Ученье свет

Глава 1

— Лекарь! Лекарь, вставай!

Крик последовавший за коротким стуком ладони в дверь, раздавался с улицы разнёсся в тишине терема отражаясь от стен и коснулся ушей лекаря, который Велько только недавно забылся коротким, тяжёлым сном, уронив голову на скрещённые руки прямо поверх разложенных на столе берестяных грамот. Он вскочил испуганно озираясь, опрокинул локтем глиняную кружку с остывшим взваром, и несколько мгновений сидел неподвижно, пытаясь сообразить, где находится. В голове гудело, перед глазами плыли цветные круги, а сердце колотилось так, словно он только что пробежал через весь Новгород.

— Лекарь! — снова забарабанили в дверь, теперь уже кулаками. Кричала баба, срываясь на визг полный ужаса. До Лекаря начало доходить, в такое время к нему могла прибежать только одна из девок княгини, другие давно знали, тревожить по ночам его нельзя, он слишком занят семьёй князя. А значит, значит что-то произошло с кем-то из членов княжеского рода, и парень догадывался с кем.

Он впопыхах нашарил в темноте кожух, накинул прямо поверх исподней рубахи и, не глядя сунув ноги в короткие поршни, бросился к двери. Засов поддался легко, и Велько распахнул дверь.

На пороге стояла кормилица Добронеги — молодая ещё баба по имени Нежана, которую княгиня выбрала из трёх дюжин претенденток за её спокойный нрав и обильное молоко. Сейчас от этого спокойствия не осталось и следа: Нежана была босая, в одной рубахе, с растрёпанными, выбившимися из-под повойника волосами. Лицо её такое приятное, и округлое да румяное, казалось сейчас белым, как снег. Она вцепилась в косяк обеими руками и, захлёбываясь слезами, кричала:

— Княжна… княжна задыхается! Посинела вся, глазки закатила, ручками не шевелит! Скорее, лекарь, прошу тебя, скорее! Отходит девке кажись! Ты уж помоги, — причитала женщина хватая его за руки.

Еле отцепив кормилицу от себя Велько схватил сумку, она всегда была собрана на такие вот случаи, и бросился со двора.

Ночь выдалась холодная, и от беда тут же перехватило дыхание. Осень в этом году пришла рано, считай в самом начале сентября, и теперь, ночами, на траву уже ложился иней, серебривший и доски мостовых и соломенные крыши теремов.

Над головой висело чёрное бездонное небо, усыпанное яркими, большими звёздами, и тонкий серп умирающего месяца плыл низко низко, над самым лесом. С Волхова тянуло сыростью и пронизывающим холодом, который забирался под одежду и заставлял кутаться в плащ даже привычных к нему новгородцев.

Лекарь бежал через тёмные улицы не замечая ничего из этого, и Нежана, путаясь в подоле длинной рубахи, едва поспевала за ним. Велько знал дорогу до княжеского терема наизусть, он уже наверное сотни раз ходил этим путём и днём, и ночью, и в дождь, и в снег, и сейчас ноги сами несли его, не требуя участия разума. А тот в это время лихорадочно работал, перебирая причины и варианты как можно это исправить.

«Два месяца, — думал он, огибая лужу, затянутую тонким ледком. — Всего два месяца. Я знал, что приступ случится, но надеялся, что позже. Что успею восстановить дар. Что успею подготовить хоть какие-то инструменты, да и сам себя подготовлю, но не сложилось. Значит работать стану по обстановке».

Он вспомнил своё недавнее открытие, понимание того, что с княжной, у неё был дефект перегородки. Если попросту, то кровь в маленьком сердце Добронеги смешивалась промеж собой, венозная, почти ненасыщенная кислородом, а значит лишённая живы мешалась с артериальной, несущей эту самую живу, и от того смешения страдало всё крошечное тельце девочки. Сердце у неё работало с двойной нагрузкой, пытаясь прокачать кровь через узкий просвет, но с каждым днём справлялось всё хуже. Велько знал, что без операции девочка не доживёт скорее всего и до года. Знал и то, что провести такую операцию в условиях которые имеются у него, это почти непосильная задача. Но не значит, что невозможная. Без дара он бы и не рискнул, Ноа так, а так он получает об этом позже, сперва нужно было спасти Добронегу сегодня. Не дать угаснуть.

Стража у ворот, узнав лекаря, расступилась без слов. Один из гридней, молодой парень, проводил его взглядом и что-то шепнул, кажется, просил богов о помощи. Велько не расслышал, не до того было, а через пару минут он уже взлетал по крутой лестнице на второй ярус, перепрыгивая через две ступеньки, и шаги его гулко отдавались от бревенчатых стен терема. За спиной тяжело дышала Нежана, отставшая на полпролёта, и ещё кто-то из челяди, кого всполошил ночной переполох, что бежал следом, хлопая дверьми и разнося весть о беде по всему терему. Лекарь раздражённо подумал, что ему только зевак и не хватало.

В детской было светло, горели все плошки, какие только тут были, да скорее всего и ещё донесли, и Велько отметил, что нужно будет сообразить и свет для операции получше этого.

У колыбели, сколоченной из дубовых дощечек и застеленной овчиной, уже стояла Малаша. Знахарка жила теперь в тереме почти безвыездно, Велько попросил её быть рядом с Добронегой, и княгиня согласилась, выделив ей отдельную каморку рядом с детской. Малаша была в наспех накинутом поверх рубахи платке, с закатанными до локтей рукавами.

— Успел, — сказала она, не оборачиваясь, едва заслышав шаги Велько. — Хорошо, тут у нас совсем худо, лекарь. На тебя вся надëжа, ты уж подмогни девке, вытащи.

Велько, не отвечая, подошёл к колыбели и склонился над младенцем. Добронега лежала на спине, раскинув крошечные ручки, и её личико было настолько бледным, синюшным оттенком, что у парня от жалости замерло сердце. Губки обводила посиневшая полоса и вокруг рта залегла тень. Ясные глазки закатились, а дышала бедняжка так часто, с присвистом, что казалось ещё немного и вовсе прекратит.

Он осторожно, стараясь не сделать больно, взял девочку на руки. Тельце было напряжённым, выгнутым дугой, как у всех младенцев, страдающих от нехватки воздуха. Девчушка вся горела от жара, лекарь приложил к груди фонендоскоп, туда, где под тонкой кожей и хрупкими рёбрышками билось крошечное сердце.

То, что парень услышал, ему не понравилось. Как врач он знал, что здорового младенца сердце бьётся часто, делая примерно сто двадцать, сто тридцать ударов, но ровно, как маленький ритмичный барабан. У Добронеги же ритм был рваным, с перебоями, и между ударами проскакивал едва различимый шум. Кровь шла сквозь дефект перегородки, смешивалась, создавая турбулентность, и этот звук, похожий на отдалённое журчание воды в узком каменном желобе, говорил о том, что сердце не справляется.

Он закрыл глаза и применил дар. Это всё ещё давалось ему с трудом, после чумы, после спасения мальчика, после всех тех бессонных ночей, когда он пытался восстановить утраченную силу, дар напоминал скорее тонкий, дрожащий ручеёк, чем прежнюю полноводную реку. Но для осмотра хватало и этого. Но нужно было срочно его восполнять, иначе девку ему не вытащить. Лекарь это хорошо понимал, и решил, что займётся этим прямо завтра.

Изнутри Добронега выглядела так, как он и ожидал. Сердце, маленькое, размером с её кулачок, билось неровно, с надрывом, и в перегородке между желудочками зияло отверстие. Лёгкие были чисты, печень чуть увеличена, признак того, что сердце не справляется уже давно, а вены на шейке вздулись, пульсируя в такт биению.

— Она опять вона синеет, — сказала Малаша, и в её голосе послышалась тревога, которую она обычно умело скрывала за ворчанием. — Я уж и растирала её, и на бочок переворачивала, и отварчик в ротик капала, ничего не помогает. Что делать будем, Велько?

— Отвар не поможет, — ответил он, открывая глаза и укладывая девочку обратно в колыбель. — Это не простуда, Малаш. Тут дело куда серьёзнее, её сердце не справляется с нагрузкой.

Рассказывая знахарке о том, что происходит открыл сумку, вытащил тряпицу, смочил ту в прохладной воде, и начал оборачивать ручки и ножки девочки. Затем приложил компресс к лобику, от чего княжна вся вздрогнула, но даже не заревела, видать сил на это не было. Это было нужно чтобы хоть немного снизить гипоксию, да унять бешено колотящееся сердечко.

— Малаша, открой окно, — велел Велько закончив с обтираниеи. — Ей сейчас нужен свежий воздух. И вели девкам, чтобы принесли ещё тряпиц. Будем обтирать её, пока приступ не отступит. Другого выхода покуда не вижу.

Знахарка кивнула и зашаркала к окну, попутно бросив короткий приказ замершей у двери челядинке. Та исчезла, и через минуту в горницу уже вносили стопки чистого полотна и кувшины с прохладной водой из колодца.

Они работали вместе сменяя друг друга у колыбели. Лекарь обтирал крошечное тельце, следил за пульсом, прислушивался к дыханию. Знахарка поила девочку, которую они устроили почти полусидя, отваром боярышника, давая по капле, чтобы он хоть немного замедлял сердце и помогал ему биться ровнее. Нежана же стояла в углу, прижимая руки к груди, и беззвучно шевелила губами, то ли молилась богам, то ли просто бредила от страха.

Час проходил за часом. За окном начало сереть, и вскоре звёзды погасли одна за другой, уступая место пасмурному рассвету. С Волхова потянуло утренним туманом, и в открытое окно прокрался первый робкий луч солнца.

К утру приступ начал спадать. Дыхание Добронеги стало ровнее, синева на губах побледнела, а сердце, хоть и продолжало биться с перебоями, но уже не так колотилось как в ночи. Девочка открыла глаза и тихо заплакала. И этот слабый, жалобный плач показался Велько лучшей музыкой.

— Отстояли, — сказал он, выпрямляясь и устало потянувшись. Спина затекла от долгого сидения на корточках, руки дрожали от напряжения, а глаза слипались.

— Вытянули, — эхом повторила Малаша и, сотворив обережный знак, опустилась на лавку. — Слава богам, уж думала, не справимся.

— Куда мы денемся, — сказал Велько, хотя сам не был до конца уверен. — нельзя такой ласточке на тот край.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Горислава. Княгиня была в длинной ночной рубахе и шерстяном плаще, накинутом на плечи, с растрёпанными со сна волосами и бледным, осунувшимся лицом. Последние два месяца она почти не спала, двойня отнимала все силы, и если Годобрат, крепкий и здоровый мальчик, не доставлял хлопот, то Добронега требовала постоянного внимания. Горислава каждую свободную минуту проводила у колыбели дочери, словно боялась, что без её присутствия девочка угаснет.

— Как она? — спросила княгиня, подходя к колыбели и заглядывая в лицо дочери. Голос её был спокоен, но Велько знал: Горислава уже приготовилась к худшему. Слишком много смертей она видела за последние месяцы, чтобы тешить себя ложными надеждами.

— Приступ миновал, княгиня. Сейчас она спит. Дыхание ровное, сердце бьётся. Но…

— Но? — Горислава подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Велько на мгновение замолчал, подбирая слова.

— Я должен сказать тебе то, чего не говорил ранее. Я как ты знаешь, осматривал Добронегу много раз с её рождения. И каждый раз видел одно и то же. В сердце её, в перегородке между желудочками, — он начал объяснять как устроено сердечко, но княгиня попросила избавить её от лишних терминов и он повиновался. — есть отверстие. Кровь смешивается между собой, та, что несёт жизнь, с той, что уже отдала её тканям. От этого сердце работает с двойной нагрузкой и потому оно не справляется.

Горислава молчала, глядя на спящую дочь. Пальцы её, лежавшие на краю колыбели, побелели от напряжения.

— Сколько ей осталось? — спросила она наконец.

— Я не могу сказать точно. Если приступы будут повторяться так же часто и так же тяжело, как сегодня… полгода. Может, год. Может, меньше, если конечно не сделать операцию…

— Операцию? — Горислава вскинула голову. Слово было незнакомым. — А ты можешь сделать эту операцию?

— Пока нет, — честно ответил лекарь. — У меня нет нужных инструментов, дар не восстановился и я пока не умею это делать по желанию. И самое главное, — он замялся. — я никогда не делал ничего подобного. Операция на сердце — это… это очень сложно, княгиня. Я не знаю, смогу ли…

Горислава долго смотрела на него. Потом сказала тихо:

— Но ты попробуешь, ведь так? Если я прикажу, у неё всё равно нет шанса как ты говоришь, а так, так он может появиться.

— Попробую если ты этого хочешь и понимаешь риски, — кивнул Велько. — но мне нужно время, около полугода, к весне я буду готов. Нужно найти как восполнять силы, инструменты заказать, придумать как сделать свет. И я не смогу гарантировать результат, только попробовать.

Княгиня шагнула к нему и взяла его за руку. — Ты спас моего старшего сына, — сказала она. — Ты спас меня и этот город. Если кто и может спасти мою дочь — это ты. Я верю тебе, лекарь. Проси всё, что нужно. Людей, серебро, травы, инструменты — всё, что потребуется я дам, найду для тебя.

— Мне потребуется многое, — Велько задумался. — И мне потребуется помощь. Малаша будет рядом с Добронегой постоянно, и я ещё попрошу Велемудра научить меня, как восстановить дар быстрее. Знакомый кузнец думаю сделает мне инструменты, тонкие, из хорошей стали, такие, каких здесь ещё не делали. И ещё… — он замолчал, подбирая слова. — Мне придётся провести не одну операцию. Сперва я буду учиться, на животных, на поросятах, на ягнятах. Чтобы набить руку. Я не могу рисковать княжной, пока не буду уверен, что справлюсь.

Горислава помолчала, обдумывая его слова. Потом кивнула.

— Делай, что считаешь нужным. Я распоряжусь, чтобы тебе доставляли всё, что потребуется. И… — она снова сжала его руку. — Спасибо тебе, Велько.

Она повернулась и вышла из горницы, оставив парня одного.

— Ты слышала?

— Слышала, — кивнула знахарка. — Стало быть, резать девчонку будешь. Не побоишься?

— Побоюсь, — честно ответил Велько. — Но выбора нет. Если я не попробую, то никто сейчас не сделает никто. А она тогда точно умрёт.

— Тогда чего стоишь? — Малаша поднялась с лавки и поправила сбившийся набок платок. — Иди, готовься, времени у тебя сам сказал мало, край полгода, а дел невпроворот. А я тут присмотрю, ежели ей хуже станет, то пришлю за тобой.

Парень кивнул и вышел наружу. Утро уже полностью вступило в свои права. Солнце поднялось над лесом и заливало Новгород своим тёплым светом, пробиваясь сквозь белые пушистые облака что плыли с востока. С Волхова дул свежий ветер, терпко пахнущий водой и тиной, и шумно кричали чайки. По дощатым мостовым грохотали телеги, бабы с коромыслами шли к колодцам, мальчишки с гиканьем гоняли тряпичный мяч и кажется облезлую кошку. Велько постоял на крыльце, вдыхая холодный воздух. Потом направился к себе, нужно было обдумать всё, что предстояло сделать, и составить план.

Мать, как он и думал, уже ждала его. Милана стояла на пороге, уперев руки в боки.

— Ну что, опять всю ночь не спал? Опять у княгини был? Бледный весь, глаза красные, под глазами круги, да людей краше в гроб кладут! Ты когда в последний раз горячее ел?

— Вчера, кажется, — Велько попытался вспомнить и не смог. — Или позавчера. Мам, дай пройти, у меня ещё уйма дел.

— Не дам, — отрезала она. — Садись давай, я каши горячей наложу. С мёдом, как ты любишь, и молока топлёного принесу. И не спорь мне тут! — пристукнув кулаком по стене заявила женщина.

Велько не стал спорить, вместо того сел за стол, принял из рук матери глиняную миску с овсяной кашей и принялся есть, она права, ему нужны силы. Милана села напротив, подперев щёку рукой, и принялась рассказывать последние новости: у соседки корова отелилась, на торгу появился новый купец из Ладоги, а Ратибор вчера закончил партию деревянных ложек и собирается продавать их на рынке. Велько слушал вполуха, думая о своём.

Глава 2

После завтрака Велько вышел из дому и направился к бывшему лазарету, где теперь размещалась его школа. Нужно было провести урок. Их он вёл давно, нужно было готовить тех кто мог бы быть хоть отдалённо похож на фельдшера. И очень переживал, что пока не нашёл никого у кого бы мог быть дар. Зато отец порадовал, оказалось, есть кузнец с даром, причём хорошо развитым, тот мог по любому, мало-мальски грамотному рисунку любую вещь из металла сделать. Велько по дороге к школе как раз раздумывал над тем что ему будут нужны новые скальпели, зажимы и многое другое. И решил, что нарисует пока будет заниматься с учениками, если время позволит.

Урок прошёл как обычно. Ученики, уже привыкшие к распорядку, расселись по лавкам, достали берестяные грамотки и заточенные угольки, и Велько, обведя горницу взглядом, принялся объяснять им, как считать пульс и что можно понять по его частоте. Он ходил между рядами, поправлял руки, подсказывал, и на душе у него становилось немного теплее. В такие минуты можно было почти забыть и о Добронеге, и о своём истощённом даре, и о том, что через полгода ему предстоит провести операцию, с которой не справился бы ни один лекарь этого мира.

И пока ученики занимались тем что срисовывали скелет человека он сам сидел и рисовал необходимые ему инструменты. И вскоре всё было готово. Лекарь даже позволил себе довольно улыбнуться.

Но когда урок закончился и ученики, переговариваясь, потянулись к выходу, мысли снова вернулись к главному. Он стоял у стола, глядя в одну точку перед собой, и думал. О том, что ему нужен свет не тот жалкий, что исходит от Лучин, а нормальный, подходящий для операционной. Но где его взять в мире, где электричества нет?! Да ещё такой, чтобы тень не отбрасывал. Ну допустим с тенями проще, кузнец скуëт ему круг, на нём установят плошки с огнём…, а дальше? Их света ему точно не хватит.

А ведь это была одна из тех задач, которые предстояло решить в первую очередь. При операции на сердце, а Велько помнил это по лекциям, ещё из прошлой жизни, хирург должен видеть каждую жилку, каждый сосуд, иначе он просто погубит девочку. И ему самому нужны линзы, для увеличения, чтобы чётко видеть что он делает. В его мире для этого использовали мощные лампы, подвешенные прямо над операционным столом. Здесь же, в Новгороде, единственным источником света были масляные плошки, лучины да восковые свечи. Всё это чадило, мигало, давало тусклый, дрожащий огонь, годный разве что на то, чтобы не споткнуться в темноте, но никак не на то, чтобы оперировать сердце младенца размером с грецкий орех.

«Нужны линзы, — размышлял Велько, машинально постукивая пальцами по столу. — Такие, как на очках Димитрия, но крупнее. Если поставить их в ряд, одну за другой, можно собрать свет от нескольких плошек в один пучок, как через увеличительное стекло. И направить туда, куда нужно».

Он вспомнил, как в детстве они с мальчишками выжигали солнечным лучом узоры на деревяшках, подставляли линзу под солнце, и тонкая, ослепительно яркая точка прожигала доску насквозь. Если сделать такую же линзу, только больше, и поставить позади неё несколько масляных ламп… Получится что-то вроде примитивного операционного светильника. Не идеально, конечно, но всяко лучше, чем резать при свете чадящих плошек. Главное не переборщить и никого не поджарить, это точно будет лишним.

«Димитрий сможет, — решил он. — Если объяснить ему, что нужно. Он уже делал линзы для очков, справится и с этим».

Парень поднялся из-за стола и вышел на улицу. День был в самом разгаре, и на торгу, куда он направился, уже вовсю кипела жизнь. Купцы расхваливали товары, хозяйки щупали ткани, мальчишки вертелись под ногами, разнося вести и поручения за мелкую монету. Велько миновал рыбный ряд, свернул в переулок и остановился у знакомого дома с вывеской в виде стеклянной капли, лавке Димитрия, который тот держал в Новгороде круглогодично, наняв управляющего, тот как раз должен был приехать в Новгород по делам перед отъездом в Ильмень. К его счастью так и оказалось.

Старый грек сидел на пороге, подставив лицо скупому осеннему солнцу. Его знаменитые очки, о них говорят говорили все кому не лень и заказывали тоже очень хорошо, сидели на носу чуть криво, но сам мастер выглядел довольным: в одной руке он держал глиняную кружку с разбавленным вином, в другой — кусок хлеба, которым лениво отмахивался от мух.

— О, лекарь! — воскликнул он, заметив гостя. Говорил Димитрий по-русски довольно сносно, хотя и с сильным акцентом, иные слова выходили у него уж больно смешно, но понять было можно. — Давно не заходил. Совсем забыл старика. А я тут, видишь, греюсь, пока солнце есть. Так бы и уехал не повидавши. Но нет, пришёл. И судя по лицу ты не просто так заглянул, я прав?

— Здравствуй, Димитрий, — Велько присел рядом на низкую скамеечку. — Как твои глаза? — он решил не начинать сразу с дела, всё-таки и светская беседа не помешает. И потому зашёл издалека, а старик не стал торопить, хоть и угадал причину прихода.

— Лучше, лучше, — грек поправил очки и подмигнул. — Твои очки творят чудеса. Я теперь вижу даже мух на стене. Жена говорит, что я стал слишком придирчив к её стряпне, — он рассмеялся, довольный своей шуткой, и отхлебнул из кружки. — Так ты зачем пришёл? Опять что-то нужно? Не томи, мне интересно, что ты придумал в этот раз. Потешь старика новым чудным изобретением. Может и оно принесёт мне столько денег как и твои очки.

— Нужно, тут ты прав, — кивнул Велько. — Линзы мне опять нужны, Димитрий. Крупные, размером с ладонь примерно. И не одна, а несколько, штук пять или шесть, — он как смог объяснил какой они должны быть.

— И для чего тебе такое чудо?

— Чтобы собирать свет от плошек в один луч. Ты сможешь такое сделать?

Димитрий прищурился, отставил кружку и задумался.

— Крупные линзы… — он почесал бороду. — Это сложно. Стекло должно быть очень чистым, без пузырей, иначе всё испортится. И шлифовать долго. Но… — он помолчал, — сделать можно. Только это дорого встанет, лекарь. Ты мне расскажи лучше для чего тебе это, дивные механизмы ты творишь каждый раз, о таких даже у нас не слышали.

— За ценой я не постою, и дам тебе серебра, сколько потребуется. Но нужно быстро, к весне чтобы всё было готово, а вот для чего, тут извини, этого я пока рассказать тебе не могу, — лекарь развёл руками.

— К весне? — Димитрий присвистнул. — Ты хочешь, чтобы старый грек работал день и ночь, как проклятый раб на галерах? да зачем тебе столько линз? Ты что, решил поджечь Новгород? — решил он зайти с другой стороны.

— Для работы, — коротко ответил Велько. — Мне нужен яркий свет для операции серьёзной. Но большего не скажу как не пытай ты меня. И помните, свет нужен такой от твоих линз, чтобы блоху разглядеть можно было на собаке.

Димитрий помолчал, разглядывая лекаря поверх очков. Потом кивнул.

— Я слышал о твоих делах, лекарь. Говорят, ты спас княжича, спас княгиню, спас полгорода во время мора. Если тебе нужен свет то будет тебе свет. Приходи через месяц, покажу первые линзы. А пока… — он снова отхлебнул из кружки, — хочешь вина? У меня хорошее, из самой Византии привёз, вкусное, не пожалеешь! — старик деликатно не стал напоминать о невесте, за что лекарь был ему благодарен.

— В другой раз, — Велько поднялся. — Дел ещё много. Ты уж прости, — а грек пообещал прислать вина ему домой.

Затем парень попрощался и встал отряхивая порты от пыли. На душе стало немного легче: одной задачей было меньше. Если Димитрий справится с линзами, можно будет соорудить примитивный операционный светильник, не идеальный конечно, но работающий. А там, глядишь, и до остального руки дойдут.

Домой он вернулся к вечеру, усталый, но уже не такой мрачный, как утром. Мать, как всегда, ждала его. Она сидела на лавке у печи и что-то писала на берестяной грамоте, низко склонив голову и высунув кончик языка от усердия. Увидев сына, она отложила уголёк и с гордостью показала ему написанное.

— Гляди, что я наваяла, — сказала она. — «Велько, сын Ратибора, лекарь княжеский». Красиво вышло, правда?

Велько взял грамоту, повертел в руках. Буквы были крупные, неровные, но выведены старательно, без помарок. Задумался и о том, что писать углëм неудобно, новая задача нарисовалась в голове, и парень усмехнулся. Так и всей жизни не хватит, всё задуманное воплотить.

— Красиво, — согласился он. — Ты уже неплохо пишешь, мам.

— Неплохо? — Милана фыркнула. — Да я лучше всех в нашем тереме пишу! Вон отец твой до сих пор только крестик ставить умеет, а я уже целые слова могу. Меня в Прости сама бабка Уся похвалила бы! — про то что от той редко похвалы услышишь, знали все в их деревне.

Она рассмеялась, довольная собой, и Велько вдруг пришла в голову мысль, которая уже как-то посещала его, но потом стало не до того.

— Мам, — сказал он, садясь напротив. — А ты не хочешь учить других? Вот и было бы тебе занятие, а то жалуешься, что скучно тебе когда мы с отцом заняты.

Милана удивлённо подняла брови.

— Кого это других учить? Ты о чём?

— О детях. Тех, чьи родители не могут заплатить за учение. В Новгороде почти никто из простого люда не умеет читать и писать. А если бы умели, то могли бы вести счета, читать грамоты, не зависеть от писарей. Ты же сама говорила, что грамота это сила. Так почему бы нам не открыть тебе небольшой класс, где бы ты могла учить нескольких детей за раз, а как этих обучишь, так брала бы новых.

— Говорила, — медленно произнесла Милана, и её лицо стало задумчивым. — Но кто ж ко мне придёт учиться? Я ж не знатного рода, не боярыня какая. Кто доверит мне своих детей? Да и боязно то мне как-то.

— Те, кто знает тебя, — ответил Велько. — Ты же сама вызвалась помогать жене кузнеца, когда та болела. И соседку учила, как припарки от спины делать. А соседским ребятишкам сказки рассказываешь. Люди тебя знают и уважают. А я помогу, попрошу княгиню, чтобы дала нам помещение. Можно в пристройке к моей школе, там места хватит. И доски для письма отец сделает, и лавки. А учебники тебе Велемудр поможет написать. Ну, хочешь?

Милана долго молчала, теребя край платка. Потом подняла глаза на сына.

— А вдруг не получится? — спросила она тихо. — Вдруг я не справлюсь? Чего стану делать коли дети не станут слушаться? Я же никогда не учила никого.

— Справишься, — сказал Велько и улыбнулся матери. — Ты меня вон как выучила. И отца. И сама научилась. Не боги горшки обжигают, мам.

Милана вздохнула, поправила платок и тоже улыбнулась в ответ.

— Ладно, — сказала она хлопая себя по коленкам. — Попробую. Только отцу пока не говори, он опять ворчать будет, что я вечно что-то затеваю. А я как готова буду, сама ему то и расскажу. Хорошо?

— Не скажу, — пообещал Велько, но он то знал, что долго мать скрывать не сможет. И так то оно и вышло.

Ратибор, явившийся с рынка через час, почти сразу всё и узнал. Он выслушал жену, которая, запинаясь и краснея, объяснила ему свою затею, решив что нечего от мужа таится, а тот в ответ только крякнул, почесал затылок и сказал:

— Значит, лавки нужны? И доски? Ну-ну… Опять, значит, мне работа. А кто ложки будет продавать, пока я доски строгаю? Князь, что ли?

— Продадим ложки, — отмахнулась Милана. — Ты главное сделай. А ложки подождут. Тут дело то поважнее твоих черпаков будет, Ратька, нешто не понимаешь? Детей грамоте учить чай важнее чем щи хлебать.

Ратибор покачал головой, но Велько знал, что отец уже прикидывает в уме, какие доски лучше взять и сколько нужно будет лавок. Он всегда ворчал, когда мать затевала что-то новое, но никогда не отказывал ей в помощи. Любил он её сильно, и то было хорошо заметно. Вот и поощрял все её прихоти.

Вечером, когда стемнело и плошки в доме погасили одну за другой, Велько сидел у себя в горнице и думал. День вышел долгим и трудным, но хорошим. Удалось договориться с Димитрием о линзах, убедить мать открыть школу грамоты, и даже провести урок, не ударив лицом в грязь перед учениками. Оставалось самое сложное, восстановить дар.

Завтра, решил он, нужно будет пойти к Велемудру. Старый волхв что-то знал о том, как восполнять силы, он уже помог однажды, может, поможет и теперь. Объяснит на деле, что же он делает не так, что не выходит у него силу свою назад в тело притянуть.

Велько поднялся, подошёл к окну и отодвинул тряпицу. За окном было темно, луна ещё не взошла, и только звёзды, крупные и яркие, мерцали в чёрном небе, словно далёкие костры на неведомых берегах. Где-то вдалеке, над рекой, прокричала одинокая чайка, и снова всё стихло.

«Полгода, — подумал он. — Всего полгода, как это мало. Но я справлюсь, должен справиться. Иного выхода у нас всё равно нет».

Он задёрнул ткань, которой прикрывал окно и лёг на лавку, но уснуть смог не сразу, всё крутил в голове предстоящие дела. Линзы, инструменты, дар, школа грамоты, больные, ученики, Добронега… Дел было столько, что не хватило бы и нескольких лет. Но выбора, как любила повторять Малаша, не было. А потому, нужно было спешить.

Утром он встал затемно, как обычно умылся ледяной водой из кадки, наскоро съел краюху хлеба с молоком и отправился к Велемудру. Старый волхв жил в небольшом тереме у западных ворот, рядом с капищем. Велько нашёл его во дворе, Велемудр сидел на лавке, закутанный в длинный серый плащ, и смотрел, как встаёт солнце над Волховом.

— Я ждал тебя, лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — Садись.

Велько сел рядом, он никогда не понимал откуда старик знает о том, что к нему кто-то придëт, то ли соглядатаев имел, то ли правда духи ему шептали. Несколько минут они молчали, глядя, как над рекой разгорается заря, сначала темноту прорезала тонкая розовая полоска на востоке, потом горизонт затопило золото, разлившееся по всему небу.

— Ты хочешь спросить о даре, — сказал наконец Велемудр. — О том, как восстановить его быстрее. Я ведь прав?

— Да, — ответил Велько. — Мне нужно быть в полной силе через полгода. Без дара я не смогу сделать операцию. А если не сделаю её то княжна умрёт.

Волхв помолчал, потом повернулся к нему тяжело опираясь морщинистыми крупными ладонями о колени.

— Ты уже пробовал то, чему я тебя учил? Земля, вода, огонь? Всё как я говорил тебе делал?

— Пробовал. Что-то получается, но медленно, мне того не хватает, а как получить больше никак в толк не возьму.

— Потому что ты делаешь это без души, — усмехаясь сказал Велемудр. — Ты просто выполняешь урок, как ученик, который повторяет за учителем, но не понимает смысла. А дар, это ж не просто сила. Это связь между тобой и миром. Ты не можешь просто брать. Ты должен и отдавать.

— Что отдавать? — не понял Велько. — Я ж и так отдаю вроде, куда больше то? Или чего отдавать?

— Себя, — старик снова усмехнулся. — Ты слишком замкнут, лекарь, всё держишь в себе, и боль, и гнев, и страх. Ты не позволяешь себе чувствовать, а дар, дар он питается чувствами, как земля питается дождём и родит потом урожай. Если ты закроешь своё сердце, дар иссякнет, позволь ему быть открытым миру и тогда твоя чаша вновь будет полна.

Велько долго молчал, обдумывая его слова. Потом кивнул.

— Я кажется тебя понял, я попробую.

— Нет, тут нужно не пробовать, — покачал головой Велемудр. — а делать. Приходи-ка ты лучше ко мне каждый день на рассвете. Будем учиться с тобой, покажу тебе, да расскажу, что и как. А теперь ступай, у тебя ещё много дел. Да и у меня их не много меньше твоего. Ступай, — повторил он.

Глава 3

В середине декабря, когда снег уже укрыл Новгород толстым белым одеялом, а Волхов встал, скованный льдом от берега до берега, Милана наконец начала занятия. Зима в этом году выдалась снежной и морозной, такой, каких не помнили даже старики, сидевшие вечерами у печей и качавшие седыми головами: «Давно такого не было, давно». Первый снег выпал ещё в конце ноября и с тех пор валил не переставая, засыпая улицы и дворы, заметая колодцы и плетни, превращая Новгород в сказочный белый город. По утрам, когда Милана выходила во двор за водой, мороз хватал за щёки ледяными пальцами. Крыши теремов поросли толстыми снежными шапками, с которых свешивались длинные, прозрачные сосульки, и мальчишки сбивали их палками, чтобы тут же сунуть в рот, не обращая внимания на окрики матерей. Над трубами стояли ровные столбы дыма, топили жарко, запасаясь дровами впрок, и в морозном воздухе этот дым пах особенно остро, горьковато-сладко, обещая тепло и уют тем, кто спешил домой с улицы. Город готовился к большому празднику, а женщина к своему первому уроку.

Постройку, которую Ратибор сколотил с мужиками ещё в прошлом месяце, обустроили на скорую руку, но вышло всё равно славно. Мужики во главе с Велько, который объяснил им как смог принцип, ложили русскую печь, небольшую, но жаркую, и теперь она топилась с самого раннего утра, так что дети, приходившие затемно, не мёрзли и не отвлекались на холод. Поставили три простых лавки из обструганных и чисто вымытых досок, длинный стол, за которым могли уместиться человек шесть, и несколько чурбачков поменьше, для самых младших, коим писать ещё было рано, но можно поучить азбуку. Которой тут кстати не было, до появления Велько само собой. Люди пользовались до этого резами, в больших городах уже начали использовать глаголицу, но неохотно, так как её создали последователи византийского бога. И лекарь со своей кириллицей оказался как нельзя кстати. И привычно и не из Византии.

Сам Велько усмехался про себя это ж надо, а что теперь будут придумывать Медофий и Кирилл? Но быстро о том забыл, ему были нужны вокруг грамотные люди.

А потому он лично проследил чтобы на стену, на вбитых в брёвна колышках, повесили большую берестяную грамоту с выведенными на ней буквами — от «А» до «Я». Буквы Милана выводила сама, старательно, по многу раз переписывая те, что выходили криво, и к концу работы рука у неё гудела от напряжения, а пальцы, перепачканные углём, казались чёрными, как у угольщика. Но дело того стоило: грамота висела ровно, буквы были крупными и чёткими, и каждый ученик с любого конца класса мог их разглядеть.

В углу, на особой полочке, стоял маленький глиняный Велес, покровитель мудрости и знаний, а перед ним лежали подношения: горсть сушёных яблок, краюха хлеба и несколько колосков ржи, принесённых Миланой из дома. Она не была особенно набожной, но начинать дело без благословения богов считала неправильным. Ратибор, увидев эту полочку, хмыкнул и сказал: «Ты бы ещё Перуну жертву принесла, чтобы учеников молнией не побило когда они неверно отвечать станут». Но Милана только отмахнулась, она знала, что муж ворчит не со зла, а по привычке, и что сам он, проходя мимо полочки, украдкой кладёт туда то кусочек сала, то горсть орехов, «на всякий случай».

Учеников у неё уже набралось, ажно четыре человека. Все они были из достаточно бедных семей, где отцы либо погибли во время мора, либо с утра до ночи гнули спины на тяжёлой работе, а матери были заняты или выводком младших или же трудились и сами не покладая рук. Милана никому не отказывала, но и сама не зазывала специально никого. Женщина просто рассказала соседкам, что хочет учить детей грамоте, и весть об этом сама собой разнеслась по округе.

Самыми первыми к ней пришли две девчонки-сестрëнки, Любавушка и Веснянка. Девочки появились на её пороге ранним утром, ещё затемно, держась за руки и робко озираясь по сторонам. Обе в заштопанных платьицах и стоптанных, аккуратно подшитых поршеньках, и обе смотрели на Милану огромными, испуганными глазами, в которых читалось ожидание подвоха, с ними пришла и мать, поговорить о том чтобы девочкам не отказывали. Как выяснила женщина при расспросах, мать была вдовой и работала на княжеском дворе прачкой и, узнав о бесплатной школе повела девчонок туда. «Пусть хоть буквы узнают, — сказала она, теребя край выцветшего платка. — Может, им легче жить будет, чем мне». Она поклонилась низко, в пояс, и ушла, оставив девочек стоять у порога, словно двух потерявшихся воробьёв.

Следом пришли два мальчика, Борята и Неждан. Борята был сыном рыбака, жилистым пареньком лет десяти, с обветренным лицом, на котором выделялись живые, любопытные глаза. Его мать умерла несколько лет назад, и отец один растил сына и ещё троих младших сестёр. Когда ему сказали о школе, он сперва не поверил, потом долго чесал затылок, а потом велел сыну: «Иди. Хуже не будет». Неждан же был сиротой, жил у старой больной бабки на окраине и привык рассчитывать только на себя. Ему было двенадцать. Никто из них никогда не держал в руках уголька для письма, не видел берестяных грамот, и на первый урок они явились с таким видом, словно их привели на казнь.

— Ну, — сказала Милана, оглядев своё маленькое воинство, — начнём что ли. Садитесь, где кому удобно. Сегодня будем знакомиться с буквами. Их у нас много, но вы не пугайтесь. Начнём с первой. Это «А».

Она взяла уголёк и медленно, старательно вывела на большой светлой доске, сделанной для неё мужем, крупную, чёткую букву. Потом повернула к ученикам и обвела их взглядом.

— «А» — это первая буква нашей азбуки. С неё всё начинается. И вы сами первым делом будете учиться писать именно её. Вот смотрите: «А». Повторяйте за мной.

— А, — неуверенным хором отозвались дети.

— Хорошо. А теперь, — она раздала каждому по кусочку бересты и по заточенному угольку, — попробуйте нарисовать её сами. Вот так, как у меня. Не спешите, не бойтесь ошибиться. Сразу редко что получается.

Дети склонились над столом, Любава, старшая из сестёр, зажала уголёк в кулачке и принялась выводить букву, от усердия высовывая кончик языка и низко наклоняясь к бересте. Буква у неё вышла кривая, но вполне узнаваемая, и Милана, заглянув через плечо, одобрительно кивнула. Весняна, наоборот, долго смотрела на образец, словно пыталась заставить тот перескочить к ней, потом долго водила угольком и недовольно морщилась. А когда буква наконец была готова, неровная, ломаная, но всё-таки вышла, — она подняла глаза на Милану и робко улыбнулась.

— Хорошо, — сказала новоиспечённая учительница. — Вот видишь как славно у тебя получилось.

Борята справился быстро, но вышоо у него очень уж небрежно, его буква была похожа на закорючку, у которой выросли кривые лапки. Увидев, что учительница смотрит на него, он смутился и попытался исправить, но только размазал уголь по бересте.

— Ничего, — успокоила Милана. — Рука скоро привыкнет. У меня у самой поначалу криво выходило. Сын меня учил, а он у меня лекарь известный, и то ничего, не ругал. Знаешь, сколько раз я переписывала своё имя, пока оно ровно не получилось?

— Сколько? — спросил Борята.

— Раз двадцать, не меньше. Так что ты не бойся. Ошибаются все, кто учится.

Неждан работал молча, и у него вышло лучше всех, хоть он и изломал аж три уголька. Милана ничего не сказала, только поправила ему пальцы, показав, как держать уголёк, чтобы не крошить его. Он кивнул, не поднимая глаз, и принялся выводить следующую букву.

Так прошёл первый урок. Потом второй, третий. Дни сменяли друг друга, и с каждым днём дети становились смелее. Любава уже не робела и тянула руку, чтобы ответить первой. Весняна всё ещё боялась ошибиться, но теперь, написав слово, уже не дрожала, а только тихо спрашивала: «Правильно?» Борята, наоборот был словно ошалелый конь, ему не хватало усидчивости, и Милана часто ловила его на том, что он смотрит в окно, провожая взглядом пролетающих ворон. Но когда дело доходило до чтения, он оживлялся и схватывал всё на лету. Неждан же делал всё молча, упрямо, не прося похвалы, но и не отлынивая. Его буквы становились ровнее день ото дня, и Милана видела, что мальчик старается изо всех сил, может быть, даже больше, чем остальные.

К исходу первой недели Милана уже знала каждого из своих учеников, что и кто из них собой представляет. Она знала, что Любава мечтает научиться писать своё имя полностью, а не только первую букву; что Весняна боится грозы, но никогда не признаëтся в том; что Борята тайком приносит младшим сёстрам куски хлеба со своего стола, и потому сам вечно ходит голодный; и что Неждан, ложась спать, кладёт свою берестяную грамотку с буквами под подушку, чтобы утром, едва проснувшись, сразу взяться за дело.

Весть о том, что мать княжеского лекаря учит детей грамоте, причём бесплатно, разнеслась по Новгороду быстро, быстрее, чем сама Милана того ожидала. Уже к концу второй недели в пристройке сидело семеро учеников, и ещё трое, постарше, приходили по вечерам, когда заканчивали помогать родителям по хозяйству. Ратибор, глядя на жену, которая возвращалась домой усталая, только качал головой и брался за новые лавки. «Ты бы ещё весь Новгород в эту пристройку запихнула», — ворчал он, выстругивая доски. Но Милана знала, муж ворчит не со зла, а потому что по-другому не умеет выражать свою гордость за неё. А гордиться по её мнению было чем, важное дело делала как не крути.

Бедняки, у которых не было денег ни нанять писаря, ни отдать ребёнка в учение к волхвам, благодарили Милану, кланялись ей в пояс на улицах, а некоторые приносили кто крынку молока, кто кусок сала, кто горсть сушёных грибов, в общем чем были на тот момент богаты. Одна старуха, которой Милана помогла как-то подлечить больную спину мазями Велько, принесла ей тёплые шерстяные носки, и сказала: «Ты, девонька, доброе дело делаешь. Не каждому дано других учить. Береги себя и не слушай злых языков».

А те самые злые языки уже начали шептать по углам всяко разно. Богатые купцы и кое-кто из бояр отнеслись к затее Миланы с плохо скрываемым недовольством. Им не нравилось, что дети бедняков учатся тому же, чему они сами учили своих отпрысков за немалые деньги. «Нечего холопам грамоту знать, — говорили они в своих теремах за сытными обедами. — Их дело какое, работать, а не буквы разбирать. Начитаются всякого, навоображают о себе невесть чего, а нам потом расхлёбывать». Эти речи доходили до Миланы через знакомых, но она только хмурилась и продолжала своё дело.

В один из дней, когда за окнами мела позёмка и ветер завывал в печной трубе, дверь распахнулась и вместе с морозным воздухом на пороге возник купец Жирята, что торговал зерном на Торговой стороне и держал в своих руках едва ли не половину всех новгородских амбаров. Он был толст, лысоват, с жидкой рыжеватой бородёнкой, которая не скрывала, а скорее подчёркивала его тяжёлую, бульдожью челюсть, и маленькими, заплывшими глазками, которые сейчас сверкали от злобы. Его пухлые руки, унизанные серебряными перстнями с крупными самоцветами, упирались в бока, а лисья шуба, крытая алым сукном, была распахнута на объёмном животе.

Купец обвёл взглядом небольшое помещение и так брезгливо искривился, будто ему на стол пропавшего рябчика поставили.

— Так вот ты чем занимаешься, — произнёс он, голос разнёсся по пристройке, заставив Весняну вздрогнуть и вцепиться в рукав сестры. — Вместо того чтобы домом управлять да мужу угождать, ты чернь грамоте учишь. Не дело ты, баба, задумала, не дело!

Милана побледнела, почувствовала, как сердце забилось быстрее, а щёки вспыхнули злым румянцем. Но она заставила себя выпрямиться, расправить плечи и ответить ровным голосом.

— Я учу детей читать и писать. Это ни кем не запрещено. И княгиня Горислава лично дала мне на то своё дозволение.

— Княгиня? — Жирята скривился ещё сильнее, и его губы сложились в такую презрительную гримасу, что на мгновение стали похожи на куриную гузку. — Княгиня как и ты, женщина, что с вас баб взять. У ей своих забот полно, чтоб ещё и за тобой приглядывать. Рожает, детей нянчит, князя молодого наставляет. А ты пользуешься тем, что за тобой недогляд. Думаешь, княгине есть дело до твоей школы?

— Есть, — Милана тоже упёрла руки в бока, попробуй сдвинь такую. — Она сама и одобрила эту затею. И князь Мирослав тоже. А если ты, боярин, сомневаешься, можешь спросить у них.

Жирята побагровел. Он не привык, чтобы с ним спорили, да ещё кто, женщина, к тому же самого простого рода. Его пальцы сжались в кулаки, и Милана на мгновение испугалась, что он ударит её. Но купец сдержался, видимо, всё же побоялся связываться с матерью княжеского лекаря, с значит разум у него оставался.

— А я тебе говорю, — процедил он сквозь зубы, — нечего холопам грамоту знать. Их дело малое, работать, а не буквы разбирать. Вот погоди, — он прищурился и погрозил ей толстым пальцем, — я на вече этот вопрос подниму. Посмотрим, что скажут новгородские мужи. Может, и князю придётся прислушаться. Закрывай свою школу, пока я тебя не ославил перед всем городом. Поняла?

Милана сжала кулаки, чувствуя как внутри закипает гнев, который она так редко позволяла себе выплёскивать наружу. Но сейчас он был готов прорваться, и женщина прикусила губу, чтобы не наговорить лишнего.

— Я передам твои слова княгине, — сказала она наконец. — А теперь ступай, некогда мне, али не видишь, что у нас урок.

Жирята побагровел ещё сильнее, казалось, его вот-вот хватит удар. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но, наткнувшись на спокойный взгляд женщины, только сплюнул себе под ноги, развернулся и вылетел из класса, хлопнув дверью с такой силой, что с притолоки посыпалась мелкая пыль, а берестяная грамота на стене колыхнулась. Дети, всё это время сидевшие тихо, как мыши под веником, одновременно выдохнули. Весняна тихо всхлипнула, уткнувшись в рукав, и Любава тут же обняла сестру за плечи.

— Ничего, — сказала Милана. — Не бойтесь. Это он просто так, шумит. От ветра больше гуду бывает, а вреда никакого. Давайте лучше продолжим наш с вами урок.

Она повернулась к грамоте на стене, взяла уголёк и начала объяснять следующую букву. Голос её звучал спокойно, и только самые внимательные, а среди учеников такие были, могли заметить, что уголёк в её пальцах подрагивает.

Урок она довела до конца, ни разу не сбившись и не повысив голоса. Потом отпустила детей, велела им одеться потеплее и бежать домой, пока не стемнело, и, закрыв за последним дверь, опустилась на лавку.

Так и сидела она глядя на пламя и глотая горькие слëзы, обида казалось захлестнула её всю. Ишь ты, какой-то купчиха посмел ей указывать, что ей делать. И сделал это от того, что она, простая баба из Прости, осмелилась делать то, что здесь, в Новгороде, считалось привилегией богатых и знатных. А сам он, как считал видимо, он, разжиревший на чужом горе, мог ворваться в её класс и угрожать ей, и никто — никто! — не заступился бы за неё, кроме мужа и сына.

В таком вот положении, с головой на руках, вздрагивающую от всхлипов, её и застал Ратибор, вернувшийся с рынка раньше обычного. На рынке слух о визите Жиряты уже разнёсся, ничего в Новгороде не расходилось быстрее дурных вестей, и Ратибор, бросив непроданные ложки на соседа-гончара, помчался к жене.

Мужчина вошёл, сел на лавку рядом с женой и молча обнял ту за плечи. Милана вздрогнула, подняла голову и, увидев мужа, уткнулась лицом в его плечо.

— Может, и правда не моё это дело? — заговорила она сквозь слёзы. — Может, зря я всё это затеяла? Я ж простая баба, Ратька. Кто я такая, чтобы детей учить?

Ратибор крякнул, прижал жену поплотнее и досадливо поморщился. Он не был мастером говорить, всё больше помалкивал да кряхтел, выражая свои чувства не словами, а делами, где сколоченной для неё лавкой, где починенной крышей, а гле и принесённой с рынка обновой. Но сейчас, глядя на заплаканную жену, он понял, что молчанием тут как и платьем, не обойтись.

— Ты грамоту освоила, когда другие бабы внуков нянчут, да боле ничего знать не хочут, — сказал он, и голос его, обычно ворчливый. — И не где-нибудь, а в Прости, где отродясь никто ни читать, ни писать не умел. Сына на ноги поставила, вырастила такого, что им теперь сам князь дорожит. Чуму пережила, не сломалась, не спряталась в угол, а другим помогала. А теперь какого-то мужичонка испугалась?

— Он не просто мужичонка, Ратька, — возразила Милана, вытирая слёзы. — Он на вече говорит слово имеет, а Ежель и правда школу закрыть может?

— Может и может, — согласился Ратибор. — А может и не может. Это ещё как княгиня решит. А Жирята… — он помолчал, подбирая слова. — Жирята, знаешь ведь, он как бочка, гремит то громко, а толку от того что в ей, нет. Ты на него не смотри, а лучше на ребятишек гляди. Небось новую букву уже освоили?

— Две даже, они у меня смышлёные, — тихо ответила Милана и невольно улыбнулась. — «Г» и «Д».

— Вот видишь, — Ратибор тоже улыбнулся, и его широкая ладонь, загрубевшая от работы, накрыла её руку. — Две буквы ажно, а я пока всего пять знаю. А завтра твои ребятки ещё две выучат. А через месяц будут целые слова писать. И кто их этому научит? Ты, не Жирята, не бояре его, а ты, Милана, моя жонка. Так что вытри слёзы, — он протянул ей чистую тряпицу, — и завтра снова за дело берись и никого не пужайся.

Милана высморкалась, вытерла глаза.

— Ты у меня энтот, как там говорил сын то, филопсоф, Ратька, хоть сам того и не ведаешь.

— Какой там филопсоф, — отмахнулся он. — Просто жизнь она же длинная, всякого навидался. И запомнил: кто дело делает, на того всегда найдутся те, кто лает. Но вона, собаки на луну тоже воють, а она всё равно светит. Поняла? — он нарочно говорил смешно коверкая слова и жена наконец одарила его улыбкой.

— Поняла, — женщина прижалась к его плечу и вздохнула. — Ладно, завтра продолжу. Только ты мне ещё одну лавку сколоти, а то дети скоро на полу сидеть будут.

— Сколочу, — пообещал Ратибор. — Заодно и этому Жиряте скажу, чтобы место на лавке не думал даже занимать, коли опять придёт. А то я ему устрою…

— Прибьёшь его что ли? — усмехнулась Милана.

— Зачем прибивать? — муж сделал невинное лицо. — Просто скажу, что лавка его не выдержит, и вобще ему ходить пользительнее всего, вот и пусть ходит от нас подальше.

Милана прыснула, представив эту картину, и вскоре они оба смеялись. А Жирята… Что ж, она передаст его слова княгине. Пусть Горислава сама решает, кому можно учить детей, а кому нет. И почему-то женщина была уверена: княгиня будет на её стороне.

Глава 4

Пока мать занималась школой, Велько готовился к операции. Составлял списки, договаривался об изготовлении необходимого. И совсем упустил из виду настроения в города.

А между тем, к середине декабря недовольство обеими школами, которое раньше только угадывалось в отдельных взглядах и разговорах за спиной, выплеснулось наружу. Началось с приезда волхвов из дальних весей, они явились в Новгород на ежегодный совет, который собирали перед Колядой, чтобы обсудить дела общины, поделиться знаниями и найти себе новых учеников. Приехали ведуны со всех концов новгородской земли, из-под Ладоги, из земель веси и чуди, из глухих лесных деревень, где ещё помнили такие древние обряды, что никто больше и не помнил и не признавали никакой власти, кроме власти богов. Всего набралось человек сорок, и среди них были и седые старцы, помнившие ещё князя Гостина, и молодые, недавно прошедшие посвящение.

Они шли через город длинной вереницей. Все разные, кто в белых плащах, расшитых обережными знаками, кто в чёрных дорожных поверх ритуальных одежд. На посохах у них висели пучки сушёных трав, черепа мелких животных, косточки и всякие камешки, на поясах позвякивали деревянные и костяные обереги, а за плечами громоздились короба с нехитрым скарбом. Горожане расступались перед ними, провожая долгими взглядами, с почтением, а кто и с опаской или с любопытством.

Велько узнал о их прибытии от Мстиши, который встретил процессию у городских ворот, когда возвращался из Ладоги с очередными поручениями. Гонец явился к нему в школу прямо во время урока, отозвал в сторону и негромко сказал, покосившись на учеников.

— Волхвы в городе собрались из дальних весей. Такой толпой шли, ох чую не к добру это, Велько.

Лекарь выслушал его, кивнул и вернулся к уроку. Он не хотел показывать ученикам свою тревогу, но мысли его уже крутились вокруг предстоящего собрания и праздника. Велемудр, который обычно держал его в курсе всех дел волховского круга, на этот раз молчал, то ли не знал, то ли не хотел тревожить раньше времени. Но Велько понимал, если волхвы из дальних весей прибыли в Новгород за несколько недель до Коляды, значит, дело не только в празднике. И скорее всего будут решаться какие-то важные вопросы. И одним из этих вопросов, он был почти уверен, станет он сам.

Так и вышло. Через три дня Велемудр сам пришёл к нему, был уже поздний вечер, когда уроки уже закончились и ученики разошлись по домам. Он сел на лавку, отказался от предложенного взвара и заговорил без лишних предисловий.

— Волхвы к князю собрались идти, челом ему бить. О тебе говорить.

Велько, сидевший напротив, отложил берестяную грамоту, на которой записывал наблюдения за состоянием Добронеги, и приготовился слушать.

— Они, — продолжал Велемудр, — обвиняют тебя в том, что ты отнимаешь у богов их силу. Говорят, ты заменяешь заговоры и песнопения колдовской, не природной, наукой. И что школа твоя готовит не лекарей, а колдунов, которые забудут старых богов и отвернутся от веры предков. Говорили и про мать твою, якобы она учит детей грамоте, чтобы те читали книгу о византийском боге.

— А ты, неужто ты молчал? — спросил Велько, он старался быть спокойным, но внутри всё сжималось.

— Нет, не молчал, сказал им, что ты спас этот город от чумы, когда мои заговоры не помогали почти. И как ты вытащил княжича с того света, и о княгине, что жива и родила здорового сына только благодаря тебе. И что боги не гневаются на тех, кто спасает жизни, — Велемудр усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Но они мне как сам понимаешь не поверили. Сказали, что твоя наука есть хитрость, которой ты отводишь людям глаза. Что ты не лекарь, а колдун, и сила твоя, не от светлых богов, а от самого Чернобога. И что рано или поздно ты погубишь Новгород, если тебя не остановить.

Велько уставился на свои руки и не знал, что ему ответить. Он слушал вой ветра, треск дров и молчал.

— И нешто никто их не поддерживает? — спросил он наконец. — скажешь одни они так думают?

— Из бояр на совете никого не было, — покачал головой Велемудр. — Но я слышал, что кое-кто из купцов уже на их стороне. Жирята, например, — он потеребил кончик бороды. — Ты с ним осторожнее. Коварный он мужик.

— Он уже приходил к матери, — сказал Велько. — Требовал закрыть школу.

— Знаю, — кивнул Велемудр. — Об этом тоже говорили. Волхвы считают, что твоя мать как и ты, ведьма, которая учит детей читать, чтобы они забыли старых богов. Что она вместе с тобой готовит новое поколение колдунов. Я пытался их переубедить, но… — он развёл руками. — Они твердолобы, как старые пни. Чем дольше сидят в своих лесах, тем меньше слушают других.

Лекарь поднялся, прошёлся по горнице. Остановился у окна, глядя на тёмный двор, засыпанный снегом.

— Спасибо, что пришёл и рассказал, Велемудр. Зная что тебе грозит легче этого избежать.

— И то верно говоришь, — волхв тоже поднялся, опираясь на посох. — И ещё скажу. Слухи пока лишь слухи, но ты сам видно на что способен перепуганный люд.

Он кивнул и вышел за дверь, оставив Велько одного. Лекарь стоял у окна, глядя в темноту, и думал о том, что предупреждение Велемудра оказалось ему полезным, теперь он знает, кто его новые враги.

На следующий же день, когда парень шёл через торг к Димитрию, чтобы проверить, как продвигается работа над линзами, он заметил, что люди смотрят на него иначе. Не так, как раньше, когда он ловил взгляды с уважением, а иногда даже и с подобострастием, а настороженно, искоса, словно он был не лекарем, спасшим полгорода от чумы, а кем-то опасным и непонятным. Какая-то баба, торговавшая сушёными грибами, увидев его, поспешно сотворила обережный знак и отвернулась. Мужик, тащивший вязанку дров, сплюнул через плечо. Двое парней, стоявших у рыбного ряда, замолчали, едва Велько поравнялся с ними, и один что-то шепнул другому, лекарь не расслышал слов, но уловил недовольный тон. Совсем как это было перед чумой, настроения тогда тоже были такими.

Он подумал о том, что людей жизнь ничему не учит и сделал вид, что не заметил. Купил у Димитрия то, что было нужно, несколько готовых линз, которые грек с гордостью продемонстрировал, и вернулся в школу. Но на душе было неспокойно.

А через два дня случилось то, чего он так опасался. Жданко возвращался из школы затемно, Велько задержал его после урока, чтобы показать, как правильно накладывать швы на свиную кожу. Парнишка вышел из пристройки, накинув на плечи старый, заштопанный кожушок, и направился через узкий проулок, соединявший Торговую сторону с их улицей. Проулок был пустынным, заваленным снегом, и только редкие прохожие пробегали по нему, торопясь домой, чтобы успеть до темноты.

Там то его и встретили трое парней, ученик заметил их слишком поздно, уже тогда когда они вышли из-за угла амбара и перегородили ему дорогу. Парни были постарше, лет по шестнадцать-семнадцать, в добротных кожухах и новых сапогах, видно что не бедняки, но и не боярские сынки, скорее всего подручные кого-то из зажиточных купцов или младшие сыновья, не занятые в семейном деле.

— Глянь-ка, — сказал один из них, как потом говорил Жданко, коренастый, с кривым носом, — это ж тот самый, что у колдуна учится.

— Точно, — подхватил второй, высокий и худой. — Мать его тоже же ведьма, детей грамоте учит, чтобы они старых богов забыли и под крыло Византии сбежали. И этот туда же.

Жданко попятился, но бежать ему было некуда, прямо позади высился глухой забор, за которым начинались чьи-то огороды. Он сжал кулаки, хотя и понимал, что против троих ему не выстоять.

— И никакой Велько не колдун, — сказал парень. — И я у него учусь на лекаря, чтобы людей спасать. А вы чего до меня пристали?

— А ты не дерзи, — третий, самый здоровый, с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками, шагнул вперёд и толкнул Жданко в грудь. Парнишка отлетел к забору, больно ударившись спиной о доски. — Нечего у колдуна учиться. Забыл, кого боги защищают? А колдунов и их прихвостней…

Он не договорил. Ударил, озлобленно, коротко, прямо кулаком в лицо. Жданко услышал, как хрустнуло в носу, и рот тут же наполнился кровью. Он попытался закрыться, но второй уже схватил его за плечо, развернул, и следующий удар пришёлся в скулу. От боли в глазах потемнело, и парень, теряя равновесие, рухнул на колени, прямо в снег, который тут же окрасился красным от юшки что бежала из сломанного носа.

— Слушай что мы тебе скажем, — сказал кривоносый, наклоняясь над ним. — Передай своему колдуну, пусть убирается из Новгорода, пока цел. Вместе со своей ведьмой-мамашей. А не уберётся так в следующий раз мы не только тебя отделаем.

Он пнул его под рёбра, так, скорее для острастки, и все трое, пересмеиваясь, ушли в темноту, оставив парня лежать в сугробе.

Сколько времени он пролежал так, Жданко потом не мог вспомнить. Может, несколько минут. Может, полчаса. Он попытался подняться, но голова закружилась, и он снова опустился на колени.

Нашёл его Мстиша, тот как раз возвращался от князя с очередным поручением и, проходя через проулок, заметил тёмную фигуру, скорчившуюся у забора. Подбежал, перевернул, выругался сквозь зубы когда узнал.

— Жданко! Ты меня слышишь? Кто это тебя так?!

— Не знаю, — прошептал парень разбитыми губами. — Трое… какие-то… Я не запомнил…

— Ну ничего, ничего! — говорил гонец подбадривая и подхватывая его на руки. — Сейчас Велько тебе подмогнëт!

Он донёс его до школы, благо та была недалеко. Лекарь, уже собиравшийся домой, услышал шаги, выскочил на крыльцо и, увидев залитое кровью лицо своего ученика, побледнел.

— На лавку его клади, вон туда и света дай, — велел он Мстише и тут же принялся за работу.

Нос был сломан, это Велько определил сразу, едва коснувшись пальцами. Припухлость уже начала расползаться по переносице, и под обоими глазами наливались тёмные синяки. Губа тоже рассечена, к счастью, неглубоко, но шов наложить придётся. На скуле красовалась обширная гематома, но зато рёбра были целы, хоть и сильно ушиблены. Лекарь ощупал грудную клетку, проверил пульс, заглянул в глаза, зрачки реагировали как надо, сотрясения, по счастью, не было.

— Терпи, — сказал он и, взяв заранее приготовленные иглу и нить из кишок ягнёнка, принялся зашивать раны.

Жданко молчал, только иногда вздрагивал, когда игла прокалывала кожу. Мстиша стоял рядом, хмурый как туча, и сжимал кулаки. Когда Велько закончил с губой и принялся вправлять нос, вышло быстро, всего одно резкое движение, хруст, сдавленный стон, и парень наконец заговорил.

— Не говори матери токма, ладно? — прошептал он, глядя на Велько уцелевшим глазом, второй уже заплыл. — Она и так боится, что я к тебе хожу. Если узнает чего сталось, больше не пустит. А я… я хочу учиться. Скажу ей что из-за девки подрался.

Лекарь замер на мгновение, раздумывая над сказанным, затем кивнул.

— Не скажу, — пообещал он. — Но и ты пообещай мне, если кто-то снова пристанет ты не дерись. Беги, кричи, зови на помощь. Понял?

— Понял, — Жданко попытался улыбнуться.

Велько закончил перевязку, уложил парня на лавку, накрыл овчиной и велел Мстише остаться с ним, пока он не вернётся. А сам, накинув кожух, вышел в ночь и направился к княжескому терему. Нужно было обсудить произошедшее.

Мирослава он нашёл в гриднице, князь, несмотря на поздний час, ещё не спал. Он сидел за большим дубовым столом, заваленным берестяными грамотами, и что-то писал при свете трёх плошек. Увидев лекаря, он отложил уголёк и вопросительно поднял бровь.

— Случилось чего? На тебе лица нет.

— Моего ученика избили, — сказал Велько, опускаясь на лавку. — Говорит встретили его в проулке трое парней, как смог он мне их описал, но боюсь это мало что даст. Отлупили его до полусмерти и велели передать, чтобы я да мать из города убирались, что не потерпит Новгород тут ведьм и колдунов. А откуда ветер дует думаю ты и сам, княже, знаешь.

Мирослав выслушал его, отложил грамоты и сцепил руки в замок. Помолчал некоторое время, прошёлся, сел обратно.

— Кто посмел? — спросил он наконец.

— Того княже не ведаю, говорю же, Жданко не запомнил их толком, не до того было. Но это вряд ли просто так, слухи о колдовстве распускают волхвы из дальних весей. Купец Жирята уже угрожал моей матери. Мешаем мы им, не хотят бояре и купцы людей грамотных, а волхвы боятся, что из-за медицины лишатся треб, что люди носят богам, а волхвы ж себе большую часть отбирают. Думаю то ты и сам знаешь.

Князь снова поднялся, прошёлся по гриднице, остановился у идолов в углу, сложил руки за спиной.

— Я вчера как раз издал указ о защите школы, на площади вечером зачитали, мать твоя моей давно жалуется, вот я и подсобил им, ты видать не приходил, некогда же всё, — сказал он, не оборачиваясь. — Все, кто учится у тебя, находятся под моей защитой. И нападение на твоего ученика это не просто драка, а ослушание меня.

Он повернулся к Велько.

— Голуб и Ждан найдут нападавших и приведут ко мне. А я сам соберу совет, пусть услышат мою волю те кто её видимо не слышал.

Как и обещал, Мирослав собрал совет уже к обеду другого дня. Народу набилось много, пришли бояре в тяжёлых шубах, купцы в добротных кафтанах, волхвы в светлых плащах. Велько стоял у стены, а рядом с ним, Милана, которую он попросил прийти. Мать была бледна, но держалась с гордостью, и только пальцы её, теребившие край платка, выдавали волнение.

Мирослав сел на стул, обвёл гридницу взглядом и заговорил о том, что школа лекаря спасёт жизни десяткам людей, как это было во время мора. Что мать лекаря учит детей читать и писать, и это угодно богам, ибо грамотный человек лучше понимает устройство мира и ближе к мудрости, и что те, кто нападает на учеников и распускает слухи, не защитники их укладов и устоев, а трусы и негодяи, действующие исподтишка.

— Школа лекаря Велько и школа его матери Миланы, — закончил он, повышая голос, — как я уже говорил давеча находятся под моей защитой. И ежели кто ещё тронет их ответ держать прямо передо мной станет. Это я говорю в последний раз.

По гриднице пробежал гул. Бояре переглядывались, кто-то одобрительно кивал, были и те кто понимал, что грамота и лекарство не худое дело, а были и те кто хмурился, видя в том угрозу. Волхвы стояли отдельной кучкой, и их старший, седой старик с черепом ворона на посохе, смотрел на князя с укором. Но возражать не посмел, понимал видать, что их власти приходит конец и если она хотят хоть как-то держаться, стоит покориться.

Голуб и Ждан тем временем уже сделали данное им дело. Нападавших нашли быстро. По сказала ватага уличных мальчишек, что видели троих парней, выходивших из проулка как раз перед тем, как там нашли Жданко. Ими оказались подручные одного из недовольных купцов, что был дружен с Жирятой. Парней взяли в тот же вечер, доставили на княжеский двор и допросили. Они сознались быстро, как только поняли, что отпираться бесполезно.

Наказание было назначено публичное, чтобы другим неповадно. На третий день, на торгу, где обычно наказывали мелких воришек, собралась толпа. Парней вывели к позорному столбу, и дружинник с кнутом в руке отсчитал каждому по пятнадцать ударов. Кнут просвистел в морозном воздухе, толпа гудела, и кривоносый, громко завыл от боли, обещая больше никогда не трогать ни лекаря, ни его учеников.

Велько на порку не пошёл, сидел у себя в школе, перебирал грамоты и думал о том, что одной победой больше, но война ещё не закончена. Ни купцы, ни бояре с волхвами так просто не сдадутся и не отступят, терять власть никто не любит. Лекарь так глубоко погрузился в мысли, что не сразу услышал, как скрипнула дверь.

— Велько! — раздался знакомый голос.

На пороге стоял Мстиша. Он был весь в снегу, видимо, очень спешил, что даже не отряхнулся, и прятал что-то за пазухой.

— Тебе чего? — парень отложил палочку что вертел в руках последние пять минут и поднялся.

— Вот, — гонец, ухмыляясь, вытащил из-за пазухи шевелящийся комок и протянул его Велько. — я его на торгу у мальчишек отбил. Ты погляди, вдруг хворый. Жалко, малой совсем…

Комок оказался щенком, крошечным, размером с ладонь, лохматым, рыжим, с белым пятном на груди и левым ухом, которое смешно загибалось вперёд. Щенок ткнулся мокрым носом в ладонь Велько, фыркнул и лизнул его пальцы.

— Ты что… — начал Велько, но осёкся, потому что щенок в этот момент зевнул, показав крошечные острые зубки, и снова ткнулся носом в его руку, требуя внимания.

— Так его детвора мучала, — объяснил Мстиша. — Жалко ведь, а ты лекарь, можа и ему поможешь. Замёрз вона как он… и жрать хочет, пищал всю дорогу. Даже надул на меня, стирать рубаху теперь вот…

— Мстиша, у меня школа, больные, княжна на руках, — попытался возразить Велько, но щенок, словно поняв, что сейчас решается его судьба, заскулил, да так жалобно, и лекарь осёкся.

— Вот видишь, — усмехнулся гонец. — он тоже тебя просит. Токма ему бы того, имя дать. А то как звать то, на энти твои, процендуры!

Велько вздохнул, поднял щенка на уровень глаз и посмотрел в блестящие, любопытные глаза-бусины, определил пол и снова вздохнул.

— Рыжиком, — сказал он. — назовём.

Хитрый Мстиша быстро попрощался, сославшись на дела, и парень остался один на один с собакой. Только сейчас он понял, что никакого лечения псу не надо, а притащил его приятель чтобы самого Велько излечить, от хвори душевной. Потрепал щенка по лохматой, лобастой голове и сунув за пазуху направился к двери.

— Живи уж, — усмехнулся он. — Не на улицу ж тебя гнать, да и мамка думаю рада станет. Она правда кошку хотела, но ничего, и кошку ей найдём…

Глава 5

Велько стоял босиком на мёрзлой земле за восточной стеной и чувствовал, как холод поднимается от ступней к щиколоткам, а оттуда ползёт выше, а зубы тем временем начинали выбивать мелкую дробь. Он стоял так уже довольно долго, делал парень это по совету Велемудра, который велел ему «чувствовать землю, а не просто касаться её». Легко сказать, «чувствовать», когда под ногами мёрзлые комья и пальцы давно онемели так, что он уже не ощущал их. И что тут чувствовать? Как отморозил себе ноги. Лекарь злился и не мог сосредоточиться.

Он выдохнул, закрыл глаза и попытался представить то, о чём говорил волхв, как его сила поднимается от корней деревьев, спящих под снегом, как она течёт вверх, к поверхности земли, входит в его ступни, поднимается по жилам, наполняет тело теплом и светом. Вспоминал, как Велемудр объяснял ему: «Земля она мать всего живого. Ей не важно какого ты роду-племени, главное чтобы сердце открытое. И тогда даст она тебе то что ты просишь». И он пытался, представлял, открывал, ну как ему казалось открывал, но ничего не происходило.

Никаких ощущений, кроме лютого холода. Ему хотелось на всё плюнуть, вернуться домой и забраться повыше на полати и лежать там под тёплой медвежьей шкурой. Холод проникал под кожу, забирался в душу, и Велько казалось, что ещё немного и он превратится в ледяную статую, одну из тех, что, по рассказам Мстиши, стояли где-то в далёких северных землях, куда не добирался ни один новгородский купец. Откуда знал о них гонец тот никогда не отвечал и лишь посмеивался.

«Земля — мать всего живого, — звучал в голове голос Велемудра. — Она всегда поделится силой с теми, кто её просит. Но её просить надо не словами, а сердцем». А вот как-то делать, не объяснил.

Велько вздохнул, открыл глаза и посмотрел на свои ноги, красные от мороза, с посиневшими пальцами, они, казалось, принадлежали кому-то другому. Он знал, что ещё немного, и придётся прекратить, иначе обморожения не миновать. И хотя его дар позволял ему чувствовать границу, за которой холод становится опасным, он знал и другое: даже дар не всесилен, и если он потеряет пальцы на ногах, то не сможет оперировать, так как не сможет стоять ровно. А без операции Добронега точно умрёт. Эта мысль была единственным, что заставляло его быть осторожным.

Он обернул ноги сухой шерстяной тканью, этому его Малаша научила, сказала, что так кровь быстрее согреется, натянул сапоги, и тут же почувствовал, как тысячи мелких иголок впиваются в ступни, что ж, это было неплохо, значит кровоток не нарушен.

Волхов у берега уже подёрнулся льдом, но на середине, где течение было сильнее, вода ещё бежала там и тут промывая полыньи. У берега, куда не доставало течение, лёд был толще и его разбивали каждое утро специально для Велько двое гридней, приставленных Голубом. Они ворчали о том что лекарю нечем заняться, но делали своё дело. Спускались к реке с топорами и пешнями, крушили лёд, расчищая небольшую полынью, достаточную, чтобы человек мог окунуться. Велько разделся до пояса, сложил одежду на старую корягу, которую ещё осенью принесло течением и которая теперь вмёрзла в берег, и шагнул в воду.

Холод обжёг так, что перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что сердце остановилось, замерло в груди, не в силах справиться с шоком. Потом оно забилось снова, разгоняя кровь по жилам, и Велько, стиснув зубы так, что заныли челюсти, погрузился по плечи.

«Вода смывает не только грязь, но и усталость духа», — говорил Велемудр. И Велько пытался представить, как тёмная речная вода уносит его тревоги, боль и усталость. Как она очищает его, делает легче, светлее, представлял тёмные сгустки, все страхи, сомнения, всю ту тяжесть, что накопилась в нём за эти долгие, страшные месяцы, выходящими из его тела и уплывающими вниз по течению, туда, где Волхов впадает в Ладогу, а Ладога в неведомое северное море.

Но вместо очищения он чувствовал только холод. Холод, который не очищал, а просто отнимал силы, грубо, безжалостно, как разбойник отнимает кошель у зазевавшегося купца. Он продержался, сколько смог, может быть, минуту, может, две, а потом выбрался на берег, хватая ртом воздух и растирая тело жёсткой льняной тряпицей.

— Опять в прорубь лазил, — раздался знакомый ворчливый голос. — Вот заболей мне токма, лечить не стану!

Малаша стояла на пригорке, закутанная в тяжёлый овчинный кожух, из-под которого выглядывал край серого платка, и смотрела на него сверху вниз. И Велько видел, что в ней борется и желания немедленно надавать ему подзатыльников и желание отогреть да накормить. Рядом с ней, высунув розовый язык и часто дыша, стоял Рыжик. Щенок, подаренный Мстишей, уже изрядно подросший за последние недели и теперь повсюду таскался за Велько, словно привязанный.

— Ты чего, совсем ума лишился? — продолжала Малаша, спускаясь к нему и тяжело опираясь на палку, с которой ходила после того, как поскользнулась на обледенелом крыльце и подвернула лодыжку. — Там лёд уже встал считай, а он купаться удумал! Вот простудишься, сляжешь, и кто тогда Добронегу лечить станет? Кто за княжной-то присмотрит, ежели ты с хворью свалишься? Я, что ли? Так я тебе не нянька, у меня своих забот полон рот! Вон, у Миланы в школе дети кашлять начали, мне им надо отвар готовить, а я тут с тобой возись! Вот я тебе! — замахнулась она на него своей клюкой.

— Не простужусь, — ответил Велько, натягивая рубаху. Пальцы ещё плохо слушались, и он долго не мог попасть в рукав. — Не переживай.

— Не переживай, — передразнила Малаша, поднимая глаза к небу, словно призывая богов в свидетели. — А я и не переживаю. Прибью тебя вот сейчас прямо тут и всех делов. Чтобы не мучалси боле. А остатки вон псу отдам, пущай жрёт! Нет, ну вот что ты за человек? Вот что тебе всё неймётся? Другие в твои годы о женитьбе думают да о детях, а этот, в прорубь, как зверь заморский, мовжом зовуть, вот и ты как тот мовжь! — она всплеснула руками и, резко развернувшись, зашагала прочь, но Велько знал, что это ненадолго: через час-другой она уже будет сидеть у них на кухне, пить взвар с Миланой и жаловаться на «бестолковых детей, которые себя не берегут».

Он проводил её взглядом, усмехнулся и принялся застёгивать кожух. Рыжик, всё это время сидевший рядом и наблюдавший за его действиями, ткнулся мокрым носом в его ладонь и заскулил, требуя внимания.

— Ничего, — сказал ему лекарь, потрепав по рыжему загривку. — Она просто волнуется, вот и ворчит, а так она хорошая. Пошли уже домой, мамка там нам наверное уже молока налила.

Он знал, что Малаша права. Но что ему оставалось делать? Дар таял с каждым днём. Той крохи силы, что ему удавалось наскрести за утро, едва хватало на вечерний осмотр Добронеги. Он проверял её сердце, слушал дыхание, и иногда, если приступ был особенно тяжёлым, вливал в неё каплю-другую живительной силы, и этого хватало, чтобы девочка засыпала спокойно. Но на большее его не хватало. На то, чтобы подготовиться к операции, чтобы залечить дефект, чтобы провести её через всё это и вернуть здоровой, на это нужны были совсем другие силы. Такие, каких у него не было уже много месяцев. Вот он и продолжал пытаться.

С огнём было немного легче. Он часто сидел у костра, который разводили за городской стеной, на высоком берегу Волхова, глядя в пляшущее пламя до рези в глазах. Костер складывали из берёзовых поленьев, сухих, звонких, которые хорошо горели и почти не дымили. Велемудр говорил: «Огонь забирает тревоги. Отдай ему свои страхи, боль, всё, что гнетёт тебя. Он примет и не спросит с тебя ничего взамен. Огонь это самый бескорыстный из всех богов. Он согревает всех, не разбирая, кто прав, кто виноват».

Но было одно лицо, которое никак не уходило, хотя остальные тревоги он отпускал легко. Девушка, что была ему близка смотрела на него из огня, с тихой, спокойной улыбкой, которую он помнил с их первой встречи на гуляниях у озера. Она сидела на коряге, плела венок и смотрела на него из-под опущенных ресниц. И он не мог — не мог! — позволить огню забрать её.

Иногда ему казалось, что получается. Что на несколько минут становилось легче дышать. Парень чувствовал как плечи, сведённые напряжением, расслаблялись. Но проходил час, и всё возвращалось обратно. Усталость накатывала с новой силой, тревоги снова начинали мучать его, и Велько понимал что топчется на месте.

В один из таких вечеров, морозных, ясных, когда небо над Волховом горело мириадами звёзд, Велемудр тоже пришёл к его костру.

— Не спится? — спросил он, опускаясь на бревно рядом с парнем. — Ночь сегодня какая чудная.

— Не спится, — ответил тот, не отрывая взгляда от пламени. — Ночь и правда диво как хороша, ты прав.

Велемудр затих, глядя в костёр. Потом достал из поясного мешочка пучок сушёной полыни и бросил в огонь. Трава вспыхнула, и над поляной поплыл горьковатый запах.

— Ты делаешь всё, что я сказал, — заговорил волхв, не глядя на него. — Как я учил, сначала Мать-Земля, потом сестрица-водица и дедко-огонь. Упорства я скажу тебе не занимать. Малаша даже жаловаться на тебя приходила, мол в любую погоду он в реку лезет и босой ходит. Боится баба, что ты заболеешь. И я ща тебя тоже переживать стал, но не хвори страшусь, — он помолчал. — а того, что всё что делаешь ты пустое. А от чего так знаешь?

Велько молчал. Он знал, что волхв не ждёт ответа и скажет ему всё сам.

— Потому что не отпустил ты невесту свою, — сказал Велемудр. — От того и душа твоя сокрыта от сил великих. Не можно держаться за мёртвое желая объять собой живое. Дар есть жизнь. И чтобы он силён был нужен тебе поток Млечной реки из Ирия что течёт, а ты лишь пламя Смородины к себе тянешь.

Велько почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел ответить спокойно, как подобает человеку, привыкшему держать лицо перед другими, но голос сорвался, выдавая его с головой:

— Как я могу отпустить её? Если я отпущу то значит, забуду, — парень замолчал, подбирая слова. — А я… я не хочу забывать. Не хочу. Вина в том моя… моя в том вина…

Он не смог договорить.

— Отпустить не всегда значит забыть, — спокойно ответил Велемудр. — Но всегда перестать винить себя. Ты не виноват в её смерти. Ты слышишь меня, лекарь? Не ви-но-ват. Так бывает…

Он произнёс это по слогам, как говорят с детьми.

— Виноват Рогволод, и он уже мёртв. Ты сам видел его смерть, сам стоял на площади, когда его казнили. Он заплатил за всё. А ты продолжаешь платить не свой долг. Зачем?

— Я мог её защитить! — Велько выкрикнул это так громко, что голос разнёсся над Волховом, отражаясь от замёрзшего берега, и где-то вдалеке встревоженно залаяла собака. — Я должен был настоять, чтобы она не выходила из терема! Должен был сам пойти на торг, а не отпускать её с дружинниками, я должен был… — он замолчал, тяжело дыша. — Я должен был спасти её.

— Ты должен был стать богом? — перебил его Велемудр, и в его голосе впервые за весь разговор послышалась жёсткость. — Ты не бог, Велько, а лишь человек. И не можешь знать всего. Как не можешь и предвидеть всего, защитить всех. Ты хороший лекарь, спасаешь тех, кого можно спасти. Но есть те, кого спасти нельзя. Их не спас бы никто, ни лекари, ни волхвы, ни боги, потому что они сами, боги, решили, что пришло его время, кончилась прыжки для нити этого человека у Макоши. Так устроен мир. И чем быстрее ты это примешь, тем быстрее твой дар станет сильнее.

Велько сидел, смотрел в огонь, и молчал.

— Ты думаешь о ней каждый день, — продолжал Велемудр. — Каждую ночь, и коришь себя за то, что не уберёг, вспоминаешь её последние слова, а она сказала тебе, чтобы ты не винил себя. А ты всё равно винишь. Почему?

Велько молчал. Он не знал что нужно сказать в ответ.

— Ты держишься не за светлую добрую память, — продолжал волхв. — а держишься за боль, которую лелеешь, как мать своё дитя. Поишь слезами, подкармливаешь виной, и она растёт, становится всё больше и уже закрывает от тебя солнце. Ты живёшь в её тени, Велько. А дар, дар в такой тени зачахнет.

Он бросил в костёр ещё один пучок травы, на этот раз побольше. Дым стал гуще, и снова приятный терпкий запах поплыл над рекой, смешиваясь с морозным воздухом, и Велько вдруг почувствовал, как щиплет в носу и слезятся глаза, было то то ли от дыма, то ли от чего-то другого.

— Пока ты не простишься с ней по-настоящему, сила твоя, Велько, не вернётся. Ты можешь стоять босиком на земле хоть до весны, купаться в Волхове, пока лёд не встанет до самого дна и сидеть у костра каждую ночь, до рассвета, до вторых петухов. Это тебе не поможет. Потому что дар питается не землёй, или водой и не огнём. Это всё, лишь русло для реки. Но если река пересохла у истока, нечем и руслу наполняться.

Лекарь вздохнул посмотрел на волхва, хотел было что-то сказать, да не смог.

— Дар питается сердцем, — поняв что парень так и будет молчать продолжил, Велемудр. — А твоё сердце закрыто. Ты боишься открыть его, потому что думаешь, что если уйдёт боль, то им память от ней исчезнет. Но ты можешь всегда помнить её, но без боли, чтобы она была частью твоей жизни. Нельзя вечно себя виноватить, кончай с этим. Это будет тяжкий труд, но вина есть яд, Велько. И этот д отравляет всё, к чему прикасается.

— Как? — спросил он наконец. — Как я могу простить себя, как отпустить то что гложет меня изнутри каждый день… — он не смог договорить.

Старик вздохнул, посмотрел на огонь, поворошил угли.

— Никто не умеет, этому знаешь ли не учат. Ты должен сделать это сам, когда будешь готов. Но помни, пока ты этого не сделаешь, дар будет спать. А княжна… — он не стал продолжать, но Велько понял, что Велемудр хотел сказать: «А княжна умрёт».

И от этого понимания внутри него словно бы что-то лопнуло, оборвалась та тонкая нить, что тянулась в прошлое, подпитывалась болью и страданиями. И от этого внутри стало пусто, и больно, так больно, что хотелось заорать, но он не стал. Лишь перевёл взгляд обратно на огонь и почувствовал как в этот момент по щекам покатились горячие крупные слëзы, впервые за всё время с гибели Милавы. Волхв кивнул и ушёл. Молча. Слова тут были не нужны.

А парень так и сидел, молчал, смотрел нна пламя, на то как твер прлынный дым в морозном воздухе, а звёзды разгораются ярче. Он видел как в глубине углей теплится слабый огонёк, дрожащий, еле пылающий, но живой. Совсем как и его дар.

— Я попробую, — сказал он вслух, не зная, к кому обращается, то ли к Велемудру, который ушёл, то ли Милаве, а может и вовсе к самому себе.

Лекарь вытер лицо рукой, поднялся, поправил кожух и, не оглядываясь, пошёл прочь от костра. Ушли за спиной пару раз затрещали, словно бы прощаясь, дым утекал к звёздам, а на середине реки плескалась чёрная, спокойная вода.

Велько ещё не знал справится ли он, отпустил ли он всё, что болело внутри, до конца. Как и не знал получится ли это сделать вовсе. Но понимал, волхв прав. Если он хочет спасти Добронегу ему придётся снова жить, стать её опорой и надеждой. С мёртвой душой это было невозможно.

А значит ему придётся открыть своё сердце обратно миру, научиться заново любить и сочувствовать. Сопереживать и понимать, а ещё, ещё научиться отпускать людей.

Велько шёл по пустынным, тёмным улицам города, улыбался спящим теремам, обходит сугробы, что намело за ночь, шикал на подрывающихся собак. Снег скрипел под сапогами, изо рта вырывались клубы пара, а он думал о том что сказал ему Велемудр и чувствовал как боль понемногу растворяется. Что её заменяет тихая печаль и грусть, но сердце уже не щемит. Входя в свою горницу он улыбнулся и упал на постель широко раскинув руки.

— Прощай, Милава, я буду помнить тебя…

Глава 6

Утро началось для с требовательного тычка мокрым носом в щёку и громкого, заливистого лая, от которого задребезжала глиняная кружка на столе. Рыжик за те несколько недель, что прожил в лекарском тереме, изрядно подрос, раздался в лапах, обзавёлся густой, лоснящейся шерстью и, кажется, окончательно утвердился во мнении, что хозяин обязан просыпаться затемно и немедленно вести его на улицу. Полноты ощущений добавляла мать, которая ехидно посмеивалась каждое утро над мучениями сына. Она как и любая другая женщина её времени, впрочем мужчины мыслили также, была свято уверена, что собаке место на улице. А вот парню псину было жаль, за что он расплачивался своим сном. Рыжик снова ткнулся в ладонь и задорно тявкнул.

— Да встаю я, встаю, — проворчал Велько, свешивая ноги с лавки и нашаривая сапоги. — Вот ведь неймётся тебе, рыжая морда. Выселю на улицу как мать того требует, будешь тогда знать.

Рыжик в ответ радостно взвизгнул, описал круг по горнице, едва не снеся лавку, что стояла около стола, толкнул сам стол, чуть не скинул оттуда забытую берестяную грамоту с записями о состоянии Добронеги, и замер у двери, нетерпеливо перебирая лапами и поскуливая. Лекарь накинул кожух прямо поверх исподней рубахи, сунул ноги в сапоги и, поёживаясь от холода, который сочился даже сквозь плотно пригнанные брёвна стен, вышел во двор.

Утро едва занималось. Небо на востоке начало сереть, обещая хмурый, пасмурный день без солнца. За ночь намело снега, и теперь двор терема лежал под толстым белым одеялом, а на ветках старой берёзы у ворот наросли пышные снежные шапки. Воздух был тих и неподвижен, мороз щипал щёки, и Велько, зевнув, поднял воротник кожуха повыше. Рыжик, не обращая внимания на холод, с радостным лаем принялся носиться по сугробам, вздымая фонтаны снежной пыли, и вскоре превратился в меховой шар, весь облепленный белыми хлопьями.

— Ну хватит уже, — лекарь похлопал себя по бедру подзывая собаку и посмеиваясь над его неуклюжестью. Пёс развернулся, со всех лап бросился к нему, сшиб с ног и рванул обратно к сугробам. — Ну вот теперь точно хватит! Рыжик! Иди сюда давай, пока лапы не поморозил!

Щенок, услышав своё имя, вновь подлетел к нему, встал на задние лапы, упёрся передними в колено хозяина и задрал морду, требуя ласки. Велько присел на корточки, потрепал его по загривку, сгрёб в охапку и, крякнув, пёс уже изрядно потяжелел, потащил обратно в дом.

Внутри уже вовсю хозяйничала мать. Женщина стояла у печи, помешивая что-то в большом глиняном горшке, и при этом напевала негромкую, тягучую песню. Увидев сына, она тут же прекратила петь и упёрла руки в боки.

— Ну что, опять всю ночь не спал? — спросила она, оглядывая его с ног до головы. — Бледный, глаза красные, волосы дыбом. Опять с грамотами сидел, травы свои перебирал? — Велько хотел было ответить, что весь день он обходил город в поисках новых учеников, ан нет, ни одного завалящего человека, мало-мальски годящегося в лекари он не нашёл. Но не стал, мать это бы расстроило. И без того забот полон рот. Милана же всё не умолкала.

— Да когда ж ты выспишься-то, горе ты луковое? Иди давай, ешь, каша уже готова. С мёдом, как ты любишь, — тут же добавила женщина. —И хватит этого пса на руках таскать, неровëн час спину сорвёшь, нешто у него лап нет, сам пущай ходит!

Пёс, поняв что речь идёт о нём юркнул под лавку и притих. Нечего хозяйке под руку лезть, это он усвоил хорошо, хотя Милана собаку не обижала, только ворчала, но видя как расцветает с ней сын, делала это больше для порядка. Сам Велько принял кашу и уселся за стол. А мать тем временем размочила в молоке хлеб и сунула Рыжику. И тот принялся забавно чавкать и отфыркиваться, когда молоко попадало ему в нос.

— Ты бы мам хоть рассказала как у тебя дела в школе, — сказал Велько, отодвигая пустую миску. — Как ученики? Не обижает ли кто?

— Да ничего, — Милана махнула рукой, но Велько заметил, как она чуть выпрямилась, говоря об этом, явно гордая собой и успехами учеников, коих было, по её мнению, немало. — Ходят мои ребятки, учатся. Борята, жио который сын рыбака, совсем уже хорошо читает, хоть и непоседа страшный. Вчера всё своё имя написал, без единой помарки. Гордый ходил, аж грудь колесом. Веснянка всё ещё робеет, но буквы выводит аккуратнее всех остальных, вместе взятых. А Неждан… — она на мгновение замолчала, — Неждан молодец, старается. Только вот молчит всё время. Я его спросила вчера, о чём он думает, а он ответил: «О том, как вас не подвести, вы мне шанс такой дали». Так и сказал. А ведь мальчишка совсем…

— А Жирята? — Велько отправил в рот полную ложку разваристой каши. — Не приходил больше?

— Нет, не приходил, — мать покачала головой. — Видать, побоялсяшнева княжеского, а может, затаился просто. Но я не боюсь, ты не думай там себе. Ежели что, так твой отец обещал ему такую лавку сколотить, что он век не забудет, — она усмехнулась и пригладила волосы, выбившиеся из-под платка. — Главное, что княгиня нас поддержала. И князь тоже. А с ними, как говорится, не пропадём. Что нам какой-то купчишка, когда сама Горислава за нас горой стоит.

Велько улыбнулся, глядя на мать. За последние недели Милана, казалось, помолодела лет на десять. Не видел он больше в ней замученной бытом и болезнью женщины, которую увидал он едва тут появившись. Сейчас в её глазах горел такой огонь, что казалось тронь её, обидь, и спалит она всё вокруг. И порадовался, что школа стала для неё такой отдушиной. По хозяйству женщина тоже сильно не утруждалась, переложив всё кроме готовки на пару чернавок, что были наняты ей в услужение.

— Ладно, мам, — сказал он, поднимаясь. — Пойду я, дел ещё много. Ты там это… если что, ты сразу за мной посылай. Детей береги и себя тоже, а то кто их грамоте учить станет.

— Иди уже, — отмахнулась Милана. — Вот тоже, учитель мне нашёлся…сама знаю как себя беречь и других. Иди говорю, иди, — но лёгкий румянец говорил, что ей приятна забота сына.

Она хотела добавить что-то ещё, но Велько уже шагнул за порог, и Рыжик, сорвавшись с места, бросился за ним. Дверь хлопнула, и Милана осталась одна. Она постояла мгновение, глядя на закрывшуюся дверь, потом вздохнула, поправила платок и вернулась к печи, нужно было ещё приготовить обед, да напечь блинов, которые она уносила с собой, чтобы было чем с детьми между уроками перекусить.

Велько же направился к пристройке, где размещалась его школа, это тоже требовало времени и присутствия, а просто бросить своих учеников он не мог, вот и разрывался между делами. Утро было тихим, над крышами теремов вились дымы, а на ветках берёз громко переругивались вороны, деля найденную корку хлеба. Рыжик бежал впереди, то и дело оглядываясь на хозяина и помахивая хвостом.

Весть о прибытии киевских послов настигла его уже к полудню, когда зимнее солнце, так и не набравшее за день сил, уже клонилось к закату за тяжёлыми, налитыми снегом тучами. Он как раз закончил урок с учениками и собирался идти проведать Добронегу, когда в дверь влетел запыхавшийся Мстиша.

— Киевские послы в городе, — выпалил гонец, даже не успев толком отряхнуться от снега. — Трое их приехало, зато охраны, будто сто человек охранять взялись. Князь за тобой послал, сказал, что хочет чтобы его ближнее окружение рядом были. Все без исключений.

Лекарь кивнул и, накинув кожух, поспешил вслед за ним.

Совет в большой гриднице был в самом разгаре, когда он вошёл. Гридница была ярко освещена десятками свечей, расставленных в кованых железных светцах, и от этого света лица собравшихся казались бледными, с тёмными резкими тенями. Мирослав сидел на высоком резном стуле, обитом тёмным византийским бархатом. Рядом с ним, на лавке, сидела Горислава. Велько встал у стены, чуть позади княжеского стула, как и полагалось ссоветнику с этим его статусом смирились как казалось уже все.

И как только все собрались быдо дозволено звать и послов из Киева. Впереди всех шёл Доброга, знатный боярин, правая рука Киевского князя Хельги, как помнил Велтко именно он и должен был объеденить Руст, вот только Хельга перед тем должным был править Новгородом, того не было. А значит и история объединения, в этой реальности, может пойти совсем другим путём. За ним следовали двое: один худощавый, с постным лицом и бегающими глазками, должно быть, писец, и второй, молодой, плечистый, с надменным выражением лица. Послы поклонились князю, и Доброга заговорил.

Велько слушал его и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Хельга требовал от Новгорода стать его вассальным городом, и платить дань ежегодную в сто тысяч гривен серебром. А также отдавать по первому требованию воинов для войска. Ну и конечно признания власти Киева.

Когда совет наконец завершился, послы удалились в отведённые им покои намного раньше, дав возможность самим им решать как быть, Мирослав жестом пригласил Велько в малую гридницу. Здесь было тихо, горело всего несколько свечей, и когда они вошли, впустив сквозняк, тени от них заметались по стенам.

— Что скажешь, Велько? — спросил Мирослав, опускаясь на лавку и устало потянувшись. — Бояре как сам слышал наши разделились. Радослав осторожничает, Шульга кричит, что надо воевать. Путята и Ждан вообще трясутся, слова не могут молвить. А я… — он замолчал, подбирая слова, вздохнул, потом поднял глаза на Велько. — Я понимаю, что воевать сейчас нам никак не с руки. Нет у нас сил таких чтобы тягаться с Киевом. Но и покоряться Хельге я не хочу. Новгород никогда ни под кем не стоял и всегда сам решал свою судьбу.

Велько кивнул, обдумывая услышанное.

— Ты прав, княже. Воевать сейчас это безумие. Киев собрал под собой пол-Руси, и войско у него точно огромное. Но и ежели мы откажем ему напрямую, он пошлёт дружину, и тогда… — парень отпил кваса. — Тогда худо будет. Но и сдаваться вот так, схожу тоже нельзя. Если Киев поймёт, что мы слабы, то никакой чести отстоять не выйдет.

— И что же ты тогда предлагаешь? — спросил Мирослав.

— Нам нужно больше времени, — ответил Велько и пристально посмотрел на князя. —Лишь оно сейчас наш единственный союзник. Зимой на нас войной никто не пойдёт, да есть санный путь по рекам, но кани увязнут в снегу, а дружина переломает ноги. Это понимают я думаю и в Киеве. Потому и послали послов так, чтобы те зиму у нас пересидели, да всё разведали. Но мы сделаем хитрее, скажем, что есть ещё риск мора и пошлëм их домой, но с богатыми дарами. А по весне мол сами явимся и ответ лично Хельге дадим. А за то время укрепим стены, дружину наберём если решим воевать. А вообще время покажет, может и найдётся выход.

Мирослав присел поглаживая подбородок, пока ещё даже без намёка на бороду и явно обдумывая сказанное. Потом поднялся, прошёлся по горнице и остановился у окна.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сделаем как ты предлагаешь. Завтра скажу, что выявили новый случай, лишних кто болтать сможет звать не стану и отошлю их нагрузив им подводы мехами, пусть думают, что мы уже сдались. На том и порешим.

На следующий день киевских послов снова пригласили князю. На этот раз обстановка была иной. Дружинники стояли вдоль стен, как и в прошлый раз, но теперь в гриднице сидели не только бояре, но и несколько богатых купцов, которых пригласил Мирослав, чтобы показать: город един в своём решении.

И когда Доброга и его спутники вошли князь поднялся приветствуя их, и не дожидаясь их ответа заговорил.

— Уважаемый Доброга, мы выслушали требование твоего князя. Новгород всегда был вольным городом, но мы не хотим войны с Киевом. А потому мы предлагаем вот какое решение, сейчас у нас в городе снова возможна вспышка мора, и мы не хотим подвергать посольство Хельги риску, мы отправим вас с дарами и ответом обратно в Киев. А летом я сам со своим посольством приеду дать ответ. Да и время нам требуется подготовить дань о которой просит Хельга.

Доброга нахмурился. Он явно ожидал либо немедленной покорности, либо дерзкого отказа, и то, и другое было бы для него выгодно. А уклончивый ответ новгородцев путал все его планы, и Велько заметил это по тому, как дрогнули его губы и сжались кулаки.

— Князь Мирослав, — начал было Доброга, но Мирослав поднял руку, останавливая его.ау

— Мы уже решили, — сказал он. — Это моё последнее слово. Ты можешь остаться в Новгороде на праздник, если хочешь, или возвращаться обратно. Гонца с дарами мы отправим сразу после Коляды, если ты решишь сам обоз не брать, чтобы быстрее вернуться. А пока… — он сделал знак слугам, и те внесли подносы, нагружённые дарами: связки драгоценных мехов, были там и куница, и соболь, и чёрная лиса, туески с янтарным мёдом, мешочки с серебряными монетами и кусками воска. Всё это было сложено аккуратно, перевязано красными нитями, как того требовал обычай. — Это подарки твоему князю от Новгорода. Пусть он знает, что мы не враги ему.

Доброга понял, что возражать бесполезно и склонил голову:

— Я передам твои слова, князь.

Он развернулся и вышел из гридницы. За ним последовали его спутники, и охрана, дожидавшаяся во дворе, построилась, готовая к отъезду. Подарки было решено отправить гонцом.

Когда дверь за послами закрылась, в гриднице стало тихо, но буквально на пару минут. Потом Шульга Нажирович хлопнул себя ладонью по колену и расхохотался:

— Видали, как он скривился? Аж борода затряслась. Не привык, чтобы ему перечили!

— Погоди веселиться, — осадил его Радослав Михалкович. — Мы выиграли время, но это ещё не победа. Князь Киевский просто так от нас не отвяжется. А вот успеем ли мы подготовиться, то вопрос другой.

— Успеем, — Мирослав потянулся поднимаясь с неудобного кресла. — Велько прав, время оно единственный сейчас наш союзник. И мы используем его с умом.

Поздно вечером того же дня, когда послы уже покинули город, Голуб и Мстиша сидели с лекарем в малой гриднице, грелись у печи и обсуждали случившееся. Там было тепло, даже душно, печь, сложенная из дикого камня и обмазанная глиной, топилась с самого утра, и сейчас от неё шёл ровный, ласковый жар. На столе стояли две глиняные кружки с горячим взваром, лежала краюха ржаного хлеба и несколько кусков вяленого мяса. Рыжик, увязавшийся за Велько и каким-то чудом пробравшийся в гридницу, лежал у ног хозяина, положив морду на лапы, и изредка поднимал уши, прислушиваясь к разговору.

Мстиша, развалившись на лавке, с удовольствием вспоминал, как вытянулось лицо у киевского писчего, когда тот понял, что новгородцы не собираются ни с ходу покоряться, ни воевать.

— Ты бы видал его, Голуб, — говорил он, отхлёбывая взвар и жмурясь от удовольствия. — Худющий, как жердь, и глазищи бегают, как у мыша, что в амбар залез. Он всё ждал, что мы сейчас дань им отсыплем да ещё и в пояс поклонимся. А князь им — хлоп! — и дары с отсрочкой! Они аж рты пораскрывали.

— Ну, дары это правильно, — кивнул гридень, который сидел напротив и точил свой меч. Точильный камень мерно ходил по стали с тихим шелестом, и этот звук его успокаивал как говорил он сам. — Пусть подавятся. Меха да мёд, то рази ж дань, это так, пустячный знак уважения. А дань… — он усмехнулся. — Дань мы ещё посмотрим, кто кому платить будет.

— Вот и я о том же, — гонец допил взвар, крякнул и поставил кружку на стол. — У них и кони-то тощие, ты бы видал. Ей-ей, кожа да кости. У нашего воеводы Стояна жеребец вон какой славный, крутобокий, холëный, а эти… Срамота, а не кони. А туда же собрались, Новгород воевать.

— Не скажи, — Голуб на мгновение перестал замер и поднял глаза на друга. — Кони у них, может, и тощие, так и то от того что переход долгий, устали, а вот людей у них много. И дружина у Олега закалённая, они с Царьграда дань брали, чего уж там. Не стоит недооценивать их. Если они весной придут, нам туго придётся. Помяни моё слово, это не с весью воевать.

— А мы что, не готовы? — вскинулся Мстиша. — За зиму подготовимся. Стены укрепим, союзников соберём. Да и Велько наш парень головастый… он чего-нибудь придумает. Придумаешь же?

При этих словах оба посмотрели на лекаря, который сидел в углу, рассеянно почёсывая Рыжика за ухом, услышав своё имя, поднял голову.

— Я вроде как всего лишь человек, — сказал он тихо и улыбнулся, вспомнив слова волхва. — Но что смогу, того сделаю, в том вы можете быть уверены.

— Вот и славно, — кивнул Мстиша, поднимаясь с лавки. — А теперь спать пора. Завтра дел невпроворот. Стену у восточных ворот надо латать, вон, ещё с осени брёвна подгнили, воевода всех мужиков сгоняет. И заставы проверить, и дозоры удвоить… В общем, скучать не придётся.

Глава 7

Через три дня после того, как киевские послы покинули Новгород, Добронеге снова стало худо. Началось всё ближе к полуночи, как бывало всегда, Велько знал, что болезни чаще всего обостряются в ночи. Они как раз собирался отходить ко сну, день этот выдался, очень уж долгим. Провёл его лекарь с учениками, показывал Зоряна как правильно приготовить мазь от ожогов, зимой случаи такие учащались, люди чаще возились с печами. Они вместе растирали зверобой в каменной ступке, Велько и тут задумался о прогрессе, решил, что нужно придумать что-то навроде динамо-машины, которая бы крутила жернова, которыми бы они мололи травы. Потом смешивали пыль полученную от истолчения с медвежьим жиром.

Потом он сходил к Велемудру, обсудил с ним поставки трав и то, что им нужна своя артель для их сборки по весне и лету. И вот только вернулся домой, стянул сапоги, как в дверь требовательно забарабанили. Он подскочил, сунул ноги в домашние тапки их ему изготовил отец, по его описанию, матери и себе конечно же тоже, Милана была довольна, и бросился открывать.

Н пороге стояла Нежана, кормилица юной княжны. Шапка на голове съехала набок, шуба была накинута прямо поверх исподней рубахи. Глаза её бегали по сторонам, руки нервно комкали тонкий платочек.

— Лекарь… опять началося… совсем ей тама худо… — выдохнула она, хватая его за рукав.

Велько не стал много говорить, коротко кивнул, бросил что сейчас будет и подхватив висевшую на крючке сумку, накинул поверх рубахи кожух и как был, прямо в тапках, выскочил за дверь. На улице было тихо и морозно, небо вызвездило, и тонкий серп месяца висел над Волховом, заливая сугробы серебристым светом. Он бежал через пустые улицы, и даже не чувствовал как снег попадая в тапки холодит ноги.

В детской было жарко, даже можно сказать душно, он выругался через стиснутые зубы и бросился открывать окно. Нет, ну вот кому он постоянно твердит, что жар для княжны вреден, но об этом решил говорить потом, сейчас нужно было помочь девочке.

Малаша уже стояла у колыбели, закатав рукава и смотрела на ребёнка. По её лицу лекарь понял, дело совсем плохо. Женщина не ворчала по своему обыкновению, а молча стирала с посиневших губ пену и даже не обернулась на его шаги. Совсем уж дурной знак.

Впустив свежий воздух Велько и сам склонился над колыбелью. Добронега лежала неестественно выгнувшись, раскинув крошечные ручки, а клокочущее в горле дыхание напоминало ему шум воды что со свистом входит в узкую щель пытаясь пробить себе путь. Личико её было сероватым, с синюшным оттенком.

Лекарь приложил трубку деревянного фонендоскопа к груди девочки и замер, вслушиваясь. Сердце билось часто, рвано, с перебоями, словно оно было маленькой птицей, что заперта в клетке и бьётся о прутья. Он применил дар, закрыл глаза и увидел то, что и ожидал: отверстие в перегородке, расширившееся от нагрузки, и кровь, которая смешивалась, создавая турбулентность, не успевая насытиться кислородом. Крошечное сердечко работало на пределе, на самой грани, за которой уже могла случиться и его полная остановка.

— Воды холодной принесите, — велел он, открывая глаза. — И чтобы больше окна так плотно не закрывали, не топили жарко. Сколько раз я вам говорил? — порыв ветра захлопнул одну из ставень и травница тут же поковыляла туда, чтобы открыть его заново.

Нежана тем временем уже принесла воду. Велько смочил тряпицу и принялся обтирать тельце, снова стараясь сбить жар и снизить нагрузку на сердце. Малаша вернулась И как обычно залила в девочку пару капель успокаивающего отвара. А лекарь едва закончил обтирание как тут же прикрыл глаза и начал подпитывать её слабое тельце своей милой, чувствуя как та катится по жилам стекая к сердечку Добронеги.

Дар отзывался слабо, тоненькой струйкой сочился по венам, и дрожащей нитью уходил к девочке. Велько почувствовал, как его собственная грудь сжимается словно бы её сковали обручем, как немеют кончики пальцев, а перед глазами начинают плыть цветные круги. И вот наконец, когда он почти уже упал, почуял что сердце малышки забилось чуть ровнее.

— Хватит, — прошептала Малаша, кладя руку ему на плечо. — Хватит, говорю, Ежель ты себя тута сейчас угробишь, то ей ты этим не поможешь.

Парень послушно открыл глаза, убрал руки и покрутил головой разминая затëкшую шею. В голове шумело, в ушах звенело, а перед глазами летали мелкие чёрные мушки. С трудом заставив себя стоять прямо он снова мотнул головой прогоняя мельтешение и замер давая телу отдых.

До рассвета оставалось ещё несколько часов. Они сменяли друг друга у колыбели: он — Малашу, Малаша — его, Нежана подавала воду и тряпицы, грела отвары на печи, плакала в углу, но тихо, беззвучно, чтобы не мешать. К утру приступ начал отступать. Добронега задышала ровнее, синева на губах побледнела, а сердечко забилось тише.

Когда за окном начало светать и первый робкий свет пробрался сквозь слюдяные пластины, Велько вышел из детской. Он прислонился спиной к брёвнам стены в коридоре, закрыл глаза и несколько мгновений просто стоял, чувствуя, как дрожат колени. А когда открыл, то увидел что перед ним стояла Горислава.

Она была в длинной ночной рубахе и шерстяном платке, небрежно накинутом на плечи. Видимо ночью её будить никто не стал и мать только сейчас узнала, что снова был приступ.

Княгиня стояла молча, смотрела на лекаря, а тот, глядя в её спокойное лицо вдруг отчётливо понял, утешения ей не нужны. Как и любые другие слова кроме правды.

— Ты говорил, что найдёшь способ, — произнесла она. — И как? Как ты думаешь, дотянет она до весны? Сможет дожить? Ты успеешь спасти мою дочь?

— Думаю да, — Велько потëр переносицу. — приступы сложные, сильные, но мы пока справляемся.

Княгиня прищурилась, чуть плотнее сжала губы, разглядывая его. Лекарю стало интересно, что она видит перед собой? Просто уставшего парня с красными глазами, что с трудом стоит даже опираясь на стену. Или же она видит в нём свою надежду? А может ещё что-то? Он этого не знал, а спрашивать казалось глупым, тем более что княгиня уже коротко кивнула и направилась в комнату к дочери.

А Велько отлепился от стены и направился к выходу из терема. Сна не было ни в одном глазу. Мысли метались, словно вспугнутые птицы, перескакивая с одного на другое. «Времени нет. Добронега не может долго ждать. Дар, мне нужно как можно скорее его восполнить. Значит, нужно решать что-то. Но что? Как быть? Нужно действовать…»

Вместо дома он отправился сразу в сторону торга и до мастерской Димитрия он добрался, когда солнце уже поднялось над лесом и залило город холодным зимним светом. Грек сидел в своей лавке, закутанный в старый, погрызенный молью в нескольких местах, шерстяной плащ, и прихлёбывал из кружки какой-то отвар. Попросив парня подождать он зашёл в небольшую комнатку, затем вышел и разложил перед ним, на верстаке, несколько готовых линз, из тех что Велько заказал для операционного светильника. Линзы были хорошего, если не сказать высочайшего качества и судя по тому как довольно усмехался Димитрий, он явно гордился своей работой.

— Иди ближе, не стой на пороге, весь холод впустишь, сейчас того гляди стекло ещё треснет! — засуетился он, оподвигая ему стёкла. — Гляди, твои линзы почти готовы, как тебе, нравятся? Ещё неделя-другая, и будешь хоть мух на стене разглядывать. Я тут такую штуку придумал, и как дальше до того не дошёл, шлифую с двух сторон, разными материалами, прозрачность знаешь какая? Как слеза младенца, честное слово, сам бы такие носил…

— Димитрий, — перебил его Велько, — мне нужно ещё кое-что.

Грек осёкся, поправил очки и посмотрел на лекаря поверх стёкол.

— Ты меня пугаешь, — сказал он. — Когда ты так говоришь, это значит, что старику Димитрию опять не спать ночами и выдумывать для тебя что-то эдакое. Что на этот раз?

Лекарь присел на край лавки и, достав из-за пазухи сложенный вчетверо кусок бересты, протянул старику. Тот развернул его, близоруко поднёс к глазам, повертел так и эдак.

— Иглы… — пробормотал он. — Серебряные и медные. Тонкие, как волос. Шёлковые нити, пропитанные воском… Это ещё зачем, ну чтобы шёлк воском?

— Чтобы рана не загноилась, чтобы меньше травмы нить могла нанести когда я стану зашивать сердце, — ответил Велько.

Димитрий опустил бересту на колени и посмотрел на лекаря.

— Ты хочешь резать живое сердце? — переспросил он. — Лекарь, я прожил на свете шестьдесят лет, я видел, как режут людей в бою, как вскрывают нарывы, как отнимают руки и ноги. Но сердце… Сердце нельзя резать. Это же вместилище души. Тронешь его, и всё человек умрёт. Как ты этого не понимаешь?

— Если знать как, то всё же можно, Димитрий, — сказал Велько. — Понимаешь в сердце любого существа есть перегородка, и вот если в ней образуется дыра, то кровь смешивается, — он принялся объяснять как всё происходит. — И если это не исправить, то человек умрёт, понимаешь? А я думаю, что если немного потренируюсь то смогу это исправить, зашить эту дыру. Но для этого мне нужны инструменты. Очень тонкие иглы и

нити. А еше трубки стеклянные, чтобы отводить жидкость, когда я вскрою грудную клетку.

Димитрий снял очки, протёр их краем плаща и снова водрузил на нос. Потом взял кружку, отхлебнул вина и принялся тереть подбородок глядя в стену.

— Серебро у меня есть, — сказал он наконец. — И медь тоже. Иглы я тебе сделать смогу, я же делаю тонкие нити для украшений, и для твоего дела думаю смогу. Но вот только серебро и медь металлы мягкие, нужно будет придумать как сделать их твёрже, но то моя забота.

— Так ты берёшься?

Грек вздохнул, поставил кружку на верстак и развёл руками, совсем как Малаша, когда та соглашалась на очередную авантюру Велько.

— Сделаю, куда я денусь. Не зря же боги меня с тобой свели. Когда тебе нужно всёто будет?

— Крайний срок к весне, — ответил лекарь. — Но чем быстрее, тем лучше.

— Опять к весне, — проворчал Димитрий. — Ты мне всю зиму работой загрузил, никакого отдыха…

От Димитрия лекарь направился на Торговую сторону, разыскивать кузнеца по имени Тверд. Отец как-то упоминал о нём, да говорил, что лучше кузнеца во всём Новгороде не сыскать, что он и мечи куёт, и подковы гнёт, и такую тонкую работу делает, что загляденье. «Золотые руки, — говорил Ратибор, покачивая головой. — Ежели б не пил…» А пил Тверд, по словам отца, крепко. Но работал, ежели брался, на совесть.

Кузницу он нашёл быстро, это было низкое, приземистое строение из почерневших от копоти брёвен, с дырявой крышей, из которой валил густой дым. Рядом с кузницей, прямо на снегу, были свалены готовые изделия: подковы, гвозди, ободья для колёс и плужный лемех. Изнутри доносился мерный звон молота о наковальню.

Велько толкнул низкую дверь и вошёл. Внутри было жарко, пахло окалиной, железом и дымом, сам Тверд стоял у наковальни. Широкоплечий, с могучей, бочкообразной грудью и огромными, как кувалды, ручищами. Борода у него была рыжая, с проседью, всклокоченная, подпалённая во многих местах, а на левой щеке темнел старый шрам от ожога. Он был трезв, по крайней мере, на вид, и заметив вошедшего, отложил молот и утёр пот со лба тыльной стороной ладони.

— Чего надо? — спросил он оглядывая Велько с головы до ног. — Ежели подкову какую поправить, так вон там готовые лежат. Выбирай любую. Некогда мне чужое править сейчас. Недосуг.

— А ты Твердом будешь? — спросил Велько, подходя ближе и игнорируя вопрос про подковы. — Мне про тебя Ратибор сказывал.

Кузнец прищурился.

— Ну, я. А ты, стало быть, лекарь? Сын Ратибора выходит, то я и гляжу поход вроде на него, — Велько кивнул. — Слыхал я что про тебя болтают. Говорят, такое делаешь, что и не снилось никому. Чего ж тебе от меня понадобилось, лекарь, я навроде как не хворый.

Велько, не отвечая, достал из-за пазухи вторую бересту, развернул и положил на край наковальни. Тверд склонился над ней, близоруко щурясь, читать он, судя по всему, не умел, но рисунки разглядывал внимательно.

— Вот это… — он ткнул пальцем в изображение миниатюрного крючка, — это что ж такое? На крючок рыбацкий похоже. Только больно мал. На такую мелочь и пескарь не клюнет, кого ты им удить собрался?

— Это зажим для сосудов. Мне нужно, чтобы ты выковал несколько таких. Из самой лучшей стали, какая у тебя есть. И вот эти крючки — тоже. Самые маленькие, какие сможешь сделать. Чтобы их можно было удержать пальцами, но размером не больше ногтя.

Тверд почесал затылок, потом бороду, затем снова уставился на бересту.

— И зачем тебе такая мелочь? — спросил он.

— Операцию проводить стану, — поймав недоуменный взгляд принялся объяснять подробнее.

Кузнец отступил на шаг, смерил его взглядом, потом вдруг расхохотался, раскатисто, запрокинув голову.

— А ты, я гляжу, шутник, лекарь! — он хлопнул себя ладонью по ляжке. — Людей резать он собрался! Скажешь тоже… Но работа хитрая, так я тебе скажу. Я сорок лет железо гну, а такого ещё не видывал. Кто ж тебе такое нарисовал? Сам, что ли, придумал?

— Сам, — Велько кивнул. — Так что, сделаешь?

Тверд ещё раз посмотрел на бересту, потом на лекаря.

— Сделаю. Только это… Недели три-четыре, раньше никак. Тут тонкая работа нужна, а не кузнечная. Я такие крючки, почитай, не молотом, а пальцем обстукивать стану.

— Как пальцем? — не понял Велько.

— Да шучу я, но вот это, — кузнец подошёл к верстаку в углу кузницы, долго рылся в ящике и наконец извлёк оттуда мутноватое увеличительное стекло в грубой деревянной оправе. — Мне понадобится. Хитрая между прочим штуковина я тебе скажу. Мне её за большие деньжищи грек-стеклодув продал. Сказал, для тонкой работы. А я ею, почитай, и не пользуюсь, всё больше подковы да гвозди. Но иногда то серёжки, то колечко просят, тут и пригождается. Али цветок какой, чтобы как живой. Ну вот и в твоей работе приспособлю.

Велько взял лупу, повертел в руках. Стекло было мутноватое, с пузырьками, но увеличивало хорошо.

— Сделай зажимы и крючки, Тверд, — сказал он, возвращая лупу. — И чем быстрее, тем лучше, я деньгами не обижу.

Договорившись об оплате, лекарь внёс задаток и отправился домой. Где его встретил Рыжик. Пёс радостно облаял хозяина, чуть не снеся того с ног, и отчаянно завилял хвостом, когда Велько потрепал пса по загривку. Наигравшись с собакой он вошёл в терем, скинул кожух и прошёл в свою горницу. Там на столе лежали стопка чистых берестяных грамот, заточенные угольки и масляная плошка. Он сел на лавку, зажёг огонёк и принялся рисовать.

Снова и снова чертил он ещё более подробные схемы для кузнеца, со всех сторон, как тот его и попросил. А рисунков требовалось много. И тебе скальпели всякие и иглы из стали, и зажимы разных мастей, крючки для краёв раны, трубки для дренажа. Это всё было раньше для него обычным инструментом, а теперь неслыханной роскошью.

Он работал до темноты, пока глаза не начали слипаться, а спина не заныла от долгого сидения в одной позе. Рыжик давно уже спал у его ног, свернувшись клубком и тихо посапывая. Парень посмотрел на пса, улыбнулся, потянулся зевая и понял что пора отправляться спать. Потушил плошку и улёгся на постель натянув на себя мягкую, хорошо выделанную шкуру медведя, закинул руки за голову и хмыкнул.

В голове его уже крутился список необходимых дел на завтра.

Он уже почти проваливался в сон, когда вдруг вспомнил слова кузнеца Тверда: «Неушто людей резать собрался?» Людей резать… Если бы всё было так просто. Резать тут это не самое сложное. Сложнее будет сделать так, чтобы тот, кого режешь, остался жив.