Ученик аптекаря

Глава 1. Ворон и вороненок

«Надо отметить , что несмотря на все проделанные

нами эксперименты само существование

феномена магии остается недоказанным».

Мастер Гуго Блоткин, Академия естественных наук

Королевского наукограда Теренсбург.

— Папа, привези мне старого ворона и малого воронёнка.

— Что?.. Барон Гвидо аус Остендвальд был занят чтением письма Гильдии аптекарей, которая извещала его в очередной раз, что специалистов своих больше не пришлет, пока он не погасит долг за предыдущие выезды их специалистов. Дочь застала его врасплох своей просьбой. «Какие воронята? Осень же!» — подумал барон, но Нея ни разу не попросила ничего, что нельзя было бы выполнить. Её просьбы часто были странными, иногда пугающими. Но Нея обладала особым даром, и в замке её считали провидицей. Тонкая, хрупкая, с огромными глазами, почти белыми бровями и ресницами, в детстве она казалась маленькой старушкой. Уже тогда она изумляла родных, угадывая, у кого что болит, когда вернется папа и где искать потерянные вещи. Гвидо это забавляло, пока его дочь однажды не остановила кровотечение у какой-то бабы простым наложением рук и другие не начали таскать её по домам, лечить золотушных детей и больную скотину. Отец тогда строго-настрого запретил покидать замок и припугнул дворовых плетьми — Нея после этих выходов в деревню возвращалась совсем бледная, и Гвидо решил, что если у неё и есть дар, то пусть хотя бы вырастет, прежде чем надорваться.

В то, что Нея провидица и целительница, Гвидо не верил. В любом полку были такие «провидцы», обычно из тихих, хилых, застенчивых парней. Пока те, что поздоровее, бегали туда-сюда при обозе, а в свободное время развлекались, как могли, эти сидели в сторонке и наблюдали. Если «провидец» был из челяди, он безошибочно предсказывал, кто мается животом, а кто дурной болезнью, от кого что ждать, а иногда находил краденое. Если такой полковой предсказатель был из дворян, Гвидо всегда прислушивался к его замечаниям относительно будущей драки, расположения орудий и возможного исхода целых кампаний. Что-то такое было у этих парней, на что у остальных никогда не хватало времени. Нею же, хоть она и была физически здоровой, дети почему-то не брали играть ни в какие игры, а в подругах у неё были только няньки лет на пять постарше. Конечно, она наблюдала. И всегда находила потерянное.

Впрочем, насчет наложения рук… нет, всё же это было совпадением. Гвидо достаточно знал людей и женщин, чтобы понимать разницу между честной раной и менструальным циклом. Что если цикл продлился дольше? Что если она просто не поняла, когда что-то закончилось? И что если его Нея просто успокоила страдалицу, и у той отпустило скрученную спазмом поясницу? Это было гораздо вероятней, хотя счёт подобным совпадениям дворовые вели на десятки. Единственным, что в этом барона радовало, была хорошая репутация дочери: была бы Нея погрубее, хоть раз ответила бы дворне заносчиво, и вот — вместо доброй провидицы стала бы ведьмой-кровососом. От неё бы прятали детей, её бы винили в плохих удоях, а подвернулся бы случай, убили бы. Но Нея была сущим ангелом. И вот теперь она просила ворона и воронёнка.

— Прости, где мне их искать? — уточнил отец, отвлекшись от своих мыслей.

— На ярмарке. Ты же на ярмарку собирался.

На ярмарке. Допустим, барон купит птиц на ярмарке. К осени, пожалуй, воронёнок мог быть только в клетке. Но зачем?

— Мне приснилось, что головные боли пройдут, когда ты привезешь в замок старого ворона и малого воронёнка. — медленно и внятно повторила Нея.

А, понятно! Ради этого барон был готов черта лысого приволочь на поводке, только бы у его девочки прекратились эти жуткие мигрени. Гвидо не знал, чем помогут птицы, но иногда просьбы Неи имели иносказательный смысл. Может быть, это будет пряничный ворон. Или механическая игрушка. Отрез ткани. Актеры, в конце концов. Вариантов была масса.

Головные боли мучали Нею уже год. Гвидо не знал, с чем связать такую напасть, потому что запрет на игры в целительство она не восприняла болезненно. Она никогда не пыталась добиться своего уговорами или принуждением, и также никогда не ставила интересы дворовых выше интересов семьи. Не было ни особенных событий, ни потерь, ничего потрясающего. Просто в один прекрасный день Нея не вышла из своей комнаты. Когда отец приходил немного посидеть рядом с ней, она только стонала: «Как болит голова!»

Барон обнял дочь и поцеловал в макушку:

— Если вороны будут леденцовые, не обессудь!

Нея порозовела:

— Не поправлюсь, так хоть побалуешь!

Ярмарка у Белой речки была в этом году отменной. Урожаи собраны, свиньи забиты — приказчики из города нередко приезжали выкупать крупные партии, и крестьяне, бывало, уезжали вообще не отстояв со своим товаром ни часа. Возы с мясом, капустой, зерном отгоняли в крепости, а уж потом возвращались повеселиться и прикупить диковинок.

Диковинки везли из города. Целое поле заняли яркие шатры, где под навесами торговали тканями и специями, которые везли издалека. И то, и другое заботливо прикрывали от солнца: провези штуку шелка по семи ярмаркам — не продашь потом, выгорит. Рядом с торговцами тканью устраивались бородатые, продубленные морским ветром северяне. Шкуры лисьи, медвежьи, волчьи, песцы и соболя были, конечно же, добыты прошлой зимой. Но сейчас бородачи уедут на промысел, и остатки партий обязательно выменяют если не на деньги, то на другие товары, которые на их краю света ценились больше золотых. Бойко шла торговля скобяным, кованым, глиняным товаром. Затейливые светцы, масляные лампы, сковороды с витыми ручками и барские подсвечники расходились по деревням на радость хозяйкам и в приданое. Были палатки, где кроме горшков продавали и обливные изразцы для печей. Целые панно из ярких, переливчатых плиточек были выставлены вдоль дороги вместе с плакатами: «Тарлеван Иохайзе, мастер из Боргена» или «Гильдия гончаров города Друме принимает заказы». В таком шатре тебя и усадят, и питья поднесут. Не заметишь, как внесешь задаток за партию изразца или черепицы.

Поздним утром, когда проходы между шатрами уже были полны народу, а ветер потянул аппетитными запахами жареных колбас и жирного хвороста, со стороны большака подъехала синяя кибитка, которую волок пожилой неторопливый мул. На кибитке было написано: «Тьярго Рафиус, аптекарь». Внутри кибитки что-то позвякивало, а правил ей беловолосый старик с мясистым носом. Бросив монетку охранникам, старик взял мула под уздцы и аккуратно повел его прямо к шатру акробатов.

— Эй, вылезай! — стукнул он по борту кибитки, как тольк выбрал место. — Пора выставлять товар!

Борт кибитки, обращенный к дороге, откинулся. Над синей створкой возникло лицо юноши, почти подростка, который тут же ловко раскинул прилавок и, покрыв его яркой тканью, начал выставлять товары. Старый аптекарь распряг мулов и начал не торопясь набивать себе трубку. Юношу звали Уор. Он был внуком старого Тьярго, и дед ревниво следил за тем, чтобы тот делал всё как следует.

— Опять ты возле акробатов поставился! — недовольно, впрочем, без лишней дерзости упрекнул старика Уор.

— А ты не привередничай! Они к себе народ всегда зазовут. Так? Ну а мы с того же и покормимся, — подмигнул тот внуку, который, крякнув, выставил на прилавок тяжелый короб с разными склянками. Юноша лишь закатил глаза: будь его воля, он встал бы в солидном ряду, ближе к ювелирам, специям и драгоценным тканям. Однако место там стоило денег. Старик бы их на это не дал. «Погоди, малой,» — скажет он. — «У нас с тобой товара не так много. Этим господам подавай тигровую мушку, куртизанок драть, да мятный сбор, чтоб с пережора пузо не крутило. А от поноса-то всё больше беднота берет, и тут нам акробаты в самый раз.» Уор понимал, что спорить с дедом бесполезно.

— Всё выгрузил? — Тьярго придирчиво осмотрел прилавок. — Беги, принеси воды мулу. Только долго не гуляй, тебя ещё лоток ждет.

Уор с огромной радостью прошелся бы между рядов, посмотрел бы товары со всех концов света и наконец увидел бы хоть одно представление акробатов. Но ни этим летом, ни прошлым, ни позапрошлым у него на это не было времени. Торговля у деда была поставлена бойко: сам он торговал из кибитки, красиво рисуясь на темно-синем фоне со своей седой бородой и кустистыми бровями. Настоящий колдун, ни дать ни взять! Внуку же полагался лоток, на который дед выставлял пару десятков нарядных мешочков, завязанных лентами. Травяные сборы с мятой, шиповником, пустырником, ромашкой каждый мог сделать и на собственном огороде, но Тьярго знал, что такие подарочки хорошо берут как гостинцы. К тому же, Уору было велено выучить басню насчет каждого из сборов: «Этот от тетушки-совы, чтобы спалось сладко. Этот от матушки-лета, с милым другом чаевничать. Этот от лесной феи, после бани пировать». Ну, и так далее. Басни были незатейливые, внук был невысок, зато ладен и хорошо чесал языком. Тьярго, хоть и мыслил юношу прежде всего как единственного сына своей любимой дочери и родную кровь, всё же с удовольствием отмечал про себя, что каждый вложенный в него медяк окупился.

Сам же старик торговал более серьезными снадобьями. Весь сезон, с мая по сентябрь, они с внуком ездили от ярмарки к ярмарке, которые приходились обычно на конец недели и большие праздники. Между ярмарками они собирали растения в лесах и полях, сушили их прямо в кибитке. Затем перерабатывали в сборы и пилюли всё, что успевали. Тьярго возил бы и настойки, и микстуры, но гнать дистилляты на костре было немыслимо, а твердого пристанища у них уже который год не было.

Семь лет назад суверен забрал Тьярго в поход полковым фельдшером. Надеялся пограбить соседские деревеньки, но получил отпор. За сорок дней, что рыцари должны были нести службу, мелкая усобица разгорелась в полноценную свару, которую удалось погасить только третейским судом государя, а убытки понесли обе стороны. Всё кончилось бы за те же сорок дней, но в это время Тьярго потерял дом. Его деревня попалась на дороге соседскому войску, которое разграбило каждую избу, а уезжая подпалило селение с четырех концов. Соседи перебрались в окрестные села, превосходный аптекарский огород оказался вытоптан. Дочь и внук спаслись у тетки на дальнем хуторе, что само по себе было чудом. Впрочем, село постепенно отстроили бы — не пустовать же полям. Самым плохим было то, что Тьярго был слишком стар, чтобы самостоятельно восстановить свой дом, и слишком беден, чтобы нанять рабочих. Жить на пепелище в походных условиях он бы тоже не смог. Собрав кое-какие остатки многолетних саженцев, он перенес их на хутор сестры (лишь бы не выполола!), перекантовался у неё зиму, а к весне взял короб и пошел по окрестным ярмаркам, торгуя за мелкую монету всё, что удавалось собрать в лесах за домом и высушить, пока топилась печь.

К его удивлению, торговля пошла. Сырье было бесплатным. К тому же, очень сильно помогали дочь и внук. Уор всегда любил ходить в лес с дедом, а тот первым делом научил его отличать съедобные травы от ядовитых. Через пару лет, когда Уору исполнилось двенадцать, дед сделал ровно наоборот: объяснил, как искать и собирать ядовитые растения. За них больше платили, и вскоре Тьярго купил себе кибитку и мула, а Уор увязался с ним на первую ярмарку. Дочь была не против: её, удивительную для своих лет красавицу, сосватал рыцарь, которому было наплевать и на славу сельской ведьмы, и на то, что её единственный сын был прижит не известно от кого. Впрочем, к зятю Тьярго заезжал только на праздники. Однажды зимовка застала их с внуком вообще в другом конце знакомых земель, и с тех пор он перестал стараться вернуться на хутор сестры к концу сезона. Самой лучшей была прошлая зимовка: Тьярго удалось договориться с настоятелем одного из монастырей как раз где-то здесь, на юге, что они с внуком будут спать в келье и питаться с монастырского стола до весны за то, что Тьярго будет переписывать книги, а Уор помогать с хозяйством. Монастырю как раз тогда пришел крупный заказ от графа с востока, и работы было вдоволь. Уор, у которого был почерк намного хуже, чем у деда, попросил дать ему попробовать делать рисунки, и получил дозволение настоятеля выполнить несколько иллюстраций, чем полностью окупил зимовку за себя и за мула. Когда дед спросил, откуда тот научился рисовать, тот только пожал плечами: «Всегда боялся, что не смогу отличить клубень цикуты от корней кувшинки».

На эту зиму договоренности с монастырем не было. «Закончим торговать, заедем. За спрос денег не берут.» — решил Тьярго, выколачивая трубку от пепла. Тем временем, толпа прибывала.

— Снадобья, порошки, микстуры! Травяные сборы для крепкого сна, от поноса, от изжоги! Червленые пастилки, духи, масла! Снадобья любовные, приворотные, отворотные! Чтоб у любимого стояло, у постылого упало! — крикнул дед, пробуя голос. Сегодня он был неплох, клёв определенно будет.

Где-то за спиной послышалось воронье карканье. «Падаль, что ли, с ночи не убрали?» —подумал аптекарь и тут же забыл об этом.

Уор любил, когда дед отправлял его с поручениями. Во-первых, так можно был увернуться от его постоянно испытующего взгляда хоть на полчаса. Во-вторых, идя с ведром через ярмарку к речке, Уор успевал увидеть чужие товары.

— Эй, парень! Пустым ведром непруху носят! — крикнул ему какой-то конюх.

— Оно не пустое! Там грязь на дне! — отшутился парень, но ведро перевернул и взял подмышку. Торговцы суеверны. Особенно там, где в одном ряду до пяти, а то и до семи продавцов с похожими товарами.

Уор нарочно пошел длинным путем. Если уж не увидеть всего, то обязательно нужно успеть в золотой ряд. «Наверно, в прошлой жизни я был драконом,»— думал ученик аптекаря, рассматривая прилавки ювелиров. — «Ничего бы не делал. Только бы лежал брюхом на груде золота и радовался!»

Впрочем, само по себе золото как нечто, связанное с богатством, его душу не бередило. Он любил его блеск, теплый и ясный, как у костра. Ему нравилось следовать взглядом за тонкими линиями чеканки, которые лучше всего (он давно это заметил!), гораздо более четко проступали на золоте, чем на серебре. «Серебро металл мягкий и подлый,» — определил для себя Уор. — «Ни линию удержать не может, ни блеск». Впрочем, он не знал, что чистое золото мягче серебра и само по себе истиралось бы гораздо быстрей. Если ему сказали, что для чеканных изделий его смешивают с подлой, зеленеющей от влаги медью, и темнеющим на воздухе серебром, он бы нашел достойный философский тезис на эту тему. Но Уору было шестнадцать, и он был учеником аптекаря, а не ювелира.

Солнце начинало припекать, и парень вспомнил про мула, который пил последний раз только на постоялом дворе. Нужно вернуться поскорее, иначе животное испортит деду всю торговлю. Но оторваться от золота и дорогих тканей было решительно невозможно. Уор тонул в хитросплетениях рисунка, умирая от блаженства. По сравнению с тканым узором парчи или ажура ювелирных украшений цветы и травы казались ему сырым материалом, несовершенным и недоделанным.

С глубоким вздохом ученик аптекаря выбрался из золотого ряда и спустился к речке. Здесь было тихо, только стрекозы мерили крыльями сонный воздух. У берега ведро было не набрать, слишком мелко. Парень разулся и с наслаждением ступил в воду, ощущая, как эта прохлада рассеивает дурман в голове. «Когда-нибудь я заведу себе сокровищницу. Устрою себе замок и поселю в нем ювелиров.» — пообещал он себе, стоя по щиколотку в тихой прозрачной речке. Впрочем, Уор понимал, что это ему грозит только в одном случае: он откроет философский камень и научится превращать в золото хоть навоз, хоть глину.

— Смотри-ка, щенок старого Тьярго! — крикнул кто-то с откоса выше. Уор поднял глаза и увидел гильдейских. Ну да, конечно. Гильдия аптекарей не могла оставить последнюю ярмарку в году без своего прилавка. Несмотря на молодость, юноша понимал, что они с дедом отбирают у гильдии часть дохода на летнем торгу. Впрочем, доход этот по меркам гильдии был настолько мизерным, что всю ненависть стоило относить на личный счет. Гильдия торговала по-крупному: не лотками, а обозами.

— Чего вам, болезные? — Задиры тоже были почти мальчишками: одному не больше четырнадцати, а у самого крупного ещё толком не пробились усы. Уор понимал, что в случае драки один против троих не выдюжит, но бежать сразу было ниже его достоинства. Ученики перебросились между собой негромким злым словом. Уор оценил расстояние и решил, что сбежать успеет, хотя ведро придется бросить.

Старший сплюнул, знаком велел остальным ждать и спустился по косогору к краю реки.

— Ну-ка, выйди ко мне, — подозвал он Уора. Тот понял, что драки не будет, вышел из воды почти к самой кромке мокрого песка. Он был ниже верзилы из гильдии почти на голову, но страх отшибло начисто. Уор посмотрел ему в лицо, твердо решив, что если тот его ударит, можно будет огреть его пустым ведром. Только не по голове, это опасно. Можно по голени или в бедро. Не покалечишь, зато очень больно.

— Гроссмейстер велел деду твоему передать, чтобы кончал торговлю на следующий год. Или вступал в гильдию. Если сможет, — сказал верзила. — Передашь?

Смутное чувство опасности не отпускало. В чем подвох?

— Передам, — чуть подумав, ответил Уор.

— Молодец. На следующий год после Бельтайна на юг чтоб не совались.

— А то что?

Вместо ответа верзила коротко и сильно толкнул его в грудь. Уор сел на отмель, вымокнув до пояса и вымочив рукава до локтя. Глядя, как уходят гильдейские ученики, он почему-то порадовался, что не пришлось бросать ни ведро, ни ботинки.

Барон Гвидо аус Остенвальд лично проехал всю ярмарку из конца в конец, а затем по краю против солнышка три раза. Вороны явно были в этом году не самым популярным сюжетом. Он был готов смириться с тем, что гон у птиц давно прекратился, что все лесные твари давно вывели и даже вырастили своих детенышей, и даже в то, что вороны в зверинцах не несут яиц вне общего для всех годового цикла. Но в то, что на всей огромной ярмарке, к тому же последней за сезон, не будет даже зачуханного пряника с нарисованным вороном, он поверить не мог. Ворон должен быть где-то рядом! Гвидо казалось, что он наперед видит то ткань с узором из черных птиц в парчовом ряду, то лубки, то серебряную безделушку. Сейчас он подъедет к тому шатру, заглянет внутрь и… Но ничего не обнаруживалось.

Дружинники начинали скучать. Шут, ехавший рядом на буланом муле, в чью гриву были вплетены бубенчики, предложил спешиться и пойти погулять вглубь мелких рядов.

— Только мошну крепче держи! — бросил он дружине, осклабившись. — Таких бронированных дураков обирать одно счастье.

— А ты что, подработать надумал? — рыжий бородатый добряк Хуго, всегда сопровождавший барона и в драке, и на пиру, в долгу не остался.

— Может, и подработать. Как раз и костюм подходящий, — миролюбиво согласился шут, привязывая своего мула к ограде. — А что, ваша милость, на пустой желудок ничего не найдешь. Прогулялись бы вы до колбасного ряда, да пива взяли. А я вас догоню.

— Куда намылился? — приподнял бровь Гвидо.

— Поищу друзей, спрошу про ваших воронов. Не найдут, так сделают. Не купят, так украдут! — подмигнул шут и моментально растворился в толпе. Пару секунд спустя бубенчик на его шапке вынырнул где-то в крестьянских рядах, где стоял невообразимый гвалт коз, кур и гусей, привезенных на продажу, помаячил немного над головами зевак и пропал из виду совсем.

— Ловкий, вьюрок! — одобрительно проворчал Гвидо и направился вместе с дружиной к корчме. Время и правда было обеденное.

Шут шел сквозь толпу, почти наслаждаясь. В замке он был постоянно на виду: посмотрите, какой занятный придурок в пестром кафтане. Здесь же он не привлекал почти никакого внимания. Даже если за него цеплялся чей-то взгляд, он моментально потухал — всё понятно, артист на перерыве. Может быть, отошел от балагана по нужде, а может, не его смена. Вот будет работать, тогда и подходи, посмотришь. И шут с удовольствием прошвырнулся бы через торговые ряды, поворошил бы товары, поглазел бы на акробатов, которые привезли новое представление из своей восточной зимовки. Но сейчас свободное время ему не светило: барон обожал свою дочь, и без ворона с воронёнком домой не вернется.

Шут не торопясь прошел по торгу из конца в конец, присматриваясь к торговцам и покупателям. Выпил взвара с лотка, зажевал куском ватрушки. Перебросился остротой с нарядными девушками, выбиравшими ленты и пуговицы. Погладил по морде чьего-то серого мула — тот флегматично жевал флажок у шатра акробатов. Заметил мокрого подростка с ведром, вероятно слугу или подмастерье, который почему-то сразу зацепил его глаз. Подросток был худ, невысок и черноволос. Его пестрая жилетка была вышита, как у деревенских знахарей, а белая рубашка и красные штаны, хоть и вымокшие от речной воды, выглядели как продуманный костюм артиста. Шут потихоньку двинулся за ним, стараясь не привлекать к себе внимания. Подросток же поставил ведро с водой перед мулом, а сам остановился у синей кибитки травника. Шут, продолжая следить за ним краем глаза, понял, что разговор происходит тревожный. До него долетали обрывки фраз: «Надо уезжать… в следующий раз не выйдет». Старик-травник мял белую бороду пятерней. Его лицо стало мрачным и задумчивым. Шут подошел ближе, делая вид, что рассматривает афишу на шатре.

— Но, дед, это были ученики. Если бы нам что-то серьезное грозило, гильдейские пришли бы сами, правда? — казалось, подмастерье почти успокоился, высказав свою тревогу.

— Правда, парень. Этот год ещё торгуем.

Подмастерье исчез в кибитке. Появившись через три минуты в сухой одежде и с лотком, кивнул деду и нырнул в толпу. «Настойки, пилюли, микстуры. От живота, от поясницы, от дурного глаза!» — сквозь людской гомон его юношеский фальцет слышался ещё некоторое время, но скоро пропал. Шут сделал круг по площади у шатра, чтобы не мозолить глаза старику, прихватил под каким-то навесом ведро с побелкой и вернулся к кибитке.

За те пятнадцать минут, что он наблюдал за аптекарем, тот продал не меньше трех дюжин склянок, ловко пристраивая по шесть, а то и по десять штук в одни руки. Шут прикинул, что самое дорогое в товаре — это флакон, и, подсчитав барыш, восхитился стариком. К тому же, некоторые прохожие радостно здоровались с аптекарем, как будто знали его уже не первый год, и явно покупали привычные товары. «Живы старые клиенты — хороший знак!» — рассудил шут и вышел наконец из своего укрытия.

— Эй, дед! Хочешь попасть во дворец к барону? — спросил он аптекаря.

— Смотря что мне придется для этого сделать, — прагматично рассудил тот, вынув изо рта давно погасшую трубку.

— Почти ничего. Герб есть у тебя? Сейчас будет.

Вручив старику ведро побелки, шут кратко обрисовал ситуацию, заранее согласившись с тем, что вся его затея — чистая авантюра. Аптекарь внимательно выслушал, прикинул риски и махнул рукой:

— Моя башка на твоей совести, случись что. Только герб я малевать не буду. Найди моего внука, он рисует хорошо.

К вечеру того же дня, когда почти все товары были распроданы, контракты заключены, брюква отправлена на новые склады, а пиво с колбасами употреблены по назначению, на пустеющей уже площади при шатре акробатов барон неожиданно увидел синюю кибитку. Рядом с ней топтался длинноногий серый мул, на походном прилавке было выставлено два десятка пузырьков с различными микстурами, а над товаром хлопотали плечистый старик с огромной белой бородой и бледный черноволосый подросток. На борту кибитки был написано первоклассным четким шрифтом: «Тьярго Рафиус, аптекарь». А ниже, под лентой, на декоративном щите разночинца, красовался превосходно удавшийся белый ворон.