Убийца с моим лицом

Глава 1. Лицо для шутки

Девушка с моим лицом выпила моё шампанское.

Она сделала это неправильно. Сначала взяла бокал правой рукой, потом вспомнила, что изображает меня, и переложила в левую. Поздно. Я уже заметила, как она бережёт старую травму и переносит вес на здоровую ногу.

— Лада, если крадёшь моё шампанское, хотя бы не стой в платье моего фасона так, будто проглотила линейку, — сказала я с порога салон-вагона.

Смех возле рояля оборвался. Лада поставила бокал и оглядела меня с той безупречной вежливостью, которой обычно предупреждала, что готова сказать гадость. На ней было моё лицо: короткий нос, широкий рот, впадина на подбородке и даже светлый шрам у виска. Мира воспроизвела его до мелочей, не зная, как я получила эту отметину.

— Ты могла хотя бы немного растеряться. Мы два дня готовились, — произнесла Лада моим голосом и поправила край чёрного рукава, хотя ткань лежала ровно.

Голос тоже получился хорошим. Подводила привычка держать слова на одинаковом расстоянии друг от друга. Я прошла между столами и заметила, как Лада невольно расправила плечи под моим взглядом. Даже в чужом теле она не умела оставаться в неудобной позе.

Шестьдесят третий день учебного маршрута Академии подмен завершался выпускным ужином. Салон блестел: дерево пахло воском, бокалы сверкали под лампами, цветы стояли в тяжёлых вазах, а приборы удерживали латунные крепления. Всё прекрасное в нашем поезде предусмотрительно прикрутили, чтобы не сбежало. За окнами тянулась серая равнина, и механический рояль играл вальс с терпением человека, которому некуда уйти.

Девять человек носили моё лицо. Девять одинаковых улыбок и взглядов, из которых ни один не был моим. Я плохо различала лица, и Академия решила отпраздновать выпуск, заставив меня узнавать людей под моей же внешностью. Они рассчитывали на растерянность, а мне хватило бы десяти минут, чтобы перечислить их ошибки.

Один из двойников рассмеялся, глубоко втянув воздух и выпустив остаток через нос. Так смеялся Тимур, когда пытался изобразить непринуждённость. Заодно он держал руки в карманах: невыносимо неподходящая для меня привычка.

— Тимур, если собирался меня обмануть, не стоило начинать с моего смеха. Ты произносишь даже смешки с чужим акцентом.

— Это нечестно, — пожаловался он голосом нашего преподавателя речевых подмен. — Ты могла дать нам хотя бы пять минут. Мы тут два дня спорили, кого ты узнаешь первым.

— Тогда скажи остальным, что проиграл достойно. А голос преподавателя верни владельцу, пока тот не выставил тебе счёт за аренду.

Тимур рассмеялся теперь голосом Максима. Настоящий Максим у окна поправил воротник двумя пальцами, будто одежду можно было пристыдить за недостаток почтительности. Ему не требовалась имитация собственного высокомерия, и, когда я назвала его по имени, он повернулся ко мне с явным разочарованием.

— По костюму догадалась? — спросил он. — Он сшит специально для меня.

— По большому пальцу у горла. Ты всегда проверяешь воротник так, словно готовишь слугу к увольнению. Костюм, кстати, мог бы надеть кто угодно.

— Не каждый, — возразил Максим и снова коснулся ткани.

Я оставила ему последнее слово. Это была самая дешёвая услуга, какую можно оказать наследнику дома Арден и владельцу половины всего, что было вокруг.

За соседним столом кто-то передвинул высокий бокал и поправил нож в креплении. Кира не терпела вещей, способных травмировать окружающих, а порядок любила там, где он помогал безопасности. Я предложила расставить нас всех по росту, чтобы удобнее было эвакуировать при пожаре. Она ответила совершенно серьёзно, что высокий бокал закрывал ей обзор, поэтому пришлось его переставить. У неё получалось быть смешнее Тимура, вовсе не стараясь.

У бара обнаружился Феликс. Он разбирал серебряную застёжку салфеточного кольца и даже голову не поднял, когда я остановилась рядом. Разложенные по порядку детали выдавали его лучше любой родинки: Феликс не мог пройти мимо вещи, устройство которой не понимал, а если понимал — тем более.

— Я не участвую в маскараде, — сообщил он моим голосом, не отрываясь от пружины. — Здесь слишком большой зазор. После пары поворотов застёжка разойдётся.

— Конечно, — согласилась я. — Ты просто пришёл на праздник в моём лице, чтобы чинить салфетку. Не сомневаюсь, что администрация отметит твою самоотверженность.

Рядом стояла Мира и проверяла край своей маски у подбородка. Вместо поздравления она сообщила, что нижняя треть моего лица оказалась асимметричнее, чем показало сканирование, поэтому материал справа натягивается. Я невольно коснулась подбородка и поблагодарила за прекрасную новость перед ужином. Мира уточнила, что речь не о недостатке внешности, а о погрешности модели. Она была одинаково беспощадна к живым людям и готовым изделиям.

Арсений стоял у стены и касался кнопки часов под перчаткой. Он отсчитывал интервалы между станциями, замечая малейшее отставание от графика. Вместо приветствия сообщил, что я опоздала на четыре минуты и двадцать две секунды: ужин должен был начаться в двадцать ноль-ноль. Я пообещала извиниться перед часами.

Возле дальнего стола сидела Вера. Она разглаживала сгиб меню, хотя бумага уже давно лежала ровно. Я назвала её прежде, чем она решила, безопасно ли откликаться. Вера чуть заметно расслабилась, словно главное испытание для неё закончилось. На самом деле последней оставалась София.

Она расположилась у рояля, положив ногу на ногу. Носок правой туфли двигался в такт музыке — привычка, которую София ненавидела в себе почти так же сильно, как замечавших её людей. Когда она злилась, туфля начинала отбивать ритм быстрее. Платье на ней было тёмное, с длинными рукавами и высоким воротником. Мой фасон она выбрала лишь приблизительно: я не выносила ткани у горла, а София, напротив, прятала шею при любой возможности.

— Ты просто посчитала, кто остался, — сказала она моим голосом, когда я подошла. — Это не распознавание.

— Тебя выдала музыка. Ты опять споришь с роялем, хотя он пока ни в чём не виноват.

Носок немедленно остановился. Неделю назад София спрашивала, можно ли забыть привычку, если долго её не повторять. Я хотела спать и ответила, что одну привычку всегда можно заменить другой. Она выслушала меня слишком внимательно для случайного разговора, но больше не спрашивала.

— Снимайте лица, — предложила я остальным. — Праздник удался, а мне хотелось бы хотя бы за ужином видеть себя в единственном числе.

— Праздник закончится, когда мы решим, — сказала Лада, подходя со спины. Она поправила на моём плече несуществующую складку и оставила пальцы на ткани дольше необходимого. — Тебе обязательно превращать даже дружескую шутку в экзамен? Можно было хоть раз сделать вид, что тебе весело.

— Вы надели моё лицо и ждали, узнаю ли я вас. Как называется занятие, на котором проверяют навыки ученика, можешь спросить у преподавателя. Тимур прекрасно им подражает.

Несколько человек засмеялись, и Лада убрала руку с моего плеча. Она терпеть не могла, когда разговор переставал ей подчиняться. Я знала это, но недооценила, как быстро её раздражение превратится в желание сделать больно.

— Мы хотели тебя позлить, Агата, — произнесла она безупречно вежливо. — И получилось. Ты всё время объясняешь людям, какие у них слабости, будто нашла нечто постыдное. Но сама не узнаёшь человека без его привычного движения. И после этого утверждаешь, что видишь всех насквозь.

— Я не утверждала, что вижу насквозь. Столь сомнительное удовольствие оставляю рентгену и врачам.

— Ты не узнаёшь даже родную мать на вокзале, — продолжила Лада, будто моей реплики не услышала. — Не тогда, когда она играет роль или прячется под маской. Просто среди других людей. И после этого рассказываешь нам, что понимаешь в людях больше, чем они сами.

Тишина наступила не сразу. Сначала перестал смеяться Тимур, потом замолчал Максим. В паузе между фразами вальса слышалось, как дребезжит стекло. Лада прекрасно знала, куда ударила: о моём неумении узнавать мать знали почти все в Академии, но до сих пор никто не использовал это против меня за ужином.

Мне было десять, когда я прошла мимо матери на вокзале, хотя она стояла в нескольких шагах. Я помнила её голос и запах театральной пудры, но в тот день пальто было другим, а заговорила она слишком поздно. Мать решила, что я отвернулась нарочно. С тех пор эту историю пересказывали как семейный анекдот, если считать анекдотом то, над чем смеётся только рассказчик.

— Зато тебя я узнаю в любом платье, — сказала я. — Особенно по тому, как ты считаешь движения челюсти, когда ешь. Поэтому ты и не ешь при людях. Надеть моё лицо оказалось проще, чем избавиться от собственного страха перед ужином.

Лада перестала держать бокал за ножку. Пальцы обхватили стекло, и я заметила, как побелели подушечки. Только тогда поняла, что у самой дрожит указательный палец. Я сделала то, чему научилась ещё в школе: нашла в собеседнике место, которое он прячет, и ударила первой.

— Агата, — тихо произнесла Вера, словно собиралась попросить нас обеих замолчать, но так и не решилась закончить фразу.

Дверь салона открылась. На пороге появился единственный человек без моего лица. Лев Арден оценил расположение людей: Лада почти вплотную ко мне, Максим у окна, София возле рояля, Тимур готов неудачно пошутить. Лев умел входить в любую компанию так, словно давно знал, какое место ему приготовлено.

— Достаточно, — сказал он спокойным голосом. — Вы хотели её разыграть. Она вас узнала. Неужели ради шутки, которая не удалась, обязательно портить друг другу вечер?

— Мы вообще-то празднуем выпуск, — отозвалась Лада. В её тоне уже появлялось обычное высокомерное самообладание. — Никто не виноват, что Агата решила оскорбиться профессионально.

— Тогда выберите развлечение, в котором не требуется одна назначенная жертва. Это будет выглядеть взрослее, — Лев произнёс это без злости и предоставил Ладе возможность отступить. Она ею воспользовалась, а остальные вернулись к бокалам и меню, словно именно этим и занимались весь вечер.

— Я сама справлялась, — сказала я Льву, когда он подошёл. Меня раздражало его вмешательство почти так же сильно, как то облегчение, которое оно принесло.

— Я заметил. Особенно по последней реплике, — ответил он. — Полагаю, через минуту вы обе сказали бы друг другу что-нибудь, о чём потом пожалели.

Лев не заслонял меня, оставив достаточно места, чтобы я могла уйти. Лучший двойник Академии сейчас изображал Максима Ардена — наследника, которому полагалось быть внимательным и воспитанным. Но настоящий Максим вряд ли остановил бы ссору, не выяснив сперва, кому она выгодна.

Левая рука Льва коснулась манжеты. Знакомый жест Максима. Только у Льва он получался естественнее. Перед ответом он обычно выдерживал паузу, словно успевал перебрать несколько подходящих чувств.

— Тогда зачем вмешался? — спросила я.

— Потому что справляться и не нуждаться в помощи — разные вещи.

Ответ был настолько правильным, что я немедленно захотела его испортить.

— А защищать человека и выставлять его беспомощным иногда одно и то же.

— Учту.

— Не надо учитывать. Просто больше так не делай.

Первой маску сняла Лада. Моё лицо отошло от её кожи с влажным звуком, оставив красные следы вдоль висков. Она сразу поправила волосы и воротник. За ней потянулись остальные. Тимур попробовал сорвать оболочку одним движением, но Мира остановила его и показала, как освободить край у подбородка. Он её поблагодарил её же голосом, заслужив недовольный взгляд.

Максим положил маску на стол так, будто ожидал прихода прислуги. Кира проверила раздражение на шеях у соседей. Феликс продолжал собирать кольцо, не замечая, что окружающие избавились от одинаковых лиц. Вера осторожно сложила оболочку. На столах и креслах лежали восемь моих лиц: без людей они казались влажными и усталыми изделиями.

Только София оставалась в маске. Она сидела у рояля и придерживала ладонью край возле щеки. Высокий воротник по-прежнему скрывал шею, а носок туфли снова едва заметно двигался под столом.

— София, хватит, — сказала Лада. — Все уже сняли. Ты же знаешь, что долго держать оболочку не рекомендуется.

— Через минуту, — ответила София моим голосом. — Я хочу ещё немного так посидеть.

— Зачем тебе это? — Лада подошла ближе, но не потянулась к креплениям: с работой Миры она обращалась бережнее, чем с большинством людей.

— Потому что могу.

София ответила почти с удовольствием. Лада позволила ей ещё минуту, а я не вмешивалась.

— Ну что, спаситель, доволен? — спросила я у Льва.

— Ты всегда так благодаришь?

— Только когда меня спасают без разрешения.

Он усмехнулся, и я почти поверила, что реакция принадлежит ему самому. Поезд входил в поворот. Серая равнина за окнами сменилась каменной стеной, а стекло стало зеркалом: в нём покачивались бокалы, двигались люди и лежали мои пустые лица. Среди отражений София всё ещё сидела у рояля в моём облике.

— До тоннеля двадцать восемь секунд, — сообщил Арсений. Он посмотрел на часы, затем на светильники. — Внутреннее питание переключится автоматически.

— А если не переключится? — спросил Тимур голосом экскурсовода. — Академия предусмотрела праздничную темноту?

— Резервный контур обязан сработать, — резко ответил Феликс, впервые оставив салфеточное кольцо. — Иначе система не прошла бы проверку перед отправлением.

Он поднял голову к лампам. Свет мигнул. Кто-то у окна решил, что это часть представления, но после второго мигания Феликс уже двигался к аварийной панели. Лев обернулся на звук раньше остальных.

— Что происходит? — спросил он.

— Питание салона. Двигатель идёт ровно, — ответил Феликс. — Отойдите от панели и ничего не трогайте.

Лампы погасли. Я успела увидеть собственное отражение в стекле, а затем от него осталась лишь красная аварийная линия вдоль пола. Поезд продолжал идти своим ходом. В темноте слышались колёса, чужое дыхание, дребезжание приборов и чей-то слишком громкий смешок, который быстро оборвался. Потом разбился бокал.

— Не двигайтесь! — приказала Кира, пробираясь к медицинскому шкафу.

После этого задвигались все. Справа резко вдохнула Лада. Тимур выругался голосом Максима, и настоящий Максим возмутился. Феликс требовал освободить панель, Арсений отсчитывал секунды до включения резерва, Мира на ощупь собирала оболочки, чтобы никто на них не наступил. Я различала голоса, но переставала понимать, где стоят их владельцы: привычная карта салона разрушалась с каждым звуком.

Вместо спинки кресла я коснулась чьих-то пальцев. Мужская ладонь развернулась навстречу, но не сжала мою, позволяя самой решить, нужен ли мне этот контакт. После короткой задержки перед движением я узнала Льва. Ему не требовалось называть себя. Я почти схватилась за его пальцы, но в тот момент из дальнего конца вагона донёсся крик.

Он оборвался прежде, чем я успела определить голос: короткий, сорванный, словно человеку внезапно не хватило воздуха. Следом о ковёр ударилось что-то тяжёлое.

— София! — закричала Лада. В её голосе больше не было ни моего тембра, ни той вежливой выдержки, с которой она весь вечер спорила со мной.

Я двинулась к роялю, ориентируясь на крик. Красная полоса вдоль пола выхватывала ноги, но не лица. Я задела плечом Тимура, обошла Максима и едва не наступила на маску, лежавшую посреди ковра моим лицом вверх. Поезд дёрнуло, оболочка скользнула под стол. Я запомнила место, хотя не видела, кто её уронил.

Вспыхнул аварийный свет. Возле рояля лежала София, одной рукой прижимаясь к груди, другой цепляясь за ковёр. На ней всё ещё было моё лицо. Под яркими красноватыми лампами оно показалось мне удивлённым, будто я сама не ожидала оказаться на полу в таком положении.

— Отойдите, дайте мне место! — Кира уже опустилась на колени рядом с Софией и проверяла медицинский браслет. — Мира, снимай оболочку. Арсений, засеки время. Остальные освободите проход.

София судорожно вдохнула, пытаясь что-то сказать моим голосом, но вместо слов вышел хрип. Мира просунула ноготь под прозрачный край у виска и замерла: крепления держали слишком прочно.

— Если потяну сильнее, сниму вместе с кожей, — предупредила она.

— Снимай. Сейчас важнее дыхание.

Мира освободила фиксаторы, и чужое лицо отделилось от Софии. Я узнала девушку не по чертам, а по тонкой дешёвой нитке на шее. София всегда прятала неровный узел под воротником. В Академии, где даже шрамы воспроизводили по инструкции, она почему-то носила вещь, не соответствовавшую ни платью, ни роли.

Кира начала реанимацию, ритмично надавливая Софии на грудь и коротко отдавая указания. Арсений называл время. Мира держала снятую оболочку за края, а Лада опустилась рядом и машинально одёрнула задравшийся рукав.

— Я могу помочь, — сказала она. — Кира, только скажи, что делать. Я всё сделаю.

— Отойди и не мешай мне работать!

Лада убрала руки, но осталась на коленях. Она смотрела не на движения Киры, а на лицо Софии, словно ожидала, что та сейчас возмутится грубым обращением, поправит платье и прикажет всем прекратить этот нелепый спектакль.

Поезд вышел из тоннеля, и в салон хлынуло позднее солнце. На столах снова блеснул хрусталь, за окнами появилась равнина. Свет вернулся ко всему, кроме происходящего у рояля. Посреди праздничного ужина Кира пыталась запустить сердце девушки, а вокруг лежали пустые лица людей, которые ещё недавно смеялись.

Вера прижимала к груди меню, Тимур молчал без попытки прикрыться чужим голосом. Максим держал воротник обеими руками. Феликс смотрел на загоревшиеся лампы, будто в них можно было найти объяснение. Лев оставался неподалёку: я не слышала, как он подошёл, но узнавала запах его одежды.

Кира продолжала реанимацию. Я следила за движениями грудной клетки Софии, ожидая самостоятельного вдоха, и во время каждой паузы хотела попросить продолжить, хотя не знала, сколько ещё можно заставлять сердце работать усилием чужих рук.

Наконец она замерла. Арсений назвал время, но никто его не повторил.

— Ещё раз, — сказала Лада. — Ты рано остановилась. Она ведь только что дышала.

Кира приложила пальцы к шее Софии, затем проверила запястье и показания медицинского браслета. За весь вечер я ни разу не видела, чтобы она искала слова так долго. Обычно правильный термин находился у неё раньше, чем эмоция успевала помешать.

— Лада, я сделала всё, что могла. София умерла.

— Нет, — ответила Лада и наклонилась над подругой. Она попыталась застегнуть верхнюю пуговицу её платья, расстёгнутую во время реанимации. Пальцы дрожали, пуговица дважды выскользнула, но Лада продолжала, пока воротник не прикрыл шею. Затем разгладила ткань так осторожно, будто София могла проснуться от неловкого прикосновения.

Кира оставила Ладу рядом с телом и оглядела остальных. Нам всем, вероятно, хотелось услышать вопрос, который позволил бы хоть на мгновение отвлечься от погибшей.

— Кто находился возле Софии перед отключением света? — спросила Кира.

Сначала никто не ответил. Потом люди один за другим повернулись ко мне: Арсений, Вера, Максим, Феликс, Тимур, Мира. Последней подняла голову Лада. Теперь у всех были собственные лица, но мне они по-прежнему мало что говорили. Я узнавала их по голосам и привычкам, которые ещё недавно безошибочно перечисляла во время маскарада.

— Агата, — ответили они почти одновременно.

Глава 2. Девушка, которую все видели

— Нет, — сказал Лев. — Это была не Агата.

После дружного обвинения его спокойствие прозвучало почти неприлично. София лежала у рояля, и мы всё ещё стояли вокруг неё, будто не решались признать, что помочь уже нельзя.

— Конечно, — произнесла Лада. Она всё ещё стояла на коленях, придерживая руку Софии, хотя та давно не нуждалась в поддержке. — Ты ведь ещё до ужина решил, кого будешь защищать. Удобно, что теперь можешь заодно объяснить нам, чего мы все не видели.

— Я не собираюсь объяснять вам ваши воспоминания, — ответил Лев. — Когда погас свет, Агата находилась у двери справа от меня. Во время крика она коснулась моей руки, а потом пошла к роялю. За эту часть вечера я могу поручиться.

— Только за эту? — Максим стоял у окна, рубашка после суматохи выбилась из-под жилета, но он, похоже, ещё не заметил. — Единственный человек, не надевший чужого лица, случайно оказался рядом с главной подозреваемой. И теперь великодушно предоставляет ей алиби.

— Я не говорю, что она невиновна. Я лишь утверждаю, что в момент, когда свет погас, она была рядом со мной.

Лев не придвинулся ко мне и не взял под руку, как сделал бы человек, желающий продемонстрировать поддержку. Он подтвердил лишь то, что действительно знал.

Кира поднялась с пола и сняла перчатки. Медицинский браслет Софии всё ещё показывал последние зарегистрированные значения.

— Мне нужно перенести её в медицинский вагон, — сказала Кира. — Здесь я ничего больше не сделаю. И вы мешаете осмотру.

— Перенесём, — согласилась я. — Но сначала пусть каждый скажет, что видел, пока остальные не успели договориться о единой версии.

— Ты собираешься допрашивать нас над её телом? Она для тебя и после смерти только повод показать, насколько ты умнее остальных?

— Нет. Я собираюсь выяснить, кто подошёл к ней перед тоннелем. Пока мы спорим, кто виноват, каждый из вас слышит чужие воспоминания и незаметно добавляет их к собственным. Через час вы будете уверены не в том, что видели, а в том, что здесь решили считать правдой.

— Я видела тебя, Агата. — Лада осторожно положила ладонь Софии на живот и встала, опираясь на край рояля. На коленях её платья остались глубокие складки, которые она даже не попыталась расправить. — Ты была рядом с ней. Я узнаю тебя, сколько бы чужих лиц ты ни разложила на столе.

— Тогда мне особенно важно услышать, по чему именно ты меня узнала.

— Достаточно, — вмешалась Кира. — Показания лучше записать отдельно. Но сначала перенесём Софию на носилки. Она не останется на полу ради спора.

Тимур предложил принести диктофон. Собственный голос звучал у него непривычно тихо, но следующую фразу о беспристрастной фиксации он уже произнёс манерой нашего преподавателя по судебному поведению.

— Диктофон принеси, а преподавателя оставь хоть сейчас в покое, — попросила я. — Сегодня одного моего лица в чужом исполнении вполне достаточно.

Пока Тимур ходил за прибором, Феликс направился к техническому коридору, всё ещё держа между пальцами пружину от разобранной застёжки.

— Я проверю резервный контур, — сказал он, заметив, что я иду следом. — Если он снова не сработает, мы останемся без света уже за пределами тоннеля. Ты можешь обвинять меня потом, когда поезд не встанет посреди пути.

— Твоих показаний это тоже касается. Сначала расскажешь, что видел, и только потом отправишься спасать железо.

— Я отвечаю за его работу. Если сейчас что-то горит в распределительном шкафу, твоя запись ничем не поможет.

Он действительно тревожился: прислушивался к гулу за перегородкой и не пытался объяснить остальным устройство системы.

— Сначала запишем тебя. Пять минут, и отпущу. Если контур снова откажет, останется хотя бы свидетельство человека, который утверждал, что этого не произойдёт.

Механический рояль неожиданно продолжил вальс с ноты, на которой оборвался перед тоннелем. Несколько человек вздрогнули. Феликс пересёк салон и выдернул кабель. В тишине стали слышны колёса, звенящие бокалы и дыхание Лады.

Кира с Арсением разложили носилки. Лада пыталась поддерживать Софию то за плечи, то за голову, а Кира просила не трогать шею. Максим отодвинул стул, Мира поправила платье, чтобы ткань не попала под крепления. Их общая осторожность выглядела почти нежностью. Четверть часа назад София могла раздражать половину вагона, а второй половине угрожать своими тайнами. Теперь все следили, чтобы её не ударили о перекладину носилок.

Тимур поставил диктофон на стол рядом с пустыми оболочками моего лица. Бокалы и тарелки с закусками так и остались нетронутыми, словно праздник прервался ненадолго.

Я включила запись, назвала номер состава и уточнила время. Затем произнесла имя погибшей — София Вяземская, двадцать один год — и услышала, как Лада за моей спиной втянула воздух.

— Просто София. Она ненавидела эту фамилию, — сказала Лада. — Ты можешь хотя бы сейчас не превращать её в учебное дело?

Фамилия значилась в документах, но официальный отчёт мог подождать.

— София, двадцать один год, — повторила я. — Смерть установлена приблизительно в двадцать сорок одну минуту.

— Двадцать сорок, пятьдесят две секунды, — уточнил Арсений. — Тогда зарегистрировали последние признаки жизни. Реанимация продолжалась позже.

— Запишем обе отметки, — сказала Кира. — Время последнего зарегистрированного признака жизни и время констатации смерти — не одно и то же.

Арсений перестал поправлять ремешок часов. По крайней мере, теперь важная для него разница попала в протокол.

Феликс остался стоять так, чтобы видеть диктофон и дверь в технический коридор.

— Я заметил женщину возле рояля. Но не напрямую. В латунной панели отразились чёрное платье, волосы и фигура примерно твоего роста. Я решил, что это ты, Агата. Лица в отражении не видел: половину закрывала рама.

Ещё несколько минут назад он без оговорок назвал моё имя. Теперь его уверенность заметно уменьшилась.

— А когда Кира спросила, кто стоял рядом с Софией, ты был совершенно уверен.

— Меня спросили, кого я видел. Я ответил, кого, как мне казалось, видел. Ты сама научила нас, что догадка не становится наблюдением только оттого, что произнесена уверенно. Хочешь, чтобы я сейчас повторил ошибку?

Феликс не пытался выкручиваться.

— Я думал, что это обычная сцена между вами, — добавил он. — Вы весь вечер цеплялись друг к другу. Никто не предполагал, что придётся вспоминать расположение каждой туфли.

До смерти Софии никто не счёл эту сцену важной. Феликс видел слишком мало, чтобы назвать человека, и теперь хотя бы признавал это. Мне хотелось добиться именно такой честности от остальных, но я прекрасно понимала, насколько труднее сказать «я ошибся», когда речь идёт не об отражении в металле, а о собственных глазах.

— Иди к своему контуру, — сказала я. — Только не исчезай. Нам ещё нужно понять, почему он отказал.

Феликс вышел, обещав вернуться. Его шаги быстро стихли в техническом коридоре.

Вера села у стены, положив на колени сложенное меню. Я придвинула диктофон. Она не смотрела на него, а только снова и снова разглаживала бумажный сгиб.

— Я услышала твой голос, — сказала она наконец. — Ты позвала Софию и сказала: «Иди за мной». Я запомнила именно эти слова, потому что она ответила, что передумала.

— А ты видела говорившего человека?

— Когда обернулась, там стояла ты. Чёрное платье, волосы. Почти все маски уже сняли, Агата.

— Почти все. И ещё был Тимур, способный говорить любым голосом. Расскажи пока, что женщина сделала.

Вера восстановила последовательность: женщина подошла со стороны окна, позвала Софию, наклонилась и взяла её за руку. София негромко отказалась. Затем кто-то окликнул Веру, и она отвернулась.

— Больше я не слышала, что между ними было. Когда снова посмотрела, ты уже ушла.

— Ты говоришь «ты» даже сейчас. По чему ты меня узнала, кроме лица и голоса?

— По тому, как стояла, — ответила Вера, и впервые за разговор её голос стал увереннее. — Когда торопишься, ты немного разворачиваешь левую ступню наружу. Я заметила это ещё на занятиях, а у рояля ты сделала то же самое.

Я посмотрела на ноги. Левая туфля действительно стояла носком наружу. Годами я записывала чужие привычки в блокнот и считала это способом защититься от обмана. Оказалось, пока я рассматривала других, они так же внимательно изучали меня. Вера не пыталась меня унизить. От этого её наблюдение раздражало ещё сильнее.

— Хорошо, — сказала я. — А кто тебя позвал?

Вера продолжала смотреть на меню. Обычно она помнила разговоры почти дословно, теперь ответила неуверенно.

— Не знаю. Я тогда не обратила внимания.

— Ты помнишь, как стояла женщина, что она сказала Софии и даже положение моей ступни. А голоса человека, который заставил тебя отвернуться, не помнишь?

— Я не знала, что она умрёт, — ответила Вера. — Если бы знала, я бы смотрела только на неё.

Она не объяснила, кто её позвал, и, кажется, сама не могла простить себе минуту невнимательности. Я могла продолжать давить на неё, пока не получу ответ или удобную для протокола догадку. Но тогда мы ничего бы не выяснили о том, что она действительно помнила.

— Я видел их обоих, — вмешался Максим. — София стояла спиной к окну, Агата держала её за запястье. Я прекрасно помню эту сцену.

— Откуда ты смотрел? — спросила я.

— От бара. И прежде чем начнёшь объяснять, что я не способен отличить тебя от других женщин в одинаковых платьях, я видел, как ты держала её левой рукой за правое запястье. Вере, насколько я слышал, эта подробность неизвестна.

— Неизвестна, — подтвердила я. — Но я хотела бы сначала установить, где стоял ты сам.

— Я же сказал: у бара.

— У бара всё это время была я, — возразила Мира. Она по-прежнему держала снятую с Софии серую маску за края и теперь подняла голову от внутреннего слоя. — Ты не подходил. Я видела стойку целиком.

Максим повернулся к ней с привычным возмущением человека, которому осмелились противоречить.

— Возможно, ты подошла позже, — сказал он. — Я не обязан следить за тобой.

— Я подошла к бару до разговора у рояля и больше не уходила. Если ты стоял там же, мы бы столкнулись. Места мало.

Максим мог перепутать место или время, но защищал свою версию, словно признание ошибки угрожало фамильному состоянию.

— Что именно заставило тебя решить, что это была я? — спросила я, пока он не начал спорить о размерах вагона.

— Ты держала правое плечо чуть ниже левого. И платье было твоё. Я знаю, как ты двигаешься, Агата, мы не вчера познакомились.

Я машинально выпрямила плечи. Максим заметил и впервые с момента смерти Софии усмехнулся.

— Вот. Именно так ты и делаешь, когда тебе на это указывают.

Феликс узнал меня по отражению, Вера — по ступне, Максим — по плечу. Каждый доверял своей детали и забывал, что Академия годами учила нас воспроизводить чужие привычки. Я просто не предполагала, что однажды сама окажусь образцом для подделки. Прозопагнозия* приучила меня не верить лицам. Теперь приходилось сомневаться даже в движениях, которым я доверяла всю жизнь.

* Прозопагнозия (лицевая слепота) — нейропсихическое расстройство восприятия, при котором человек теряет способность узнавать знакомые лица (друзей, родственников и даже свое собственное отражение в зеркале), но при этом сохраняет зрение и способность узнавать другие предметы.

Вернувшийся Феликс сообщил, что резервное питание работает, хотя причину сбоя ещё предстоит найти. Мира видела женщину только со спины. Кира мельком заметила фигуру возле Софии, прежде чем отвлечься на медицинский футляр. Арсений, как обычно, запомнил прежде всего время.

— Двадцать тридцать восемь и двенадцать секунд, — произнёс он. — Женщина подошла к роялю со стороны окон. Я посмотрел на часы и зафиксировал момент.

— Почему именно тогда? — спросила я. — До тоннеля оставалось почти две минуты. Ты заметил что-то необычное?

— Я сверял маршрут. Мы приближались к переключению питания.

— Ты проверял маршрут потому, что расписание расходилось с фактическим временем?

— Расписание было в пределах допуска. Сейчас мы обсуждаем людей возле рояля, а не движение состава.

— Странно, что ты не хочешь обсуждать часы именно сейчас.

Кира напомнила, что нам нужно установить положение людей, маршрут можно проверить отдельно.

— Хорошо. Ты уверен, что видел именно меня? — спросила я.

— Я видел женщину, внешне похожую на тебя. Тогда других объяснений у меня не было. Сейчас понимаю, что их несколько. Но время я назвал точно.

— А ты? — Я повернулась к Льву. — По твоим словам, в момент крика я находилась у двери. Тебе известно, где я была за две минуты до этого?

— Нет. Я увидел тебя возле двери уже перед отключением света. За это время ты могла подойти к Софии и вернуться обратно. Могла и не подходить. Моя память не подтверждает ни одного из этих вариантов.

— Значит, она могла это сделать, — сказала Лада.

— Могла находиться возле Софии, — поправил Лев. — Это не равнозначно убийству. Если мы начнём считать возможность доказательством, то обвинить можно любого из нас.

Он не пытался избавить меня от неудобных фактов, и от этого его слова звучали убедительнее. Все остальные требовали либо немедленно поверить им, либо признаться. Лев оставлял место сомнению, словно был уверен, что я сама найду в нём правильный ответ.

— А когда погас свет? — спросила я. — Ты уверен, что тогда рядом стояла именно я?

— До отключения я слышал твой голос. Ты была справа от меня, возле кресла. В темноте твоя рука коснулась моих пальцев, затем ты пошла на крик. Я могу описать эти движения, но не вижу причин придумывать уверенность там, где её нет.

— Голос можно повторить, — заметила Мира. — И походку. Особенно после нескольких недель наблюдений. Мы ведь именно этим занимаемся.

— Значит, он просто врёт, — отрезал Максим. — Или кто-то здесь хочет убедить нас, что мы ничего не понимаем даже в собственных воспоминаниях.

Лев стоял близко. Я узнала его по слабому запаху сухого дерева, металла и горькой лекарственной примеси ещё прежде, чем увидела рукав. С лицами я часто ошибалась. Присутствие Льва определяла почти без усилий. Запах не менялся от того, что человек улыбался или выбирал другой голос. И мне не нравилось, что сейчас именно эта близость казалась надёжнее всех свидетельств.

— Я действительно могу лгать, — сказал он. — Поэтому мои слова нужно проверять так же, как всех остальных. Но они пока остаются единственным свидетельством того, что во время крика Агата была не возле Софии.

— Перед ужином мы сняли маски, потому что Агата сама этого потребовала. Я видела, как их складывали. Вы хотите сказать, что кто-то успел снова надеть её лицо, подобрать платье и научиться двигаться как она, пока мы находились в одном салоне?

— Платье можно надеть заранее, — сказала я. — Маски лежали на столах, никто их не охранял. Мира, сколько времени потребуется подготовленному человеку, чтобы закрепить оболочку?

— Немного. Но если крепления не настроены, края могут отойти при движении. И ещё остаётся голос. И то, как человек стоит.

Мира продолжала говорить о креплениях и посадке материала, словно техническая точность интересовала её больше, чем смерть Софии. На слове «голос» Тимур перестал постукивать по диктофону. Я отметила это, но спрашивать пока не стала.

— То есть сделать это трудно, но возможно, — подвела я итог. — И здесь каждый проходил соответствующую подготовку.

— Это не означает, что кто-то её использовал, — сказала Мира.

— Конечно. Сегодня особенно важно не путать одно с другим.

Кира выключила диктофон. Никто не заговорил сразу.

— Теперь Софию нужно перенести. Я пока не могу назвать причину её смерти. На теле нет повреждений, которые объясняли бы внезапную остановку сердца, и я не обнаружила признаков удушения или большой кровопотери. Остальное покажет исследование.

— Значит, сердечный приступ? — Тимур произнёс последние слова неожиданно низким голосом, словно не выдержал и снова воспользовался чужим.

— Я сказала «остановка сердца», — поправила Кира. — Это то, что произошло в конце. Почему оно остановилось, мы пока не знаем. В двадцать один год подобное возможно по разным причинам, и мне нужны анализы, прежде чем делать выводы.

Лада провела ладонью по волосам Софии, будто в последний раз поправляла её причёску.

— У неё не было больного сердца, — сказала она. — Она бы мне рассказала. Я знала всё, что касалось её тела: где болит, как она спит, когда ей трудно дышать после занятий. За семь лет я бы заметила, если бы с сердцем что-нибудь было не так.

Лада услышала, как много сказала при всех, и убрала руку. До этого она защищала Софию от наших вопросов, теперь сама невольно выдала то, о чём подруга, вероятно, предпочла бы молчать.

— Даже если мы найдём причину остановки сердца, — сказала я, — нам придётся объяснить женщину с моим лицом возле рояля. И почему София согласилась куда-то за ней идти, а потом передумала.

— Ты всё ещё говоришь о ней как о ком-то другом, — ответила Лада. — Я понимаю, почему. Нам только осталось выяснить, чем она тебе мешала.

Кира попросила Арсения помочь с носилками. Они осторожно приподняли Софию. Её правая рука соскользнула с простыни и ударилась о перекладину. Пальцы остались сжаты, будто девушка удерживала что-то до последнего.

— Подождите, — сказала Кира.

Она опустила носилки обратно и взяла запястье Софии. Лада сразу перехватила её руку.

— Ты уже всё сделала. Пожалуйста, оставь её в покое.

— Посмотри на ладонь. Там что-то есть. Если мы не заберём это сейчас, предмет может выпасть при переносе.

Они несколько секунд держали друг друга за руки над телом Софии. Потом Лада отступила.

Кира разжала кулак. Ногти оставили на коже глубокие следы, а между пальцами лежал маленький чёрный предмет с оборванными нитями. Лада узнала его сразу и застыла, даже не пытаясь скрыть свою реакцию.

Кира переложила предмет на белую салфетку. Это была шёлковая пуговица на плоской металлической основе, прошитая по краю шестью мелкими стежками. Один стежок оказался повреждён ещё до сегодняшнего вечера.

Я помнила повреждённый стежок. Несколько часов назад Лада заметила его, помогая застегнуть моё платье, и возмутилась дешёвой работой. Я ответила, что боковые пуговицы никто не станет разглядывать. Теперь их разглядывали все.

Я провела ладонью по застёжкам под рёбрами. Первая пуговица была на месте, вторая тоже. Там, где должна была находиться третья, пальцы встретили только оборванную нитку.

Глава 3. Одиннадцатая маска

— Не двигайся, — сказала Лада и взялась за край моего платья прежде, чем я успела возразить.

Она повернула меня к свету и осмотрела место, где ещё недавно держалась третья пуговица. Я терпела её прикосновения: на салфетке у Киры лежала застёжка из мёртвой руки Софии, а восемь человек уверяли, что незадолго до её смерти видели меня рядом. В таких обстоятельствах защищать личное пространство было трудно.

— Нитку вырвали, а не разрезали, — сказала Лада. — Смотри: край стежка вытянут вместе с подкладкой. Если бы кто-то готовил это заранее, проще было бы воспользоваться ножницами.

— Проще не всегда значит удобнее, — заметила я. — Ты уверена, что пуговица вообще держалась перед ужином?

— Я помогала тебе застегнуть платье. Верхние застёжки сидели нормально, хотя один боковой шов тянул сильнее другого. Я ещё на примерке заметила повреждённый стежок и хотела его укрепить, но ты сказала, что никто не станет разглядывать пуговицы под твоими рёбрами.

Я помнила разговор, но не помнила, чтобы Лада проверяла именно третью пуговицу. Она снова расправила шов, будто ткань могла ответить за неё.

— Я проверяла посадку платья, Агата, — сказала она уже суше. — Каждую застёжку не пересчитывала. Но если пуговица оторвалась во время борьбы, её должны были вырвать довольно сильно.

— Пока мы не знаем, была ли борьба, — вмешался Лев. Он оставался рядом с нами, не пытаясь занять место между мной и Ладой. — Нам нужно установить, кто мог добраться до одежды и когда.

Платье висело возле моей койки, пока я умывалась в общей душевой. Почти четверть часа купе оставалось незапертым, и любой мог войти. Тогда мне не пришло в голову, что кому-то понадобится трогать мои застёжки.

— Дверь не была заперта, — сказала я Кире. — Войти мог любой. Платье оставалось в купе, пока я мылась.

Кира сфотографировала оборванную петлю и осторожно отделила синюю нитку от чёрного шва. Лада узнала её сразу: на примерке подкладку временно прихватывали синим шёлком. Такая мелочь могла подтвердить, что найденная пуговица действительно от моего платья.

— Сравнишь оба конца, — сказала Лада. — Если это один стежок, будет видно.

— Сравню, — пообещала Кира и наконец убрала находку в пакет. — Теперь освободите проход. Мне нужно перенести Софию.

— Она схватила Агату за платье, — сказала Лада, будто распоряжения не услышала. — Вот и всё объяснение. Не представляю, почему мы продолжаем делать вид, что это загадка.

— Потому что ты не видела, как она схватила меня, — ответила я. — Ты видела женщину, похожую на меня, рядом с Софией. И у тебя есть пуговица, которая могла оторваться раньше. Это две разные вещи.

Лада взглянула на Льва, но тот лишь напомнил, что самого нападения никто не видел. Спорить с ним было для неё неприятнее: я давно отвергала её уверенные выводы, а от Льва она ожидала рассудительности.

— Ты не обязана придумывать ещё одного человека в таком же платье, — сказала она мне. — Я готовила маскарад. Я знаю, во что был одет каждый. Чёрное платье без рукавов, открытые плечи, линия спины — оно было только у тебя. И та женщина двигалась, как ты.

— До начала маскарада ты знала, кто во что одет, — возразила я. — Это не означает, что никто не переоделся после.

— Ты предлагаешь мне поверить, что убийца раздобыл второе такое платье, надел твоё лицо, а потом успел от всего избавиться?

— Пока я прошу тебя не превращать догадку в приговор. Платье могло быть другим. Достаточно похожим при таком освещении. Ты ведь не рассматривала швы, когда увидела меня у рояля.

— Я знаю твою походку, Агата. Ты держишь руки чуть дальше от тела, чем остальные, и редко поворачиваешься всем корпусом. Я узнала тебя по движениям. Ты сама всегда учишь нас так узнавать людей.

Меня задело, что Лада воспользовалась моим же методом распознавания. Я училась отличать людей по движениям, и теперь должна была признать: достаточно опытный двойник мог обмануть и такую проверку.

— Тогда объясни, почему я должна верить тому, что ты увидела, больше, чем тому, что видел Лев, — спросила я.

— Потому что у него есть причина защищать тебя.

— А у тебя нет причины обвинять?

Лада резко выдохнула. Я увидела не безупречную выпускницу, способную унизить одним словом, а женщину, которая всё ещё стояла рядом с телом подруги и ничего не могла исправить.

— У меня есть причина хотеть знать, кто это сделал, — сказала Лада. — Я жила с ней семь лет. И если ты рассчитываешь, что я откажусь от собственных глаз только потому, что тебе неприятно услышанное, ты меня плохо знаешь.

Кира накрыла Софию тёмным пледом поверх простыни. Медицинской необходимости в этом не было, зато Лада замолчала и поправила край ткани у плеча девушки.

— Мы продолжим после осмотра, — сказала Кира. — Арсений, помоги мне.

Они приподняли носилки и понесли Софию по основному коридору в медицинский вагон. Лада пошла рядом, придерживая плед, хотя тот никуда не соскальзывал. У самой двери она снова обернулась ко мне.

— Пуговица была твоей. Я это знаю.

— А я знаю, что её нашли у Софии. Всё остальное нам ещё предстоит проверить.

Лада вышла за носилками, а Вера задержалась у порога.

— София тоже думала, что всё предусмотрела, — тихо произнесла она.

— Что именно предусмотрела?

Вера испугалась собственной решимости. Её пальцы легли на край двери, а взгляд метнулся туда, где исчезли носилки.

— Ничего. Я пойду к Ладе.

Дверь закрылась. Вера редко позволяла себе слова, которые нельзя было немедленно забрать обратно. Я записала её фразу почти дословно.

В салоне остались шестеро: я, Лев, Максим, Мира, Тимур и Феликс. Моих лиц было больше. Они лежали на столах и креслах, одно выглядывало из-под рояля. Пустые глазницы одинаково смотрели на нас, и после смерти Софии дорогие оболочки перестали казаться игрушками.

— Нужно собрать все оболочки, — сказала я. — Кто-то из нас носил моё лицо, и я хочу узнать, кто именно.

— Не прикасайтесь к ним! — Мира произнесла это так громко, что Максим отдёрнул руку от ближайшей маски. — На внутреннем слое остались следы носителей. Если сейчас всё перемешаете, различить их будет гораздо сложнее.

— Тогда собирай сама. Мы знаем, кому маски выдали, но не знаем, кто их надел потом.

— Без оборудования я не установлю личность по одному отпечатку, — возразила Мира. — Это не лаборатория. Здесь даже чистого стола нет.

— Зато есть убитая девушка и люди, которые указывают на меня. Начни с того, что можешь сделать, а не с перечня того, чего сделать нельзя.

Мира посмотрела на Льва. Он спросил, сколько займёт проверка, и предложил никому не мешать. Услышав «четверть часа», она достала чёрную ткань и расстелила её на столе.

Тимур вызвался помочь, но Мира объявила, что он слишком много говорит и оставит новые следы на оболочках. Он предложил задержать дыхание. Она посоветовала вместо этого помолчать. На сей раз он послушался.

Мира поднимала маски за внешние края. Изнанкой вверх они уже не были одинаковыми лицами: серый контактный слой, крепления и бороздки хранили следы кожи, пудры и давления. Возле левого уха каждой оболочки стояла буква «В» в круге — клеймо Миры.

— После первого надевания материал запоминает форму лица, — объяснила она. — Не навсегда, но достаточно, чтобы заметить различия в креплениях. И кое-что остаётся на поверхности.

Первой Мира назвала Ладу: у неё тональный пигмент заходил ниже челюсти. Следующая маска пахла табаком. Максим возмутился, что не курит. Ему напомнили о сигарете, которую он держал позавчера. Материал не интересовался его оправданиями.

Вера осторожно затягивала крепления, поэтому следы у висков оказались слабее. На оболочке Феликса большой палец продавил контакт. Мира определила маски Арсения, Тимура и свою. Семь серых изнанок легли в ряд.

Восьмую она подняла возле рояля, где ещё недавно лежала София. Мира не стала рассказывать о следах косметики и посадке, а просто произнесла её имя.

— Ты узнала маску по самой оболочке или потому, что сняла её с Софии? — спросила я.

— По креплениям тоже можно узнать. Она всегда затягивала верхние сильнее, чем нужно. Ей казалось, что материал сползает у висков.

— А он сползал?

— Нет, — ответила Мира слишком быстро. — По крайней мере, физически крепления держались. Я несколько раз их проверяла.

Мира положила маску Софии отдельно. Её рука задержалась над щекой оболочки, словно она собиралась что-то исправить, но передумала. Девятой оказалась маска Киры.

— Девять человек участвовали в маскараде, девять масок нашли, — заключил Максим. — Значит, можно наконец перестать переворачивать мебель.

— Сколько ты изготовила всего? — спросила я Миру.

Она начала снимать перчатку и зацепилась за кольцо. Пришлось остановиться, освободить пальцы и только потом ответить.

— Десять. Девять рабочих и одну контрольную. Контрольная не была ни за кем закреплена.

— Где она сейчас?

— В отдельном футляре. Я убрала её до ужина.

Мира достала из шкафа у рояля плоский футляр с цифровым замком и ввела код. Под крышкой сохранилась надпись: «ЗАКРЫТЫЙ КОНТУР 4. ЭТАП I». Ни имени, ни номера изделия рядом не было.

— Что за закрытый контур? — спросила я.

— Служебная маркировка. У некоторых выпускных специализаций несколько этапов, — объяснила Мира. — Этот футляр использовали для другого комплекта. К маскараду надпись отношения не имеет.

Она открыла крышку. Внутри было пусто.

Мира проверила фиксаторы, словно надеялась обнаружить пропажу под подкладкой. Я не могла решить, удивлена она по-настоящему или хорошо это изображает.

— Когда ты в последний раз видела контрольную? — спросил Лев.

— До выдачи остальных. Все десять лежали на местах. Перед ужином я больше не проверяла футляр, потому что его не открыть.

— Почему не открыть? — уточнила я.

— Только у меня есть код.

— Код необязателен, — вмешался Феликс, наклонившись к замку. — У таких футляров стандартный сервисный контакт. Подходящий инструмент заменяет пароль.

— Инструмент ещё нужно иметь, — возразила Мира.

Феликс посмотрел на неё с недоумением: инструментов в поезде хватало. Я попросила прекратить спор — важно было то, что замок открывался без кода.

— Контрольную вообще можно было надеть? — спросила я.

— Она не подогнана по лицу, — объяснила Мира. — Будет давить у висков, возле ушей отойдёт от кожи, обзор сузится. Я бы никому не советовала носить её дольше нескольких минут.

— Несколько минут хватило бы, чтобы пройти через салон и снять её в темноте?

— Да. Если человек согласен терпеть боль.

Боль никого в Академии не останавливала. Перед нами лежали девять оболочек с установленными носителями. Десятая исчезла. Если кто-то хотел ненадолго стать мной, не требовалось отбирать чужую маску.

— Следовательно, у нас есть неизвестный носитель, — сказала я. — И маска, которую нужно искать в первую очередь.

— У вас нет неизвестного носителя, — возразил Максим. — У вас есть исчезнувшая вещь. Лада уже объяснила, что платье было одно.

— Лада не обнаружила второго платья в костюмерном вагоне. Мы ещё даже не проверяли остальные вещи. Если материал и силуэт были похожи, в вечернем свете это могло сойти за мою одежду.

— Собираешься осмотреть все четыреста платьев?

— Если потребуется, — отрезала я.

— Сначала найдём контрольную маску, — вмешался Лев. — Если её сняли в салоне во время тоннеля, унести после включения света было трудно: все собрались возле Софии.

— Можно было спрятать в одежде, — заметил Тимур.

— Или выбросить здесь, — согласилась я. — Значит, сначала проверим салон и ближайший коридор. И никто больше не будет трогать найденные девять.

Мира заговорила о том, как пыль повреждает внутренний слой и деформирует крепления. Я не выдержала:

— Тебя беспокоит, что мы найдём контрольную испорченной? — спросила я. — Или что найдём что-нибудь, чего ты не делала?

— Меня беспокоит, что вы обращаетесь с масками как с тряпками. Я отвечаю за их безопасность.

— Одна из них была на Софии, когда она умерла.

— Обычная оболочка не может остановить человеку сердце, — резко произнесла Мира. — Даже неправильно настроенная. Она вызовет дезориентацию, нарушение речи, возможно, судороги. Чтобы получить такой системный отказ, потребовался бы совсем другой внутренний слой, большая проводимость, другой режим воздействия…

Она сама оборвала перечисление. Знание способов причинить вред ещё не доказывало вины мастера, но я запомнила, что её уверенное «не может» имело исключения.

— Пока не будем решать, от чего умерла София, — сказала я. — Это работа Киры. Нам нужно установить, кто изготовил пропавшую вещь и где она оказалась после тоннеля.

Лев негромко произнёс моё имя. Он тоже уловил оговорку, и меня раздражало, насколько естественным стало его участие в моих выводах.

Максима я назначила сторожить девять масок, предложив ему звание управляющего семейными активами. Мира отправилась за производственным журналом, Феликс — проверить замок, Тимур — к Кире. Мы со Львом остались искать пропажу. Максим наблюдал из кресла у двери.

В свежих перчатках я сверила номера: клеймо Миры стояло на каждой оболочке, цифры шли по порядку изготовления. Последняя была девятой. Контрольная под номером десять отсутствовала.

— Если её сняли здесь, могли затолкать под сиденье, — предположил Лев. — И даже не заметить, насколько далеко она ушла.

Мы осмотрели пространство у рояля, под столами и вдоль стен. Максим время от времени сообщал, где уже проверено, считая это руководством поисками. Нашлись пустая бутылка и несколько шпилек, но ни одной маски.

Возле закреплённого дивана оставалась узкая щель между нижней панелью и стеной. Там застряли серебряная ложка и ножка разбитого бокала. Я опустилась на колени, направила свет глубже и увидела за ложкой край материала, похожего на оболочку.

— Лев, здесь что-то есть.

Лев предложил достать находку сам: плечи у него были шире, зато руки длиннее. Мы кое-как устроились возле щели. Мой локоть упирался в пол, а лампу приходилось держать почти над его плечом.

Лев лёг на бок и просунул руку под панель. Кончиками пальцев он задел одно из креплений, однако вместо того, чтобы подтянуть предмет к себе, случайно сдвинул его ближе к стене.

— Осторожнее, — предупредила я. — Если затолкаешь глубже, придётся разбирать диван. Феликс обрадуется, но Максим — нет.

— Я достану, — ответил Лев. — Только посвети левее. И постарайся хотя бы минуту не оценивать мою квалификацию.

Я наклонилась с лампой ближе. Его ладонь на мгновение легла мне на талию, помогая удержаться, и тут же исчезла. Лев извинился. Я хотела сказать что-нибудь язвительное, но обнаружила, что дыхание изменилось раньше, чем нашлись слова.

— Вы там ищете убийцу или собираетесь завести наследника? — раздалось от двери.

— Наследника тебе уже вырастили, Максим. На второго денег не хватит, — ответила я, не оборачиваясь.

Лев коротко рассмеялся. Совсем не так, как Максим, без светской снисходительности и привычной паузы. Я рассердилась на себя за то, что замечаю это сейчас.

— Теперь молчи, — сказал Лев. — Кажется, зацепил.

Он вытащил руку медленно, придерживая находку двумя пальцами за крепление. На полу между нами оказалось моё лицо — приплюснутое с одного края и покрытое пылью. Левая щека была грязной, правая осталась почти чистой, словно оболочку держали за неё, прежде чем бросить под диван.

— Нашли десятую? — спросил Максим, наконец встав с кресла.

— Пока не знаю, — ответила я. — Лев, не переворачивай. Хочу записать положение.

Я записала: левая щека прилегала к стене, подбородок направлен к проходу, возле креплений тёмные следы давления. Маску могли бросить или намеренно спрятать. Остальное было догадками.

Когда мы осторожно перевернули оболочку, стало ясно, что она не похожа ни на одну из лежавших на столе. У остальных изнанка была серой, с тонкой сетью контактов. Здесь весь внутренний слой оказался гладким и белым, места креплений обозначались неглубокими углублениями, а вдоль края тянулась почти прозрачная полоска вещества. Я искала привычную букву «В», затем номер. Не нашла ни того ни другого.

— Это не контрольная Миры, — подтвердил мои догадки Лев. — На остальных есть клеймо. Мира ставит его на каждую свою работу.

— Тогда у нас ещё одна, — сказала я, внимательно рассматривая белую изнанку. — Девять рабочих лежат на столе. Контрольная была десятой и пропала из футляра. Эту никто не выдавал, на ней нет ни номера, ни подписи.

— Одиннадцатая, — закончил Максим, подошедший достаточно близко, чтобы наконец рассмотреть находку.

Кто изготовил оболочку, кто носил её и зачем, оставалось неизвестным. Но следы давления у креплений показывали: её хотя бы пытались надеть.

— Не трогай, — предупредила я Максима, когда тот протянул руку. — У нас и так осталось немного неповреждённых следов.

— Ты распоряжаешься в поезде моей семьи?

— Нет. Всего лишь пытаюсь не испортить улику.

Я поднесла маску к лампе. Белый материал поглощал свет иначе, чем серый контактный слой, и по внутренней поверхности тянулись слабые разводы, будто её протирали влажной тканью. Вдруг среди привычных запахов салона — воска, чужой косметики, нагретого дерева — я уловила сухую древесную ноту, металл и горькую лекарственную примесь.

Запах напомнил мне Льва. Сейчас он стоял рядом с лампой, поэтому я сперва решила, что чувствую его одежду.

— Отойди немного, — попросила я.

Лев послушался. Я снова поднесла оболочку к носу: горечь никуда не исчезла.

— Ещё дальше.

Лев отошёл к столу с девятью одинаковыми лицами. Между нами оставалось несколько метров, но маска продолжала пахнуть тем, что я считала его собственным запахом. Лев не участвовал в маскараде и единственный подтвердил моё алиби. Я посмотрела на него, не выпуская оболочку из рук.

— Что случилось? — спросил он.

Я подняла белую изнанку к свету.

— Она пахнет тобой.