы сами разожжем междоусобную войну, чем развяжем некромантам руки и преподнесем на блюдечке ключ от Валлии.

Густав выслушал пылкую речь Камелии молча, ни единый мускул не дрогнул на его светлом, улыбчивом лице.

— Возможно, мои методы кажутся вам грубыми и безнравственными, — поднося к носу бокал с вином и наслаждаясь неповторимым ароматом, сказал де Валье. — Для вас, юная Камелия, я — ужасный тип, который без согласия распоряжается чужими жизнями. Но вы не станете отрицать, что по могуществу и численности адептов моя лига — самая сильная. И это неспроста. Разумная селекция сделала серых магов опорой не только для моего трона, но и для всей Валлии. Пусть мною многие недовольны, постоянно шепчутся по закуткам, бросают в спину острые, как кинжалы, взгляды. Пусть. Я не золотая монета, чтобы всем нравиться. Гораздо больше, нежели симпатичность собственной персоны, меня волнует сохранность рода людского.

— Так значит, ты и есть тот Мессия, который всех избавит от грехов и принесет изобилие? — съязвила ди Вейн.

— Возможно, — пожал плечами Густав. — Отрицать не стану. В том пророчестве как раз говорилось, что Мессия придет с Юга, а я не встречал на карте ни одного государства южнее Ротари.

— Пророчество о Мессии и Конце света вы сможете обсудить в другое время, — заканчивая спор двух гильдмастеров, стальным голосом произнес Клавуис Кляй. — Сейчас мы решаем другую проблему. И эта проблема — ослабление купола.

— От Харальда мы услышали, что друиды сами виновны в своих бедах, — накручивая на палец локон черных, как смоль, волос, приятным сопрано пролепетала Элиадора. — Так кто же виновен в бедах красной лиги?

— Кто виновен? — багровея от ярости, возопил Харальд. — Да вот все, собравшиеся здесь, и виновны! Почему моя лига должна поставлять на защиту купола вдвое больше людей, чем остальные? Почему маги огня загнаны в резервации? Почему им не позволено контактировать с окружающим миром? При таких условиях весьма трудно убедить родителей отдать ребенка в ученики красной лиги. Я требую послабления наказания! Вина, которая лежит на красной лиге, уже давно исчерпана! Слышите? Исчерпана!

— Спокойнее, друг мой, — добродушно сказал Густав, протягивая Харальду бокал вина. — Остынь. Выпей. Напиток потрясающий — мой любимый год.

— Не стану пить эту дрянь! — отмахнувшись, провопил Вайронссон. — Так что скажет Совет на мое требование?

— Думаю, Харальд прав, — сняв и протерев очки, а затем водрузив их обратно на крупный с горбинкой нос, произнес Клавиус Кляй. — Восстание, которое устроил его предшественник, желая получить власть в Совете, произошло слишком давно. Да, в моей памяти еще свежи кровавые бойни и пепелища, которые оставила после себя красная лига, но пришло время забыть о распрях. Мы должны заботиться о сохранности купола. Поэтому властью, данной мне, отменяю указ об ограничениях, наложенных на красную лигу.

Все советники, даже сам Харальд, всего минуту назад требовавший послаблений, удивленно уставились на Клавиуса. Это ж надо, собственноручно снять ошейник с цепных псов, которые с периодичностью в двадцать-тридцать лет устраивают кровавые побоища, желая заполучить венец архимага. Вновь дать силу лиге, магическая мощь которой всегда была велика, а знания магистров настолько обширны, что самый заурядный красный чародей мог в одиночку справиться с тремя, а то и с четырьмя послушниками любой другой школы. Не глупо ли ослаблять Капитул подобными действиями?

— Опытные маги гибнут от истощения и старости, — почувствовав, что сегодня от архимага можно добиться большего, вновь запел старую песню Златогор. — Смена подрастает слишком медленно и не отличается особой мощью. Раньше для управления приграничной башней было достаточно одного чародея. Теперь не хватает троих. И не удивительно! Ведь нынче стражи — это молодые послушники, которые, в силу ограниченности ресурсов, были брошены для защиты купола прямиком со студенческой скамьи. Они еще не успели научиться правильно обращаться с силой и не могут аккумулировать в себе и в башне достаточное количество энергии. Не сегодня, так завтра, нам некого будет отправлять к границе. Боюсь даже представить, чем это обернется для Валлии. Вероятно, гибелью.

— Беспочвенные опасения, — отмахнулся Густав. — Что скрывать? Ни один из гильдмастеров не желает отсылать лучших людей для защиты башен. Опытные маги нужны здесь и сейчас, а не в долголетней ссылке вдали от насущных проблем. В итоге купол поддерживают слабаки и недоучки, которые никак не сумели себя проявить. С учетом постоянных восстаний и мятежей, которые день ото дня разрывают Ротари на части, мне попросту не с руки отдавать в распоряжение Капитула сильных игроков, которые способны в кратчайшие сроки задушить бунты. И я не стану этого делать. Мне проще выделить двадцать неудачников, чем одного по-настоящему стоящего мага. Но со временем, когда ситуация в Ротари стабилизируется, серая лига в одиночку, даже без какой-либо помощи со стороны других лиг, сможет поддерживать купол в полной дееспособности. Главное — указ архимага о присвоении серой лиге исключительных прав…

Олаф Упрямый обвел участников собрания проницательным взглядом и, встав, произнес:

— Не знаю, зачем меня сюда пригнали. Башни синей лиги за всю историю существования не давали сбоев. Я зря трачу время, слушая ваши склоки. Всего доброго!

— Дождись окончания совета, Олаф, — взглядом приказывая гильдмастеру сесть, потребовал Клавуис Кляй. — Быть может, я сумею тебя удивить.

— Сомневаюсь, — все же возвратившись на место, пробрюзжал Олаф и вновь принялся нервно барабанить по поручню кресла.

— Конечно, я знаю, что у каждого из вас, почтенные гильдмастеры, есть козырь в рукаве. Густав, допустим, надавил на своего предшественника, и гильдмастеру Роа пришлось оставить свой пост, что на самом деле только укрепило и сплотило серую лигу, дало ей невиданную доселе власть как над магами, так и над людьми. Камелия после инициации странным образом избежала неотвратимых изменений в гипофизе и не утратила детородных функций, зато научилась ускорять беременность и за два года родила уже четырех дочерей, в каждой из которых замечены магические таланты. Итрандир и Златогор долго и скрупулезно искали компоненты для эликсира, который позволил бы альвам зачинать детей в любом возрасте, и достигли определенных успехов. Теперь двухсотлетние альвы плодятся так же удачно, как и молодняк. У Элиадоры так и вовсе не было никогда проблем с ведьмами, для обучения которых достаточно, чтобы инициируемый обладал лишь жалкой крупицей Дара. Да и не так уж нужна «куполу» черная магия.

Да, я неплохо осведомлен и услышал от вас достаточно, чтобы сделать соответствующий вывод: вас больше интересует власть, чем проблемы Валлии. Что ж, не я выдвигал вас на посты гильдмастеров и не мне вас судить. Но я надеюсь, что угроза вторжения остудит ваш пыл, вынудит мыслить трезво и заставит сплотиться для борьбы с общим врагом.

— Вы так говорите, Клавиус, — пренебрежительно улыбаясь, фыркнула Элиадора ван Каст, — будто некроманты проникли через купол и уже стоят у наших дверей.

— Вы не далеки от истины, Элиадора, — отозвался Кляй. — Вчера ко мне в руки попал рапорт, в котором говорится, что Лиор столкнулся с некромантом, который прошел через купол.

— Это невозможно! — вскакивая с кресла, взволнованно заявил Вайрон. — Мои подопечные, несомненно, почувствовали бы натяжение магического канала, которое неизменно следует за каждой попыткой прорваться через купол. Ничего подобного не было. Уже несколько столетий. Будьте покойны, ретивых личей, готовых пожертвовать собой ради эксперимента, не осталось. Префект лжет. Или в нем говорит чрезмерна любовь к выпивке, о которой наслышан каждый из вас.

— Искренне надеюсь, что вы правы, — сказал Кляй. — Но недооценивать врага слишком опасно, чтобы не проверить данное донесение. К тому же все мы уже слышали, в каком плачевном состоянии находятся магические лиги. У них уже практически не осталось сил, чтобы питать купол энергией.

— Для выяснения обстоятельств, я вышлю в Лиор лучших людей, — перестав улыбаться, заявил де Валье.

— Моя старшая дочь присмотрит за твоими подопечными, Густав, — Камелия уставилась на короля Ротари испепеляющим взглядом.

— Я не надеюсь на других исполнителей и лично займусь этой проблемой, — сказал Клавиус Кляй, и своим заявлением сумел ошарашить всех собравшихся. Поймав на себе семь удивленных взглядов, архимаг добродушно улыбнулся: — Так уж вышло, что мне нужно на практике проверить одну теорию. Я смогу сделать это в Лиоре. Если изложенное в рапорте всего лишь плод страха, переизбытка горячительного, дурного воображения или еще чего-либо, я быстро докопаюсь до истины и покину форт. Если же наши опасения подтвердятся, меня не отяготят несколько месяцев отдыха, проведенных вдали от государственных интриг и вас, мои уважаемые гильдмастеры.

— На том и порешим, — вставая, произнес Густав де Валье.

— К делу! — вразнобой отозвались остальные.

* * *

В комнате тускло горела лучина, не способная разрушить сгустившийся ночной мрак. За письменным столом, сгорбившись так, будто невыносимая ноша легла на ее плечи, сидела Вельва и, не смачивая гусиное перо чернилами, выцарапывала на чистом пергаменте нечто незримое.

«Открой глаза и оглянись вокруг. Распознай ту паутину интриг, в которую угодила. Ты фея. Тебе открыты вещи, которых не увидеть простым смертным. Открой глаза и оглянись вокруг. В грядущей войне ты выбрала неверную сторону. Оглянись и тебе откроется истина: Видящий, который тебя призвал, так же жесток и алчен, как и самоуверен. Тебе с ним не по пути…

Совету уже известно о том, что в Хельхейме появился чародей, способный проникнуть через купол. Но Капитул не знает его имени. Сандро. Сам того не желая, он создал эликсир, который делает человека личем даже при жизни.

Тебе рассказывают лишь часть правды, остальную ловко скрывая. Ты пришла в Лиор защищать мир от Тьмы, защищать Валлию от вторжения некромантов, но сама невольно ускоряешь неизбежное…

С виду живая, его возлюбленная превратилась в повелительницу неупокоенных еще в тот день, когда приняла эликсир бессмертия. Сандро сохранил в ней жизнь, избавил молодое тело от тления, но при всем своем желании не сумел остановить разложение души.

Люди, которые пытаются спастись бегством, вынуждены ждать своей неминуемой гибели, стоя перед Великим мостом. Их судьба предначертана. Не от рук валлийцев, так от магии некромантов, они погибнут. Только один способен предотвратить катастрофу. Только один…

Он и сам не знает, что натворил. Даже не догадывается, что создал погибель людскую, но не раскроет секрет эликсира. Одна беда, он сам мертв. Одновременно ему и запрещено, и жизненно необходимо пройти через купол.

Капитул постарается ему помешать. Гильдмастеры уже отправили магов на защиту Лиора и не остановятся ни перед чем, наплюют, как это делали Марк и Назарин, на сотни и тысячи человеческих жизней, обрекут их на смерть. Только он сможет их спасти. Так помоги же ему. Без тебя он не справится.

Ты лишь маленькое звено, неприметный камешек в огромном плане Видящего. Назарин силен, но ему не хватает мудрости. Он делает ошибочные выводы, прикладывает все усилия, чтобы добиться своих целей, не заботясь при этом о человеческих жизнях. Его дорога выложена трупами. Не иди с ним одной стезей. Ведь ты для него лишь камешек в огромном плане, но можешь оказаться и камешком в жерновах».

* * *

Мечтательно уставившись в низкий деревянный потолок, храня на лице задумчивую улыбку, Лайра наблюдала за тенями, которые игриво носились над головой. Иногда в сумбурных картинах светотени можно было разглядеть человеческие силуэты, нежно переплетенные в экстазе любви. Иногда они отрывались от ласк и сражались между собой, словно только в бою могли познать друг друга. Но самое важное — к этим силуэтам временами добавлялся еще один, совсем крохотный, неокрепший…

Стук в дверь вырвал Лайру из мягкой и нежной пелены задумчивости. Словно ушат холодной воды, вылитый на голову, заставил быстро отрешиться от фантазий и вернуться в бренный мир.

— Кто? — раздраженно бросила фея.

Не ответив, в покои девушки вошел дряхлый старик в рясе священника, отец Манистье. Лицо его, покрытое свежими шрамами, оставшимися от лопнувших бубонов, было уставшим и изможденным. Спокойные серые глаза, утратившие блеск и энергию, смотрели на фею равнодушно и даже с определенной толикой той жалости, которую испытывают к неопытным юнцам старые, повидавшие жизнь люди.

Не говоря ни слова, священник приблизился к Лайре и протянул запечатанное сургучом письмо. Вдруг почувствовав, что она сейчас стоит на пороге того, что непременно изменит ее жизнь, фея незамедлительно открыла его. Пергамент, который Лайра извлекла из письма, был весь исцарапан писчим пером, но разобрать хотя бы слово не представлялось возможным, ведь на бумаге не нашлось ни капли чернил.

— Это шутка? — скривив губы, недовольно спросила ск'йере.

— Ищи глубже, — посоветовал отец Манистье, — там, где не видят люди.

Все еще кривя губы, Лайра выполнила волю священника и, закрыв глаза, прикоснулась раскрытой ладонью к чистому листку. В тот же миг слова, эмоции, чувства, которые переполняли Вельву, когда она писала послание, проникли в сознание феи, вызывая приступ боли и страха.

— Кто доставил послание? — отложив пергамент в сторону, возбужденно спросила Лайра.

— Девочка. Годков десяти от роду. Я проведу, — отец Манистье галантно подал Лайре руку, но фея грубо отодвинула ее в сторону, бросив на священника брезгливый взгляд.

— Справлюсь без помощников.

Несмотря на это заявление, услугами эстерца Лайра все же воспользовалась, не желая петлять по форту. Священник, за короткий срок пребывания уже хорошо изучивший Лиор и сумевший, как истинный эстерец, втереться в доверие многим солдатам, быстро и без лишних блужданий отвел ск'йере в пустующую караульную будку. Хлипкое деревянное сооружение, не рухнувшее лишь по нелепой случайности, стояло у наглухо запертых и заваленных разношерстным мусором восточных ворот.

Оказавшись в пыльном, затхлом помещении, в темных углах которого поселились целые стаи пауков-прядильщиков, выткавших невероятное множество разнообразных полотен, фея обнаружила маленькую девочку, одетую в пушистую крашеную шубку.

— Как тебя зовут, малышка? — ласковым голосом спросила Лайра, даже не заметив, как отец Манистье поставил на пыльный стол масляную лампу и бесшумно удалился.

— Алиса, — гордо вздернув носик, ответила девочка. — И никакая я не малышка. Я уже взрослая.

— Ну да, ну да. Конечно, ты уже взрослая, — улыбаясь, проворковала Лайра. — Скажи мне, Алиса, кто тебя послал сюда, одну, в столь поздний час?

— Наставница.

— И она не побоялась отпускать тебя?

— Моя наставница ведает все и обо всем. Ежели велела придти, значит мне ничего не угрожает, — бесстрашно заявила Алиса.

— Ведает все и обо всем? — задумчиво повторила фея. — Как же ее зовут?

— Вельва. Матушка Вельва.

— Имя, которое говорит само за себя. Признаться, я так и думала. Ее почерк, — указав на чистый пергамент, улыбнулась Лайра. — Не просила ли она передать еще что-то? На словах.

— Нет, только сверток. Ах, да! — спохватилась Алиса. — Наставница ждет ответа.

Ск'йере ненадолго задумалась, подбирая слова.

— Передай Вельве, что я все поняла. Но не могу бросить… — Лайра замолчала на полуслове. Грудь липкой паутиной сковал небывалый страх. Что-то нестерпимо заболело внизу живота. Лайра знала, что с нею происходит, но не решалась признаться в этом даже себе. — Не могу бросить… — едва сдерживая крик боли, сквозь стиснутые зубы процедила она, и вдруг физическая боль резко отпустила, но на смену пришла боль душевная. Лайра… благородная фея, непобедимая воительница… Она пришла сюда, чтобы сражаться с несокрушимой силой Хельхейма, но идет против предназначения ради влечения к смертному. Это неправильно. Эгоистично. Цели превыше любви.

— Передай наставнице, — твердо сказала ск'йере, — что я выполню ее просьбу.

* * *

Зарахат увлеченно водил точильным камнем по острому, как лезвие бритвы, клинку. Изредка от точных, резких движений кхета сталь ощетинивалась снопом искр и пела тонким альтом под завораживающую мелодию, которую, вибрируя от острия до эфеса, издавал меч.

Кхета явно занимало это занятие, поглощало целиком и полностью, но по-кошачьи тихие шаги он все же услышал и обернулся, уже зная, кого увидит. Он почтительно кивнул и отложил меч в сторону.

— И тебе здравствуй, — едва касаясь пола, словно на крыльях, фея мягкой поступью пересекла комнату и, как перышко, легко опустилась на кровать рядом с воином. — Тебе тоже не спится?

Кхет пожал плечами. Лайра прижалась к нему, словно желая слиться воедино, и тихо прошептала:

— Давай убежим. Оставим этот проклятый форт на попечительство солдат. Пусть эти кровожадные убийцы сами живут с теми грехами, которыми отяготили души. Убежим отсюда… — фея на миг отстранилась от кхета и с мольбой посмотрела в его глаза: — Убежим?

Зарахат даже не пошевелился. Каменная маска спокойствия так крепко приросла к его лицу, что ни один человек в мире не смог бы прочесть по бесстрастному выражению, какие мысли витают в голове кхета. Зарахат отвернулся, вытащил из-за пояса длинный кинжал и принялся меланхолично водить по лезвию точильным камнем. Этот разговор его утомлял, выбивал из колеи, заставлял нервничать, делал рассеянным, словно одурманенным. Хотелось поскорее сменить тему или просто помолчать в тишине, больше не думая о неизбежных переменах. Да и вообще, зачем менять что-то, если все и так хорошо?

— Ты останешься… — с ужасом догадалась Лайра. — Останешься из-за него. Из-за Назарина…

Услышав имя друга, кхет оторвался от своего занятия и посмотрел на ск'йере с таким выражением, что Лайра все поняла без слов и невольно отшатнулась.

— Ты всецело предан ему, — с трудом сдержав крик отчаяния, дрогнувшим голосом прошептала фея. — Но рабская преданность убийце никому не делает чести. Уходи со мной. Уходи. Прошу тебя, — падая на колени у ног Зарахата, взмолилась фея.

Кхет остался непоколебим.

— Ты выбрал не ту сторону. Назарин — убийца и интриган…

Он лишь вложил в ее руку кинжал с тонким, но удивительно прочным лезвием, на котором, окруженное стилизованными лепестками розы, было выгравировано «Лайра», и мягко улыбнулся, глазами говоря: «Я умру с твоим именем в сердце, но дружбу разорвать не посмею».

Фея невольно провела по животу рукой и с силой сжала в ладони рукоять кинжала, а затем, больше не сказав ни слова, выпорхнула из комнаты, скрывая от возлюбленного выступившие слезы.

Если бы Зарахат знал, как устроен организм ск'йере, если бы знал, что не телесный контакт, а лишь истинная любовь способна преподнести фее наследницу, если бы знал, что его чувства к Лайре чисты и непорочны настолько, что одарили ее плодом… если бы он знал все это, то остановил бы Лайру, ни за какие сокровища мира не дал бы ей уйти. Но он не знал. И решил, что с возлюбленной ему не по пути, ведь он не сможет осчастливить ее ребенком. Он пожертвовал собой. Ради долга. Ради друга.

— Прощай, любимый, — захлебываясь в рыданиях, Лайра взбежала вверх по крутым крепостным ступеням, легким ветерком просочилась в центральную башню и, выпрыгнув из узкой прорези бойницы, мягко приземлилась на брусчатку. — Прощай, отец моего ребенка. Прощай… — будто заклинание повторяла она, со скоростью птицы пересекая Великий мост и приближаясь к лагерю людей.

Глава 10. Слово чародея

Это древняя клятва, отличающаяся тем, что для этого магического обряда не существует ни определенных слов, ни определенных действий. Это клятва, закрепленная с помощью чар, нарушить ее невозможно: нарушителя ждет проклятье, которое закроет его магические каналы, навеки лишив возможности пользоваться Даром.

Филипп де Наварра «Магическая теория и практика».

Противно скрипнув, ухнула катапульта, и огненный снаряд, со свистом разрезая воздух, умчался в сторону черной крепости, но не долетел до высоких стен и ледяной глыбой обрушился у основания. Гнусаво запела новая катапульта, и голос ее слился в дружном хоре с двумя десятками боевых подружек. Но даже общие усилия не принесли результата, лишь больше ледяных глыб и осколков скопилось у стен Хельгарда. И тогда облаченная в полулаты пехота мертвецов, скрежеща нагрудниками о кости и звеня ржавыми мечами, устремилась к вражеским фортификациям.

Катапульты замолчали и уже не свистели снаряды — в ход пошла боевая магия. Шипела смола, окатывая войска нападавших. Ревели огненные шары, обрушиваясь на скелеты и зомби, превращая мертвые тела в пепел, а железные латы — в расплавленные груды металла.

Сандро, наблюдавший за всем этим с Лысой горы, вдруг понял: он не совершил вылазку, не пробрался за спины врагов, не открыл ворота. Его армия теперь обречена, все неупокоенные получат долгожданное забвение, превращаясь в прах, но победа не будет достигнута, а Арганус останется безнаказанным…

Юноша разжатой пружиной выскочил из кровати и проклял кошмарную, тревожную ночь. Возблагодарил утро.

— Надо сматываться отсюда… — тяжело дыша и с трудом унимая нервную дрожь, уронил Сандро. — Ни дня не проведу больше в чертогах Балор Дота.

Ведомый одной лишь мыслью о необходимости скорого отъезда, преисполненный твердой решимости, некромант отправился к королю Хельхейма. Указывая направление, перед ним маячил Трисмегист.

— В тебе много страха, — по пути брюзжал друид. — Избавься от него, иначе он поглотит остатки твоей души и разрушит в ней последние крупицы света.

— Я это слышал еще вчера и не хочу повторять разговор, — обрубил Сандро.

— Возможно, тебе не следовало идти на приступ. Я ошибся. Указал тебе неверный путь. И теперь ты теряешь добрую сущность, превращаешься в…

— Я пошел на приступ и одержал победу. На этом разговор окончен.

— Да, ты победил, но какой ценой? — не унимался Альберт.

— Какова бы ни была цена, сделанного не изменить. Здесь нет Агнэс и ее магии. Она не повернет время вспять. Остается смириться…

— Остается бороться! Борись. И ты найдешь в душе свет.

— Моя душа светит так ярко, — цедя слова, заговорил некромант, — что многие могут ослепнуть.

— Гордыня — путь во мрак. Убей ее в себе.

— Я не мальчишка! Слышишь меня? Не мальчишка. Я все прекрасно понимаю: да, я разорвал душу, откусил от нее часть, и теперь в ней нет места ни для ненависти, ни для любви. Меня окружила тьма, а я, вместо того, чтобы бороться с нею, сам, без чьих-либо науськиваний, иду по неверной дороге. Но это моя дорога — дорога некроманта.

— Ты погубишь себя…

Постоянные нравоучения, копание в мыслях ученика, анализ его поступков — все то, что Трисмегист делал изо дня в день, называя воспитанием, надоело Сандро.

— Пусть так! Но каков выбор? Искоренить в себе все пороки, а еще лучше — вступить в ряды монашеского ордена, чтобы благочестивые собратья указали мне путь к свету? Так я стану проявлением святости, избавлюсь от некромантской гнили, которая волочится за мной хвостом. Буду бел и чист, как ряса первосвященника. Ты это предлагаешь? Нет, Альберт. Этого не будет. Я лучше смирюсь с утратой, чем перекрою свою жизнь по-новому. Она и без этого не блещет алмазами и не льется медовыми реками. Если мне суждено погибнуть, так и будет. Если суждено жить, я приму этот подарок с радостью. Я хочу лишь одного: отведенные мне дни провести по своему усмотрению.

Трисмегист больше не пытался вразумить воспитанника, наставить на верный путь. Решил, что упрямого юношу не убедить словами. И решение Сандро изменит лишь тогда, когда узнает все на собственном опыте, пусть и получив к тому времени немалое число тумаков.

Путаные коридоры привели друида и его воспитанника в тронную залу. Здесь было полно слабых некромантов, не вошедших в Гильдию, а потому — выживших в междоусобной войне. По периметру королевских палат стояли рыцари смерти. Несмотря на тощую стать скелетов, они выглядели в доспехах весьма внушительно, казались могучими и широкоплечими. А в центре кольца из слуг и рабов, раскинув в стороны костяные крылья, восседал король Хельхейма. Он раздавал приказы, но отвлекся, увидев вошедшего через главную дверь полулича, и велел всем удалиться. Дождавшись, когда тронная зала опустеет, Балор Дот пристально посмотрел на гостя и неторопливо заговорил:

— Судя по огню, горящему в твоих глазах, ты решил покинуть Хельгард.

Сандро так и не понял: вопрос это был или утверждение, но для проформы все же коротко, с достоинством поклонился.

— Вы правы, я хотел отправиться в путь сегодня же.

— Задерживать не стану. Но твоя жизнь слишком ценна, чтобы она досталась кому-то, кроме меня, поэтому… будь осторожен: в округе Хельгарда полно бродячих мертвецов, которые еще не подвластны мне и не подвластны никому. — Балор Дот встал с трона и, приблизившись к юноше, снял с пальца золотое кольцо с камнем, сияющим черным светом. — Чтобы обезопасить тебя, я преподнесу тебе воистину королевский подарок. Инициировав его, ты получишь столько энергии, что твои магические способности станут безграничны.

Сандро учтиво поклонился, но не принял перстень.

— Благодарю, но я привык справляться с трудностями своими силами.

— Возьми его, — влился в сознание юноши голос Трисмегиста, — не стоит отворачиваться от подобной удачи. Это кольцо — ключ к большому могуществу.

— Итак, ты отказываешься. Но я во второй и последний раз предлагаю тебе: прими подарок, в знак моей признательности за спасение Хельгарда.

— Что ж, если в знак признательности, — Сандро наиграно улыбнулся и пожал плечами, — я, пожалуй, не стану спорить.

Королевский перстень из рук Балор Дота перекочевал к полумертвому. Юноша лишь мельком взглянул на подарок и тут же оцепенел, погрузился в странное сомнамбулическое состояние. Мир подернулся серой дымкой. Сандро уже ничего не видел вокруг, кроме мягкой многоцветной бездны, живущей в черном камне кольца. Бездна бесконечно двигалась, гипнотизировала, завораживала и притягивала, звала приятным женским голосом, предлагая окунуться в блаженный океан колоссальной магической силы. Было до удушья трудно противостоять велению зова, сопротивление казалось вещью бессмысленной и глупой, неправильной и противоестественной. Зачем отворачиваться от мощи, ведь гораздо разумнее принять ее, вкусить прелесть всевластия.

— Надень его, — раздражающим гулом в ушах зазвенел голос Балор Дота.

— Надень, — вторил ему Трисмегист.

Сандро пытался ответить, но не мог даже открыть рта. Беспорядочные мысли рвали на части загипнотизированное сознание. Но чародей нашел в себе силы, чтобы побороть чужое влияние.

— Нет, слишком легко с ним расстался Балор Дот, чтобы поверить ему на слово.

— Тогда поверь на слово мне, — велел Трисмегист. — Драупнир не причинит тебе вреда. Он обладает мощной объединяющей силой, и с его помощью ты сможешь восстановить душу и вернуть утраченные чувства.

— Мне хорошо без чувств. Они причиняют муки. Я не стану надевать перстень.

Мягкая бездна туманила рассудок, но Сандро уже научился бороться с нею. Он абстрагировал сознание от навязчивого шепота и оторвал взгляд от перстня. Слова застревали в горле. Чтобы выиграть время и оформить непослушные, ускользающие мысли, Сандро заговорил нарочито медленно, цедя слова, вплетая в привычную речь велеречивые, пафосные нотки.

— Благодарю, ваше сиятельство, за бесценный подарок. Это великая честь для меня получить вознаграждение из рук самого короля Хельхейма. Надеюсь, вы не разочаруетесь в том, что доверили это сокровище мне.

— Ты не наденешь его? — удивленно спросил Балор Дот.

— Надевать королевский перстень в присутствии его сиятельства? Это была бы непростительная дерзость. Я сохраню перстень в целости и сохранности. Когда же наступит день нашей следующей встречи, верну его вам. Могу ли я удалиться?

— Да, иди, — взмахнул рукой король. — И пусть Хель ведет тебя по верному пути.

Сандро раскланялся и, пятясь, покинул тронную залу. Вернулся в свои покои, чтобы приготовиться к новому путешествию. Сборы не заняли много времени. Обновив инструментарий для алхимических опытов, пополнив запас ингредиентов, израсходованных ранее, утрамбовав немногочисленные пожитки, взяв в дорогу воды и провизии, Сандро отправился в путь. Он торопился. Его ждала новая жизнь и новая война, не ради земель или власти, не ради любви или мести. Война духовная: с самим собой, внутри себя же.

* * *

Грозно свистал ветер, кусающий холодом тело. С севера надвигались хмурые снеговые тучи. За считанные мгновения они пожирали звезды, погребали их в своей утробе, делая ночь настолько темной и пугающей, будто блуждаешь не под открытым небом, а в черном ледяном склепе.

Торя путь по пустынному тракту, Сандро косо поглядывал на многочисленные заброшенные селения, раскинувшиеся по обе стороны дороги. Люди покинули эти места, перекочевали, бросая дома и имущество, в другие, более далекие от ига некромантов земли. Это не уберегло живых от тяжкого бремени подушной подати.

Не в силах оторвать скорбного взора от заброшенных человеческих жилищ, Сандро все глядел по сторонам и видел лишь блуждавшие отовсюду страх, отчаяние и презрение. Людей не было, но боль и смерть остались.

Большинство построек уже обвалилось, от крепких домов остались лишь жалкие остовы, выглядывающие из-под девственно-белого снега черной, прогнившей древесиной. Некоторые здания чудом сохранились, стойко перенеся века без человеческого ухода. Но и они представляли собой плачевное зрелище: рухнувшие ограды, покосившиеся стены, заваленные сугробами двери.

Сердце при виде всего этого сжималось в груди некроманта, обливалась кровью. «Люди не должны быть скотом, — крутилась в голове Сандро навязчивая мысль. — Эти земли не должны быть пустынны, а мертвая страна должна, обязана вновь вернуться к жизни, как природа, расцветающая после долгой и изнурительной зимы».

Скупое горело застенчиво и тускло. Стылый ветер, дико завывая, кусал лютым холодом лицо и немилосердно бил в глаза сорванными с белого наста снежинками. Кутаясь в негреющий плащ, Сандро, не останавливаясь, шел вперед. И чем дальше он уходил от Хельгарда, чем меньше становилось темное пятно замка, возвышающегося над горизонтом, тем сильнее и четче юноша ощущал свободу.

К закату дня, когда столица и вовсе скрылась из виду, мир, словно по мановению волшебной палочки, преобразился. Мертвое солнце ожило, стало светить ярче и веселее. Ревущий в еловых кронах яростный ветер поутих и мягко запел тонким женским альтом. Лютая, бешеная вьюга умерила пыл: ласково прикасаясь ледяным дыханием, начала вальсировать вокруг некроманта, ловко огибая его, будто зазывая в танец.

Все ужасное осталось позади, в стенах Хельгарда. Перед Сандро открылся новый мир, где снег белее, воздух чище, а солнце — ярче. И все это лишь потому, что вокруг нет ни рабства, ни ненависти, ни безответной любви, ни предающих друзей — ничего, что могло бы омрачить полную свободу.

Сандро избавился от оков ненависти, которая отравляла и душу, и разум. Очистился от обманной любви, которая вот уже три года не давала покоя, мучила и терзала изнутри. Обрел истинную свободу. Без ограничений. Без сдавливающих стен. Теперь его глаза были широко открыты. Перед ним расстелилась новая жизнь, без кандалов прошлого, не дающих двигаться вперед. Жизнь, которая звала и манила, маячила где-то впереди, за очередным поворотом, за очередным витком судьбы.

Но эйфория длилась недолго и закончилась с наступлением темноты. Зимнее солнце скатилось за горизонт, окуная мир в беспроглядный мрак и наполняя его страшной, унылой таинственностью. Мороз стал яростнее. Продувающий насквозь ветер быстро напитался ночным холодом, завыл с удвоенной силой, заметал в хаотическом танце снежные хлопья. Сандро был вынужден искать убежище для отдыха и ночлега.

К превеликому сожалению, пристойных домов, которые могли хоть как-то защитить от разыгравшейся вьюги, разыскать так и не удалось. Долго проблуждав меж вымерших построек и уже утратив надежду найти хоть какой-то приют, Сандро остановился у последнего уцелевшего в селении здания. Зайдя в него, обнаружил выломанную напольную дверь, ведущую в подвал, и по крутым ступеням спустился вниз.

Наверху, просачиваясь сквозь широкие щели в покосившихся стенах, свистал и ревел ветер, но даже он не мог заглушить тихий скорбный плач, который больнее стали вгрызался в сердце. Добраться до источника звука удалось не сразу. Подвал был настолько завален разномастным хламом: от детских игрушек до разбитых стульев и прогнивших мешков для хранения зерна, что, перешагивая и продираясь через него, можно было легко сломать не только ноги, но и шею. Когда Сандро все-таки пробился через непроходимые завалы, он увидел сидящую на полу молодую девушку, которая покачивала на руках закутанного в пеленки ребенка. Из ее перерезанного горла на белую простынь капала кровь, смешиваясь с солеными слезами, которые горестно проливала покойница. Она пела колыбельную, тихо, беззвучно, так, что слов не удавалось разобрать. Сандро подошел ближе, вгляделся в бледные, мертвые лица матери и ребенка и отшатнулся. Голова младенца была раздавлена чьим-то тяжелым сапогом, маленькие ручки бессильно обвисли и были, судя по всему, переломаны.

«Какой монстр сотворил такое?» — с ужасом подумал юноша, в душе зная ответ на невысказанный вопрос — некроманты.

— Зачем пришел? — посмотрев на Сандро, спросила девушка хриплым, булькающим голосом. — Такие, как ты, пришли в мой дом и перерезали всю мою семью, сделали ожившими мертвецами. Даже ребенка не пощадили. Такие, как ты… Презираю! Ненавижу!

Одной рукой ласково обнимая ребенка, не выпуская его, девушка рванулась с места и устремилась к Сандро. Некромант провел посохом, отталкивая от себя фантома и сковывая его магическими цепями.

— К тем, кто вырезал твою семью, — заговорил Сандро стальным голосом, — я не имею отношения. Но тебя могу расколдовать и подарить покой.

— Ты — зло! Я упокоюсь лишь тогда, когда от вас, паршивых некромантов, не останется и следа!

— Для этого тебе придется жить вечно. А твоему ребенку придется вечно пребывать в младенчестве… с расплющенной головой. Ты примешь мою помощь, хочешь того или нет.

Усилив магические оковы, Сандро змеиным крестом вывел в воздухе два простых символа, и младенец в руках девушки истаял. Но покойница, которая должна была отправиться следом, осталась неподвижна и даже не подумала исчезать. Удивиться юноша не успел. Неожиданно блокирующие чары разрушились, и фантом, злобно, по-звериному завывая, метнулся в сторону некроманта, протягивая к его шее неправдоподобно длинные, костлявые руки.

«Это не призрак, а умертвие»… — запоздало осознал Сандро.

В последний момент, когда казалось, что покойница дотянется до некроманта, сольется с ним воедино, сожрет без остатка его душу и поработит тело, он выставил посох в протестующем жесте. Из-за близости магического удара, Сандро отшвырнуло в другой конец подвала, вбило в стену с такой силой, что мир на мгновение померк, а перед глазами заплясали искры. Когда он пришел в себя, умертвие было уже близко.

— Sta! — выкрикнул чародей, но девушка ловко увернулась от чужой волшбы и ударила обидчика волной первобытного страха, от которого у некроманта покосились ноги и по всему телу пробежал холодок.

Из последних сил выстояв, Сандро закрылся щитами и уже не атаковал, безрезультатно пытаясь подобрать нужное заклинание в хаотическом потоке мыслей. Он уже встречался раньше с подобным существом, но так и не победил его. Даже наставник, вступивший тогда в бой, проиграл, сумел лишь задержать Черную Вдову, лишь отсрочил неизбежное слияние охотницы с жертвой.

Разъяренное умертвие хлестало по магическому щиту бесплотными руками, постепенно разрушая чародейскую защиту. Но Сандро уже подобрал необходимое заклинание и спокойно ждал, когда враг, растратив немалые силы, ослабнув, прорвет оборону.

— Это ж надо было из всех домов остановиться именно в этом? — когда защита уже трещала по швам, ухмыльнувшись, подумал Сандро, и эта мысль принесла просветление: — А быть может, именно так и должно было случиться?

Чары рухнули, но некромант не воспользовался упокаивающим заклинанием. Вместо этого набросил на умертвие магическую сеть. Покойница повалилась на пол и начала извиваться, как угорь на сковороде. Она дико, нечленораздельно кричала от боли, которую причиняла ей волшба некроманта, прожигающая ментальную оболочку призрака. Но девушка оказалась довольно сильна. Сандро пришлось больше часа поддерживать и уплотнять единожды наложенные чары, чтобы она не вырвалась. Когда же силы умертвия иссякли, и оно уже не пыталось вырваться из сковавших сетей, юноша перевел дух, смахнул со лба выступившие бисеринки пота и устало выговорил:

— Я не желаю тебе зла…

— Ты убил Алю! Убил ее! Убил! — бесновалась девушка.

Юноша взмахнул посохом, вычерчивая символ ледяного кулака. Заклинание пригвоздило умертвие к полу, заставило взвыть от боли, но все-таки подействовало отрезвляюще.

— Заткнись и слушай, — властно приказал Сандро. — Я не желаю тебе зла. Ты ненавидишь повелителей мертвых. Я ненавижу их не меньше. Некроманты убили твою семью. Так же поступили и с моей. Они изуродовали меня. Открой глаза, дура, посмотри на меня. Я не обычный лич, с которыми тебе доводилось встречаться раньше. Я — живой.

— Ты… ты пользуешься силой некромантов, — прошипело умертвие. — Я не верю тебе.

— Думаешь, я не могу тебя уничтожить? Пожелай я этого, ты бы уже встретилась со своей Алей, но тогда твоя дочь осталась бы неотомщенной. Неделей раньше я поквитался с убийцей моей семьи. Желаю, чтобы и у тебя был такой шанс.

— Лжец! — выкрикнула девушка, захлебываясь кровью, вытекающей из разрезанного горла. — Паршивый лжец! Хочешь сделать меня своей рабыней? Не выйдет! Я тебе не по зубам.

— Как оказалось — по зубам. Но рабы мне ни к чему. Из-за того, что жив, я не могу поддерживать с ними связь. Это съедает силы.

— Отпусти меня! Отпусти!

— Чтобы ты опять напала на меня? — Сандро начал злиться. Он стал задумываться: стоит ли игра свеч? Не проще ли прикончить эту истеричку и забыть о произошедшем? Но слишком много сил было потрачено на победу, чтобы теперь отступить. — Пока не буду уверен в своей безопасности, я не сниму сетей, так что лежи и не дергайся. Это избавит от боли.

— Проклятый некромант… Ненавижу! Все вы! Все вы причиняете только боль. Кроме смерти, любите только насилие. Слова ваши приятны на вкус, но ядовиты. Я нужна тебе… нужна для каких-то коварных планов… Отпусти! Я не стану твоей рабыней! Не стану! Нет еще той магии, которая бы подчинила меня…

— Ты преувеличиваешь свои силы. И свое значение — тоже. Мне без надобности и твое существование, и твоя гибель. Я повторяю: рабы мне ни к чему. Но ты можешь сослужить людям добрую службу. Я сохраню тебе жизнь, а ты пообещаешь не преследовать меня, но уничтожать других некромантов.

— Я делала это и раньше. Зачем мне давать обещания?

— Чтобы выжить. У нас одинаковые цели, но я не хочу оставлять за спиной опасность, которая может стоить мне жизни.

— Поклянись…

— Поклясться? — усмехнулся Сандро, вспоминая Батури, который без зазрений совести нарушал любые зароки. — В этой стране клятвы — не больше, чем пустой звук.

Перестав извиваться на полу, словно магия больше не терзала ее и не причиняла дикую боль, девушка упрямо посмотрела на некроманта и голосом, уже лишенным истеричных ноток, сказала:

— Клятва чародея.

Сандро поперхнулся смешком. Клятва чародея — вещь опасная. Ее нельзя обойти или не исполнить, иначе магия навеки отвернется от клятвопреступника и больше никогда не откликнется на его зов.

— Не делай этого, — словно глас рассудка, прозвучала в сознании некроманта мольба Трисмегиста. — Это неоправданный риск. Глупость. Будь умнее.

— Я поклянусь, — не слушая наставника, сказал Сандро. — Но и ты сделаешь то же самое.

— Дать клятву чародея? Проще простого!

— Не так быстро. Ты не чародей. Для таких, как ты, есть особое средство, которое не дает нарушить слово.

— Магия подчинения? — зло прошипел призрак. — Я не стану твоей рабыней! Не стану!

— Да заткнись же ты наконец и научись слушать! — гаркнул некромант. — Никто не говорит о магии подчинения. Я говорю о «цепях духа». Очень редкий, но весьма действенный эликсир. Специально для бестелесных существ. Он никак не проявит себя, не убьет и не навредит. Но стоит сломать наложенную им печать, и ты развоплотишься. Я выставлю только одно требование: не причинять вреда тем, в ком еще теплится жизнь.

Умертвие ничего не ответило. Сандро воспринял молчание как согласие и принялся за работу. Он разломал старые ящики, вырвал из пола несколько досок и при помощи магии развел небольшой огонь. Пока пламя набирало силу, вытащил из мешка алхимические приборы и со свойственным ему педантизмом расставил их перед собой. Осмотрел.

Балор Дот, хоть и не увлекался алхимией, все же позаботился о том, чтобы в его замке всегда были необходимые для опытов вещи. Но больше новоприобретенного инструментария пригодилась старая, познавшая и деформацию, и рихтовку луковица.

Для получения высокоградусного спирта Сандро пришлось несколько раз подняться наверх, чтобы набрать снега. Растопив его, он влил воду в луковицу и добавил сахара. Пока протекал процесс дефлегмации, юный алхимик принялся за получение второй составляющей для эликсира — жидкой киновари. Для этого он положил крохотный кусочек кристалла в платиновую миску, развел новый костер, при помощи магии увеличил теплообмен и принялся плавить твердый минерал.

Трисмегист наблюдал за манипуляциями чародея молча, не беспокоил его ненужными беседами, уже знал, что, занимаясь алхимией, Сандро всецело погружается в работу.

Вскоре в платиновой миске образовалась чистая киноварь. Чародей добавил к ней спирт и, аккуратно помешивая эбонитовой палочкой, продолжил нагревать слоистую смесь, пока она не превратилась в однородную массу.

Когда эликсир был создан, Сандро подошел к извивающейся от боли покойнице и присел перед нею на корточки.

— Клянусь не убивать тебя и не накладывать на тебя подчиняющих заклятий. И пусть магия покинет и забудет меня, если я нарушу данную клятву.

Поклявшись, юноша стал водить над эликсиром рукой, беззвучно шевеля губами.

— Что ты делаешь? — с удивлением и страхом спросила девушка.

— Накладываю заговор…

— Говори вслух! Я должна знать, что меня ожидает.

Чародей лишь пожал плечами.

— Я уже говорил, какое требование на тебя наложу. Если не веришь мне, слушай: «Ты не причинишь вреда тем, в ком еще теплится жизнь, иначе навеки твое сознание будет уничтожено»…

Несколько раз повторив приговор, Сандро встал и со словами: «Трижды было сказано, так оно и будет», вылил горячую, испускающую едкие пары смесь в лицо умертвию. Покойница дико завыла. Умей она терять сознание, непременно бы сделала это, но подобного счастья она лишилась вместе с жизнью и лишь громко вопила, разрываемая жуткой болью на части.

— Эту ночь ты проведешь в ужасных муках, которым нет названия. Такова цена за существование. Прости, но так надо, — сочувственно произнес некромант, накладывая на умертвие магию безмолвия, чтобы не слышать ее душераздирающие крики и оставшиеся часы перед рассветом провести в сновидениях.

Заклинанием Ледяного дыхания потушив огонь, Сандро расчистил место для ночлега, постелил на холодный пол шерстяной плед, улегся на него, но Трисмегист не дал ученику насладиться сновидениями.

— Ты же знаешь, что твой эликсир не ставит никаких блокирующих печатей, — забрюзжал друид. — Да, он предохраняет призраков от магии подчинения. И больше ничего. Ничегошеньки! Ты ставишь себя под угрозу. Зачем? Какие цели преследуешь? Убей ее, пока еще не поздно.

— Альберт, ты же слышал: я поклялся не причинять ей вреда.

— Я могу это сделать, — предложил Трисмегист.

— Пообещай мне не делать этого, — потребовал Сандро голосом, не терпящим возражений.

— Хорошо, — устало произнес друид.

— Обещаешь?

— Да обещаю, обещаю я…

— Ты трижды пообещал, — обрубил чародей и, больше не сказав ни слова, закрыл глаза.

Утром умертвия уже не было. Оно ушло на охоту, не желая попадаться на глаза некроманту, сумевшему его победить.

Наскоро позавтракав, Сандро отправился в путь, еще не зная, что к вечеру встретит своего злейшего врага и сразится с ним.

Глава 11. Эхо колдовства

Инвокация — взывание с определенными просьбами к духу-помощнику, управителю стихий, демонам, ангелам-хранителям, тотемным животным, предкам и другим. Инвокация может являться синонимом молитвы и работать по тому же принципу обращения к астральной сущности. Правильно вызванный дух способен не только усилить ваши возможности, как мага, но и управлять ситуацией, которая от вас не зависит. Любая обида приведет к возмездию, любая проблема разрешится благоприятно. Вы станете недоступны для врагов и сможете увеличить свой энергетический потенциал. При этом, вы не должны забывать, что духами командовать не следует. Они стоят выше вас по рангу и требуют к себе должного уважения.

Эвокация — это разнообразная работа с энергиями направленная во внешний источник — наш мир. Энергия способна творить чудеса. Вы можете сознательно воздействовать на другого человека посредством ее, совершать определенные манипуляции. Если вас мучает обида к определенному объекту, вы можете послать ему поток отрицательной энергии, что несомненно выбьет из колеи, приведет к продолжительной болезни, потери сил. Если все проделано правильно, то в конечном счете вы ощутите невероятный прилив жизненных сил. Это будет обозначать, что вы пользовались пространственной энергией. Если же вы валитесь с ног через пару часов после проведения магического ритуала — тревожный сигнал. Вы опустошили свой резерв силы и можете серьезно пострадать.

Амагрин Овен «Уроки теургии».

Вокруг была лишь тьма. Она плотным, черным туманом поглотила весь мир, сковала его крепкими цепями, которых невозможно разорвать, невозможно сбросить. Тьма была отовсюду. Клавдий уже давно привык к ней, но сегодня она была настолько чуждой и враждебной, что он всячески пытался из нее вырваться, окунуться в ненавистный для вампира свет, лишь бы не чувствовать этого жгучего, щемящего страха, который исходил от тьмы.

С трудом Батури открыл глаза, и в лицо ударили миллионы огней, горевших на черном полотне. Они передвигались, плясали, пульсируя и излучая свет. Но Клавдий не закрыл глаз, чтобы избавиться от наваждения, и продолжил следить за хаотическим, слепящим движением.

Вскоре зрение прояснилось. Теперь Батури понял, что лежит на земле и смотрит в чистое звездное небо. Было так тихо, словно кто-то при помощи магии украл у мира все звуки. Но именно этого сейчас и хотелось больше всего: тишины и покоя. Чувство полной внутренней гармонии на миг прикоснулось к Батури, но тут же отпрянуло, навалившись на разум вампира осознанием того, что произошло с ним накануне.

За секунду перед глазами пронеслись предательская семья, аудиенция у лорда Андре, верзилы, держащие в заложницах Анэт и Долорис, тяжелый удар в затылок, от которого помутилось зрение. Клавдий вспомнил все и судорожно вздрогнул.

— Не… елись…

Батури услышал какой-то звук, напоминавший чей-то голос, обернулся и увидел Итимэ, пресловутого покровителя путников, которого уже встречал этой ночью.

— За круг…

Батури старательно прислушивался к словам, но разобрать мог лишь малую их толику, упуская при этом весь смысл. Теперь он понял, почему раньше его не тревожил ни единый звук: от сильного удара у него заложило уши.

— Ты слышишь? — приглядевшись к стеклянным глазам вампира, покровитель смачно выругался. — У тебя, дружок, сотрясение… Это ж надо… есть, что сотрясать…

Слух быстро возвращался, и вскоре Батури смог разобрать, что ему все-таки толкует Итимэ:

— Говорю ж, не шевелись! И не извивайся, как червь. Нельзя выходить за круг…

— Что ты здесь делаешь? — недоуменно спросил вампир.

— Спасаю твою задницу, — не церемонясь, ответил Итимэ. — Оглядись. Тебя приволокли на кладбище. Здесь владения фурий. Я вычертил сигил, предохраняющий от охотниц, а ты, дурья башка, извиваешься и ползешь к границе. Успокойся. Круг все равно долго не выстоит. Навоюешься еще.

Слух становился все острее, и вскоре Батури смог различить тихие, приглушенные перешептывания, скользящие, блуждающие на грани реальности и воображения звуки, похожие на шелест атласной ткани. Клавдий огляделся, но ничего не увидел, словно эти перешептывания и шорохи — всего лишь наваждение.

— Ты не ошибся, — Итимэ подтвердил переживания вампира и кивком указал в сторону: — Сейчас они там. Еще не показываются, но уже учуяли добычу и кружат возле нас. Ждут, когда мы от страха наделаем в штаны, выйдем из сигила и побежим без оглядки.

Напрягая зрение, Клавдий всмотрелся в даль. Туман не давал что-либо разглядеть. Он легкой шалью укрыл кладбищенскую землю, скрасил уродливые виды, утопив в своей утробе надгробные плиты и эстерские круги, но наполнил погост пугающей таинственностью.

Клавдий пошевелился, желая встать, но веревки снова напомнили о себе.

— Сейчас я тебя развяжу, — спохватился Итимэ. — Не хотел, чтобы ты сбежал раньше времени…

— Я сам. — Батури на секунду превратился в нетопыря и тут же вновь принял человеческий облик, освободившись тем самым от веревок. — Связать вампира не так-то просто, — улыбнулся он, показывая заостренные клыки. — А уйти я не могу. Если не уничтожу фурий, Ллир убьет моих спутниц.

— Не люблю этого выражения, но оно так и вертеться на языке: «я же говорил». Предупреждал, что к лорду лучше не соваться. Ты меня не послушал. Теперь еще и из этой истории тебя выпутывать.

Шепотки фурий становились все отчетливее, крепли, перерастая в неумолкающее змеиное шипение. В воздухе повисла настолько густая, гнетущая атмосфера страха, что казалось, она вскоре станет явной и ее можно будет не только почувствовать, но и увидеть, а при желании — даже прикоснуться к ней.

Подтверждая эти пугающие домыслы, медленно выплывая из тумана, появились они: три неотразимые девушки с матово-белыми лицами, красными, налитыми кровью губами и крупными карими глазами, в которых плясала глубокая, бездонная тьма. Их гибкие фигуры плотно окутывали дорогие атласные саваны, подчеркивающие приятные округлости их девичьих тел. Фурии казались воплощением жизни, носителями той красоты, которая якобы спасает мир. Лишь чрезмерная бледность разрушала очаровательность их лиц, а тонкие красные струйки у пухленьких, манящих губ, говорили о том, что эта красота обманна, она не созидает, а убивает и после смерти не брезгует кровью и плотью жертв.

Фурии приближались. Медленно. Плавно. Девушки завораживали грацией своих движений, и Батури не мог пошевелиться, очарованный ими. Он всячески заставлял себя сдвинуться с места, приготовиться к бою, взывал к непослушному разуму, но не мог совладать с собой и продолжал с благоговением следить за тем, как к нему приближается смерть. Но фурии не сумели дотянуться до вампира. Изуродовав от негодования прекрасные лица чудовищным оскалом, они остановились за шаг перед чертой, которую вывел Итимэ.

— Я не маг, — извиняюще улыбнулся покровитель путников, — и не удержу их долго. Когда сигил ослабнет, они прорвутся. Советую поскорее сматываться.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросил вампир.

— Кроме тебя, у меня не осталось друзей.

Образ Итимэ поплыл, размылся, и вскоре на месте покровителя путников стояло существо с двумя лицами, вместо одного.

— Дайрес… какого фомора ты со мной, а не с Сандро? Некромант мертв?

— Надеюсь, да, — отворачиваясь, ответил имитатор. Он не был уверен наверняка, но в той ситуации, в которой во время штурма по собственной вине оказался чародей, мог выжить только счастливчик. — Если же ему повезло… если он спасся, я убью его! Отомщу ему за смерть родителей.

У печати Эльтона была одна интересная особенность. Если по независящим от поклявшегося причинам погибает тот, кому клялись, магический контракт аннулируется. Этот исход был для Клавдия самым желанным. В таком случае он мог бы оставить Анэт уже сейчас. Бросить ее на произвол судьбы, на потеху Каэлю и сбежать, прихватив с собой Долорис. Заметать следы и прятаться Батури умел превосходно. Без обузы он бы легко избавился от погони.

— Так что ты говорил про полумертвого?

— Я оставил его, когда он сражался с Арганусом, — ответил Дайрес.

— А теперь мечтаешь убить? Почему?

— По его вине… он создал эликсир, который сделал моих родителей рабами. Из-за него, из-за Сандро, погибла моя семья. Я отомщу ему за это.

— Убить полумертвого за то, что кто-то, не спрашивая согласия, использовал его труды против твоих родителей? — в тот момент, когда Батури говорил эти слова, его лицо выражало много эмоций: удивление, брезгливость, насмешку, но только не смятение, в котором на самом деле пребывал вампир. Ведь это он по приказу Аргануса испытал на семье Ди-Дио действие эликсира подчинения, и скорее Клавдий, нежели Сандро, был виновен в гибели имитаторов. — Сколько тебе лет, если ты мыслишь, как глупый мальчишка? Пять? Десять? До такого абсурда мог додуматься только полоумный.

Дайрес поник, от его пыла и горячности не осталось и следа. Он ощутил себя несмышленым ребенком, которого с высоты жизненного опыта поучает взрослый муж. Теперь имитатор винил себя за проявленную несдержанность. Разве можно предавать друга? Готовить для него месть? Да и вообще мстить за то, в чем он совершенно невиновен?

— Вот что я тебе скажу. Ты помог мне, теперь помоги ему. Полумертвый вряд ли выжил. Сообщи мне, если узнаешь о его гибели. Хочу быть в курсе его судьбы. А теперь иди.

— Ты остаешься?

— Мне надо убить фурий, — пожал плечами Батури.

— Я с тобой, — твердо заявил Дайрес.

— Как хочешь, — равнодушно отозвался вампир. — Снимай защиту. Нападем первыми.

— Мне надо время.

— Оно у тебя есть, а я пока побеседую с нашими прекрасными леди.

Разговор с фуриями был прекрасным способом узнать их силу. Каждое слово загробной твари сопровождалось магическим посланием, коротким видением. Даже слабый маг мог заблокировать вмешательство в свой разум, запретить этим существам копаться в его памяти, обмениваться воспоминаниями, но Батури не собирался делать этого. Он хотел выяснить, с кем столкнулся, насколько могущественны его противницы. А узнать это было нетрудно: чем больше энергии вмешает посыл, чем отчетливее видения, тем сильнее фурия.

— Что ж, девочки, какими судьбами вы стали подобными уродками? — спросил Батури, взглянув в прекрасные, удивительно похожие друг на друга лица трех бестий. — Видно матери воспитывали вас скверно, если вы даже после смерти не можете научиться хорошим манерам.

— Мужчины злы.

Темная комната, девушка, бледная до синевы, лежит в постели и корчится в предсмертных муках. Рядом с нею хлопочет старушка, которая причитает, шепчет что-то невнятное, плачет и со слезами на глазах протирает руки умирающей спиртовым настоем, желая унять лихорадку. Девушка извивается, кричит, отбивается от демонов предсмертной болезни, которые мучают ее ужасной агонией. «Яд. Она отравлена», — догадался Батури.

— Мужчины не заслуживают жизни.

Перед глазами встала все та же комната. В ней тихо и беззаботно, улыбаясь неведомым сновидениям, спит молодая, пышущая красотой и здоровьем девушка. В ее покои заходит мужчина в дорогих одеждах из шелка. Уверенной походкой приближается к кровати, берет в руки подушку и душит спящую. Девушка просыпается, размахивает руками и ногами, пытаясь сбросить мучителя, но затихает, умирая, так и не узнав имени своего убийцы. «Что-то знакомое в стати этого мужчины», — подумал Батури прежде чем одно видение сменилось другим.

— Их ждет смерть.

И вновь та же комната. Мужчина, как две капли воды похожий на Андре Ллира, лишь с большим числом морщин и поседевшей шевелюрой, страстно целуется с хрупкой, юной девушкой. Они предаются любовным утехам, то смеются, наслаждаясь друг другом, то возбужденно стонут. Но прежде чем влюбленная смогла ощутить свой первый оргазм, мужчина вытащил из-под подушки стилет и точным ударом вогнал его в сердце партнерши. На белую простынь, на волосатую грудь лорда полилась девственная девичья кровь.

Бездыханное тело в изломанной позе лежало на кровати. Ласковая улыбка, так и не сошедшая с идеального, точеного лица, смотрелась дико на фоне перепуганных, остекленевших глаз.

— Я попал в общество мужененавистниц? — криво улыбнулся Батури, выставляя защитные чары, чтобы больше не созерцать видения. — Нельзя по одному мужчине судить обо всех. Так может делать только тупая фурия. Хотя, откуда у вас способность мыслить, девочки? Ведь ваши мозги уже давно съели трупные черви.

— Ты умрешь, — зло прошипела одна из фурий.

— Медленно.

— Мучительно, — дополнили ее другие.

— Вы опоздали, девочки, — все еще улыбаясь, отозвался вампир, — опоздали буквально на пять сотен лет. Тогда я был еще жив, а теперь, увы, мертв.

— Ты мертв.

— Телом.

— Мы убьем.

— Разум.

— Можете считать, что я испугался… — сказал вампир, перестав улыбаться.

Несмотря на блокирующие чары, он увидел свою смерть. Как и было обещано: медленную, мучительную. Фурии не умеют прорицать, не способны показывать будущее другим, но с доскональным мастерством могут ворошить прошлое, подкидывая сознанию картины минувшего.

Батури лежал на холодном полу, под сердцем противно ныла рана, полученная могущественным, смертоносным клинком Каэля. Клавдий не знал, как сумел выжить в тот день, когда похитил прах своего прародителя, не ведал, благодаря каким силам переборол губительный укол. Но все же Батури умирал. Медленно, мучительно. Изнемогая то от озноба, то от лихорадки, до боли в пальцах, цепляясь за пол, он полз в неведомую черную даль и знал: там его ждет неизбежная кончина…

Клавдий с трудом вырвал непослушное сознание из видения, тут же уплотнил магические щиты, чтобы не допустить повторного прорыва, поставил максимальную защиту от ментального воздействия и секунду спустя осознал, в какую переделку угодил.

Андре сказал не всю правду. Его предок был не только извращенцем и убийцей, но и искусным чернокнижником, который питался силой убитых им ведьм. Андре соврал. Его предок убил не одну дочь колдуньи. Он извел трех сестер. Только теперь, взглянув на фурий иным взглядом, Клавдий заметил в их лицах родственную схожесть. Сестры. Колдуньи. Существа, возвращенные из загробной жизни собственной матерью. Их три, но они едины. И сил у них, полученных изначально, умноженных на ту, что, убивая, они украли у своих жертв, неизмеримое множество. Батури недооценил фурий. Ему не хватит познаний в некромантии, чтобы совладать с этими бестиями.

— Остановись! — резко обернувшись к Дайресу, крикнул вампир. — Не разрушай сигил!

— Поздно, — оторопело отозвался имитатор, разводя руками.

Прикидывая мизерные шансы на победу, обдумывая возможные пути отступления, Клавдий потянулся к поясу, но не нащупал на нем смерть Каэля. «Сражаться придется голыми руками», — судорожно подумал он, выставляя перед собой раскрытую ладонь. Фурии, уже перешедшие черту, остановились, но быстро перебороли наколдованный вампиром заслон.

— Черти сигил! — воскликнул Батури, второпях ворожа, формируя одну ментальную стену за другой.

— Это долго, — отозвался имитатор. — И только Итимэ знает, как это делать.

Услышав последние слова, вампир сообразил, как Ди-Дио может помочь.

— Перевоплотись в некроманта! Быстро!

Дайрес не заставил себя ждать и тут же принялся облик Сандро. По его мнению, это был самый могущественный черный маг, которого он знал. Но имитатор не учел того, что полумертвый пользовался мощными артефактами, а без них был довольно слаб.

Фурии уже сломали заслоны вампира и ринулись на него, окружая со всех сторон. Порхая, как бабочка, Батури ловко уходил от стремительных ударов, изредка отбивался короткими, примитивными заклинаниями, готовя мощную магию упокоения. Тянул время. И Дайрес решил помочь ему в этом, взяв на себя одну из бестий.

Собрав силы, имитатор ударил заклятием, прожигающим призрачную оболочку, развоплощающую фантомов. Фурия закричала яростно. Истлела. Растворилась. И казалось бы, умерла. Но мгновением позже возникла перед Ди-Дио, пугающе скаля пасть. Дайрес ударил наотмашь. Промахнулся. Упал наземь, терзаемый мучительными видениями из жизни Сандро. Видениями, которые могли разрушить психику любого человека, сделать его безмозглым овощем, или даже убить.

— Нет! — надсадно закричал Дайрес. — Спасите их! Спасите!

Неожиданно наваждение истаяло. Имитатор обнаружил себя, лежащим перед сгустком плазмы, которая осталось от фурии. Клавдий сумел-таки подобрать подходящую формулу и выпустил ее в бестию, которая едва не свела с ума Дайреса. Вампир по-прежнему весьма ловко и эффективно отбивался от фурий, которые носились вокруг него, но не могли дотянуться. Батури оказался более проворным даже по сравнению с призраками.

Дайрес вспомнил некромантский прием теургии, идеально подходящий к подобной схватке, и отделил свою ментальную сущность от телесной, стал призраком. И в таком подобии начал посылать в фурий одно заклинание за другим, давая Батури время для передышки. Покойницы пытались подобраться к телу некроманта, но натыкались на бесконечную волшбу и лишь пятились под тяжким прессом колдовства. Но случилось непредвиденное: уничтоженная вампиром бестия восстала из мертвых, вернулась в мир, как ни в чем не бывало, и напала на Дайреса.

— Нас.

— Нельзя.

— Убить.

Голоса фурий били по ментальным заслонам тяжелыми таранами, разрушая возведенные вампиром барьеры.

— Здесь.

— Наш.

— Дом.

Защита не выдержала. От накативших видений Клавдий сбился с ритма, потерял равновесие и рухнул наземь. Он продолжал бороться, несмотря ни на что, снова и снова окружал себя магическими щитами, но фурии без видимых усилий разрывали защиту на части.

— Беги! — во все горло закричал Батури.

Имитатор не смог выполнить требование вампира, оказавшись в полной и безграничной власти одной из фурий. В его лишенное ментальной оболочки тело вселилась покойница и стала точными, ловкими движениями отсекать из него все живое, поглощая жизненную энергию, впитывая ее в себя, набираясь сил. Она блокировала все попытки Дайреса вернуться в собственное тело. Имитатор быстро слабел, его фантом покрывался рябью, по крупицам исчезая. В решающий момент, когда гибель была предательски близка, в голове Дайреса мелькнула шальная мысль: фурий можно приручить, сделать союзницами! Ди-Дио испугался собственных мыслей. То, что он собирался проделать, не совершал, пожалуй, ни один имитатор, но выбор был невелик. Недолго думая, сохранив неизменным физическое тело, к которому не мог дотянуться, он преобразил свой фантом в фурию.

Это было странное, жуткое ощущение, будто ты еще жив и в то же время мертв. Изнутри исходил непроницаемый холод, мысли переполнились жестокостью и гневом. Зрение изменилось. Теперь Дайрес видел в воздухе движение силы, различал живую и мертвую энергии. Стал слышать глубже и дальше; видеть прошлое всех существ в округе. Удивительные, но неприятные чувства.

Быстро свыкнувшись с новой сущностью, Дайрес метнулся к фурии, которая кудесила над его физическим телом, и сам того не желая, вцепился ей в волосы, вонзил длинные и острые, как сталь клинка, пальцы в лицо обидчицы.

— Это.

— Невозможно.

Оторопело произнесли фурии, с недоумением наблюдая за тем, как одна из сестер истаивает, исчезает.

— Возможно все, — ответил Дайрес. — Я предлагаю союз. Вы не трогаете нас, а мы помогаем вам отомстить.

— Нельзя.

— Магия не даст нам пройти.

— Я разрушу сдерживающие заклятия, — заверил имитатор, без труда проникнув в память той, в которую воплотился, теперь поняв, почему фурии не покинули заброшенный погост раньше. — Ллир был чернокнижником. Я знаю, как нейтрализовать его колдовство…

Сам того не желая, еще не до конца привыкнув к открывшимся ему возможностям, Дайрес отправил фуриям магический посыл, содержащий визуальную картину того, что он задумал. И девушки, не только увидев мысли собеседника, но и прочувствовав его эмоции, оценив знания, ответили ему коротким видением и, не сказав больше ни слова, растворились в сизом мареве тумана.

* * *

— Когда твой фантом исчез, а фурий стало четверо, — медленно говорил Клавдий, поднимаясь по лестнице старого, обветшалого замка, — я подумал, что мы с тобой покойники. Как ты смог убедить их?

— Ты не слышал? — удивился Дайрес, с трудом переставлявший ноги после тяжких опытов с перевоплощениями.

— И что я мог услышать? Вы молчали, тупо уставившись друг на друга.

— Мы разговаривали. Я пообещал им помочь в убийстве Ллира.

— Да я сам сотру его в порошок! — стиснув руку в кулак, заверил вампир.

— Это будет непросто, — останавливаясь и облокачиваясь о перила, сказал Дайрес. — Постой, передохнем. У меня совсем не осталось сил. А я пока расскажу кое-что об Андре. Он — сильный чернокнижник, который за счет убийств продлевает жизнь и увеличивает магический резерв. Когда его волос касается седина, он находит новую ведьму и проводит над нею ритуал поглощения души. Эти фурии, три сестры, были первыми в его списке. Он их убил двести лет назад, с первого раза не добился желаемого результата, не стал моложе, но позже достиг успеха в своих изысканиях и с тех пор заметно окреп. Девушки сказали, что Ллир научился связывать их магией. На большее он не способен, но фурии ему не страшны. Думаю, в его арсенале есть немало фокусов, раз уж он смог столько лет скрывать свои способности от некромантов.

— Завтра мы это выясним, — кивнул Клавдий. — Сегодня и тебе, и мне следует отдохнуть и набраться сил, а ночью навестим Ллира, проверим, насколько он силен.

— Фурии отправятся с нами. Я знаю, как помочь им выйти за границы кладбища, — глядя на портрет Андре Ллира, улыбнулся Дайрес.

Глава 12. Кровная месть

Эта стадия часто описывается как погружения во тьму, опыт Nigredo, и нередко представляется смертью — через образ caput mortuum, мертвой головы, или, как мы видим на некоторых изображениях, человека, умирающего внутри колбы. Таким образом, в символе Черного Ворона мы встречаемся с сознательным выходом из мира физических чувств — ограничений, привязывающих к физическому телу.

Альберт Трисмегист «Опыт тонкого тела».

Несмотря на ночь, уже опустившуюся на лагерь плотным, черным покрывалом, Реордану не спалось. Он сидел на холодной земле, застеленной волчьими шкурами, вертел в руках кинжал, символизирующий королевскую власть, и все думал о событиях недельной давности. Семь дней назад кучка заговорщиков во главе с Иль Варденом короновали Реордана в Высоком Соборе Вестфалена и сделали обычного юношу властелином Стигии. Так требовала ситуация, в которой оказалась страна, вот уже пять веков живущая без центральной власти, страна, которая столь долгое время влачила рабское существование под гнетом Гильдии некромантов. Теперь от Гильдии не осталось и следа. Пришло время для восстания. Но как свершить его, если у Стигии нет ни короля, ни героя? Короля пришлось создать и сотворить из него настоящего героя, за которым без страха пойдут люди.

Теперь по всем городам и весям носились глашатаи, воспевали нового властелина и от его имени приказывали всем верноподданным срываться с насиженных мест и идти к Великому мосту. Несмотря на скептицизм Реордана, его неверие в удачу подобной кампании, люди бросали дома и имущество, чтобы присоединиться к восстанию. Вера в короля крепла день ото дня. Всего за неделю сотенная дружина Реордана выросла в несколько раз и теперь насчитывала полтысячи. И с каждым днем воинов становилось все больше. Больше становилось и женщин, и детей, и стариков, которым была необходима защита, что несколько усложняло положение, но в то же время укрепляло образ короля как избавителя от многовековой тирании.

— Ваше сиятельство… — из-за своих внушительных размеров лейтенант Гамильтон, высокий, широкоплечий и крепкий, как скала, с трудом протиснулся в шатер.

Из-за быстрого бега, он со свистом глотал воздух и не мог сказать ни слова. Изрезанное линиями шрамов лицо, несмотря на грубые, воинственные черты, вызывало сейчас некую комичность. Вероятно, из-за неудобной скрюченной позы, которую он принял, чтобы войти в шатер. Несколько отдышавшись, Гамильтон выпрямился, расправил котту с нашивкой офицера на груди и твердым, командным голосом пробасил:

— Ваше сиятельство!

Реордан едва заметно вздрогнул, все еще не привыкнув к подобному обращению, и кивком позволил адъютанту говорить.

— Плохие новости, — продолжал Гамильтон. — От нашего чародея пришли известия: «В куполе магия бессильна. Нет ни малейшего намека на Силу. Вероятно, потому купол и является столь разрушительным для некромантов, которые существуют лишь при помощи магии и не могут без нее прожить ни секунды».

— Почему же плохие? — спокойно спросил Реордан, задумчиво глядя на острие королевского кинжала.

— Ну как же? Ведь наши чародеи не смогут помочь нам при штурме…

— А вражеские — помешать.

— Но…

— Это хорошие новости, друг мой, — безапелляционно заявил король. — Штурмовать замок, защищенный опытными магами, было бы намного сложнее. А так все решит сталь.

— Реордан прав, — входя в покои властелина, согласился королевский советник и маг Иль Варден, более известный в народе как Шут. Долговязый, жилистый и поджарый, с длинным носом, черными угольками глаз и крупными, даже закручивающимися на кончиках ушами, он напоминал Реордану гончую, взявшую след добычи и уже пустившуюся в погоню. — Посуди сам, Гами, — продолжал тем временем Иль Варден, — валлийские чародеи, в отличие от наших, не познали гонений и обучались в магических школах и университетах, а не у деревенских ведьм… Но я пришел не за этим. Надо трубить выступление, ваше сиятельство.

— Рехнулся? — несдержанно воскликнул Гамильтон. — Ночь на дворе. Люди не видят ничего дальше собственного носа.

— Зажги факела, — обрубил Иль Варден. — Если я говорю: «Трубить выступление», значит, надо трубить.

Король тяжело вздохнул и посмотрел на Шута. У этого странного человека, походившего то ли на гения, то ли на безумца, было потрясающее чутье. Пожалуй, именно это чутье позволило Реордану занять престол.

— Труби, — приказал король лейтенанту. — Выступаем немедленно.

Гамильтон покорно поклонился и, не произнеся ни слова, вышел из шатра.

— И что на этот раз? — спросил у Шута Реордан.

— Уже долгое время я чувствую сильные эманации в магическом фоне. В округе есть сильный чародей. И работает он с черной энергией.

— Говоря проще, пора сматываться? — горько усмехнулся король.

— Напротив, — возразил Шут, — отправимся к этому чародею.

— Не понимаю.

— И не надо, — маг лукаво улыбнулся. Глаза его сверкнули безумием. Или же гениальной идеей? — Просто поверьте мне на слово…

* * *

Под мягкими, негреющими лучами полуденного солнца снег под ногами наливался попеременно то золотом, то серебром, рябил и бликами бил в глаза. Словно сложенные умалишенным ваятелем, застывшие в изломанных позах, нестройные деревья стояли на обочине от безветрия неподвижно, раскинув в разные стороны тонкие ветви. Несметные полчища воронов облепили их и, с интересом вытаращив маленькие бегающие глазки, глядели на некроманта, на единственное в округе живое существо, словно ожидая, когда же путник ослабеет настолько, чтобы стать пищей.

Вдруг одна из птиц спорхнула с ветки, присела перед Сандро на снег и посмотрела на юношу удивительно разумным, осмысленным взглядом.

— Черный ворон, — ошарашено произнес чародей, вспоминая четыре ступени духовного поиска.

— Не придумывай небылиц, — отрубил Трисмегист. — Данный символ достоверен для алхимии. Для опыта тонкого тела, в конце концов. Но никак не для обычных тупых птиц…

Словно поняв смысл этих слов, ворон резко вспорхнул и пролетел прямиком через лицо Альберт, чем сильно перепугал не ожидавшего подобной наглости друида.

— Треклятый ворон! — вслед громко каркающей птице выкрикнул Трисмегист.

— Не кипятись, — расхохотался Сандро, — это всего лишь «обычная тупая птица». А вот там… — юноша перестал смеяться и заметно посуровел, — что-то не совсем обычное…

Впереди по тракту, у белоснежного горизонта, уродливым черным пятном расположилась крупная армия, в которой не было ни единой живой души, сплошь скелеты да зомби.

— Черта, которую провел Балор Дот. Дальше за мной начнется охота и можно будет забыть о путешествии по тракту и снам по ночам. Придется бессонно плутать по неторным дорогам. Этого нельзя допустить… — отстраненно прошептал юноша, словно разговаривал с самим с собой, и пошел дальше, уже составляя в уме план дальнейших действий.

Черное пятно неупокоенного войска приближалось, разрастаясь вглубь и вширь. На девственном снегу появились ошметки прогнившей плоти. Безветренный воздух напитался смрадом тления. Сандро невольно вспомнил путешествие через Черные кряжи, несметные полчища оживших мертвецов, которые собой уродовали мир, и до хруста сжал руки в кулаки, испытывая одновременно и боль, и раздражение, и отвращение.

Когда Сандро приблизился к вражескому войску и зашагал через ряды неупокоенных, Сиквойя, неразличимый на фоне остальных, неподвижно стоящих скелетов, схватил юношу за плечо и с силой развернул лицом к себе.

— Полумертвый, — прорычал лич, противно скаля безгубую пасть. Глаза его полыхали гневом.

— Бессмертный раб, — почтительно поклонился Сандро, напрасно пытаясь высвободиться из крепкой хватки Сиквойи.

— Из-за тебя… из-за тебя я раб.

— Нет. В своей трансмутации виноват ты сам. И уже вечность живешь с осознанием этого.

— Паршивый мальчишка! — выкрикнул лич, отшвырнув от себя полумертвого. — Я был у цели! А ты… ты все испортил!

— Думал, что получил чистый эликсир разрыва? — полумертвый ехидно улыбнулся и покачал головой — Как глупо, как глупо. А ты недалеко убежал с этой мыслью…

— И все же я ушел с поля боя.

— Да, ушел, — согласился юноша, — но только потому, что я не мог отдавать приказы на расстоянии. Будь я полноценным личем, ты бы уже давно встретился в Чертогах Хель с теми, кого убил за свою долгую жизнь. Но не переживай, вскоре ты с ними увидишься…

— Это угроза? — расхохотался Сиквойя. — Прежде, чем угрожать, наберись сил.

— Моих сил хватило, чтобы убить Аргануса. Хватит и на тебя.

— И на моих воинов? Хочешь в одиночку совладать с целой армией?

— Видишь, ты уже причислил себя к проигравшим. Теперь делаешь ставку не на свое мастерство, а на войско. Так что, уже не сомневаешься в моих силах?

— Это пустые разговоры, — отмахнулся Сиквойя. — Мы зря сотрясаем воздух в словесных баталиях. Гораздо проще помериться силами в открытом противостоянии.

— Предлагаешь поединок?

— О, нет! Балор Дот запретил мне убивать тебя до тех пор, пока ты не пересечешь границу со Стигией.

— Здесь недалеко, — подхватил полумертвый, — прогуляемся?

— Что ты творишь? — влился в сознание юноши голос наставника.

— Нарываюсь на драку, — мысленно ответил Сандро. — Расправлюсь с Сиквойей сейчас, позже не придется убегать от преследователей.

— Я предлагаю поединок Силы, — сказал лич.

— И молоко вместо эля, — язвительно усмехнулся Сандро. — Что ты, как кисейная дама, честное слово! Боишься? Так сиди и жди, когда я перейду границу Стигии, а потом, как истинный советник Гильдии, отсиживайся в арьергарде и посылай вперед своих рабов.

— Ты жалкий актер, — равнодушно отозвался Сиквойя. — Я не так глуп, чтобы клюнуть на пустую провокацию. Будь несколько умнее.

— Ты репетировал? — усмехнулся Сандро.

— Репетировал — что?

— Отступательную речь. Я предлагаю бой, ты — перетягивание каната. Но, только сражаясь до смерти, мы выясним, кто сильнее.

— Я не могу ослушаться приказа, а даже если бы и мог…

— Ах, я совсем забыл, что ты раб и даже зад почесть не можешь без разрешения Хозяина. И давно ты ждешь меня, чтобы удовлетворить волю короля?

— Много чести, — фыркнул Сиквойя. — Я здесь с карательной экспедицией. А необходимость расправиться с тобой — лишь приятное дополнение к основной миссии.

— И с кем же ты расправляешься?

— Не твоего ума дело, — отворачиваясь, ответил Сиквойя и, уходя, добавил: — Сегодня ты останешься в моем лагере, а завтра убирайся. В палатку отведут мои слуги.

— Ты поступаешь безрассудно, — ворчал Трисмегист, пока трое скелетов в начищенных до блеска полулатах конвоировали его воспитанника к небольшой палатке. — Ты победил Аргануса. Пусть так. Но не стоит преувеличивать свои силы. Излишняя самоуверенность ослепляет.

— Это не самоуверенность, — возразил Сандро, — а жесткая необходимость. Если убью Сиквойю, то одним махом избавлю себя от погони и сделаю путешествие через Стигию втрое безопаснее.

— Заботясь о грядущем дне, не забывай о дне сегодняшнем. Опасность, которой ты напрасно себя подвергаешь, велика. Твоя победа над Арганусом — случайная удача, которая и без того обернулась для тебя серьезными неприятностями. Не стоит рисковать дважды.

За этой беседой Сандро дошел до палатки и остановился у полога. Уже не желая слушать учителя, обернулся в сторону одного из скелетов и приказал:

— Еды принеси.

— Чтобы справиться с Сиквойей, — не унимался Трисмегист, — тебе стоит воспользоваться драупниром — кольцом Короля мертвых.

— Я говорил тебе раньше, и повторю вновь: «Я не стану его надевать», — бескомпромиссно заявил Сандро. — Эта вещь опасна. Я это чувствую. Не знаю, что в ней скрыто. И не хочу знать. А ты, Альберт, стал слишком многое от меня скрывать. Ни слова ты не сказал ни о Шлеме полумертвого, ни о Перчатке дракона. Теперь молчишь о Кольце. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Скелет с котомкой еды, завернутой в грязную тряпицу, беспардонно вломился в крохотные покои некроманта и своим появлением избавил Трисмегиста от ответа. Вручив гостю съестное, неупокоенный незамедлительно вышел, но Альберт уже умолк и не стал бы ни при каких обстоятельствах объяснять что-либо ученику, а Сандро, уже хорошо зная наставника, вместо расспросов занялся набиванием желудка.

Засахарившийся мед в одеревенелых сотах, сухари, жесткая солонина — обед был не самым вкусным, но Сандро никогда не был привередлив к еде: ел любую пищу с радостью, понимая, что завтра может целый день оставаться голодным.

Когда скудная трапеза подходила к концу, вокруг стало невыносимо холодно. Легкая эманация силы пронеслась по узкому пространству палатки, а ткань шатра покрылась кромкой льда. Сандро сразу сообразил, что дело неладно, и, забыв о еде, приготовился к бою: взялся за посох, сформулировал в уме заклинание, которым можно сковать Черную Вдову, но, осмотрев покои магическим зрением, успокоился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил юноша, с удивлением глядя на умертвие, которое не так давно помиловал. — Я же велел тебе убивать черных магов, а в Хельгардской области их больше всего.

— Идя по следу одного некроманта, легче выследить остальных, — многозначительно сказала Черная Вдова. — Я знала, что ты приведешь меня к личам, и не ошиблась.

— Ты вновь переоцениваешь свои возможности. С советником Гильдии тебе не справиться.

— Я все же попробую, — решительно заявила покойница, и ее полупрозрачный силуэт пошел заметной рябью.

— Постой! Если ты убьешь его, то убьешь и меня. Все его войска потеряют контроль и начнут губить все, что видят. Даже моих сил не хватит, чтобы совладать с такой многочисленной армией. Подожди немного, я вызову его на поединок, вынужу отдалиться от войска, и тогда мы вместе расправимся с ним.

Чтобы голос казался убедительнее, не звучали в нем булькающие, плаксивые нотки, девушка прижала прозрачной рукой перерезанное горло, из которого непрерывно текла кровь, и сказала:

— Из-за него я стала тем, чем стала. Он убил мою семью. И ответит за это.

— Откуда ты знаешь, что именно Сиквойя виноват в гибели твоих родственников?

— До смерти я была ведьмой и хорошо рассмотрела ауру того, кого видела в последний миг жизни. Знаешь, я не дала ему украсть свою душу, не дала полакомиться телом, но не уберегла родных. Он убил их. Я видела, как умирают мои близкие. Когда пришел мой черед, я взяла судьбу в свои руки: прочитала заклинание Нигредо и перерезала себе глотку. Теперь я умертвие. Не хочу такой жизни. Не хочу… убью его, превращу его кости в прах, а затем отправлюсь к родным. Они уже ждут меня, там, за берегами Ситх, в мире покоя и радости. Мне надо туда. Но меня держит месть. Я убью. Отомщу. Выполню условие Нигредо, и моя душа обретет свободу.

Сандро понимал, что Альберт ничуть не преувеличивал: сражаться с Сиквойей один на один было делом смертельно опасным. Юноша обрадовался неожиданному появлению союзника, при помощи которого можно победить. Но умертвие вело себя излишне рьяно и самонадеянно, что могло поставить кампанию на грань провала. Следовало убедить покойницу действовать логичнее, подготовиться к бою, найти у противника слабые стороны и использовать их в достижении цели.

— Ты права, Сиквойя не заслуживает жизни. Он сделал много зла и должен ответить за это, — сказал Сандро. — Прошу тебя об одном: прикончи его позже, когда войска не будут угрожать мне.

— Не могу.

— Задумайся над моими словами. Вместе мы победим. По отдельности — проиграем. Послушай меня. Я доказал свою лояльность, пощадив тебя вчера. Сегодня прошу тебя о том же: не нападай…

— Не могу, — повторила покойница. — Я прокляла свою душу. Навечно вырвала ее из цепи перерождений. Пожертвовала ею, пообещав отплатить убийце. Пришел час возмездия.

— Не делай этого… — взмолился некромант, но было уже поздно: девушка исчезла.

Выбежав из походного шатра, Сандро увидел, что умертвие уже стоит перед Сиквойей. Без всяких предисловий покойница напала на лича, применив одновременно три заклинания. На Сиквойю обрушились ледяные глыбы, цепь молний, плеть, сотканная из чистой черной энергии. Но маг без видимых усилий блокировал чужую волшбу.

— Неплохо, — усмехнулся он. — Теперь мой черед.

Вокруг Сиквойи заклубилась тьма и пульсирующими потоками, словно волны, начала ударять по Вдове, заставляя ее пятиться и беспомощно, даже не надеясь на контратаку, защищаться.

Сандро наблюдал за схваткой вполглаза, боковым зрением замечая, как скелеты и зомби расступаются, освобождая дорогу драуграм, которые уже взяли умертвие в плотное кольцо. Мертвые маги не вступали в бой, но подпитывали энергией Хозяина, даруя ему невиданную мощь. У покойницы не осталось шансов на победу.

Испытывая странную, необъяснимую жалость к умертвию, к ее безутешной судьбе, к ее утрате, Сандро вмешался в ход событий. Он не стал даже пытаться разрушить сложную волшбу Сиквойи, это было неразумно, и сразу ударил по драуграм. Воспользовавшись неожиданностью, некромант в первую же минуту боя снял жатву из трех полумагов, впитал их силу, став на краткое время могущественнее. Это позволило ему без особых усилий выпить без остатка энергию еще двух драугров, а дальше пришлось действовать по наитию, то защищаясь от чужих выпадов, то нанося свои.

Тем временем Сиквойя, лишенный поддержки рабов, вынуждено развеял энергоемкое заклятие, на подпитку которого уже не оставалось сил. Теперь он бил по умертвию короткими, точными, но от этого не менее опасными и смертоносными заклинаниями. Защищаясь, Черная Вдова ослабла и даже теперь, когда чужая магия не давила бесконечным потоком, не могла перейти к нападению.

Сандро уже не наблюдал за поединком умертвия и лича, сосредоточившись на сражении с драуграми. Драконья перчатка жгла жуткой болью, выворачивала мертвую кисть наизнанку, но, благодаря этим мукам, давала невероятное превосходство над врагами, позволяя не только убивать их, но и поглощать чужие силы. Сандро не прибегал к изящным плетениям, губил противников не искусностью заклинаний, а грубой силой. И это приносило быстрые и видимые результаты — драугров становилось все меньше. Но на помощь мертвым магам пришли скелеты и зомби. И вновь Сандро не мог уделить даже крупицы времени на помощь умертвию.

— Я тебя помню, — донеслись до юноши слова Сиквойи, адресованные Вдове. — Как для деревенской недоучки, ты была сильной ведьмой. Сумела сделать себя умертвием. Молодец. Твои силы и услуги мне пригодятся. Я пленю тебя. Сделаю своей рабыней…

— Ты умрешь… — шипела покойница. — Умрешь в страшных муках… В каких я провела сотни лет… Ты ответишь за зло… Ответишь…

— Наивная деревенская дурочка, — смеялся лич. — Ты ничего не сможешь мне сделать. Ты даже помогла мне. Теперь у меня есть причина убить полумертвого.

— Ты умрешь…

И все же Сиквойя добился своего. Сковал умертвие подчиняющей магией и соединил свое сознание с сознанием Вдовы. Для того, чтобы сделать мощное существо рабом, требовалось время, но у лича оно было, а у покойницы, которую сдерживала чужая волшба, — нет.

Сандро видел полосу черного света, исходящую от чела Сиквойи; этот свет уже начал поглощать хрупкий силуэт призрака. Видел и понимал, что не сумеет помочь ей, станет следующим, кого погубит лич. Юноша сомневался, что, оставшись без поддержки, сможет долго сопротивляться и волшбе драугров, и колдовству Сиквойи.

Закрывшись щитами, Сандро стрелой метнулся к личу и плетью Хель разрушил подчиняющую связь. Откат могучего заклинания отбросил юношу назад, протащил над войском, разбивая стройные ряды неупокоенных.

Вскочив на ноги и первым делом восстановив магические щиты, Сандро увидел удивительную картину, жалкое подобие которой созерцал тремя годами ранее. Освободившись от заклинания, Черная Вдова проникла в поверженного Сиквойю. Такое безрассудство мог совершить только глупец. Или фанатик, одержимый местью.

Можно победить душу слабого человека. Так поступила Титания, попытавшись завладеть Анэт. Умертвие, имени которого Сандро так и не узнал, решило пойти дальше и покорить лича, изгнав из его трухлявого тела многовековую душу. И этим убило себя.

Несколько мгновений юноша наблюдал за невидимой схваткой, гадая, сможет ли покойница победить? Казалось, время остановилось. Зомби замерли над Сандро с занесенными для удара мечами, драугры застыли, готовые произнести губительные заклинания. Сиквойя, не ожидавший столь отчаянного шага от Черной Вдовы, превратился в скелета-истукана, в хрупком теле которого поселилось две души. Противостояние длилось всего мгновение. И что удивительно — умертвие победило, пожрало сознание колдуна, заменив чужой разум своим, чем невольно разрушило ту магию некромантии, которая позволяла личу существовать.

Тело Сиквойи принадлежало Черной Вдове, но она не могла поддерживать жизнь в мертвой оболочке. Она сознательно убила себя. Намеренно вычеркнула из книги мира. Разрушила до основания душу, превратив в ничто. Сделала все это, лишь бы осуществить свою месть. И выиграла битву, проиграв войну. Пожертвовала собой, предав тем самым родных, которые уже не дождутся ее в мире покоя и радости.

Юноша отдернул себя. Не время было думать о чужой судьбе. Пришла пора позаботиться о своей. Сиквойя уничтожен. Теперь все его рабы, несметные полчища неупокоенных, в центре которых остался Сандро, стали свободны, превратились в бесконтрольных тварей, которыми движет лишь жажда убивать.

— Повоюем! — выкрикнул Сандро и, разбрасывая врагов в разные стороны, рванулся вперед. На победу рассчитывать не приходилось — слишком много вокруг было неупокоенных, чтобы совладать со всеми, не исчерпав магические резервы. Прорыв. Только на него и надеялся Сандро.

Невообразимая кутерьма царила вокруг. Одни немертвые сменялись другими. В спину били чужие заклинания, от которых юноша, постоянно восстанавливая и поддерживая щиты, ловко защищался. По бокам сверкала сталь, которая должна была вот-вот обрушиться на голову чародею, но Сандро вовремя упокаивал нежить, отбрасывал воинов со своего пути и мчал вперед.

Секунды превратились в вечность. Сандро сражался, бежал куда-то без оглядки, но врагов не становилось меньше, а долгожданная черта, за которой заканчивается войско, была все также невидима и далека. Когда же юноша промчался мимо упокоенных останков нескольких скелетов и понял, что бежит по кругу, надежда на спасение истаяла сама собой. Сандро остановился. Дальше ретироваться, тратить силы на невозможный прорыв, было бессмысленно. Осталось лишь сражаться. С достоинством сложить голову в бою.

Сандро воспользовался уже не раз проверенной магией драконьей перчатки, соткал вокруг себя черную сферу с мириадами губительных щупалец, каждая из которых, стоит ей дотянуться до нежити, вмиг упокаивала ее. Стоять до конца. Бороться до последней капли силы. До последнего вздоха. А умерев, воскреснуть в образе лича, чтобы продолжать бой. Об этом думал Сандро. К этому стремился — уничтожить как можно больше врагов. Любой ценой.

Свет солнца померк. Пугающей волной накатились сумерки, освещенные огнем заклинаний, громыхающие сталью. Смрад тления дополнился вонью паленой плоти и стальным запахом раскаленного металла.

Тьма разлилась окрест. Тьма клубилась вокруг некроманта. Тьма разила и убивала. Запугивала и манила в свои чертоги. Терпеливо ждала, когда у мага не останется сил, чтобы поддерживать свое заклинание.

Но силы не кончались. Словно став непобедимым божеством, Сандро настойчиво убивал одного неупокоенного за другим, пока рассветное солнце не осветило мертвое поле брани.

Некромант наблюдал за тем, как слабый утренний светоч обласкивает своими лучами тела немертвых. И, наблюдая, думал о том, что к утру врагов не стало меньше.

«Гибель неминуема», — пронеслась в голове юноши опасная мысль, и магия, уже выкачавшая из чародея львиную долю энергии, рассыпалась черным прахом. Сандро не сложил руки, а принял новую попытку прорываться. И в миг, когда от надежды не осталось даже следа, услышал громогласный, протяжный вой боевого горна.

Сердце юноши забилось учащеннее. Спасение есть! Но не станут ли спасители убийцами, когда узнают истинную сущность того, кого спасли?

Накинув на голову капюшон, скрыв лицо не только за маской, но и за тканью, набросив на себя искусную магическую иллюзию, которая должна была сбить с толку человеческих магов, если таковые найдутся в рядах войска, Сандро бросился в сторону, откуда доносился вой горна. Когда он оказался у цели, то увидел всадников, сражавшихся с неупокоенными под прикрытием двух сравнительно слабых магов. Воины ловко рубили мертвецам головы, но все новые скелеты и зомби подбирались к конникам, атаковали, напрасно пытаясь сбросить наездников из седел.

— Всем назад! — выкрикнул кто-то из толпы, и люди раздвинулись в стороны, пропуская вперед долговязого мужчину, из-за длинного носа и черных, бегающих глаз похожего на ворона.

Что произошло в следующее мгновение, Сандро так и не понял, он не смог разгадать даже энергетические составляющие заклинания, которым этот человек опрокинул наземь всех неупокоенных. Юноша и сам с трудом не рухнул, отделавшись лишь падением на одно колено.

— Иль Варден! — воскликнул чародей, протягивая Сандро руку. — Советую вам побыстрее собираться с мыслями и сматываться. Надолго моего заклинания не хватит.

— Вы оглушили нежить? — удивился некромант, вставая. В голове у него гудело, слова собеседника доносились обрывками.

— Нет, не только нежить, но и всех, кто был в округе. Удивительно, что вы не ощутили на себе мою волшбу.

— Поверьте мне, ощутил… — простонал Сандро, не услышав собственного голоса.

— Не время для бесед, — прорычал один из всадников, хватая Сандро за шиворот и с легкостью усаживая к себе в седло. — Поговорим обо всем в лагере.

Из-за ветра то и дело слетал капюшон. Приходилось его бесконечно поддерживать. Но Сандро не придавал неудобствам особого значения. Он спасен и, несмотря на ужаснейшее магическое истощение, цел и невредим. Откуда появились всадники, какие цели они преследовали, помогая неизвестному магу, кто этот странный предводитель, сумевший одним заклинанием остановить несметное полчище неупокоенных, — обо всем этом Сандро решил задуматься позже, а сейчас смаковал победу, столь неожиданную и от этого лишь более приятную на вкус.

А Иль Варден лишь загадочно улыбался, изредка поглядывая в сторону мага, который скрыл свое лицо под капюшоном. И глаза советника горели то ли безумным огнем, то ли огнем гения. Никто не мог догадаться, о чем именно думает Шут, который забавы ради изваял короля, а теперь обзавелся черным магом.