Убийство в понедельник

Интро

Вика летела вперед по мокрым от дождя улицам Батуми, бездумно перепрыгивая через лужи и даже не замечая, как низ ее джинсов потемнел от влаги. На улице все еще слегка моросило, но туча медленно отступала, оставляя за собой чистое небо. Мимо в типичном южном беспорядке проезжали машины, аккуратно распределяя воду из луж на головах и плечах прохожих, Но Вика, уже порядком запачканная, ничего этого не замечала. До коворкинга оставалось не так уж и далеко, всего пара-тройка кварталов, а она разрывалась от двух разнонаправленных желаний: с одной стороны, ей хотелось тут же, во мгновение ока, оказаться в своем любимом кресле в знакомой уютной комнате и тихо повизжать от еле сдерживаемого восторга, с другой, девушка с каким-то священным ужасом даже боялась переступить порог коворкинга, боясь, что все в последний момент отменится и все планы и надежды пойдут коту под хвост.

“Ладно, черт с вами, - сказала она в очередной раз сама себе, быстро перебегая дорогу по пешеходному переходу перед резко затормозившим автомобилем. - В конце концов, где наше не пропадало? Случались и более болезненные разочарования”. Вика старалась отогнать от себя мысль о том, что это разочарование, если оно случится, кажется, станет последней соломинкой на горбу перегруженного верблюда.

Наконец девушка выбежала к перекрестку, за которым находилось здание коворкинга. Был будний вечер поздней осени (хотя человеку, всю, пусть и недолгую, жизнь прожившему в центральной России, конец октября в Батуми поздней осенью кажется лишь с большой натяжкой), туристов стало на порядок меньше, но все равно заметное количество. Из баров и ресторанов по улицам разносилась музыка, преимущественно грузинская или английская, по улицам медленно и устало прогуливались грузины, русские, украинцы, беларусы, турки, армяне, сплетая собой многонациональный венок на гостеприимной грузинской земле. Искусно маневрируя среди них, не замечая одобрительных взглядов, бросаемых в ее сторону мужчинами, Вика добежала до двери, на мгновение остановилась в нерешительности, глубоко выдохнула и резко дернула ее на себя. Ну, была не была! Не стоять же тут, под дверью, как брошенная собака, в ожидании титулованного гостя?

Коворкинг находился на втором этаже. Туда вела скрипучая деревянная лестница, которая так знакомо пахла деревенским домом, что Вика не удержалась и остановилась, пытаясь поймать этот теплый запах, неуловимый, как воздушный шарик - протянешь к нему руку, и он выскользнет, а просто замрешь - и он тут как тут, пушистым мотыльком доверчиво тычется в плечо. Лестница была покрыта простым домотканым ковром-дорожкой, на ступенях дизайнер коворкинга разложил книги, поделки и искусственные фрукты, отчего пространство казалось еще более спокойным, семейным и уютным. Девушка поднялась по лестнице и тут нос к носу столкнулась с пожилой женщиной-управляющей.

- Гамарджоба, Мери, - тут же выпалила Вика.

- А, Вика, ты снова к нам? - с грузинским акцентом проговорила женщина. - Зачастила что-то. Насколько сегодня?

- Думаю, часа на два, - быстро ответила девушка. - Дальняя комната свободна?

- Да, туда редко кто ходит, сама же знаешь. Там темно и места немного. Туда пойдешь?

- Да, туда.

- Ладно, проходи. Если меня тут не будет, когда будешь уходить, крикни, я, может, на первый этаж к соседке спущусь.

- Хорошо, - с готовностью кивнула Вика и прошмыгнула из коридора в главную комнату. - Мери, - вдруг остановилась на, как будто что-то вспомнив, - возможно, ко мне придет один человек, вы его проводите сразу в маленькую комнату.

- Один человек? - Мери заинтересованно вскинула брови. - Кто?

- Мужчина, - почему-то щеки Вики запылали, и она мысленно выругалась на свою собственную неуклюжесть. - Лет тридцати пяти. Про меня будет спрашивать.

Женщина окинула ее удивленным взглядом, потом ее лицо озарилось пониманием, и она заговорщически подмигнула.

- Мужчина, значит… - многозначительно протянула она. - Тридцати пяти лет… Ну хорошо-хорошо, проведу.

- Спасибо, - выдавила Вика и, вся пунцовая, прошла через большую пустую комнату к дальней двери. Ей совсем не понравилось то, о чем подумала Мери.

Маленькая комната примыкала к большой и находилась за двустворчатыми деревянными дверями. Обе комнаты были отделаны с советским шиком: бумажные обои в мелкий цветочек, фигурные, в колосьях, плинтусы и белый мелованный потолок. В большой комнате стояла чехословацкая глянцевая стенка, наполненная старыми книгами на грузинском, русском и украинском языках, рядом с ней раскладной стол и стулья, в углу старинный диван, пара кресел и яркие пуфики. С противоположной стороны у стены разместилось пианино, на котором стояли разнообразные фигурки и статуэтки: от бюста Сталина до пластиковой игрушки из Киндера в виде Человека-паука. Другая комната была намного меньше, туда поместился только стол, два стула и пуфик. Окна здесь не было, на противоположной от двери стене его заменяли несколько маленьких картин, изображающих улицы Тбилиси и Батуми. Именно в этой комнате Вика и проводила большую часть свободного времени, окруженная листами бумаги, телефоном и компьютером.

Убедившись, что в маленькой комнате никого нет, Вика прикрыла за собой дверь, включила свет и стащила рюкзак с плеча. На стене монотонно тикали часы. Половина седьмого. Значит, в запасе еще есть полчаса. Девушка еще раз глубоко вдохнула и выдохнула, успокаиваясь и унимая сердцебиение, и принялась за работу. Она достала из рюкзака ноутбук, два микрофона, кучу проводов и телефон. Поставив компьютер и один из микрофонов перед собой, второй она поместила с противоположной стороны стола. Слегка трясущимися руками, тихо ругаясь сквозь зубы, размотала запутавшиеся провода, соединив микрофон с компьютером, а компьютер - с розеткой. Потом в сомнениях оглянулась вокруг. Что еще надо сделать?

Точно! Проверить запись! Она еще никогда не работала со студийными микрофонами, до этого справляясь лишь при помощи маленького и недорогого петличного. Но случай требовал, и вчера Вика слезно выпросила их у знакомого звукаря, клятвенно пообещав вернуть их на следующий день в том же состоянии и без единой царапины. На следующий день не получилось по причинам, никак не связанным с Викой, но на всякий случай она сегодня не появлялась в фейсбуке, планируя объяснить все обстоятельства уже после мероприятия, по факту случившегося.

Быстро проверив аппаратуру и убедившись, что все работает прекрасно, Вика села на стул рядом с ноутбуком и замерла. Что еще надо сделать? Что? Ведь у нее было так много планов на эти полчаса. Ну конечно, надо еще раз пробежаться по вопросам, проверить, может быть, что-то исправить или добавить. Девушка взяла телефон, открыла документ и начала просматривать текст, не особо вчитываясь и провалившись в собственные мысли. А если он не придет? Но как он может не прийти, если сегодня с утра звонил и перенес встречу на семь часов вечера? А вдруг он так и не закончил свои дела и сейчас позвонит и скажет, что у него нет времени? Что тогда? Ничего не изменится, подкаст так и останется подкастом, но уже без звездных гостей. Сама же сказала, что случались разочарования и побольше; человек, как показали последние полтора года, может пережить многое.

Положив подбородок на руки и всматриваясь невидящим взглядом в строки на экране телефона, Вика напрочь забыла о времени и встрепенулась, только когда на часах была уже одна минута восьмого. Руки тут же пришли в движение и задрожали, как будто она держала в них дрель, грудь сдавило в предчувствии. Вика замерла, вслушиваясь в звуки в коридоре, но там было тихо, только еле слышно тараторил телевизор на столе Мери. Что, неужели нет? Две минуты восьмого, три… Семь минут… Сердце Вики стучало, кажется, в такт часам на стене. Одиннадцать минут…

Внезапно где-то внизу громко хлопнула дверь, на лестнице раздались быстрые энергичные шаги и тут же приятный мужской баритон радушно проговорил:

- Добрый вечер! Я пришел на запись подкаста… Меня должна ждать тут девушка, Викторией зовут.

Мери ответила что-то тихое и невразумительное, но, видимо, мужчине этого оказалось достаточно, и он, громко поблагодарив, отправился к дальним дверям большой комнаты. Через мгновение тихо скрипнула ручка, сердце Вики подпрыгнуло к самому горлу, дверь открылась, и мужчина вошел в комнату.

Кажется, на мгновение в комнате замер даже воздух. Вика забыла, как дышать и моргать, и выпученными глазами смотрела на вошедшего. Молчание густело, как сахарный сироп. Еще чуть-чуть, и оно поглотит их всех с головой.

Вошедший приветливо улыбнулся, ожидая, наверное, какой-либо реплики, но так ее и не дождался. Поэтому, вежливо подождав, он радостно сказал:

- Добрый вечер! Вы Виктория? Ведущая детективного подкаста?

- Д-да, - выдавила Вика.

- Очень приятно, - мужчина подошел и пожал ей руку, которую она автоматически выставила вперед. Его ладонь была слегка шероховатая и теплая, как будто всю дорогу сюда он шел в перчатках. “Какие перчатки, Вика, - одернула сама себя девушка, - на улице больше двадцати градусов! Соберись!”

- Мне тоже, - уже чуть увереннее сказала она. - Рада, что вы здесь. Честно говоря, я… я до последнего не верила, что вы придете…

- Почему? - искренне удивился мужчина.

- Потому… Потому что… Увидеть вас для меня - это как увидеть звезду на улице… Ну то есть вы и есть звезда… литературная… писательская… - засуетилась Вика.

Мужчина недоуменно посмотрел на нее, и девушка опять покраснела. “Ну блин, Вика! Соберись! Один шанс на миллион, а ты уже чудишь!”.

- Понимаете, я очень люблю детективы. Агату Кристи и Артура Конан Дойля читала раз сто. А ваши книги… Я буквально выросла на них, помню, одну даже купила с первой полученной студенческой стипендии. Очень нравится, как вы пишете. Ни на что не похоже, такой своеобразный стиль.

- Спасибо, - смущенно улыбаясь, ответил мужчина. - Особенно радует тот факт, что вы выросли на моих книгах. Не думаю, что, когда вы родились, мне было больше десяти лет. Наверно, я просто плохо сохранился…

“Черт!” - панически пронеслось в голове Вики.

- Я присяду? - вежливо спросил мужчина, указывая на стул напротив Вики.

- Да, конечно, - быстро ответила она, ногой выдвигая его вперед.

- Отлично, - сказал он, опускаясь на стул. - Вы не поверите, сегодня весь день на ногах, устал, как лошадь.

Вика промычала что-то сочувственное, не в силах отвести взгляда от предмета своего обожания. Один из ее любимых писателей был таким, каким она его себе представляла: правильные, мягкие и красивые черты лица, глубокие умные глаза с легкой поволокой, волнистые темные волосы до плеч. Без сомнения, Александр Сергеев, автор нескольких романов и довольно популярный в кругах поклонников детективов писатель, был еще и очень привлекательным мужчиной.

Александр с вежливым вниманием смотрел на Вику, как будто ожидая чего-то, а она, очарованная и взволнованная, напрочь забыла все фразы, которые так старательно репетировала еще сегодня утром. Наконец, когда молчание стало совсем неуютным, мужчина радушно сказал:

- Спасибо, что пригласили меня на подкаст! Признаться, подобного опыта у меня еще не было.

- Это вам спасибо, что пришли, - тут же отозвалась Вика, - я, когда узнала, что вы здесь, все думала вас позвать, но даже в самых смелых мечтах не представляла, что вы отзоветесь.

- Почему же нет, - снова улыбнулся Александр. - Кстати, как вы нашли мои контакты?

- В телеграме. В чатах релокантов от кого-то промелькнуло, что вы снова в Батуми плюс вы там ответили на несколько сообщений. То есть я не знала, что это вы, но увидела, что контакт подписан вашим именем и решила, что можно написать и узнать и что вы не разозлитесь… То есть я боялась быть навязчивой... Но такой гость, как вы, сразу бы поднял аудиторию моего подкаста, особенно после того случая в Батуми… То есть я хотела сказать, что… - совсем запуталась Вика и снова жарко покраснела.

Александр рассмеялся - не зло, а очень тепло и заливисто, и Вике ничего не оставалось, кроме как растянуть кривую улыбку, надеясь, что мужчина не примет ее за сумасшедшую.

- Я вам могу сказать от всего сердца, - твердо сказал Александр, отсмеявшись, - мне действительно приятно, что вы меня сюда пригласили, и я ни минуты не сомневался, когда ответил вам согласием. Впрочем, прошу прощения, что наша первоначальная договоренность на три часа дня не сработала, и встречу пришлось перенести на семь часов. Неожиданно навалилось много дел.

- Это связано с… - не подумав, брякнула Вика. - Ой, простите!

- Нет, с Костей это никак не связано, - тут же ответил Александр. - Может быть, вы мне кратко расскажете, что за подкаст у вас такой?

- Да, конечно, - пунцовая, Вика попыталась взять себя в руки. - Конечно. Итак, - она еще раз глубоко вдохнула и выдохнула. - Вы слышали о тру-крайм-подкастах? Сейчас много таких, в Яндекс.Музыке достаточно набрать “Тру-крайм”, и вы получите целый список. В этих подкастах авторы описывают какое-либо преступление, чаще убийство, и рассказывают о его расследовании. Это очень интересный жанр, особенно для таких, как я, помешанных на детективах. Еще будучи в России, я сделала несколько серий, разместила их где смогла, вроде бы нашла свою аудиторию, пусть и небольшую. Я старалась брать неочевидные преступления, но такие, чтобы о них можно было найти информацию в интернете, не запрашивая… ну, вы знаете.. данные из глубокого интернета, телефонные биллинги и тому подобное за биткоины. Приехав сюда, решила продолжить практику, и вот тут на глаза попались вы. Тем более, уж простите, я была в курсе вашей летней истории… И я подумала, что, раз вы в Грузии, а тем более в Батуми, почему бы не пригласить вас поучаствовать в записи подкаста.

- И что же я должен говорить? Описать сюжеты моих книг?

- Я подумала… - на Вику снова напала робость. - вы можете рассказать о том самом летнем случае…

- О летнем случае? О Косте? - уточнил Александр.

- Ну да… Понимаете… Это же просто бомба! Детектив, сошедший со страниц книги! Я думала, что такое только в книгах бывает, когда писателю детективных романов приходится расследовать убийство, а тут так случилось в реальной жизни… Я думаю, моим слушателям это очень понравится. Если, конечно… - потупилась вдруг Вика.

- Если, конечно - что?

- Если, конечно, вам захочется об этом рассказывать. Я знаю, что для вас это было тяжелое время.

Александр не ответил и задумался. На его лице залегли глубокие тени, и Вика удивилась, откуда в ней нашлось столько храбрости, чтобы для своего подкаста растормошить наверняка глубокую рану в сердце этого человека. Но Александр тут же вежливо улыбнулся и ответил:

- Ну раз вы хотите услышать это, то, конечно, я вам расскажу. Лишь бы ваши слушатели и вы не разочаровались в моем таланте рассказчика.

- Вот уж чего точно не будет! - обрадованно воскликнула Вика. - Мне кажется, я в вас не разочаруюсь, даже если вы напишете книгу о двадцати способах варки пельменей.

- Не зарекайтесь, - снова улыбнулся Александр. - Но у меня есть одно условие. И одна просьба.

- Какое условие? - слегка напряглась Вика.

- Я хочу, чтобы в подкасте звучали не только наши с вами голоса.

- А чей еще? - Вика вдруг подумала, что за дверью стоит отряд грузинской полиции, который тоже захочет высказаться.

- Понимаете, я уже давно заметил одну интересную и, на мой взгляд, крайне несправедливую вещь. За редким исключением, в истории как правило остаются убийцы, а не их жертвы. Мы не помним всех людей, которых отправили в газовые камеры или заморили голодом - а среди них наверняка были талантливые, интересные и достойные люди, которые могли стать великими. Но, наверное, по всей земле не найдется такого человека, кто бы не знал, кто такие Гитлер и Сталин, хотя они были довольно посредственными людьми. В истории остались Андрей Чикатило и Тед Банди, но не их ни в чем не повинные жертвы, у каждой из которых были свои мечты, радости и переживания. Сериалы и фильмы, книги и подкасты делают об убийцах, но не об их жертвах, хотя, на мой взгляд, куда как легче отказаться от всех человеческих чувств и стать тираном, чем сохранить их и не причинять зла другим. Поэтому я хочу исправить эту несправедливость хотя бы здесь.

- Каким образом?

- Когда все это случилось, та история, я нашел в вещах его дневник. Он не представлял оперативного интереса, поэтому мне разрешили взять его и передать родным друга. Дневник был не очень толстым, - всего лишь 48-листовая тетрадь, исписанная только наполовину. Случайно заглянув в него, я увидел, что Костик записывал туда все, что с ним случилось в этом злополучном отпуске. Поэтому я хочу, чтобы в вашем подкасте звучали три голоса: ваш, мой и голос Кости как непосредственного участника событий.

Вика недоуменно моргнула.

- Конечно, я не против, - ответила она, - но разве ваш друг согласился бы… Там же, наверное, очень личные вещи…

- Я не читал и не буду читать записи, которые он делал в Москве. Нас будут касаться только те дни, которые он провел в отпуске. Да, там есть личные вещи, но я хочу, чтобы Костю запомнили как живого сильного человека, с его чувствами, эмоциями и страстями, а не как фотографию на памятнике.

- Хорошо, нет проблем, - с готовностью ответила Вика. - А какая просьба?

- Я начал писать новую книгу, которая… эээ… можно сказать, является предысторией к этому запутанному сюжету. Чтобы понять все перипетии отношений, я думаю, полезно, чтобы ваши слушатели видели всю картину в целом.

- Вы будете зачитывать главы из неопубликованной книги? - недоверчиво спросила Вика. - Но ведь это может помешать продажам…

- Я и не собирался ее продавать. Можно сказать, это эксклюзив. Этот материал не будет оформлен в виде отдельной книги. По крайней мере, я этого не планирую.

Вика подозрительно посмотрела на мужчину.

- То есть… Мой подкаст будет единственным ресурсом, где будет представлена эта книга?

- Полагаю, что так, - улыбнулся Александр.

- Конечно, я согласна, - взволнованно ответила Вика, чувствуя, как внутри все ходит ходуном.

- Ну и отлично, - воскликнул Сергеев. - Как это будет проходить? Мне нужно знать сценарий?

- Нет, я просто буду задавать вам вопросы, а вы постарайтесь вспомнить все, чему стали свидетелем.

- Хорошо. Тогда начинаем запись?

- Да, конечно, сейчас я все включу… - Вика потянулась к ноутбуку, запустила программу, слегка трясущимися руками разблокировала телефон и открыла документ с вопросами к интервью. Потом вопросительно посмотрела на Александра, и тот кивнул, показывая, что готов.

Вика на мгновение прикрыла глаза, успокаиваясь, расправила плечи и заговорила бодрым громким голосом, так сильно не похожим на ее обычный.

Подкаст. Серия 1. Начало

В. К.: Добрый день, уважаемые слушатели! Сегодня первый день новой недели, а значит, в эфире снова ваш любимый подкаст “Убийство в понедельник”, и я, его ведущая Виктория Ковалева. Как я и обещала, сегодня у нас будет необычный выпуск, и вы сейчас, наверное, даже не сможете представить, насколько. Этот подкаст посвящается таким же страстным любителям детективов, каковым, как вы знаете, являюсь и я. Поэтому имя моего сегодняшнего гостя наверняка покажется вам знакомым. Да, вы не ослышались, сегодня у меня будет гость. Чтобы представить его, я просто скажу несколько слов, и этого будет достаточно. Итак, эти слова: художник Валентин Серов, Третьяковка, персики как орудие преступления (Театрально понизив голос почти до шепота, немного помолчав, а потом радостно выпалив).

В. К.: И вы не ошиблись! У нас в гостях автор нашумевшего детективного романа “Вечные персики”, а также многих других, не менее популярных и замечательных, Александр Сергеев! Здравствуйте, Александр!

Сергеев (уверенно и с легкой усмешкой): День добрый, Виктория! Рад приветствовать всех наших слушателей. Спасибо, что пригласили на такой интересный подкаст.

В. К.: Это большая честь! Мои постоянные слушатели знают, как сильно я люблю детективные истории, особенно написанные вами. Как в мире существуют фанаты “Сумерек” и “Гарри Поттера”, точно так же я являюсь преданным фанатом вашего творчества. И я уверена, что не одна такая и что среди моих подписчиков найдутся такие же сумасшедшие фанатки. И фанаты, конечно же.

Сергеев (скромно и насмешливо): Вы меня захвалите, Виктория.

В. К.: Ни слова не придумала, Александр, все - абсолютная правда. С вашего позволения, я расскажу предысторию, чтобы слушатели смогли понять, что тут вообще происходит, а потом вы поведаете вашу версию событий.

Сергеев: Конечно, передаю флаг рассказчика в ваши руки..

В. К. (тихим заговорщическим тоном, постепенно набирающим силу): Итак, дорогие слушатели, представьте себе ситуацию: молодой и известный писатель, автор детективов, едет в отпуск, надеясь отдохнуть от трудов праведных и хотя бы на пару недель отвлечься от преступлений, расследований, антитез и эпитетов. Но не тут-то было! Прямо под его носом - шутка ли! - в том же самом хостеле, в котором остановился писатель, происходит преступление, и не просто преступление, а невероятное по своей жестокости убийство. Теперь писатель вынужден отложить свой отдых до лучших времен и начать собственное расследование. Вы скажете, что это все очень похоже на сюжет какого-то фильма или книги Дарьи Донцовой, уж слишком гладко все выходит. Но нет, отвечу я вам! Ведь сейчас передо мной тот самый автор детективов, который оказался в весьма трудной ситуации и вынужден был использовать весь свой арсенал знаний, чтобы докопаться наконец до правды. Итак, Александр, расскажите, пожалуйста, что случилось тем страшным днем 31 июля?

Сергеев (очень спокойным и вежливым тоном): Перед тем, как начать рассказ, я вынужден дополнить вас, Виктория. Убитый… Впрочем, я не могу, говоря о нем, использовать это слово. Он для меня всегда живой, даже сейчас. Может быть, жертва? Но Костя никогда жертвой не был - ненавидел он это дело. Я знал его, и очень хорошо. Костя был для меня не просто знакомым. Мы с ним познакомились - нет, не на работе и даже не в университете - в детском саду. Мы были в одной группе, затем оказались в одной школе в одном классе, за одной партой. Сколько себя помню, Костя был со мной. Он был не просто знакомым, а моим лучшим другом, моим продолжением. Поэтому, когда я увидел его тем утром на балконе, после первого шока я не сомневался ни минуты. Я был обязан провести это расследование и узнать, кто же сотворил такое зло с Костей.

В. К. (немного виновато):Простите, я не знала о ваших близких отношениях.

Сергеев(улыбаясь): Ничего страшного. Ведь я здесь как раз для того, чтобы рассказать обо всем, правильно? (на мгновение замолчал, собираясь с мыслями). В тот день, тридцать первого июля, в один из последних дней моего пребывания в Батуми, я вышел на кухню хостела, в котором жили я, Костя и Миша. Утро было ясное, жаркое, ароматное, какое всегда бывает летом в Батуми. Все постояльцы еще спали, и не мудрено, - было около шести часов. Кухня в хостеле была общей для всех шести комнат и с одной стороны выходила на балкон. Это удобно, особенно вечером, когда можно поужинать на балконе под сенью виноградных лоз. Мне очень хотелось пить - наверное, началось похмелье после вчерашней нашей пьянки. Это очень смешно (вдруг рассмеялся). Когда начинаешь пить с Костяном, нужно знать, что это просто так не закончится. Помню, однажды, в пору нашей юности, мы с ним сильно набрались, а на следующий день проснулись вдвоем на сцене местного театра. Буквально! Не знаю, как мы пробрались внутрь - двери-то были намертво закрыты, а окна с решетками… Мы потом долго ломали голову, да так и не поняли А по трезвянке так уже не получилось. Нам потом попало ото всех причастных: от родителей до школьных учителей, но Костик всю вину на себя взял, а я как бы и не при делах. Вот такой вот был Костян (задумчиво). Так о чем я там говорил?

В.К.: О том самом утре. Вы вышли на кухню, чтобы попить воды.

Сергеев: Ах да… Я набрал себе из кулера воды, выпил и вдруг заметил странность. Штора над дверью на балкон, которая обычно закрывалась на ночь, сейчас была оттянута к стене и местами вырвана из заклепок, как будто кто-то пытался быстро справится со шторой и выйти на балкон. Присмотревшись, я увидел, что в дальней части балкона спиной ко мне на пластиковом стуле сидит Костя. Я удивился: мой друг никогда не выказывал страсти к ранним пробуждениям. “Неужели еще не ложился?” - с усмешкой подумал я, ибо это утверждение больше подходило Костиному характеру. Налив себе еще воды, я вышел на балкон и подошел к Косте, но тот не подал и виду, что слышит мои шаги. Он сидел, обмякнув на стуле, как плюшевый медведь, и опустив голову на грудь. Я позвал его, обошел по кругу, и тут весь мир передо мной поплыл: Костя бы мертв. На его шее зияла огромная кровавая рана, как жуткая улыбка. Наверное, я на несколько секунд отключился, потому что нашел себя уже у противоположной стены блюющим на пол первого этажа. Я тут же рванул к телефону, вызвал “скорую”, обстучал всех соседей и, пока они, сонные и ничего не понимающие, высовывались из своих комнат, неохотно ковыляли ко мне и как по команде начинали в ужасе кричать, смотря на сидящего на стуле… Мало что помню с того утра. Помню, что подбежал к Косте и все пытался нащупать его пульс на руке, а она была уже холодная и твердая, как металл. Кажется, кто-то из гостей хостела догадался разбудить хозяина, он и его жена прибежали на второй этаж белее мела, хозяин снова попытался вызвать “Скорую”... Я на все это смотрел, как сквозь запотевшие очки и все держал Костяна за руку. Приехали полицейские, оцепили весь хостел, и нам пришлось какое-то время сидеть на улице, кто в чем, пытаясь осмыслить, что человека, который еще только вчера шумел, веселился и выпил четыре рюмки чачи на спор, больше нет. Для них Костя был таким - сильным, шумным, веселым до озлобления. А для меня - другом детства. Как будто не только Костю, но все мое прошлое вырвали с корнем. В тот момент очень сложно было в это поверить. Даже сейчас трудновато. Все время кажется, что встречу его улыбающуюся физиономию где-нибудь на улице.

В. К.: Я искренне соболезную вам.

Сергеев (с благодарностью): Спасибо. На самом деле, сейчас уже немного легче, но тогда я как будто смотрел фильм с собой в главной роли. Естественно, когда первый шок прошел, я тут же сказал себе: я обязательно отыщу того, кто это сделал, даже если полиция не найдет.

В. К.: Очень благородно с вашей стороны.

Сергеев: Еще раз спасибо, но дело тут было совсем не в благородстве. В другом… Не мог я поступить как-то иначе. Но не будем пока об этом. Сейчас, наверное, надо рассказать об этапах дела?

В. К.: Вообще, я подумала, что было бы очень хорошо, если бы вы для начала рассказали о самом хостеле, чтобы у наших слушателей было представление, где произошло это чудовищное убийство.

Сергеев: Конечно, это несложно, тем более, что после убийства я облазил его вдоль и поперек. Это был обычный гестхаус, которых в Батуми полно. Он находился в полутора километрах от центра, в отдалении от главных улиц, поэтому там редко можно было встретить туристов и по вечерам очень приятно и спокойно.

В. К.: Это в том районе, где стоят традиционные для Грузии дома?

Сергеев: Да, двухэтажные, с собственным двором и террасами. На первом этаже дома жил хозяин, Лаша Леонидзе, со своей женой Мариам, сыном и матерью - замечательная, общительная и гостеприимная семья. На втором этаже как раз и располагался гестхаус. В нем было шесть комнат, четыре с одной стороны коридора и две с другой. Коридор вел в небольшую кухню, в которой стояли только холодильник, газовая плита и два стола для готовки, а за ней - на балкон, очень большой, красивый, оплетенный виноградной лозой. Мы там завтракали каждый день, благо, что нашлись для этого дела и хороший стол, и четыре стула. На одном из них Костян и упокоился.

В. К. (перебивая Александра): Дорогие слушатели! Думаю, надо пояснить, почему мы так подробно останавливаемся на планировке хостела. Дело в том, что… Хотя… Может быть, вы сами объясните, Александр?

Сергеев: Конечно. Убийство Кости произошло в хостеле, полицейские, да все с более-менее развитой логикой, не видели ни единого следа того, что его на балкон притащили волоком. Во-первых, в этом мало смысла, так можно легко перебудить весь дом. А во-вторых, очевидно, что не было следов на полу балкона. Когда ему перерезали горло, кровь каким-то образом стекла на грудь и колени, так что пол был почти чистым, за исключением пары-тройки небольших капель. Поэтому, кстати, я и не сразу понял, что произошло. В-третьих, у хозяина с торца дома, там, где была лестница на второй этаж, в конуре жила собака, огромный такой пес с зубами каннибала, его Гаго звали. Так вот, ему достаточно было гавкнуть пару раз, чтобы поднять весь дом на уши, а в моей комнате, которая как раз находилась над конурой Гаго, начинали буквально ходить ходуном стены. Так что я точно знаю: в ту ночь Гаго спал спокойно. Мимо такой охраны никто посторонний бы не прошел. Значит, подозреваемыми автоматически становились постояльцы хостела, и далеко не у всех из них было железное алиби.

В. К.: Хм… Это очень интересно. Не могли бы вы рассказать в подробностях о главных действующих лицах этой трагедии? Я думаю, что раз шахматная доска установлена, то нам нужно сегодня расставить на ней все фигуры, чтобы понимать дальнейшие их ходы.

Сергеев (одобрительно): Какая поэтичная формулировка… Вам, Виктория, тоже надо задуматься о литературной карьере. Что касается фигур на шахматной доске… Признаюсь, когда я проводил собственное расследование, с этим возникли некоторые трудности..

В. К.: Почему?

Сергеев: Потому что так уж получилось, что из всех действующих лиц в хостел я заехал последним. Все остальные заселились за несколько дней до меня, и к моему приезду были уже более-менее знакомы. Но, повторюсь, после случившегося я правдами и неправдами вытянул каждого из них на разговор, поэтому общую картину, мне кажется, я сумел восстановить… Итак… (ненадолго задумался).

Сергеев: Вы, Виктория, даже, возможно, не догадываетесь, насколько вы были правы, когда указали на несомненную литературность сюжета. Главные действующие лица здесь как на подбор. Вспомните любой комедийный сериал, которых в наше время очень много. Вы ведь, наверное, знаете, уважаемые слушатели, как подбираются персонажи в таких ситкомах. Наиболее сильно ситком выстреливает в том случае, когда характер персонажей можно описать несколькими словами и выявить их одну наиболее яркую особенность. Потом, со временем, с развитием сюжета, эти персонажи углубляются, появляются новые мотивы и характеристики, но в первом сезоне сценаристу необходимо подчеркнуть, чем различаются персонажи, вокруг чего строится их стержень. То же самое было в этом деле. Каждый из персонажей имел свою характеристику, а вместе они дополняли этот литературный коктейль таким образом, что получился бы, наверное, неплохой детектив, если бы в центре сюжета было не убийство моего друга.

В. К.(не удержавшись): Сразу видно настоящего писателя.

Сергеев (ухмыльнувшись): Благодарю. Но давайте по порядку. Начну, пожалуй, с главного действующего лица - моего друга. Костян… Хотя давайте хотя бы в начале подкаста будем называть его более официально. Мой друг Константин Успенский решил съездить в отпуск в Батуми. Причем поехал он не один, а со своим коллегой, Мишей Будко. Мишу до этой поездки я немного знал - так, несколько раз видел на общих мероприятиях, может быть, перекинулся с ним парой слов. Оба они были веселые, шумные парни, с ними никогда не приходилось скучать. Маша был яркой личностью, но, конечно, там, где появлялся Костя, не было других кандидатов на лидерство. Мой друг был очень притягательным человеком, и рядом с ним другие как будто становились менее яркими. Уж извините за такое сравнение, но так бывает, когда на одну грядку высаживают, например, куст розы в окружении нарциссов: какими бы ни были красивыми нарциссы, розы все равно заберут себе все внимание. Не поймите меня неправильно, из Костяна роза была, конечно, так себе (невесело рассмеявшись), но душой компании он быть умел и часто этим пользовался. Была у него обезоруживающая харизма…

В. К.: Интересно… Когда я разбиралась в этом деле, до меня доходили далеко не комплиментарные отзывы о нашей жертве. Простите, не жертве… О персонаже детектива…

Сергеев (с невеселой улыбкой): Теперь Костян стал персонажем… Буквально перешел из реальной жизни в искусство… Да, Костя мог вызывать совершенно разные чувства: от искренней любви и привязанности до глубокого отвращения. Но он точно никого не оставлял равнодушным. Миша, Костин друг и коллега, точно так же попал под его влияние, как и многие другие. О Мише, несмотря на все, что с ним произошло, я могу сказать только хорошее: приятный парень, общительный и дружелюбный. Однако когда мы собирались вместе, появлялось у меня странное ощущение, что в нем копится, сдавливается, как пружина, какое-то напряжение. Сейчас я понимаю, в чем дело, но тогда это еле уловимый накал в его отношениях с Костей оставлял меня в недоумении.

В. К.: А кто еще проживал в хостеле?

Сергеев: О, кого там только не было! Как я уже сказал раньше: это был как будто список персонажей для ситкома. Даже не знаю, с кого начать. Наверное, с семейных пар. Например, с Хлебниковых. Приехали они сюда из Рязани, кажется… Всего их было три человека: Анатолий (хотя он с первого же дня знакомства просил называть его Толей), худенький, маленький, с залысинами, в очках, типичный Карандышев… Его жена Елена… Как бы вам ее представить нагляднее… Такая кустодиевская купчиха, в теле, белокожая, с яркими губами, стреляющими глазами и густой копной угольных волос. Сразу, в общем, было понятно, кто в доме хозяин. Была еще Эмилия, их дочь, лет четырнадцати, мрачная, задумчивая, ни с кем не разговаривающая и все свободное время проводящая в телефоне.

В. К.: Какое необычное имя - Эмилия…

Сергеев (подмигивая): Подходящее для детектива, правда? Я бы использовал такое имя, чтобы назвать загадочную девушку, каким-нибудь роковым образом связанную с главным героем. Да, любят почему-то в русской глубинке давать детям сладкозвучные необычные имена… Так и получается, что на ферме и в поле работают Елисеи, Эмилии и Аделины, а в городе за компьютером сидят Тимофеи, Егоры да Забавы… Всегда мне казалось забавным, как московская и питерская интеллигенция стремится быть ближе к народу, при этом даже не подозревая, чем этот самый народ живет… Ну не живет он Забавами да Егорами. И если бы так было только в вопросе выбора имен… Прошу прощения за лирическое отступление. Так о чем я говорил?

В. К.: О постояльцах.

Сергеев: Ну да. Была еще семья Гущиных: Николай и Анастасия. Давайте для начала словесно изображу Николая. Это молодой мужчина лет двадцати пяти, сильный, красивый, пышущий здоровьем и молодостью, улыбающийся и доброжелательный. Знаете, из тех молодых людей, которые на первый и второй взгляд кажутся образованными, начитанными и с широким кругозором, но со временем оказывается, что это лишь фасад, за которым обрывки знаний, никуда не ведущие факты, разорванные логические цепочки… Но в целом, приятный и интересный молодой человек. Не всем же из нас быть философами, правда? Его жена Анастасия - очень красивая девушка лет двадцати трех, с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, улыбчивая, веселая, добродушная - кажется, ее невозмутимость и чистоту мысли не смутил даже мой друг, сидящий на балконе с перерезанным горлом. Очень приятная молодая пара, в которой каждый исполняет свою роль: мужчина - глава семьи, женщина - украшение и радость. Я могу сказать вам как писатель: люблю писать о таких семьях, в них все просто и понятно, нет этих достоевских надрывов.

В. К.: Как колоритно вы их описали… Хорошо, с семейными парами понятно. А что насчёт одиночек?

Сергеев: Одиночек у нас было как салатов после Нового года - много, все разные, надкусанные, несвежие, с засохшим майонезом и налипшей петрушкой. Я, Костя, Миша - уже три холостяка. Был еще один персонаж, Дмитрий Синичка. На нем, наверное, нужно остановиться поподробнее. На вид около сорока лет, худощавый мужчина с седыми волосами торчком, в очках. Его потрепанная одежда почему-то постоянно наталкивала меня на мысль о вечном студенте: всегда короткие брюки и пиджак, рукавами не дотагивающийся до запястий, потрепанные ботинки, выражение лица одинокого и непонятого интеллигента…

В. К.: По вашему описанию он напоминает Шурика.

Сергеев.: Да, точно! А я все думал, на кого он похож. Шурик - идеальное попадание! Вот только Шурик был добродушным студентом, а тут у нас другое. Вы, как эмигрантка, наверняка поймете, о чем я говорю. Синичка был, наверное, неплохим человеком. Скажу даже более того: по нынешним меркам - хорошим. Он отчаянно, изо всех сил осуждал войну и тех, кто ее начал. Это, конечно, дает ему кучу очков форы - учитывая, что - и вы, наверное, со мной согласны - сколько казавшихся ранее достойными людей за последнее время показали себя с отвратительной стороны, поддерживая массовое убийство соседнего народа и его культуры. Однако иногда мне думалось, что Синичка - это не противоположность наших z-патриотов, а прямое их отражение. Та же животная ненависть к людям, дерзнувшим иметь свою, отличную от его, точку зрения, та же озлобленность на окружающих, то же пренебрежительное отношение, что мы с вами иногда видим от сторонников войны в нашей стране. Только все это, как в кривом зеркале, направлено на нас, россиян. Русский по происхождению, Синичка начинал буквально плеваться от злости, когда говорил о России и россиянах. Все ходил со своей идеей запретить въезд в Грузию всем россиянам независимо от их политических взглядов. Говорил, что нас всех нужно запереть в стране, как скотов в свинарнике, а потом поджечь - ибо мы все равно неисправимы. Однажды я его спросил: “Ведь ты тоже россиянин. Почему ты, спасшись из тюрьмы, лишаешь этой возможности других россиян, таких же, как ты, с такими же взглядами, так же осуждающих войну и не менее тебя мечтающих просто жить спокойно?” “Потому что, - ответил он на это мне, - я имею на это право”.

В. К.: Да, вы правы, история знакомая. Почему же, по его мнению, он имел на это право?

Сергеев.: Наверное, потому что сумел вовремя уехать из России… Я не знаю, не спрашивал, да и не хотелось сильно… Но надо отдать ему должное, Синичка и не пытался влиться в нашу шумную компанию - ограничивался лишь тем, что с утра презрительно окидывал нас взглядом и уходил по своим делам. Мы на него тоже редко внимание обращали, а вот с Костяном у него отношения точно не сложились: другим было все равно, а мой друг терпеть не мог подобных презрительных взглядов. Да и людей таких не любил. Я тогда еще в Москве находился, было это за пару дней до моего отъезда, как только Синичка заселился в хостел, со слов Миши Будко говорю. Костя, как увидел на груди Синички значок с украинским флагом, так и озверел. Знаю, какого типа ваша аудитория, поэтому и должен это сказать: друг мой был противоположных нам с вами взглядов. Из-за этого мы с ним не общались полтора года с начала войны. Но знаете - Костян такой человек, с ним даже порвать нормально не получается, засасывает в себя, как гребанная черная дыра. Такой уж человек, притягательный, харизматичный. Так вот, друг как увидел этот значок, сразу же сорвал его и смыл в унитаз. Синичка на драку нарываться не стал - еще бы, с Костиком-то и с его косой саженью в плечах и ростом в метр девяносто - но обиду затаил. Потом они постоянно сталкивались в коридоре, Синичка все хотел Костю как-нибудь поболезнее ткнуть, - то пошутит как будто про себя, но громко, то по телефону с кем-то говорит, нарочно, чтобы мы все слышали, и скажет, что проводит отпуск среди баранов… То одну гадость сделает, то другую, но смелости не хватало прямо в лицо все высказать, поэтому он по углам да по другим постояльцам болтал. Вот только в в характере Кости он не разобрался. Так бывает почему-то у тех уехавших, кто, как только границу переступил, тут же белое пальто и надел. Мол, все, кто Путина поддерживает, - тупые одноклеточные амебы, которые не стоят даже того, чтобы их обсуждали. Но так только в книгах - уж поверьте мне, как писателю. Если бы все так просто было, то и войны бы, наверное, никаких не было. В жизни все намного сложнее. Костян был умным и талантливым человеком, просто так за утками бы не погонался. А вот почему так происходит, почему умные люди встают на путь разрушения - вот на этот вопрос нам придется отвечать после этой ужасной войны.

В. К.: А есть ли вообще ответ на такой вопрос?

Сергеев: С вашего позволения, Виктория, я попробую ответить на это вопрос, ведь именно в этом и состоит причина того, что я согласился участвовать в этом подкасте.

В. К.: Ого! Это интересно! С нетерпением буду ждать не только я, уверена, но и все наши слушатели.

Сергеев: Что ж, надеюсь, не разочарую вас.

В. К.: Давайте подведем итог. Сколько всего персонажей будут участвовать в нашем детективе?

Сергеев.: Давайте. Итак, первый и самый главный персонаж - Костя Успенский, мой друг и одноклассник. Затем - Мишка Будко, его коллега, мой знакомый. Еще три персонажа: Толя Хлебников, его жена Елена и их дочь Эмилия. Другая семейная пара: Николай и Анастасия Гущины. Предпоследний персонаж: Дмитрий Синичка. Ну а замыкаю всю нашу трагедию ситуаций я, ваш покорный слуга, Александр Сергеев.

В. К.: А как вы оказались там? Вы совместно забронировали хостел и договорились встретиться в Батуми?

Сергеев: О, это просто волшебное совпадение. Мы уже какое-то время с Костиком не общались - сами понимаете, почему. Политические, да и другие дорожки немного развели в разные стороны. Так, виделись пару раз случайно на улице, только и всего. И вы представляете мое удивление, когда я, приехав в Батуми, найдя наконец этот хостел среди других домов, вламываюсь туда с огромным рюкзаком за спиной и парой сумок по плечам, нос к носу сталкиваюсь с Костиком.

В. К.: То есть вы не договаривались заранее?

Сергеев: Нет! И в этом есть что-то такое фатальное, судьбоносное, что у меня иногда мурашки по спине идут.

В. К.: Это невероятно… Какой же была вероятность, что вы встретите вашего друга именно там, именно в таких обстоятельствах… Это все действительно смахивает на проработанную постановку.

Сергеев: Поверьте, я думал так же. Ну нельзя, просто нельзя случайно оказаться в одно и то же время в совершенно неожиданном месте за пределами родного города и страны, в одном хостеле случайно. Нельзя, если, конечно, это не начало детективной книги.

В. К.: Удивительные вещи случаются в мире. Еще один способ искусству пробиться в реальную жизнь - случай.

Сергеев: Очень тонко подмечено, Виктория. Знаете, есть ведь такая теория, что искусство - это не повторение нашей жизни, а воображаемая параллельная реальность, другой мир, в котором действуют те же человеческие законы, что и у нас, но она не является отражением нашего мира и живет самостоятельно. Таким вот образом и мы с Костей стали частицей реальности искусства - через случайность.

В. К.: Да, ведь вы буквально попали в детектив! Это очень интересно. Не расскажете нам историю заселения всех персонажей нашей детективной трагедии? Я думаю, это важно для понимания отношений между действующими лицами.

Сергеев: Несомненно. Повторюсь, я заселился последним, поэтому все перипетии сюжета я узнал позже, когда все уже случилось. Увидев Костю на балконе, я тут же понял, что не успокоюсь, пока не пойму, кто это сделал. Потому и начал собственное расследование с того, что опросил всех, кто был в хостеле. Наша драма, судя по показаниям свидетелей, началась днем 22 июля, когда в хостел заселились семейная пара Хлебниковых - Анатолий и Елена - и их несовершеннолетняя дочь Эмилия. Оставив вещи и отдохнув, примерно в четыре часа дня они пошли прогуляться по городу и поужинать в местном ресторане. Но, уставшие после долгой дороги, они рано вернулись в хостел и легли спать. В десять часов вечера в хостел заселились Костян и Мишка. Они были уже навеселе: по пути успели раскрутить местного таксиста на бутылку домашнего вина и чачи и поговорить с ним о тяжёлой ситуации в мире. Костя всегда такой - шумный, веселый, шебутной, разговорит любого, так что через десять минут знакомства вы уже будете пить за верную дружбу семьями. А вместе с Мишкой и десяти минут не понадобится. Поэтому, когда они начали заселяться в свои комнаты, перекидываясь шутками и громко гогоча, хрупкий, как хрустальный гусь, Толя, понукаемый женой, вышел и попросил их вести себя потише. Костя очень этого не любит - когда ему делают замечания. Если бы Толя вышел, улыбнулся, пошутил и попросил его и Мишку «по-мужски» вести себя потише, мой друг бы это понял. Но Толя был не таким: он никогда не отличался силой характера, да и храбростью тоже. Однако почему-то именно такие типы мужчин стараются показать свою маскулинность перед более сильными характерами и даже не замечают, насколько это жалко выглядит. Там, где сильный человек бы просто воспринял все в шутку, Толя постоянно лез в драку, как будто это повышало его социальный статус. В тот раз было то же самое: Толя вышел из комнаты, уже намереваясь вступить в конфликт. Но ему не повезло: Костян в таких ситуациях просто пуленепробиваемый. В итоге униженный самым жестоким образом за глазах жены и дочери, Толя был вынужден ретироваться в свою комнату, где получил еще пару насмешек от Елены, которая не имела иллюзий относительно своего мужа - как не имела и жалости к нему. Толя с того вечера затаил обиду на Костю, а тот даже не осознал этого: ему и в голову не пришло, как сильно он ранил нашего несчастного Карандышева.

В. К.: Действительно грустная история. Что же случилось дальше?

Сергеев: Дальше, 24 июля, в хостел заселились Гущины, Николай и Анастасия. Оба были добродушные и приветливые, поэтому конфликтов у них ни с кем, даже с Костей, не возникло. По крайней мере, сначала. Наоборот, познакомившись и разговорившись с Успенским, Николай, как мне кажется, даже подумал, что нашел в нем своего учителя. Немудрено: Костян - умный человек с хорошо подвешенным языком, знает много, поэтому легко поверю в то, что молодому и наивному Николаю казалось чуть ли не седовласым мудрецом. Анастасия, наверное, тоже радовалась знакомству - честно говоря, не могу даже представить, о чем думало это прелестное белокурое существо.

В. К.: Очень мило. Последним, стало быть, в хостел заселился Синичка?

Сергеев: Да, собственной персоной.

В. К.: Инцидент с сине-желтым значком случился в день заселения?

Сергеев: Именно в тот день, 25 августа.

В. К.: Не опишете нам его? Может быть, мы узнаем еще какие-нибудь подробности?

Сергеев: Я бы с радостью описал его, но, мне кажется, есть один человек, который сделает это лучше, чем я. Я не был свидетелем этой небольшой стычки, а, как известно, именно свидетель может описать событие куда более правдоподобно, нежели самый талантливый автор.

В. К.: Конечно, абсолютно с вами согласна. Дорогие слушатели, сегодняшний наш подкаст уникален не только сюжетом, которому бы позавидовала сама Иоанна Хмелевская, и нашим уважаемым гостем, но и форматом, который до этого мы ни разу не использовали. В чем же суть этого формата? Александр, объясните, пожалуйста, нашим слушателям.

Сергеев: С удовольствием. Во-первых, повторюсь, что я не мог оставить школьного друга в беде, если можно так сказать, и, воспользовавшись тем единственными знаниями и опытом, которые имею, провел собственное расследование. По его материалам потом, когда чувства улеглись, я написал небольшую повесть, отрывки из которой я бы хотел зачитать сейчас. Поэтому слушатели нашего подкаста получают возможность познакомиться с моим новым произведением первее всех.

В. К.: Звучит захватывающе! Никогда не думала, что услышу главу неопубликованной книги из уст самого автора!

Сергеев:(со смехом в голосе) То ли еще будет в наше непростое время.

В. К.: И не говорите! Но, насколько я понимаю, что сюрпризы на сегодня не кончились, так? Расскажите, пожалуйста, кому еще вы хотите дать возможность высказаться в этом подкасте.

Сергеев: Я бы хотел, чтобы здесь, пусть и ненадолго, зазвучал голос моего друга. Дело в том, что до приезда в отпуск - примерно за пару-тройку месяцев - Костя на работе угодил в очень неприятное дело. Подробностей я не знаю, но, кажется, это связано с его работой. Он там занимал не самый низкий пост, но, однажды, наверное, не выдержав давления, наорал на подчиненного, а потом избил его. Дело замяли без суда, Костика увольнять не стали, но обязали пройти курс психологической помощи. Он, конечно, отпирался руками и ногами - еще бы, его, здорового мужика, пытаются отправить к мозгоправу! Но потом, когда ему пригрозили увольнением и уголовным делом, Костя согласился. Не знаю, как там проходили занятия с психологом (мне почему-то сложно представить друга сидящим перед неизвестным человеком и выворачивающим ему душу наизнанку; скорее, он бы другого человека наизнанку вывернул). Но результатом этого стал дневник, который должен был вести Костян. В этом дневнике он записывал все, что с ним случалось за день, а также эмоции и чувства, которые он испытывал. Записывал он и то, что происходило с ним в отпуске - это было обязательным условием возвращения на работу. Поэтому, я полагаю, в нашем сегодняшнем подкасте будет слышен еще один голос, и это голос Константина Успенского, потерпевшего, пострадавшего и, как вы говорите, а я не хочу принимать, жертвы убийства..

В. К.: Ух, это даже звучит интересно! Вы правы, такого в нашем подкасте еще не было. Что ж, мы описали главных действующих персонажей и место преступления, так не дать ли нам сейчас высказаться главному герою нашей трагедии?

Сергеев: Несомненно. Костян, ты здесь? Тебе слово!

Дневник Константина Успенского. 24 июля

Да тут я, Серый, тут! Щас начну вещать, первым же и взвоешь, нежная твоя душа!

Отдыхаешь сейчас, наверно, тусишь со своими гребанными, мать их, друганами-хипстерами на какой-нибудь мудацкой писательской вечеринке, хорошо тебе. А меня иногда такая тоска берет…

Хостел вроде небольшой, а уютный. Сколько мы тут уже живем? Дня три? Четыре? Нет, вроде три. Три дня, а я все еще от него не устал. У меня странная природа: как будто кто-то постоянно гонит меня с места на место. Даже просто долго жить на одном месте в какой-то момент становится невыносимо тяжело. Хостелы, отели, гостиные дома - как бы они себя не называли - уже через пару дней начинают тяготить. Камнем на сердце давят. Не знаю, как сказать. А здесь, в этом хостеле, неплохо. “Дружба”, мать ее! Не зря же, наверно, такое название. Хотя какая уж тут, к херам, дружба.

Встал сегодня в девять часов. Сон какой-то снился, прилипчивый, зараза, все по кругу меня за собой водил. Из-за таких снов состояние бывает, как будто устаешь спать, а просыпаешься - кажется, и не спал вообще. Что снилось - не помню. Что-то плохое. И замкнутое, все по кругу и по кругу. Заснуть больше не смог, так и пролежал часа два с открытыми глазами, пялясь в потолок. В дворе иногда лаял хозяйский пес - на всех незнакомых орет, нас с Мишкой как бешеный облаял.

Не люблю такое утро. Страх накатывает, а страх чего - не понимаю.

В двенадцать часов постучал Мишка, позвал на завтрак. Помятый, опухший, перегаром разит - видать, от вчерашнего еще не отошел. Забавный парень - пить не умеет, а все равно пьет. Вчера меня пытался перепить. Наивный - не родился еще тот русский, который бы смог меня перепить. Даже ты, Серый, никогда так пить не мог, как я - хотя, казалось бы, учились-то мы вместе. Вот теперь и страдает. Вышли мы с ним на кухню, а там полный набор: эти Хлебниковы, которые вместе с нами заехали, Колька, молодой совсем пацан, с женой, вчера заехали, и мы с Мишкой. Вроде тут шесть комнат, заняты из них только четыре, а все равно кажется, что немного тесно.

Мужик с залысиной - сопля. Толиком его зовут. Когда мы с Мишкой заселялись в свои хостелы, пытался качать права, да только попытки те - смех один, а не попытки. Промямлил что-то, мол, мы много шумим, а у него семья, дети. Всей смелости только и хватило на то, чтобы злобные взгляды на меня бросать да хмыкать. Один раз сказал ему, что если еще раз хмыкнет, зубы свои будет по полу собирать. Вроде на полдня хватило, потом опять продолжил. Дурак, что с сопли возьмешь. Но если честно сказать, то с такой женой и я бы, наверно, соплей стал. Не женщина - королева! Волосы черные и густые, в косу если заплетешь, толще моей руки будет - а у меня руки-то не тростинки! Глаза тоже черные, бархатные, даже света не отражают, как будто в черную дыру смотришь; губы пухлые, алые, зубы белые и ровные. А уж фигура… Люблю я таких, что попышнее, - есть за что ухватиться, потрогать, помесить. А тут уж явно есть, что помесить, даже с перебором. Елена ее, кажется, зовут. Уже пару дней с ней переглядываемся. Взгляд у нее, конечно… Словом, внутри все загорается, как будто спичку к фитилю понесли, от одного такого взгляда. И что в Толике, в сопле этой, нашла?..

Завтракали мы как обычно. Я себе крепкий кофе заварил, Мишка ограничился бутылкой “Боржоми” - сказал, что ничего больше пока в себе не удержит. Сели за стол к завтракающим. Толик тут же окрысился, Королева стрельнула глазами, их дочь даже не отреагировала, уткнулась свой телефон и кроме него ничего не видела. Потом Коля с Настей подошли. Хм, Настя тоже ничего такая, красивая, да только с Еленой вообще никакого сравнения не имеет. Нужно мужику, чтобы баба его за горло держала стальной хваткой и выпускала, только когда совсем задыхаться начнет. Настя, хоть и красивая, но явно так не умеет. А уж Елена наверное, как возьмет, так и не отпустит, пока все соки не выдавит. Может, поэтому Толик и такой… Лысый хлюпик, одним словом.

Сидели, культурно разговаривали, никого не трогали. Мишка тихо в углу зеленеет, Толик в противоположном то белеет, то краснеет. Елена глазами стреляет, улыбается призывно так… Ну понятно все, что там у нее на уме. Как там говорится? Сучка не захочет?.. Гущины вышли, Колька и Настя. Елена сначала слегка встрепенулась, увидев красивую Настю, но, как только та начала что-то щебетать про сувениры, которые они накупили вчера, тут же охолонула. Правильная женщина, понимает, что такие, как Настя, безобидные, а уж Королеве точно не соперницы. Все хорошо было, если бы Толька не сопел, как чайник, над ухом. Перед женой и дочерью неудобно, конечно, его по лицу бить, но - ей-богу! - еще бы минуту попыхтел, и я бы не удержался. Знаешь ведь, Сань, как я ненавижу такое. Уж если хочешь сказать что-нибудь, так ты скажи, а не сопи, медведь хренов. Но тут приходит этот, как его… С именем таким смешным, птичьи… Синичка, что ли… И все, наш хрупкий мир полетел к… Нахрен, в общем.

Дмитрий Синичка, мать его… Так и сказал с самого начала - ни здрасте ни насрать - Зовите меня Дмитрий. Не Дима! Дмитрий! Ага, разбежался. Такие мудаки не имеют права называться Дмитриями. А вот Синичка - вполне так… Хорошо описывает его. Ноги и руки цыплячьи, голова с заслысинами и непропорционально большая, очки, как у стрекозы… Желтое лицо, как будто гепатитом переболел… Синичка, в общем, и есть. Две комнаты остались пустые, он в одну из них и въехал, как раз, когда завтракали.

Грузин наш, хозяин, не знаю, как зовут, сначала предложил ему комнату попроще и поменьше, там, где окна нет, справа от моей комнаты, но тот сразу же нос задрал и другую потребовал, мол, он за другую платил, с окном, слева от меня. Грузин еще, помню, расстроился. Видать, эту, большую, он для какого-то своего друга приберегал, тоже из Москвы. Для кого, интересно?

Синичка заселился, заплатил за комнату и сразу к нам вышел кофе заварить. Хотя вышел - не то слово, правильнее выплыл, нос задрав чуть ли не до потолка. Бросил взгляд на нас, да только смелости, видать, не хватило, чтобы с нами глазами встретиться, тут же уткнулся в чайник, засуетился. Вот клянусь, в первый раз я с таким человеком столкнулся. Вроде кишка недостаточно толстая, чтобы на нас всех бычить - да чтобы вообще на кого-нибудь! - а все равно туда же: Колька, добрая душа, выкрикнул ему “Доброе утро!”, а он даже ухом не повел, что-то неохотно выдавил, всем видом показывая, что ему с нами разговаривать как глистам объяснять дорогу в жопу. А сам бегает, суетится, руки дрожат - видно же, что волнуется из-за нас. Я сначала не понял, что к чему, Потом только, когда он у нас перед носами как будто бы случайно грудь выпячивал, догадался: он на свитере, прямо, кстати, как у Данилы Багрова, справа значок с хохловским флагом присобачил. Да ладно бы просто присобачил, так ведь нет, специально несколько раз повернулся, чтобы все разглядели, все всё поняли. Я, конечно, таких на дух не переношу, но тут бы сдержался, хотя бы из уважения к Королеве, и не только к ней, даже кулаки на всякий случай подальше спрятал. Но ведь хрен тут сдержишься, с этими-то, кто думает, что они лучше всех только потому что хохловский знак к свитеру прикрепили. Да не просто к свитеру, а к свитеру Данилы Багрова!

Прошел один раз мимо, подмахивая своим значком, прошел второй раз. Потом убедился, что никто на него внимания не обращает, подсел к нам, как раз одно место за столом еще оставалось. Не в уголок сел, нет, гордо, хоть и суетливо, опустился напротив Королевы. Та даже передернулась: не мудрено, настоящая русская женщина всякой швали рядом с собой не выносит. А тот заметил, специально, хотя сам и ходуном уже ходил, значок у всех на глазах протер, поправил, спросил как ни в чем не бывало у Королевы:

- Что-то не так? - а у самого глаза так и бегают - знает же, зараза птичья, что по тонкому льду ходит. В России, небось, такое вытворить бы побоялся.

Мишка в углу страдал, ему не до значков было, а остальные даже внимания на него не обратили, как бы Синичка не крутился вокруг - один только я увидел, что он так на скандал и нарывался - а у самого руки так и дрожали, мученик гребанный. “Нет уж, думаю, не будет тебе, морда ты страшная, индульгенции, пальцем не трону, вместе со всеми на дно пойдешь”. Все пыжился, пыжился, значком своим размахивал, - да всем наплевать, не особенно, думаю, в теме были. Слишком уж у нас много людей “вне политики” развелось, вот и теперь, когда наши парни на фронте умирают, эти даже ухом не ведут. Мишка бы, может, возмутился, да он, говорю же, тихо зеленел в углу, ему вообще ни до чего дела не было.

Сначала все нормально было, тихо мирно познакомились, но, конечно, за это его “Дмитрий, а не Дима” так и хотелось ему морду до блеска начистить. Потом начали обсуждать планы на отпуск. Тут наш Синичка тоже отличился. Заносчиво подняв нос вверх, заявил:

- Я не в отпуск. Я релокант.

- Релокант? - наивная Настя вскинула свои пушистые ресницы. - Ой, а что это такое?

- Я уехал из России навсегда, - ему бы в трагедии главным актером цены не было.

- Ой, а почему?

- Потому что Россия напала на другую страну и убивает ее жителей, а все русский оккупанты и рашисты, - говорит самоуверенно, с гонором, нос чуть ли не до потолка задрал, а у самого от страха руки трясутся. - Все русские - генетические рабы, куда их хозяин поведет, туда и пойдут.

- А ты сам, - говорю, усмехнувшись, - не раб? Не русский? Давно из русских выписался?

- А я никогда им и не был! Я в душе всегда интернационалистом был!

- Ты это своим генам сказал? Ну и как, послушали?

Повернулся ко мне, волком посмотрел, ничего не ответил. А потом вдруг встал и на весь стол заорал:

- Слава Украине!

Тут даже Мишка из угла выглянул, что-то икнул. Вот это точно была последняя капля. Хотел нарваться - нарвался. Тут бы и у святых терпение кончилось: за столом да в утренние часы выкрикивать нацистские лозунги - это вам не значком у всех перед носом трясти.

Поднялся я, схватил его за грудки - он же как цыпленок, весит килограммов пятьдесят. Синичка тут же зажмурил глаза, а у самого лицо светится, почти блаженное, как будто только удара и ждет. Ну а тот как же - конечно, ждет, желательно под глазом, чтобы потом всем рассказывать, какие мы, русские, медведи, чуть что и в драку лезем. “Не будешь ты, сука, мучеником, - думаю, - будешь, как и должен, просто тварью без роду-племени”. Тут же поставил его на пол, оторвал его драгоценный значок с Багровского свитера, спокойно прошел по коридору, зашел в свою комнату и смыл его в унитаз. Дверь за собой не закрыл, чтоб всем было слышно.

Потом прошел обратно на кухню, посмотрел Синичке прямо в глаза, сказал:

- Еще раз рыпнешься и скажешь что-то подобное при женщинах и детях - зубы свои будешь собирать по всему хостелу.

Синичка только злобно посмотрел на меня, но не рискнул дальше продолжать спор - схватил свой кофе и на дрожащих ногах гордо, петух недоделанный, удалился в свою комнату, громко хлопнув дверью. Вот и познакомились, блин.

Коля и Настя тут же начали щебетать что-то явно нелицеприятное о Синичке, Эмилия даже головы не подняла, Толик так и сидел с красным лицом, зато уж Елена чуть глазами меня не съела. Надо будет как-нибудь выгадать время…

Синичка весь день сопел за закрытой дверью, так что в моей комнате было слышно. Ну вот, повезло мне с местом. С одной стороны ненормальный либераст-мученик, который так и хочет стать жертвой плохого русского, с другой… Кстати, а кто с другой стороны? Так никого и не будет? Или кто-то заселится?

***

Сергеев: Да уж, Костян, ты, как обычно, выбором слов сильно не заморачиваешься. Я тут тебя оправдать пытаюсь в глазах приличного общества, а ты… Дальше-то что случилось?

Дневник Константина Успенского. 25 июля

Да погоди, Серый! Вечно ты куда-то торопишься. Я же и рассказываю!

Вчера вечером тихо-мирно на пляже провалялись, по бульвару гуляли - Мишка до вечера зеленым ходил, меня даже совесть замучила. Главное не понимаю: зачем столько пить, если от одного шота начинает колбасить? Купил ему три бутылки боржоми, место нашел, чтоб до туалета бежать недалеко было, если вдруг блевать потянет, последний свободный зонт для него выбил, чтоб не перегрелся до кучи на солнце. К закату вроде Мишка оклемался, снова в ресторан потянул бухать, да только я уже не согласился - ага, чтобы завтра весь день снова смотреть на зеленеющего Миху? Нет уж, увольте, одного дня хватило. Тот вроде сначала надулся, а потом увидел рядом с собой компанию девушек и напрочь обо мне забыл. Со всеми перезнакомился, оживился, пересел на их полотенце - и ведь совсем не скажешь, что этот человек несколько часов назад больше всего напоминал свежеоткопанный труп. Я остался на своем месте, смотрел, как солнце медленно заходит за горизонт. Даже не замечал раньше, как это красиво: вода в море белая, как молоко, на ней красные блики от солнца глаза режут, в небе разливаются, а оттуда, с горизонта, ветер такой свежий и теплый, дышишь и выдыхать не хочется - пока легкие не взорвутся изнутри. Хорошо здесь, конечно. Красиво. Но тоска грызет, никуда от нее не денешься. Как будто где-то внутренности потерял и не заметил, а в груди пусто. Сам же знаешь, Саня. В первом часу оторвал я Мишку от девчонок - а это не в магазин на соседнюю улицу сходить, скажу я вам; легче у “Звездочки” крышку отколупать, чем Мишку увести от девчонок, - и потащил обратно в хостел. Когда вернулись, все уже спали, никого не видел. Хотя нет, Синичка из-за соседней двери пару раз зыркал, но ничего не сказал.

Ночью опять что-то прилипчивое снилось: вроде уже проснулся, а опять в сон проваливаешься. Высплюсь я здесь когда-нибудь нормально? Окончательно проснулся в одиннадцать, сделал кофе, протупил в интернете, новости прочитал - ничего хорошего. В полпервого в комнате напротив зашевелился Мишка, постучался, позвал на завтрак. Гущины еще спали, Хлебниковы уже собрались куда-то уходить: Елена на прощание лишь успела стрельнуть в меня своим черным взглядом, а Толик, будь его воля, глазами закопал бы меня на два метра под землю. Я в ответ только разулыбался - не вдупляет Толик, как смешно он выглядит. Синичка из комнаты не показывался, поэтому остались мы с Мишкой вдвоем. Попили кофе, обговорили план действий: меня почему-то как магнитом тянет в местную их церковь заглянуть, ту, которую в центре, не знаю, почему - не особенно я и религиозный человек. Но как увидел ее, так и потянуло туда. Мишка удивленно посмотрел на меня - еще бы, я сам удивляюсь, - но спорить не стал. Порешили, что сначала в церковь, потом на пляж, а потом найдем какой-нибудь клуб и затусим там до утра. Конечно, “до утра” выглядит слишком громко, учитывая склонность Мишки к позеленению, но тут уж как получится.

Часа в четыре, когда дневной жар начал потихоньку спадать, мы вышли из хостела. Хозяйский пес вяло погавкал, не вылезая из конуры. Понимаю, чувак, жарко. Заглянули в магазин, купили боржоми и пива и направились в центр города. Болтали о чем-то, уже не помню, матерились на сломанные и неработающие светофоры, перебегали дорогу где попало.

Церковь в Батуми… не знаю… Сказать, что красивая - банально. Необычная. Колючая. Как будто иголка торчит из зеленой подушки. Дошли до железных ворот, а меня как будто переклинило - и шага внутрь сделать не могу, как будто кто-то держит. Что за хрень? Клинить начинает. Повернулся к Мишке, сказал, что не могу туда зайти, как будто все тело ломает; тот выпучил глаза от удивления. Ха, а уж как я-то удивлен, кто бы знал. Потоптался немного у ворот и потянул Мишку вниз к бульвару.

Странный ты какой-то в последнее время, - протянул он, вышагивая позади.

“Странный,” - не то слово. Начинаю сходить с ума, кажется.

Пришли на пляж, нашли место поприличней с девушками поаппетитнее, развалились. Миха тут же достал пиво, заозирался, примериваясь к противоположному полу, а я пошел искупнуться. Когда пришел, Мишки уже и след простыл - ушел, наверно, с девчонками куда-то, одни штаны на шезлонге и остались. Ну и хорошо. Как-то не так в последнее время у нас с ним отношения складываются. Вроде и друг, а вроде и лишний раз боишься спиной к нему повернуться. Не знаю. Сложно все, не хочу сейчас разбираться. Лень в такую жару думать. Достал из кармана шорт телефон, открыл первую попавшуюся книгу и начал бездумно водить взглядом по строчкам.

Через час притащился Миха, рухнул на шезлонг и тут же отключился. Я даже спрашивать ничего не стал. Натянул шорты, пошел искать пиво. Минут через десять наткнулся на ларек, купил сигареты и по паре банок себе и Михе. Когда расплачивался, краем глаза наткнулся на знакомый образ, присмотрелся, понял, что не ошибся: семья Хлебниковых в полном составе прошествовала мимо по бульвару. Толик тянул тощую шею в поисках свободных лежаков, Эмилия отстраненно шлепала босыми ногами за отцом, а за ними плыла, мягко двигая бедрами, Елена. Ее волосы отливали на солнце, а глаза стреляли по сторонам, перебегая с одного мужчины на другого. Так вот, значит, где обретается Королева. Словно в ответ на мои мысли она величественно повернула свою красивую голову на меня и пересеклась со мной взглядом. Потом мягко улыбнулась, как девочка, и невинно повела плечами. Угу, знаем мы эту вашу невинность.

Хмыкнул, вернулся к Михе, растормошил его. Тот тут же к пиву присосался, как будто год воды не видел. Потом отлип от пива и говорит:

- Давай, Костян, там с девчонками познакомился, нам с тобой двоим хватит.

- Когда успел?

- Да когда ты купаться уходил. Смотрю - девчата красивые идут, подошел, разговорились. Веселые, смешливые, самое то! Давай до хостела, а потом в бар, договорился с ними через час там у входа встретиться.

- Ну пошли, что ли, - не пропадать же добру. Даже если от тоски иногда дышать трудно.

Смотались быстро в хостел, переоделись, через полчаса уже были у бара.

- Моя та, что справа, - зашептал Миха на ухо, пока мы присматривались к девчонкам. - Глаза у нее… те, что пониже… очень уж… большие. Левую себе бери.

Присмотрелся я к девчонкам, действительно, обе хороши, симпатичные, стройные, молодые, есть за что подержаться, улыбаются, машут Мишке.

- Здорово, барышни, - тот расплылся в улыбке, подтащил меня к ним. - Знакомьтесь, мой друг, Костя.

- Очень приятно. Это Наташа, а я Алена, - правая девушка ослепительно улыбнулась, а мой взгляд упал пониже, в вырез платья почти до самого пупка. Хорошо все-таки в Батуми.

Наташа тоже ничего, красивая, улыбающаяся, все на месте и спереди, и сзади, но у Алены в глазах тот сумасшедший блеск, который и меня оставляет без мозгов. Что там Миха говорил про правую? Да какая разница, все равно знакомство на одну ночь, друг поймет. Я перехватил ее взгляд и все сразу понял. Кажется, Мишка сегодня перетопчется. В конце концов, тоску надо чем-то лечить, иначе скоро на луну начну выть. Пусть сегодня этим лекарством будет Алена.

Потом было много вина: на четверых выжрали два кувшина домашнего грузинского вина. Я блистал как мог: в конце концов Наташа, заржав, как конь, от какой-то моей шутки, упала с дивана в проход между столами. Я себя знаю: когда хочу, я могу быть главной звездой любой компании. А сегодня я хотел: черная тоскливая пустота внутри требовала эмоций. Миха сначала пытался меня перебивать своими шутками, но, когда в очередной раз одну из них встретила неловкая тишина, опустил руки и снова надрался, теперь лишь лыбясь в углу, как блаженный, подквакивая и добавляя какие-то неважные подробности к моим историям. Алена с Наташей сидели напротив нас, но после пары кувшинов вина незаметно переползли на мой диван и оставили Мишку в гордом одиночестве. Тот все еще пытался как будто невзначай прикоснуться к Алене, взять ее за руку, как вдруг девчонка, решительно повернув мою голову к себе, смачно, с причмокиваением, поцеловала меня в губы. Чувствуя на себе взгляд Михи, я притянул ее к себе и поцеловал в ответ. Принесли третий кувшин вина, мы продолжили пьянку. Я начал рассказывать смешную историю о том, как Миха спьяну залез в деревенский магазин получил солью в зад от испуганного сторожа, когда заметил, что друг не отводит от меня взгляда. Закурив сигарету и вдыхая в себя дым, он улыбался и смотрел на меня трезвым холодным взглядом. Я сделал вид, что не замечаю.

Алена, напоследок опять поцеловав меня, кивнула Наташе и они, пьяно шатаясь, ушли в дамскую комнату. За столом установилась неприятная неловкая тишина. Мишка прищуренным спокойным взглядом смотрел на меня и пускал сигаретный дым в воздух.

- Правая моей была. Мы забились вроде, - наконец задумчиво сказал он.

- Да ладно, Мишка, какая разница. Возьми левую.

Миха кивнул и снова замолчал, продолжая смотреть на меня холодным взглядом и улыбаться.

- Знаешь, Костян, что я иногда думаю? - потушив сигарету в пепельницу, спросил Миха.

- Чего?

- Нахрена я тогда тебя встретил.

- В смысле?

- Ты же как гребанная черная дыра - все живое в себя затягиваешь. А уж если кто перешел за горизонт событий, все - считай, пропал человек. Вот и я пропал. Давно уже. Предупреждал же Саня.

- Ты о чем?

Миха встал, бросил на стол пятьдесят лари, закурил еще одну сигарету.

- В жопу иди, Костян, - и с этими словами повернулся и направился вниз по улице.

Через пару минут подошли Алена и Наташа, пьяные и готовые на все. Проводив Миху глазами, я повернулся к ним. Действительно, не пропадать же добру.

В полтретьего ночи я вернулся в хостел. Мишка тихо похрапывал в своей комнате, и я, успокоенный, зашел к себе, рухнул на кровать и тут же уснул.

Сергеев: Вот ты, Костян, не поверишь: прекрасно Миху понимаю. Только у него хватило сил тебя послать, хотя бы тогда, а у меня ни разу. Каждый раз, как посылал, сам же первый и бежал обратно... Дальше что?

Дневник Константина Успенского. 26 июля

Дальше сам прекрасно знаешь.

Опять снилось что-то… Я в школе, мне говорят, что я, после академии, должен доучиться, что я пропустил один год и теперь меня не выпустят из этих стен… Что я задолжал учебный проект по технологии, и теперь меня оставят на второй год, а я стою и доказываю, что это все неправда, я доучился, я ухожу, я должен уйти отсюда нахрен, я не хочу еще раз возвращаться туда, не хочу видеть тот двор рядом со школой… Но они не пускают, и наш спор начинается по новой…

Снова, снова этот чертов круг, из которого не выйти.

Проснулся в сыром поту, посмотрел на часы, а там - всего только седьмой час. Не смог уснуть, опять пролежал несколько часов, смотря в потолок. В груди скребло какое-то странное ощущение, от которого хотелось выть. Как будто что-то должно случиться.

Собака на улице, старый дворовый кобель, тоже выл - судя по голосам оттуда, кто-то пришел в гости к хозяину. На меня тоже постоянно воет, зараза, знает, что я здесь чужой.

Не выдержал больше лежать, сходил в душ, умылся, вышел на балкон, покурил - хотя давно уже пытаюсь бросить. Глотнул кофе. Включил какой-то американский ситком на английском, пытался всмотреться, разбирать знакомые слова и предложения… Сначала даже получалось, наметил несколько цепких выражений, а потом мозг пошел по другой дороге. Я уставился стеклянным взглядом в экран ноута и ничего не видел. Часов в двенадцать, из своей конуры выполз Мишка. Сегодня уже трезвый и не зеленый, но бледноватый. Сел рядом, стрельнул сигарету. Я посмотрел на него, но ничего не сказал.

- Куда сегодня? - ровно спросил он, как будто и не было вчерашних слов.

Я хохотнул.

- Что, похмелюги не хватило? Снова на приключения потянуло?

- Раз уж мы здесь, - равнодушно пожал плечами Мишка, - почему бы и не продолжить кутить? Ты видел этот город? Да он же создан для того, чтобы ночью в нем напиваться до зеленых соплей, а днем страдать от похмелья.

- Ну, как знаешь, - ответил я. - Думаю, сегодня как обычно: на пляж, а потом куда приведут ноги. Если хочешь.

- Хочу, куда я денусь… Звучит как отличный план, - икнул Мишка, выдувая из легких дым и туша сигарету в пепельницу.

Я скосил глаза на Мишку. Тот смотрел вперед себя, как будто меня не замечая. Не хочет говорить. Ну ладно, его право. Хороший он человек, да и друг, наверно, тоже, но все равно что-то не то. Иногда так хочется, чтобы со мной поспорили, обматерили. Но не так, как Миха. По голове чтобы настучали, если надо, если человек, с которым пуд соли съел. Такая тоска берет иногда, ты бы, Серый, только знал… Хм, какие-то мазохистские у меня наклонности… Надо об этом на досуге подумать.

- Вчера мне все желудок к горлу подступал, плохо что помню… - начал вдруг Мишка.

- Не удивительно, - снова усмехнулся я. - Ты ведь бутылку чачи в одну харю выхлебал.

- Ну да, - задумчиво протянул Мишка. - Не надо так напиваться. Хотя, если не пить, то зачем жить?

- А?...

- Но я тут вспомнил, - не дав мне договорить, сказал Мишка.

- Что? - ровно спросил я.

- Ты вчера этого мудака за шкирку выставил?

- Какого мудака?

- Да нашего нового постояльца. Джека хренова Воробья, или как там его…

- Того, который Дмитрий, а не Дима? Синичка? - хмыкнул я.

Мишка утвердительно кивнул.

- Не выставил, - поправил я. - Значок его хохловский только в унитаз спустил. Только позавчера это было.

- Правильно, - одобрительно кивнул Мишка, делая большой глоток кофе. - Так и надо с этой швалью. Хорошо ты умеешь спускать людей в унитаз…

Я вопросительно посмотрел на него.

- Так, ни о чем, задумался просто…

И вдруг в душе как будто дрель засверлила. Дико захотелось, чтобы рядом был не Мишка. Как-то неловко с ним в последние несколько дней, сложно. Как будто ПМС у него начался.

Мы замолчали, допивая кофе и смотря на темные горы в облаках.

Через несколько минут на кухню вышел заспанный Толя. Угрюмо буркнув нам: “Доброе утро”, - он направился к чайнику, налил воды. При этом все время злобно зыркал на меня. Как свернувшийся в клубок еж, почему-то подумал я. Интересно, что я ему сделал? Неужели все еще из-за ссоры переживает?

Я поставил чашку на стол и, широко улыбаясь, повернулся к соседу.

- Привет, Толя! Как жизнь молодая?

Толя снова злобно зыркнул на меня и ничего не ответил. Ну уж нет, Толик, со мной так не прокатит.

- Топай сюда, здесь место свободное есть, - я показал на стул между мной и Мишкой.

- Мне и тут хорошо, - ответил Толик, стоя у стола на кухне.

- Ну ты чего бычишься? Я ж к тебе как к другу. Топай сюда, посидим, поговорим о нашем, о девичьем. Вон, Мишка тоже хочет с тобой поболтать.

Тот так кисло и даже с отвращением посмотрел на меня, что пришлось состроить невинное лицо.

Толик потоптался немного у стола, но потом, видать, передумал и бочком подошел к столу. Я подвинулся, тот шлепнулся задом на стул, поставил свою кружку рядом. Мишка скривился, как будто от Толика дерьмом пахло.

Я хлопнул Толика по плечу, отчего он зашатался, как молодая березка. Не мужик, а кузнечик какой-то.

- Хороший ты человек, Толик! - начал я. - Давай дружить! Нам тут еще полторы недели вместе жить, так почему бы вместе не отдыхать. И жену свою зову, она у тебя не женщина - королева!

Толик снова что-то буркнул - видно, что не доверяет.

- Ты это… - покаянно понизил голос я, - не бери в голову, что на днях на тебя наорал. Сам знаешь, приехали поздно, пять часов в этом их гребанном поезде провели, а там собаки лают, дети плачут, задница медленно в прямоугольник превращается… Устали очень. А тут еще ты бочку катишь. Извини, брат, не хотел тебя обижать.

Толик из-под своих очков все еще смотрел недоверчиво, поэтому я сказал:

- Пошли сегодня с нами на пляж! Побухаем по-мужски, о бабах поговорим. Тем более у тебя баба - всем бабам баба. Расскажешь, где познакомился, где такие водятся. Все бухло - за мой счет! В качестве извинения…

Толик еще думал, но я уже видел: ломает его, хочется с нами идти. Потом как будто нехотя заявил:

- Ну если ты настаиваешь… Да и планов у нас нет…

- Вот и ладненько! Значит, в шесть часов здесь встречаемся.

Мишка опять посмотрел на меня с омерзением. Уж очень часто он в последнее время на меня так смотрит. Не нравится мне это. Не понимаю.

- Ну рассказывай, Толик…

- Чего рассказывать? - не понял он.

- Где такие умные да красивые мужики живут, где работают?

Толик аж зарделся, как красна девица. Сначала точно не хотел рассказывать, а потом как прорвало - хрен остановишь.

- Из Нижнего. Сюда отдохнуть приехали, в отпуск. Все семейство вывез, а то жена уже который год ворчит, что моря и солнца не видит. За границу хотела, в Турцию, но туда тур сорвался, пришлось быстро все придумывать, поэтому на Грузии остановился.

- Понимаю. Слово королевы - закон, - ответил я.

- В Нижнем инженером работаю, денег не очень много, но нам хватает. Дочку вот растим, Эмилией зовут, хорошая девочка, отличница, гордость папина, только в телефоне все время сидит, на нас даже внимания не обращает. Леночка тоже работает, в бухгалтерии на том же заводе, что и я. Там и познакомились. Ты вот говоришь, королева, а она из-за меня, между прочим, от мужа своего ушла, - Толик все больше и больше распалялся, не замечая, как мы с Мишкой переглядываемся и тихо ржем.

- Леночка как меня увидела, сразу голову потеряла, жить, говорит, без тебя не могу, тот мужик бьет, к тебе хочу уйти. Ну вот так и ушла, уже тринадцать лет вместе, как ты говоришь, с королевой.

- Ну да, - поддакнул я, сдерживая смех, - королева абы с кем не будет, ей король нужен.

Толик снова раскраснелся, как маков цвет, а мы с Мишкой с ухмылкой переглянулись.

- Мужики, а вы знаете, что еще Леночка говорила? - с азартом начал он. - Что у меня самый длинный…

Но что там еще говорила Королева, мы не узнали. Со стороны входной двери послышался шум, и в коридор влетел хозяин хостела.

- Надолго приехал, а, друг? - радостно, с сочным грузинским акцентом выдал он.

- Пока не знаю, оплачу на неделю, а там как получится, - ответил ему другой голос, звонкий, яркий, веселый. Что-то внутри меня дернулось, надломилось, зазвенело быстрее, чем я это осознал. Я резко повернулся в коридор, не веря своим ушам.

- Понятно, друг, вот твоя комната, - где-то вдали открылась дверь, и из глубины комнаты донеслось:

- Туалет есть, душ есть, кондиционер, окно только нет. Прости, друг, хорошую комнату тебе оставлял, там окно есть, но другой русский ее занял. Придется в этой жить.

- Отличная комната, - так же весело и жизнерадостно ответил голос. - Мне нравится, другой не надо. - Конечно, тебе никогда ничего не надо, ты же гребанный интеллигент. Воздух как будто смерзся в легких, вдыхать не получалось.

- А кухня вот. Есть, приготовить там, - и с этими словами хозяин и новый жилец протопали по коридору на кухню. Я замер, внутри как будто дыра разрасталась. Да не может быть… Невозможно… Сначала увидел только хозяина, пока он холодильник и плиту показывал, объяснял, где лежат ложки, тарелки и кружки. Потом хозяин сказал:

- Да чего я объясняю, ты и сам все знаешь, ничего тут не изменилось, пойдем лучше с гостями познакомлю, - и они прошли на балкон. Сначала вышел хозяин, посмотрел на нас:

- Доброе утро, гости! Вот нового к вам привел, знакомьтесь, - он отодвинулся, и я увидел того самого нового.

Сердце подпрыгнуло до самого горла, а потом рухнуло в ноги и разбилось. Да нет, это же невозможно. Нельзя… Вот так… Волосы длиннее отрастил, сейчас почти до плеч, похудел, глаза стали сильно выделяться, а так точно - ты! Глаза те же самые - прищуренные, веселые, смешливые. Я замер, не зная, что сказать - не зная, как говорить вообще. А ты смотришь и улыбаешься - как будто ничего не произошло, как будто не было той ссоры, того времени, когда хотели избить друг друга, когда не знали даже, живы ли, или уже давно подохли. Как это, Саня? Полтора года - ни одного звонка, ни одной встречи, ни одной подколки, а тут - в другом городе, в другой стране - целый ты, стоишь и лыбишься? Как же так, Серый?

- А мы знакомы, - говоришь и лыбишься, как будто ни в чем не бывало, как будто знакомого случайно встретил на улице.

- Саня? - У Михи слова нашлись намного быстрее, чем у меня. - Ты-то тут какими судьбами?

- Мишка! - опять улыбается, руку Мишке пожимает. - Сам сейчас офигел! В одной стране, в одном городе и хостеле! Вот бывают же совпадения в жизни!

Совпадения? Серьезно, Саня? Совпадения?

Грудь засаднило. Опять тоска. Черная, страшная. Зачем ты здесь, Саня?

А он все стоит, улыбается.

- Знаете друг друга, что ли? - спросил хозяин.

- Да, - в один голос ответили мы. Серый замолчал, а я не своим голосом сказал:

- Одноклассник мой… Учились вместе…

- Понятно говорите. Больше людей - веселее будет, - жизнерадостно сказал хозяин и повернулся к Серому: - Ты, друг, если что плохое, не бойся, говори. Знаешь, где я живу, туда стучись. Я не отвечу, так Мери точно ответит.

Хозяин кинул напоследок и ушел, закрыв за собой дверь, а мы остались на балконе.

- Саня? - протянул Мишка. - Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть.

- Откуда ты его знаешь? - выдохнул я - слишком много удивлений для одного дня.

- Ты же сам знакомил нас, несколько лет назад на какой-то конференции пересеклись, Саня там еще как писатель выступал. Ты все хвастался, что настоящего писателя знаешь. Хорошо посидели.

- А, ну да, смутно помню…

- Конечно, смутно, ты же тогда водку жрал как не в себя. Потом еще несколько раз пересекались, подружились вроде.

Я поднял глаза на Саню и тут же опустил. Вот не знаю, как, но до сих пор он для меня как мамаша: почему-то заставляет меня стесняться, когда я сделаю что-нибудь такое… плохое… Как будто совесть изнутри меня достали и вылепили Серого. Всегда так было: и в школе, и после нее, и вот сейчас, видимо, не прошло. Хотя он сам для этого ничего и не делает - вон, стоит и лыбится, как будто не меня, а Деда Мороза увидел.

Мишка сидел и пялился на Саню с какой-то пошло-злобной ухмылочкой, так и захотелось ему по пустой башке садануть табуретом. А Толик ничего не понимал: влево посмотрит, вправо, на меня, на Саню, глазами хлопает.

- Толик, это Серый… Александр Сергеев. Одноклассник мой. Вместе учились с первого до одиннадцатого класса, - неохотно почему-то представил я.

- Очень приятно, - Саня тут же подошел к Толику и пожал ему руку. Толик снова раскраснелся - ей-богу, маленький мальчик, которому учительница влепила пятерку.

Саня встал рядом со мной, а я отшатнулся - не сдержался. Сердце опять заныло.

- Ну садись сюда, рассказывай, - начал Мишка, отодвигая четвертый стул, - как такие совпадения случаются.

- Честно, сам удивлен, - ответил Сергеев. - Вот уж точно даже не предполагал, что Успенского здесь встречу. Интересно, да, Костян? Оказывается, нужно приехать в другую страну, чтобы увидеться с другом, - и он мне подмигнул.

Я кивнул и потянулся за кофе - горло пересохло намертво, но в кружке было пусто. На ватных ногах я дошел до раковины, налил воды, выхлебал всю кружку. Снова стало как-то тоскливо на душе, непонятно. Почему? Что, так не рад видеть друга?

Пока я наливал воды, Саня уже разговорился с Мишкой и Толиком: легко у него всегда получалось находить друзей, пару минут - и все, даже с гребанным крокодилом подружится! А эти двое… С Толиком достаточно заговорить, как тот уже как собачка вокруг ног бегает. А Мишка… Про этого не знаю… Может, на самом деле тогда, на конференции подружились.

Тут, как назло, еще одна комната открылась, и в коридор вышли Коля и Настя, оба заспанные, кофе, наверное, пить, а за ними, в ту же минуту, Елена из своей комнаты. На кухне сразу стало тесно. Коля с Настей вежливо поздоровались, Королева не поздоровалась, но кинула на меня взгляд, которому никакое “Доброе утро” не нужно, как бы случайно коснулась меня рукой. Посмотрели друг на друга, все поняли, разошлись.

- Ого, как нас много! - обрадовался Серый. Радуется он. Хорошо ему.

Коля тут же подпрыгнул, побежал здороваться с новеньким. Настю представил, та снова улыбнулась. Она бы, наверно, и крокодилу тому же гребанному улыбнулась. А вот Королева посмотрела на Саню, да таки прошла, как будто и не заметила.

Саня со всеми познакомился, сказал пару комплиментов дамам, похвалил мужиков, и тут же сбежал в свою комнату - мол, ему вещи надо распаковывать. Ну, вещи, так вещи.

Первая дверь на кухню несколько раз подозрительно шевелилась - Синичка, что ли, высматривает, когда можно будет на улицу выйти? Потерянный, опустошенный, без единой мысли в голове, я истерично хохотнул - вот же придумала жизнь недоразумение без корней и Родины. Космополит хренов.

Коля с Настей быстро выпили кофе и тут же ушли гулять по городу. Дочь Толика к завтраку даже не выходила. В конце концов, за столом остались только мы с Мишкой и чета Хлебниковых. Не мог я оставаться один на один с ним да с Саней, который может в любой момент из своего номера выйти - все внутри как будто выло, в узел скручивалось. Значит нужны другие люди на вечер. Уговорить Толика идти с нами было как плюнуть. Он аж засветился, как светодиодная лампочка. Елена лишь томно улыбнулась - сразу все поняла. Договорились встретиться на пляже в семь часов, когда жара начнет спадать. Толик раскланялся и потянул за собой Елену - куда-то им идти надо было, то ли в музей, то ли еще куда. Мы с Мишкой остались вдвоем на балконе допивать кофе.

- Все-таки нехилое такое совпадение - сказал мне Мишка, закуривая сигарету и протягивая мне пачку. - То, что Саня здесь оказался. Редко такие случайности бывают.

- Да, но, видать, бывают, - буркнул я, а на душе опять как будто кошки заскребли.

Мы докурили в молчании. Мишка все ухмылялся своим мыслям. Интересно, о чем думает? Наконец затушил сигарету, встал, бросил:

- Давай, через полчаса тут встречаемся. В Ботанику сходим, я слышал, там есть на что посмотреть, - и ушел в свою комнату, перекинувшись парой слов с Саней. Я застыл на своем месте, медленно выдыхая из себя дым. Это слишком много. Говорить с тобой так, как с внутренним голосом - нормально. В конце концов, твоей совести всегда на нас двоих хватало, привык уже к тебе обращаться. Но чтобы нос к носу, как дубиной по затылку в темном переулке, после ссоры, после полутора лет молчания и вежливого кивков при встрече… Нет, Сань, я так не могу. Что бы ты там обо мне не думал. Не железный я. И не зверь.

Выматерившись, я потушил сигарету и пошел в свою комнату. Соседняя со мной, с противоположной стороны от Синички, была открыта, оттуда раздавался шорох и скрип, как будто кто-то шкафы таскал по полу. Так вот, значит, кто оказался моим соседом справа. Какого хрена, Саня?

Я уже потянул руку, чтобы открыть дверь в свою комнату, как вдруг ноги сами потащили меня на пару метров правее. Не задумываясь, я толкнул дверь и вошел в комнату. Серый стоял у окна и задумчиво курил в открытую форточку. Услышал, шаги, повернулся, улыбнулся.

- Ну здорово, Костян, - сказал, как будто ничего не случилось, протянул руку, я автоматически пожал. - Давно не виделись.

- Да уж… Давно…

- Вот уж не думал, что тебя здесь увижу.

- Правда? Не думал?

- Нет, откуда? Я думал, ты не любитель Грузии. С твоими-то взглядами… Я бы меньше удивился, встретив тебя где-нибудь в заснеженной Африке, - и он широко разулыбался, а глаза засверкали.

Вот ведь зараза! Знает, куда давить. Я сам не заметил, как и мои губы расплылись в улыбке. Много лет назад, еще в школе, наша географичка как-то отругала меня за контрольную по Африке, которую я написал на “двойку”. “Косте Успенскому, сказала она тогда, не стоит появляться в Африке, иначе там точно пойдет снег”. Конечно, было обидно, но Саня как-то сумел тогда перевести это в шутку, и с тех пор мы постоянно над этим ржали.

- Как тебе Грузия? - спросил миролюбиво. Серьезно? Это вот то, что ты сейчас хочешь обсуждать? Как мне Грузия?

- Нравится. Хорошо, что приехал.

- Я тебя давно звал. Вместе могли бы поехать. Только ты же как баран уперся, что ноги твоей здесь не будет.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил. Да что тут отвечать. Зато тут же почувствовал как будто физическую стену между нами. Раньше ее не было.

Я тупо застыл сурикатом, не зная, что делать и куда идти. Кажется, надо поговорить, что-то сказать… Гребаная дыра в груди даже вдохнуть не дает. А Саня все стоит и улыбается, глаза сияют. Что, неужели рад меня видеть?

Молчание нарушил Мишка, вломившись в комнату Серого.

- А, вы тут вдвоем! - довольно гыкнул, как будто только на это и надеялся. - Слышь, Саня, сегодня с Костяном в Ботанику решили идти, айда с нами. Пива возьмем, потусим. Я слышал, там есть очень красивые места.

- Крутая идея, - Саня хлопнул по ладони Михи. - Скоро собираетесь?

- Да через полчаса примерно. Если надо, можем и подождать - никуда ж не торопимся.

- Да нет, полчаса нормально. Я тут вещи разберу, хозяину заплачу и можем идти.

- Заметано. Ладно, пообсуждайте свои девичьи дела, я в душ пойду.

- Хочешь быть среди цветочков главным цветочком? - усмехнулся Саня.

- Иди ты, - беззлобно выдал Мишка и скрылся за дверью своего номера.

- Ты же не против? - спросил Серый.

Я мотнул головой. Нет, не против. Саня хмыкнул, подошел к своему месту у окна и снова закурил. Не зная, что сказать, я тупо потоптался у входной двери и ушел в свой номер.

***

В такси ехали молча. Точнее, это я все молчал: не знал, что говорить. А Саня, Миха и водитель-грузин трещали, как обдолбанные сверчки. Вообще обычно по-другому было: Мишка не знал, как меня заткнуть, а Серый даже и не пытался, привык уже за долгое время дружбы. А сегодня я им, кажется, и не нужен, как будто знакомы дольше, чем мы с Серым: болтают, ржут, подкалывают друг друга. Так и захотелось кому-нибудь из них врезать по челюсти. Или обоим сразу.

Минут через двадцать таксист высадил нас около входа в Ботанику, мы пошли по дороге вместе с такими же бродягами. Красиво здесь, тепло, ветер свежий, закроешь глаза, и кажется, ничем от России не отличается. А откроешь - так огромные деревья штук в десять моих обхватов, цветы, кусты, все цветет, пахнет и жужжит, а иногда еще и кусает. Можно, наверное, и здесь жить, и неплохо: резких холодов нет, снега мало, до поздней осени все цветет. Да только куда я денусь от России? Пробовал уже один раз, не получилось ничего. Как будто магнитом обратно тянет, тоска грызть начинает, да что там говорить, вот в отпуск на пару недель приехал, а она уже замучила, как будто в Россию больше не вернусь. Глупость ведь, а болит, зараза. Еще и Саня здесь непонятно какого хера.

Пройдя примерно километр, Миха украдкой вытащил из рюкзака пиво, и болтовня стала еще оживленнее. Медленно начинающий подбешивать ржач, как стая воронов, то взлетал вверх, то опускался на землю. Тропинка, по которой мы шли, подозрительно очистилась: те, кто шел впереди, поспешили прибавить шаг, оставшиеся позади намеренно замедлились и отстали. Еще бы, подумал я вдруг, кому захочется топать рядом с пьяно орущими психами, и даже ощутил легкий укол стыда. Кто бы мог подумать, что я окажусь на месте тех взрослых зануд, которые постоянно делали нам замечания.

- А ты чего все молчишь, Костян? - спросил вдруг Саня, повернувшись ко мне; из-за его плеча выглядывал Мишка, как-то особенно неприятно улыбаясь. - Ты не рад, что ли, меня видеть?

- Полные штаны радости, - огрызнулся я, икнув. - Вот, перевариваю…

- О, кто-то сегодня не в духе, - протянул Миха. - Может, на любовном фронте проблемы? Правая не дала?

Я скосил на него глаза, но ничего не ответил. Вот не может же просто заорать, обматерить, отпустить и забыть. Ну поступил я как мудак, с кем не бывает. Нет, надо такие подлянки втыкать каждый раз к месту и не к месту.

- Я чего-то не знаю? - невинно спросил Саня. Угу, знаем твою невинность, такая же, как у Елены в глазах. Блядская.

- Да ничего, Сань, это наше, дружеское, - протянул Миха, закуривая сигарету. - Было и было.

Вот именно, дружеское, Мишань, было и было, к чему эти подколки?

Саня примирительно поднял руки вверх:

- Ладно, не буду приставать, - и опять вдвоем на пару начали болтать и ржать.

Поднялись на самый верх, увидели наконец Зеленый мыс - что тут скажешь, красиво. Как будто в раю ненадолго оказался, аж горло перехватило. Подумал, а не броситься ли с него вниз: раз, и нет проблем со мной, и всем сразу легче. Хмыкнул: нет уж, Саня, не дождешься от меня такой радости. Нет, зараза, буду стоять здесь и давить тебе на мозг, чтобы ты тоже взвыл, так же, как я выл когда-то. Миха предложил отдохнуть, что, кстати, неудивительно - столько пива выхлебал, что ноги друг за друга заплетались. Ладно, нашли ближайшую скамейку с наиболее живописным видом, присели, а этот недобитый тут же подпрыгнул и удрал куда-то вниз, мол, в туалет срочно надо, терпеть уже никак не может. Я хмыкнул и сделал глоток пива: Миха как всегда в своем репертуаре. Только потом я осознал, что с Саней остался один на один.

Стена никуда не делась, кажется, стала еще толще, гулом отдавалась в уши. Вроде и хочется поговорить, а о чем? Разные ведь уже, давно разошлись, просто некоторое время притворялись, что идем вместе. Хотелось, конечно, вернуть то детское, юношеское, когда доверяли друг другу больше, чем себе. Да как его вернешь? Позади как будто тяжеленный чемодан, а в нем всякая дрянь: опыт, разбитые иллюзии, несбывшиеся мечты, выгоревшие чувства - и хочется его выкинуть, столкнуть к херам с этой горы, а потом сам себе говоришь: а куда я без него?

Сидели, молчали, тянули пиво. Наконец не выдержал, спросил:

- Сам как? Все бумагомаранием занимаешься? - главное, сам сказал и тут же понял, как по-идиотски звучит.

- Да, все тем же, - просто ответил Саня. - Писательствую понемногу.

Снова помолчали.

- Я, кстати, хотел твою книжку прочитать. Что-то там про персики. Скачал уже, а потом все это началось, уже не до книг было.

- Платно, надеюсь, скачал? - хмыкнул Саня.

- Угу. Принес тебе копеечку. Сотню, кажется, стоила.

- Понятно. Куплю себе на это мороженое.

Я подавился смешком. В этом весь Саня: всегда сведет все в шутку, никогда не нарывается. Я потянулся за очередной банкой пива, перебросил ему, сам тоже открыл новую.

- Ну, за встречу, - протянул он мне свою, - тем более, за такую, как наша, - я имею в виду, случайную, - точно выпить надо.

Я кивнул, буркнул: “За встречу”, - сделал глоток, прокатал его во рту.

Саня, отхлебнув, уставился вдаль, на горизонт. Я тоже последовал примеру. Говорить не хотелось, Хотелось просто зависнуть как будто в воздухе и забыть о стене, которая не пропускала живых меня и его, оставляя только дежурные бездушные фразы. Прошло несколько минут в тишине, когда Саня встрепенулся, повернулся ко мне, нахмурил брови. Так всегда у него было, когда хотел сказать что-то важное, что грызет. Долго-долго сосредотачивался, жевал сопли, а потом выдаст, что хоть стой хоть падай. И этот знакомое движение - как будто дружеский взмах рукой из детства. Словно стена-то не такая уж и крепкая, если трещины пошли от одного движения бровями.

- Костян, я сказать хотел…

Но что он хотел сказать, я уже не услышал: на дорожке послышались шаркающие шаги, на меня со спины обрушился пьяный Миха.

- Ну что, скучали без меня? Ну так вот он я, никуда не делся. Туалет не нашел, зато нашел бамбуковую рощу. Она, скажу я вам, получше будет, чем общественный сортир.

Санька тут же расправил брови, как будто ничего и не было. Я тоже сделал вид, что ничего не услышал.

- Пойдем дальше, что ли, - вздохнув, сказал Серый, и мы, похватав пустые банки, направились дальше.

Часа через три блужданий по Ботанике мы наконец вышли к главному входу, заказали такси и поехали обратно. К этому времени Миха уже обматерил весь сад за то, что он такой большой, и скинул свой рюкзак с пустыми банками пива на Саню. Кто же знал, что он так не любит много ходить. Зато фотографий много наделали, маме будет что показать. Особенно она обрадуется, наверное, когда увидит ту, где мы с Саней вдвоем тырим незрелые мандарины с ветки. Давно ведь у нас с Саней общих фотографий не было.

Приехали на бульвар, расплатились с таксистом, я тут же набрал Толика, спросил, где они. Оказались недалеко, минут десять от нас. Я тут же навострил лыжи туда, чтобы только ни минутой больше не оставаться наедине с этими двумя: не было уже никаких сил терпеть недоговоренность и искать трещины в этой гребанной стене. А там роскошная Елена, глуповатый Толик - все, что надо, чтобы хорошо повеселиться. Встретили их (Толик старательно бычил плечами, пытаясь, наверное, быть больше, да только с его цыплячьей шеей болльше всего на петуха и походил. В хорошем смысле. Елена зыркнула, повела своими ресницами - я тут же обо всем забыл. Хватит с меня всех этих стен на сегодня. Хочу Королеву. Остальные - в очередь. Улыбнулся ей, подмигнул, она кокетливо так взгляд отвела - опять же все понятно. Вошли в ресторан, выбрали столик у самого моря чтобы закат можно было увидеть. Красиво, романтично, взять бы Елену за руку, свалить отсюда куда-нибудь на пляж и целовать, целовать… А не вот эти Санины закидоны и Михины экивоки.

Я тут же заказал вина на всех, обещал же Толику, что за мой счет. Принесли вкусное, домашнее, холодное, в запотевших бокалах. Вкупе с грузинской едой - отвал башки просто.

Когда первые восторги от хачапури и хинкали слегка поумерились, я сыто откинулся на спинку дивана и громко сказал:

- Ну давайте! Рассказывайте, как тут оказались, как нас, молодых да красивых, судьба вместе свела.

- Может, с себя начнешь, - рассмеялся Саня. - Пример подашь. Как так получилось, что мы с тобой не в родном городе, а тут свиделись.

- Сам же знаешь - случайно, - ответил я. - Мы-то с Михой уже давно, еще в конце весны, договорились в Грузию ехать. А вот ты как тут оказался?

- Костян, ты серьезно? Да это же я предлагал тебя вместе сюда съездить, по грузинским улицам погулять. С университета уговаривал, а ты все нос воротил. Я тут почти как у себя дома, раз пять или шесть уже был. Меня-то как раз неудивительно здесь встретить. А вот то, что ты здесь - это я, конечно, охренел, как тебя увидел, - со смешком начал рассказывать Саня. - Говорят же, что мир тесен. Видимо, для нас двоих чересчур тесен, раз даже в другой стране не можем друг от друга отдохнуть.

- От вас двоих вообще надо на другую планету уматывать, - буркнул слегка протрезвевший Мишка. - Чтоб, нахер, последние мозги не потерять.

Мы с Серым переглянулись - и опять как будто трещинка на стене. Да только стена-то толстая, одними трещинами не пробить.

Потом Толик начал что-то вещать - не помню уже что, опять вроде свою жалостливую историю о тяжелой жизни инженера в Нижнем, когда я вдруг отчетливо почувствовал руку на моей ноге. Елена, смотря на меня исподлобья жадным взглядом, осторожно водила рукой по штанине вверх-вниз. Мозг тут же опустел, не осталось даже завалящейся мысли, захотелось тут же наплевать на всех этих дебилов и свалить отсюда вместе с Еленой. Она повела своими выразительными оленьими глазами в сторону, напоследок ущипнула меня за ногу и, извинившись, вышла из-за стола. Куда - я и так знал, на задний двор за рестораном. Немного погодя я тоже встал и откланялся в туалет, оставив Миху погружаться в алкогольную дрему, а Саню терпеливо выслушивать Толины жалобы на тяжелую жизнь.

Елену я нашел около второго входа в ресторан. Стояла около какого-то куста с цветами, ковырялась в телефоне. Я тихо подошел к ней, жестом предложил сигарету. Та так же молча взяла, затянулась. Я повернулся, оторвал один из цветов с куста, протянул ей.

- Такой красивой женщине цветов недостаточно, - тихо сказал я.

- Такой красивой женщине цветы не нужны, - проговорила она обволакивающим грудным голосом. - Не с малолеткой разговариваешь, мне эти цветы-конфеты-букеты без надобности.

- Тогда к делу? - спросил я, затушил сигарету и притянул ее к себе.

Мать вашу, как этого не хватало! Не надо мозг ломать, грызть самого себя почем зря - просто так, взять и впиться в ее рот, как гребанная пиявка. От нее пахло сигаретами, какими-то резкими духами и потом; ох, как люблю такой запах. Запах королевы. Аж пальцы на ногах сжались. Нахер все, нахер всех, ничего больше не надо, только мягкие губы Елены, ее обширная грудь, руки на ее талии, тяжесть ее тела, ее запах, ее пьяный взгляд.

Не знаю, сколько мы целовались, может, целую вечность, когда за моей спиной хрустнула дверь и кто-то вышел на улицу прямо рядом с нами. Мы тут же отпрыгнули друг о друга, как нашкодившие школьники, скорее, автоматически, чем от страха. Я поднял глаза и наткнулся на слегка осоловевший, но крайне ехидный взгляд Саньки.

- Воу! - подавился он смешком. - Пардоньте… Не хотел прерывать… Я тут только это… Покурить вышел.

Елена зыркнула на него своим тяжелым взглядом, бросила окурок в урну, промахнувшись, и пошла обратно к нашему столику. Мы с Саней остались вдвоем. Он протянул мне сигарету, я взял и прикурил от его зажигалки. Некоторое время мы молчали. Потом Серый, затянувшись, проговорил:

- Смотрю, ты тут веселишься на полную.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил. И так все понятно.

- Как обычно, в общем, - хмыкнул Серый и протянул руку, как будто хотел пихнуть меня в плечо, как делал раньше, по привычке, но почему-то остановился. Еще одна трещина. Мы снова замолчали.

- Костян, - вдруг прервал молчание Санька, - я тут сказать хотел… Раз уж мы здесь вдвоем пересеклись… Блин, сейчас будет звучать, наверно, как розовые сопли…

Я повернулся к нему, пытаясь понять, о чем он там вещает. А тот снова поднял брови и выдавил:

- Я, блядь, скучал! Мне тебя очень не хватало. Полтора года как будто без руки проходил.

Я вытаращился на Серого. Вот уж этого точно не ожидал. Я думал, что это одного меня корежит все время, все равно что часть тела отняли без наркоза.

- Ты пойми правильно! - тут же быстро добавил Саня. - Я не прошу прощения! Мне не за что.

- Как и мне, - безжалостно вставил я.

- Даже так - хорошо, - сказал Саня. - Просто хочу снова начать общаться. Может, не как раньше, но хоть как-то. Не зря же мы здесь вдвоем оказались. Ты как?

Я задумчиво пожевал сигарету. Последняя ссора была, конечно, пиздец, если одним словом. Но ведь и мне этого балбеса не хватало. Тоска почти до костей загрызла. Так что, назло маме насру в штаны и скажу, что так и было? Прицелившись и стрельнув окурком в урну, я вздохнул:

- Да я тоже. Полтора года эти были не в магазин за хлебушком сходить.

Я протянул ему рук, и Саня тут же ее пожал. Подумали немного, помедлили, а потом обнялись. Не осчастливили меня мама с батей братьями, но всегда был только он, Саня, не по крови, но роднее, чем все родственники, вместе взятые. Все как будто стало нормально, словно так и надо. Я ухмыльнулся, Саня подхватил - новая трещина.

- Пошли, что ли, - докурив, сказал Саня. - А то там Миха еще при мне поплыл от Толиных рассказов.

Я усмехнулся, представив.

Мы друг за другом через ресторан вернулись на веранду, подошли к столику. Пока мы отсутствовали, Толик, по-видимому, решил заделаться главной звездой вечеринки и доверчиво рассказывал в мельчайших подробностях снова позеленевшему, но в этот раз от скуки Мишке свои командировки в Москву. Я вдруг подумал, что, наверное, не лишним было бы напомнить Серому, что не стоит Толику говорить о нас с Еленой, мало ли, вдруг позабыл за этот год, но все разрулилось само собой.

- А еще меня, как особо отличившегося и талантливого водили в театр. Не куда-то в третьесортный, а сам Театр Вахтангова. Там еще пьеса такая интересная была, что-то по Шекспиру… - самодовольно загонял Толик.

- “Отелло”? - невинно спросил Саня, и я, некстати отхлебнувший вина, почувствовал, что оно вышло у меня через нос. Расплевавшись так, что напугал даже Елену, я заржал как конь, чуть не упав с дивана в проход.

Толик большими доверчивыми глазами переводил непонимающий взгляд с меня на Саню и обратно, но я так ничего ответить не смог, сотрясаясь от ржача, а Саня лишь изображал вежливое удивление. Отсмеявшись, я протянул Серому пятерню, и тот с чувством стукнул по ней. Громко получилось.

- Бля, опять началось, - страдальчески закатил глаза Мишка, увидев это, отчего я заржал снова. Хотя бы ради этого момента стоило помириться с Саней.

Мы продолжили кутить, изредка перекидываясь с Серым ехидными взглядами, когда оба знали, какая именно шутка пришла в голову каждому из нас. Стало намного легче и веселее, тугой узел тоски как будто размотался. Но краем глаза я словно бы видел тот самый гребанный чемодан за спиной и понимал: стена, хоть и вся в трещинах, устояла. В ее основе что-то побольше, чем наши общие чувства и мысли.

В тот вечер у нас с Еленой больше не было возможности остаться наедине, но даже то, что было, оказалось приятнее, чем я ожидал. Через пару часов Толик засобирался в хостел, вместе с ним и Елена. Заказав такси, глава семейства попытался устроить танец со счетом и непременно оплатить половину, но я твердо отобрал у него чек. Может, хоть так компенсирую ему твердое намерение его жены изменить Толику со мной. Елена напоследок бросила на меня горячий черный взгляд, и чета Хлебниковых на такси укатила в закат.

Расплатившись с официантом, мы с Саней снова переглянулись, потом посмотрели на Мишку, насколько он в транспортабельном состоянии.

- Пешком? - спросил Саня. - Тут совсем недалеко.

- Ну давай попробуем, - ответил я. - Только Миху придется по очереди тащить.

Серый без лишних разговоров взвалил улетевшего в алкогольную Вальгаллу Мишку на плечи, тот только вяло шевелил ногами. Мы вышли из ресторана и медленно потащились вверх по улице ночного Батуми. Кажется, сначала разговор не клеился, но потом, когда вспомнили про Отелло, снова заржали, и дело уже пошло намного легче. Меня, да и его как будто прорвало - шутка ли, почти полтора года не разговаривать. По пустынным улицам Батуми волнами прокатывался наш громоподобный ржач.

Дойдя до хостела, под вой цепного кобеля, мы скинули Мишку в его комнату на кровать, а сами остановились в коридоре. Надо было что-то сказать, но ничего в голову не шло.

- Весело было сегодня, - наконец сказал я.

- Да, - подтвердил Саня. - давно я так не ржал.

Я помолчал, а потом переломил себя - хотя и не был уверен, правильно это или нет.

- Рад, Серый, что ты здесь. С тобой спокойнее.

- Я тоже, Костян.

Мы пожали друг другу руки и разошлись по своим номерам. Закрывая дверь, я вдруг подумал: а что, если эта стена в трещинах - несущая?

***

Сергеев (помолчав): Костян, вот ты… Как всегда!.. На тебя даже злиться не получается! Философ хренов… Тебе слово дали, теперь помолчи немного, дальше я.

Неопубликованная повесть Александра Сергеева. Часть 1.

Помнишь, Костян, как мы познакомились? Наверное, нет, да что там - я и сам не уверен, что эти воспоминания правдивые. Не бойся, не буду я описывать свою жизнь в мельчайших подробностях. Я просто подумал, что, чтобы понять хоть что-нибудь в нашей ненормальной истории, надо немного отклониться назад. Можешь считать это флешбеками в нашу веселую молодую жизнь.

Началось все в детском саду, в старшей группе, кажется, когда до школы оставалось еще полгода. Мы тогда переехали на новое место: с окраины города из нашей маленькой однокомнатной квартиры, почти в центр, в просторную и трехкомнатную. Уж не знаю, как отцу удалось все это провернуть - хотя, возможно, все объяснялось совершенно убитым состоянием новой квартиры: облупленными и осыпающимися штукатуркой стенами, текущими потолками, заплесневевшей ванной, дырявыми окнами с потрескавшимися стеклами в рамах. Однако через пару-тройку месяцев родители сделали ремонт, и оказалось, что жить там вполне можно. Даже лучше: можно было с орами носиться из одной комнаты в другую - то, чего нельзя было делать в старой квартире. Однажды утром, когда маме надоело натыкаться на меня во всевозможных углах, а по вечерам слушать наш с котом слоновий топот, она разбудила меня ни свет ни заря и потянула за собой. Сонный и ничего не понимающий, я пришел в себя только в детском саду, но было уже поздно: воспитательница, пожилая женщина с суровым лицом, тянула меня к другим детям, а я намертво вцепился в мамину юбку и орал как резаный, требуя вернуть меня домой. Никто, конечно, на мои уговоры не поддался: отцепили, потянули, закрыли дверь, отрезая маму от меня, всучили в руки какую-то дурацкую машинку и оставили реветь в одиночестве. Я старательно завывал трелью, как “скорая помощь”, когда вдруг увидел мальчика в зеленых шортах и синей рубашке, который бегал туда-сюда по длинной розовой скамейке, вообразив, наверное, себя канатоходцем. Заметив, что я на него смотрю, он подпрыгнул ко мне и крикнул:

- Пошли со мной!

Я потоптался на месте, немного опасаясь мальчика. Но машинка в руке оказалась липкой, слишком детской и без одного колеса. Поэтому я сначала украдкой подошел к скамейке, как будто случайно тут оказался, недоверчиво залез на нее, неловко прошелся туда-сюда.

- Быстрее! - снова крикнул мальчик. - Здесь тихо ходить нельзя, а то сгоришь! Внизу лава! - и я вынужден был прибавить шагу.

Через несколько минут мы уже бегали с ним по очереди, стараясь не свалиться в огненную лаву у нас под ногами. Наверное, когда-то тогда же, в садике, я узнал, как зовут этого мальчика, а еще через некоторое время понял, что он живет совсем недалеко от меня - в соседнем доме.

Я был новеньким в группе, и, помню, первое время я боялся садика как огня - особенно по утрам, когда из-за отсветов рассветного солнца темно-красное его здание походило на ожившего монстра, который хочет сожрать всякого, кто зайдет внутрь. Но со временем, подружившись с Костяном, я почувствовал себя более спокойно.

Не помню, как и когда я осознал, что Костик - мой лучший друг. Да я, кажется, никогда об этом и не думал. В школе у меня было много друзей, как среди одноклассников, так и в других классах: я был общительный, стесняться не умел, зато умел много говорить и хорошо учиться. Однако за партой почему-то я всегда сидел с Костяном, домой мы топали вместе, болтая обо всем и ни о чем одновременно, вместе шатались вечерами по району. В нашей компании были и другие, но компания всегда была именно наша.

Помню, однажды, в четвертом, кажется, классе, мы получили свою первую “двойку” - и не простую, за невыполненную домашку, например, а за поведение. Учились мы тогда во вторую смену, вечером, когда обычно школа уже пустела, а в коридорах стояла тишина, изредка прерываемая такими же, как мы. Иногда в такие вечера уже после четвертого урока накатывало ощущение какого-то домашнего уюта, как будто ты уже и не в школе, а сидишь дома возле телевизора. В такие вечера не то что не хотелось учиться - об этом даже не думалось. Поэтому как-то на перемене между пятым и последним шестым уроком, чувствуя, что учебный день уже почти кончился и скоро домой, мы с Костяном устроили драку. Не настоящую, а так, кто кого переборет, кто окажется сильней. Было это в “зеленом уголке” класса - небольшом закутке, отделенном от основного пространства рядом высоких шкафов. Там стоял стол с пустым аквариумом, окруженным какими-то комнатными цветами в горшках. На шкафах обычно лежали какие-то книги, наши контрольные и домашние тетради, задания для самостоятельных работ и всякая подобная ерунда.

Мы взялись за руки и толкали друг друга каждый в противоположную от себя сторону. Сначала выигрывал Костян: он был чуть выше меня и более коренастый. Но потом я взял реванш: сумел вывернуться и толкнул его, не ожидавшего такого подлого приема, прямо на шкаф. Тот зашатался и устоял, в отличие от меня: обрадованный легкой победой, я налетел на Костяна и толкнул его уже изо всех сил. Вниз полетели они двое: шкаф, громоподобно осыпаясь вниз учебниками, тетрадями и цветами в горшках, и Костян - с выпученными от страха глазами. Я смотрел на него тем же диким взглядом, спрятав голову в плечах.

Грохот еще не успел утихнуть, когда на смену ему пришел пробирающий до костей визг - это наша учительница, Татьяна Ивановна, молодая женщина из девяностых с боевым раскрасом на лице и пергидрольными волосами, всем сердцем не любившая свою работу, оценила по достоинству наши с Костяном труды. С перекошенным от ярости лицом она бросилась к нам, не переставая визжать, одним движением резко подняла Костю, схватилась за меня и потащила обоих к своему столу.

- Это что такое?! - все повторяла она. - Как так можно? Бессовестные! Как вам не стыдно? Безобразие!

Мы переглянулись и обреченно поплелись за Татьяной Ивановной. Наши одноклассники замерли кто где, привлеченные грохотом и визгом и не сразу осознавшие, что происходит. Я посмотрел на “безобразие” с другой стороны, оттуда, где стоял учительский стол. На самом деле, все было не так уж и плохо: шкаф не упал плашмя на пол, а зацепился за задние парты и распластался на них, как турист на шезлонге. Учебники и тетради рассыпались по партам и полу, но собрать их тоже было недолго. А вот с цветами посложнее: земля из нескольких горшков высыпалась на пол и на парты, без веника тут было не справиться.

- Как же так можно?! - все восклицала Татьяна Ивановна. - Вы что, животные, чтобы вот так все портить? Тут же люди убирались, все по местам расставляли, а вы!.. А если бы кто-то из ребят под шкафом стоял? Что тогда? Голову бы легко пробили! Бессовестные!

- Мы не хотели… - буркнул Костян.

- Мы не думали… - тем же тоном тихо выдавил я.

- Не думали! И так понятно, что не думали! - кричала Татьяна Ивановна. - Никогда не думаете, потом за вами все это разгребать! Вот уж так не пойдет! Несите сюда ваши дневники!

Я понуро поплелся за своим, когда вдруг понял, что Костян не идет за мной. Я посмотрел на него, взглядом спрашивая, почему, а он на меня смотрел: уперся глазами в пол и отчаянно хмурился.

- А тебе, Успенский, особое приглашение нужно? - резко спросила Татьяна Ивановна. - Неси давай дневник!

- Можно мне туда не писать ничего? - тихо сказал Костян.

- Почему? - удивилась учительница.

Кажется, весь класс замер, наблюдая за развитием этой сцены. И тут Костян еле слышно, совсем по-детски пробормотал:

- Меня родители наругают.

Татьяна Ивановна, явно ожидавшая чего-то другого, звонко хохотнула.

- Родители наругают? Посмотрите-ка на него! Значит, шкафы ронять можно, а чуть что, так писать в дневнике нельзя, родители будут ругаться?

Сказала она это таким ехидным тоном, как будто хотела не просто обругать Костяна, а закопать его на два метра под землю. Остальные ребята тут же откликнулись на ее тон - из разных уголков класса раздался недружный гогот. Костик же стоял около учительского стола как оплеванный.

- Нет уж, Успенский, надо было думать раньше. А сейчас неси дневник!

Друг потерянно подошел к нашему столу, где я уже ковырялся в своем рюкзаке в поисках дневника.

- Костян, ты чего? - непонимающе спросил я.

- Ничего, - буркнул он и больше ничего не сказал.

Мы принесли свои дневники на учительский стол и понуро сели обратно. На Костяна было немного страшно смотреть: он осунулся, посерел и немного подрагивал, а я не понимал, почему. Да, конечно, в том, чтобы уронить шкаф и потом огрести за это замечание в дневнике, не очень весело. Но всегда же можно объяснить маме и папе, что все получилось случайно и мы не хотели ничего плохого.

Начался последний урок, все сидели необычно притихшие и спокойные: мы прекрасно знали, что в таком состоянии вывести Татьяну Ивановну из себя можно просто на раз-два. Весь урок я строил крайне прискорбное выражение лица, чтобы показать, как сильно меня мучают угрызения совести, но Татьяну Ивановну моя жалостливая физиономия не проняла. Сначала меня, а потом Костяна она по очереди вызвала к доске, чтобы спросить домашнее задание, но, так как мы его сделали, она не нашла, к чему придраться, и с величайшим неудовольствием поставила нам “четверки”. Зато после урока она выместила злость по полной. Смотря, как со звонком мы быстро кинулись к своим рюкзакам, она подняла брови и недоуменно спросила:

- А куда это вы собрались? Успенский, Сергеев, вас спрашиваю.

- Домой, Татьяна Ивановна, - неуверенно проговорил я.

- А кто будет убирать этот бардак? Насвинячили - будьте добры, уберите. А после того, как уберете, забирайте свои дневники и можете идти домой.

Мы с Костяном переглянулись и обреченно потопали в туалет за шваброй и веником. Пока Татьяна Ивановна проверяла наши самостоятельные работы за учительским столом, мы вдвоем подняли шкаф и установили его в горизонтальном положении, собрали все тетради и учебники и уложили их на свои места - по крайне мере так, как мы эти места запомнили. Потом рассовали по полкам горшки с цветами, быстро смели осыпавшуюся землю в урну и протерли пол шваброй. Посмотрели со стороны: вроде нормально, не сильно что-то изменилось.

Татьяна Ивановна придирчиво все осмотрела и решила наконец сменить гнев на милость:

- Ладно, можете забирать свои дневники и идти домой. Но еще одна такая история! - слышите, Успенский, Сергеев? - еще одна такая история, и я вызываю сюда ваших родителей. Вот уж от вас-то, от тебя, Сергеев, такого точно не ожидала!

Мы кивнули, клятвенно пообещали, что такого больше не повторится, и хором пробормотав: “До свиданья, Татьяна Ивановна!” - поспешили ретироваться из кабинета. Уже в коридоре, рядом с гардеробом, мы рискнули остановиться и перевести дух.

- Ну, что там она написала? - спросил я, раскрывая свой дневник.

Искать долго не пришлось. На “среде”, в “домашнем задании” красной пастой и огромными буквами было написано: “Подрался с одноклассником. Уронил шкаф. За поведение - 2”. С тремя восклицательными знаками. Краем глаза глянул в дневник Костяна - там было написано то же самое, таким же исполинским размером.

- Все, мне конец, - протянул Костян, с ужасом смотря на эту запись.

- Почему? - не понял я. - Просто скажи, как было. Мы же не дрались. Случайно получилось.

- Угу, - ответил Костян и больше ничего не добавил.

Помню, что весь путь до дома Костик был необычно притихшим, невпопад отвечал на мои реплики и все пытался замедлиться, так что до дома вместо обычных двадцати минут мы дошли почти за сорок. Я не понимал, в чем дело, и не знал, как спросить об этом, поэтому старался болтать еще больше, еще громче, чтобы заставить его заговорить со мной. Наконец, уже перед самым поворотом, когда я должен был идти в одну сторону, а Костян - в другую, я убито спросил:

- Завтра как? Придешь ко мне перед школой? - еще сегодня утром мы договорились, что завтра с утра сделаем домашку вместе а потом будем рубиться в мою приставку - у Костяна денди не было.

- Не знаю, - ответил тот, и мне снова стало непонятно, как будто Костян не хочет о чем-то говорить. - У родаков спрошу.

- Ну ладно, - растерянно сказал я. Сказать честно, я спрашивал просто так, уверенный, что Костян согласится по-любому. Никогда до этого я не видел его таким. - Ну пока тогда. Звони, если что.

Костян рассеянно пожал руку и пошел по своей дороге.

Ни в тот вечер, ни на следующее утро он мне не звонил. После ужина я показал свой дневник с разгромной записью родителям и описал, как все было. Папа только рассмеялся, а мама, для виду пожурив, поставила свою подпись и сказала, что cегодня я останусь без телевизора. Но так как все интересные мультфильмы по “Фокс-кидс” я уже пропустил из-за второй смены, а вместо них по всем телеканалам начались скучные новости и всякие “поли-чудесы”, я особенно не расстроился. Мама же не знала, что все самое интересное в телевизоре для нас, второсменщиков, начиналось утром и продолжалось до часов двенадцати: фантастические сериалы один за другим по разным каналам, а потом пара мультиков. Поэтому преспокойно и сильно не заморачиваясь, я быстро сделал уроки, свалил учебники и тетради в одну кучу, чтобы завтра сбросить их в рюкзак и пошел читать книгу.

Все следующее утро, когда мама с папой ушли на работу, я не отлипал от телевизора, все ожидая Костиного звонка, но так и не дождался. Под конец, когда до выхода в школу оставалось минут сорок, я включил денди и быстро прошел тот участок, который мы должны были пройти вместе. Потом взял рюкзак с учебниками и тетрадями, позвонил Костяну (такая у нас была традиция: перед выходом быстро созвониться, чтобы быть на перекрестке одновременно), и вышел на улицу. Костян, слегка помятый и смурной, уже стоял и ждал меня.

- Ты чего сегодня не пришел? Мне за тебя играть пришлось, - с порога начал я.

- Да не смог. Родители не отпустили, - уклончиво ответил тот и больше ничего не добавил. Я пожал плечами: ну не отпустили и не отпустили.

Мы пошли в школу, по пути обсуждая очередную серию дневного сериала, от которого тогда фанатели оба, что-то там про короля Артура и Мерлина, потом переключились на недавний КВН, в котором болели за разные команды, и вдруг, когда Костян совсем разошелся и перестал хмуро смотреть по сторонам, он махнул правой рукой и под задравшимся рукавом толстой куртки я заметил большой, отливающий лиловым и фиолетовым синяк.

- Это где ты так треснулся? - спросил я со смешком. Подумал, что, может быть, подрался с кем-нибудь - это же Костян, он легко может.

Но он, вместо того, чтобы гордо выставить шрам, который, как известно, украшает мужчин, вперед, быстро спрятал его обратно под куртку.

- Да так, - слишком суетливо и резко ответил он. - Случайно получилось.

Я подозрительно посмотрел на него.

- А что родаки тебе сказали? Насчет “двойки” за поведение?

- Ничего, - так же подозрительно быстро ответил он. - Ничего не сказали.

Я хорошо помню те два дня, потому что именно тогда в мою и так не очень светлую голову начали медленно закрадываться подозрения: сначала еле ощутимые, а потом все более и более осознанные - с каждым синяком, который я случайно видел на руках и ногах друга.

Конечно, в то время мне никогда бы в голову не пришло, что родители могут бить своего сына - в моей-то семье такого никогда не было. Но постепенно я начал подмечать и другие вещи. Например, то, что мои папа и мама прекрасно знали Костяна - он был у нас чуть ли не через день, бывало даже, что все выходные с утра до вечера мы втроем: я, друг и папа - резались в денди, прерываясь только на то, чтобы перекусить или быстро сгонять в туалет. А вот я ни разу не пересекался с Костиными отцом и матерью - так, иногда видел его маму на улице, на каких-то школьных мероприятиях, а отца и того реже. Да и дома у него никогда не был. А Костян никогда не распространялся, что там у него в семье происходит.

***

Было это, кажется, в шестом классе. Да, точно, в шестом. Тогда летом папа в первый раз повел меня в кино. Я никогда не видел фильмы на большом экране, только по телевизору со “снегом”, потому что антенна, как всегда, ловила только первый и второй каналы, а все самое вкусное было на других, которые показывали плохо. И вот тогда, впервые посмотрев какой-то мультфильм на огромном, как мне тогда казалось, экране (хотя, конечно, с современными кинотеатрами и не сравнить), я испытал такой шок, что месяц после этого мог говорить только об этом. Столкнувшись с миром большого кинематографа, я без единого сомнения решил стать режиссером, ну или, на крайний случай актером, - да кем угодно, лишь бы быть причастным к этому огромному миру, о котором раньше я даже не подозревал. Я тут же начал уговаривать Костяна сходить со мной, тем более - я был уверен - он тоже это оценит. Но Костян отнекивался, придумывая все новые и новые причины. Сейчас я понимаю, что у него просто не было денег, но тогда я даже немного обиделся: как же так, неужели он не понимает и не хочет понять, насколько это круто?

Однако вскоре даже Костян не смог найти отговорку: в кинотеатре начали показывать первую часть “Гарри Поттера”. В то время мы вдвоем, единственные из всего класса, уже прочитали первые две книги и балдели, как могли. Мы могли болтать о них бесконечно: обсуждали каждого персонажа и выбирали себе любимого: у Костяна был, конечно, Рон, а у меня сам Гарри. Не посмотреть этот фильм в кинотеатре было бы преступлением против всех наших бесконечных споров, против всего, что мы любили. И Костян это прекрасно понимал. Поэтому, когда на одном из классных часов я предложил Ирине Алексеевне, нашей тогдашней класске, сходить с ребятами в кино, друг немного поломался, а потом, сначала неохотно, а потом все больше и больше распаляясь, уговорил весь класс присоединиться к походу. Ирина Алексеевна была совсем не против: до ближайшего праздника оставалось еще долго, идей для внеклассных мероприятий не было, а отчет никто не отменял. Поэтому мы договорились встретиться в ближайшее воскресенье на остановке автобуса и всем вместе поехать в кинотеатр.

Не знаю, откуда Костян нашел деньги - у меня он не просил. Но он был так воодушевлен и так ждал этого воскресенья, что у меня не возникло никакого подозрения. Всю ту неделю, в любое свободное время, на переменах и вечерних гулянках, за пультом от денди и за настолками мы без конца обсуждали грядущий фильм. Тогда казалось, что уроки никогда не закончатся, что они бесконечны и их количество никак не уменьшается. Однако это колючее нетерпение терзало только нас двоих из всего класса, другим моим одноклассникам, скорее, просто хотелось оказаться в кинотеатре. И за то, что он разделял именно мое нетерпение, а не их, я был благодарен Костяну. Хотя можно ли быть благодарным за общие мысли и чувства?

Долгожданное воскресенье наконец настало. Как и договорились, мы все вместе собрались ни свет ни заря, чтобы успеть к утреннему сеансу, на остановке, дождались Ирину Алексеевну и дружно сели в автобус. Я даже почему-то взял свою книгу, зачитанную почти до дыр не только мной, но и Костяном - у него своей не было, обычно все, что читал, он брал у меня или из библиотеки. Пока мы ехали в автобусе, книга прошла по рукам, но никто ей сильно не заинтересовался - несмотря на то, что мы с Костяном трещали как заведенные. Казалось, счастью нет предела. Однако радоваться было рано: когда мы подошли к кассам, которые находились с другой стороны от входа в кинотеатр, увидели огромную, человек в тысячу, как нам тогда казалось, очередь за билетами. Будто всем школьникам пришла в голову светлая идея сходить в единственный кинотеатр города именно сегодня. Мы встали в самый конец очереди, голова которой терялась где-то в здании. Я и Костян переглянулись - неужели все? Нам просто не хватит мест? Все это было зря?

Но Костик не был бы самим собой, если бы сдался так просто. В его глазах загорелся огонь: так бывало, когда он что-то задумал. Я радостно заулыбался: значит, в кино мы все-таки попадем. Шепнув мне: “Собери у них деньги!”, - он подошел к класске:

- Ирина Алексеевна, можно, мы с Саней пройдем вперед? Мы мелкие, нас не заметят.

Ирина Алексеевна была очень нежной дамой бальзаковского возраста и не любила принимать решения. Сталкиваясь с какой-либо проблемой, она предпочитала подождать, пока она не рассосется сама. Однажды из-за этой ее склонности наш класс на неделю остался без обедов в столовой. Сейчас она тоже предпочла быть самой собой: если есть тот, на кого можно переложить решение проблемы, так почему бы этого не сделать? Она кивнула, и Костян побежал по другим одноклассникам собирать их деньги на билеты. Мы вдвоем как бы случайно подошли к дверям, а потом бочком, чтобы никто не заметил, протолкались в здание касс.

- Ты вставай к правому окну, - проинструктировал меня Костян. - А я встану к левому. У кого очередь придет быстрее, тот остается, а другой бежит к нему.

Я кивнул, и мы разделились. Стараясь быть еще меньше, чем я есть, я ненавязчиво встал с края очереди и с каждым ее шагом все упорнее пробирался в самый ее центр, на все окрики и замечания отвечая, что я здесь с мамой, указывая на неизвестную женщину рядом со мной, пока не занял устойчивое положение внутри толпы. Где там остался Костик, я не знал, но, когда я дошел до кассы, он ко мне не подтянулся. Отчаянно его высматривая до самого последнего момента и так и не дождавшись, я сунул все деньги, которые у меня были, кассирше под нос и благополучно купил восемь билетов. Держа в руке заветные кусочки желтой дешевой бумаги, я протолкнулся к выходу и нос к носу столкнулся с Костяном.

- Сань, ты где был? - возбужденно прокричал он. - я там до кассы дошел, целых десять билетов купил!

- Я тоже! - разулыбался я, показывая веер бумажек.

- Молоток! - восхищенно воскликнул он. - Теперь у нас есть все восемнадцать! На всех хватит!

Мы выскочили из касс под носом у ничего не заподозривших людей и подбежали к классу. Ирина Алексеевна на радостях обняла нас двоих, отобрала билеты и повела всех ко входу в кинотеатр.

Гардероба, как и буфета, в кинотеатре не было, поэтому все, что нам осталось, это разбрестись по своим местам и устроиться как можно удобнее, учитывая огромные пуховики и рюкзаки почти у всех зрителей. Сиденья в кинотеатре тогда были твердыми и деревянными, местами со сломанными подлокотниками или вообще без них, в зале было прохладно - но разве это хоть на каплю умерило наш с Костяном пыл? Вдвоем, с первой страницы влюбившись в эти книги, мы с нетерпением подпрыгивали на своих скрипучих сиденьях в ожидании начала сеанса.

И, наконец, это случилось. Ленту запустили, и мы забыли, как дышать. Вспомнили об этом, когда заиграла музыка конечных титров.

- Ты видел, какой Волан-де-Морт? У него же нос есть!

- Ну да, а тролль? А философский камень?! А Хагрид?! А Дамблдор!

От возбуждения эмоции не облекались в слова, а те, в свою очередь, не складывались в предложения. Мы лишь перекидывались каким-то малопонятными восклицаниями, пытались путанно объяснить другим одноклассникам, кто такой Волан-де-Морт что ему надо от одиннадцатилетнего мальчика, но получалось плохо. Нас спасло то, что в восторге оказались почти все, кроме Ирины Алексеевны. Ее вердикт был суровым:

- Интересная сказка, - скучным голосом сказала она, и мы с ней больше не разговаривали.

Обратный путь до дома был быстрым и незаметным: пришел в себя я только на последней остановке, когда надо было выходить из автобуса. Девчонки и Ирина Алексеевна сразу же разошлись по своим делам: кто-то в магазин, кто-то потопал прямо домой, другие пошли догуливать отдельно от нас. На остановке остались только парни.

- Ну круто же? Круто? - все повторял Костян.

- Круто, никто же не спорит, - миролюбиво отвечал Пашка. - Особенно тролль мне понравился.

- Блин, а вы видели шахматы? И вообще все эти последние испытания? Я бы в такие шахматы поиграл, - сказал Коля, наш школьный шахматист.

- А мне как Поттер на метле летает. И этот… Как его… Квич… - добавил Тема.

- Не квич, а квиддич, - тут же поправил автоматически я. - Это игра такая. Там семь человек играют, и четыре мяча. Самый большой - квоффл, самый маленький - снитч, его гарри ловит, и два других… Блин, забыл, как называются… Костян, напомни…

Я все пытался собрать буквы в правильное слово, склоняя их и так, и так (как там было? бадж… балд…болд… блож…), когда вдруг понял, что друг не отвечает. Я удивленно повернулся к нему - он-то такие вещи запоминал куда-лучше меня, - и вдруг понял, что Костян смотрит совсем не на меня, а куда-то дальше, за спину. Я проследил за его взглядом и сначала не увидел ничего примечательного. Так, обычный вход в магазин, через который туда-сюда снуют люди, около переполненной мусорки сидит какой-то бомж в заляпанной грязью одежде и пьяно мотает избитой головой в разные стороны. Вроде все, как обычно. Тогда чего Костян так вылупился? И тут, присмотревшись, я все понял. Это был не бомж. Знакомые черты лица, тот же вырез глаз, такие же слегка вьющиеся густые волосы, ямочка на подбородке. Это был отец Костика.

Парни замерли, смотря то на сидящего мужчину, то на Костяна, как будто ждали приказа, что делать дальше. Растерялся и я: просто вперился жадным взглядом в отца друга, ничего не соображая.

Первым опомнился Костик. Бросив на нас затравленный взгляд, он быстро подошел к отцу, подергал за руку.

- Кто?.. Кто?.. - пьяно задергался тот. - И-ди в жопу… Не тррр-гай меня! Не трр-гай, гвррю…

- Я это, пап. Костя, - тихо сказал друг, но мы все расслышали. И всем в этот момент захотелось в мгновение оказаться в другом месте.

Костян привычно перекинул руку отца себе через плечо, заставил подняться. Друг не был совсем уж мелким, но и крупным его было не назвать. Чуть больше меня, наверно. Но под весом отца он устоял. Поставил отца на ноги и повернулся к нам. Хотя, наверное, и не к нам вовсе. Ко мне. Пытался понять, как отреагирую на это я. Но я был настолько ошарашен, что не успел, да и не сообразил вообще, смыть с лица удивление, смешанное с нотками омерзения при виде обезображенного синяками и ссадинами лица. Этого оказалось достаточно: Костян посерел лицом, взвалил отца на себя и потащил прочь от нас в сторону его дома.

Мы стояли, замерев и безмолвно провожая нашего одноклассника взглядом.

- Это… Это что? - вырвалось у меня. Такая была у меня привычка: отпускать вопросы раньше, чем они сформулируются в нормальное предложение. Обычно на такие мои выпады отвечал Костян: он легко понимал меня даже так, когда слова оказывались быстрее мысли. Но в этот раз Кости рядом не было, и вместо него ответил совсем другой голос - голос Коляна-шахматиста:

- А ты не знал? - ехидно спросил он. - Вы же вроде лучшие друзья. Алкоголик у него отец. Они с его матерью напару бухают, а потом он ее бьет. У меня же батя в милиции работает. Он часто к ним приезжает, соседи постоянно вызывают.

Я растерянно смотрел на скрывающуюся за домами спину Костяна. Как так получилось, что я этого не знал? И почему я не интересовался? Ведь я видел синяки на руках и ногах друга. И что он теперь подумает? Что я его осуждаю?

Смущенный, опустошенный, я пришел домой. От эйфории после долгожданного фильма не осталось и следа. Только перейдя порог дома, я тут же кинулся к телефону и набрал заученный до автоматизма номер, но по ту сторону были слышны лишь короткие гудки. Интересно, кто и с кем так долго разговаривает? Я набрал еще несколько раз, но результат был все тем же. Может быть, трубка упала и теперь болтается на шнуре, а никто и не видит. Бесцельно прослонявшись по квартире почти до самого вечера, наконец я решил сходить к Костяну и лично сказать, что ничего плохого я о нем не думаю, а та физиономия была, просто потому что я медленно соображаю. Но только я накинул на себя куртку и потянулся к щеколде, как с той стороны резко позвонили. Я тут же толкнул дверь и увидел бледного Костю, тяжело привалившегося к косяку.

Мы встретились взглядами и тут же замолчали. Я пытался найти нужные, заранее заготовленные слова, а Костян тяжело на меня смотрел, как будто искал остатки того самого выражения лица.

- Костян…

- Можно я у тебя переночую? - с места в карьер взял друг.

- Эээ… Можно… - ответил я, удивленный такой быстрой сменой темы. Немного помедлив, я посторонился, и Костик ввалился в прихожую. Он был немного чумазый, на одежде я заметил пятна грязи.

- А твои родители не будут против?

- Сейчас спрошу… Мама! - заорал я на всю квартиру.

- Господи, что ж ты так кричишь, Саша? - из кухни к нам выплыла мама.

- Можно, Костик сегодня у нас переночует?

Мама внимательно и понимающе посмотрела на друга, тот ответил ей пристыженным взглядом из-под бровей.

- Конечно, можно, - ответила она, и я почему-то сразу понял, что она тоже все знает. Удивительно, как я оставался наивным фиником так долго. - Можно диван в твоей комнате расправить, как раз будет Косте по росту.

- Спасибо, Надежда Яковлевна, - облегченно ответил Костян. Он стянул с себя куртку, я повесил ее на вешалку.

- Подожди, Саша, - остановила меня мама. - Ты же видишь, что куртка и штаны в пятнах. Дай Косте какие-нибудь свои штаны и футболку, а я все это постираю, как раз до завтра высохнет.

- Не надо, я сам… Потом… - смущенно начал было Костик, но мама его перебила:

- Глупости. В школу в грязной одежде не ходят. Тем более займет это всего полчаса, не больше, если включить режим быстрой стирки. Идите переодевайтесь, а потом делать домашнее задание. Ты уже сделал, Костя?

- Нет… - тихо ответил он.

- Ну вот и хорошо, вдвоем будет веселее.

Я потянул Костяна в свою комнату, порылся в шкафу, достал какие-то древние штаны и футболку. Друг отнес свою одежду маме, и она сразу же запустила стиральную машину. Поужинав, мы засели за уроки. Через полтора часа пришел папа, и, убедившись, что мы сделали все, что нужно, молитвенно выпросил нас у мамы поиграть с ним в денди. Мама сначала была неприступна и заявила, что нам нужно много учиться, но под жалостливым взглядом папы не утерпела и сдалась. В итоге весь вечер мы рубились не на жизнь, а на смерть в “Мортал комбат”, и Костяну даже пару раз удалось переиграть папу - а это даже у меня не всегда получалось.

Позже, когда мы уже удобно устроились по одеялами, я на своей кровати, Костян - на расправленном диване, я тихо заговорил, не в силах больше терпеть свербящее в груди чувство.

- Слушай, Кость… Там, на остановке…

- Чего?

- Я не хотел… В смысле, я просто удивился, вот и все… Я же никого не осуждаю… Наоборот. Я бы так, наверное, не смог.

Костян как-то время помолчал, а потом тихо сказал:

- Спасибо, Сань. Я сегодня весь день себе места не находил, все представлял, что ты обо мне подумаешь.

- Ничего не подумаю. Чего мне думать-то?

Мы замолчали, обдумывая то, что услышали друг от друга. Потом, через некоторое время, Костя тихо сказал.

- Сань, а “Гарри Поттер и философский камень” крутой, да? Хоть и не по книге совсем.

Крутой. Надо будет еще раз пересмотреть.

И мы снова замолчали, сдаваясь в лапы подступающей дремоты.

С того дня Костян часто оставался ночевать у нас. Мама с папой все понимали куда лучше меня. Мама искренне жалела Костю, для папы он стал еще одним членом его команды, а я… Для меня Костян всегда был братом, единственным и родным.

***

Однажды, во время осенних каникул, классе в восьмом или девятом, Костя завалился ко мне, размахивая перед лицом каким-то компакт-диском.

- Смотри, что нашел! Ты такого никогда не слышал!

Я попытался взять у него диск и посмотреть, что это такое, но тот не дал.

- То есть слышал же наверняка! Просто не прислушивался…

- Блин, Костян, не мельтеши! Дай посмотреть!

- Нет! Запускай лучше. Вместе послушаем.

Пожав плечами, я включил диск на нашем музыкальном центре. Тот сначала отказывался воспроизводиться, уж слишком много царапин было на нем, но потом, поразмыслив, все же начал проигрывание. Раздались смутно знакомые барабанные перезвоны, и тут же в общую мелодию включилась саркастичная гитара. Как будто я уже слышал это где-то…

- Да по-любому слышал, - ответил на мои мысли Костян. - Если не этот вариант, то другой. Слушай еще, - и перемотал проигрыш на начало.

- Что-то знакомое, уловить не могу…

- Конечно, знакомое! С детства буквально! - и опять перемотал.

Вертелось же на языке! Где-то я уже это слышал, причем очень много раз. Как будто какое-то воспоминание крутилось вокруг и тут же терялось.

- Не узнал? - довольно спросил Костян. - А помнишь ту песню из “Иван Васильевич меняет профессию”? Ну, там, где теряют люди друг друга?

- Точно! - осенило меня. - Блин, как мне это в голову не пришло? А что это? Какая-то перепевка?

- Нет! Лучше! Это “Агата Кристи”! - и с этими словами он включил всю песню, уже не останавливая. Через несколько секунд мрачный голос запел про косматого геолога и сказочную тайгу.

- Ну как? - сияя, как рубль, спросил Костя, когда песня закончилась. - Круто?

- Круто, - ответил я. Мне и в самом деле понравилось.

- У них таких песен завались. Я, как начал слушать, оторваться не смог.

- Кто такие?

- Чуваки, вроде из Екатеринбурга. Крутые ребята. Давай еще послушаем.

- Давай.

Мы включили вторую песню, потом третью и четвертую - и так, пока альбом не закончился, а затем начали слушать по второму разу, залипая на биты, гитарные рифы и уныло-желчный голос вокалиста.

Не то чтобы мы не знали, кто такие, к примеру, Виктор Цой или Борис Гребенщиков - слышали, конечно, упоминания, но никогда не думали, что рок-музыка может оказаться такой: непривычной, неправильной, как будто поломанной, и каждый слом - прямо в сердце. В нашем мелком городе, где единственным развлечением оказывался телевизор с его прилизанной “Песней года”, трудно было услышать что-то другое, что бы не входило в, так сказать, генеральную линию партии. Я вообще тогда музыкой особо не увлекался: все знакомые группы, которые слушали другие мои сверстники и которые потом мы с Костяном обозначили как попса, казались мне неинтересными, чтобы обращать на них хоть какое-то внимание. Поэтому обязательный вопрос в каждой девчоночьей анкете (была такая традиция у девчонок в девяностых и десятых годах) “Какую музыку ты любишь?” всегда ставил меня в тупик. А действительно, какую музыку любил? Только после того случая я понял, что моя музыка - это рок.

После “Агаты Кристи” были “Чиж”, “Аквариум”, “Чайф”, “Алиса”, “Король и шут” - да много кого. Я, как и в том случае с кинотеатром, начал открывать для себя новый мир - совсем не такой вылизанный и спокойный, как мой мелкий, уютный и теплый, а другой, дикий, необузданный, страшно интересный. Мы с Костяном, не сговариваясь, поделили между собой группы: в то время как вечно куда-то бегущий и неуемный Костян выбрал себе группы с бойкой и ритмичной музыкой, которую можно было бы сыграть на гитаре, я остановился на тех, кто делал упор на лирике, тем более что сам в то время уже начал писать небольшие глупые стишки о всяком-разном, но в основном об однокласснице, не обращающей внимания. Поэтому я, в отличие от Костяна, просто балдел, когда находил в стихах Шевчука или Гребенщикова какой-нибудь этакий словесный подвыподверт, и все думал, а смогу ли я так же? Костя пошел по-другому пути: найдя где-то в закромах квартиры старую гитару и начал изучать аккорды. Примерно через год он уже мог вполне неплохо сыграть несколько песен Цоя.

Так в нашу с Костиком жизнь пришла рок-музыка, а вместе с ней, но только чуть позже - Женька.

***

За год, кажется, до окончания школы, в один из майских дней, я, закончив делать уроки, сидел за столом и, напряженно грызя ручку, подбирал рифму к предыдущей строке. Дело не шло, и я изрисовал все поля на этой странице и двух других, а стихотворение не продвинулось ни на миллиметр. Самое обидное, что, казалось, рифма совсем недалеко, вертелась на языке, но поймать я ее так и не смог. В этот момент, когда я уже совсем отчаялся и был готов запустить ручку и злополучную тетрадь в угол, раздалось тихое и назойливое треньканье мобильного телефона. Я тут же потянулся к нему, в глубине души радуясь смене занятия. В трубке сначала стояло напряженное молчание, но потом, на мое третье “Алло!”, Костик глухим голосом пробормотал:

- Давай сейчас на стадионе? Срочно надо. Очень.

- Давай, - тут же согласился я. - Выхожу.

Костян отключился, а я быстро натянул кроссовки, Надел рубашку и выскочил на улицу. Интересно, что там у него случилось? Опять батя запил?

Возле дома уже начала распускаться черемуха, и ветер донес до меня приторно-сладкий запах, смешанный с запахом сырой земли. Вздохнув полной грудью, я поспешил на стадион. Отличная идея, в такую погоду нужно гулять, а не сидеть и думать, как бы закончить это дурацкое стихотворение.

Стадион был недалеко от школы. Хотя и стадионом-то его было сложно назвать, так, обычное открытое поле с дорожкой вокруг и установленными футбольными воротами. Раньше, когда мы учились в старших и средних классах, мы ходили туда на физкультуру, но со временем - и с пришедшими деньгами - для этого дела огородили площадку рядом со школой, а стадион стал местом сборища молодежи. Там можно было гулять, наматывая круги, играть в футбол, зимой кататься на лыжах. С краю, чтобы не мешать футболистам, кто-то врыл два ряда покрышек и установил три турника. Летними вечерами мы часто собирались там своей бандой, чтобы поиграть на гитаре, украдкой попить пива и курнуть немного сигарет.

Сейчас на турниках никого не было, только одинокая фигура Костяна темнела на фоне закатного неба. Он сидел на одной из покрышек, уперев ноги в землю и смотря куда-то в сторону от меня. Я подошел, немного помолчал, потом протянул руку.

- Здорово! Ты чего здесь?

Костян даже не повернулся, лишь автоматически пожал мою руку, и я почувствовал, что его пальцы дрожат. Я увидел его красные глаза, налившееся кровью лицо и вздохнул. Ну, все понятно, в общем.

Я дружески хлопнул его по плечу, подошел к одной из покрышек в дальней стороне, проковырял ногой незаметный с первого взгляда камень. Тот отозвался пластмассовым шелестом, и, наклонившись, я достал из-под него початую пачку сигарет и зажигалку, обмотанные полиэтиленовым пакетом, - наш запас на черный день. Подошел к Костяну, передал ему сигарету и зажигалку, потом затянулся сам. Никто из нас ничего не сказал. Да и что говорить-то? Слов и не нужно было.

Руки Кости дрожали, как будто он целый день снимал асфальт гидромолотом. Да и сам он периодически дергался. Присмотревшись, я заметил кровавые подтеки на его костяшках.

Мы молча курили, глубоко вдыхая сигаретный дым; Костян не говорил, я не спрашивал. Минут пятнадцать прошли в глубокой тишине, когда наконец друг повернулся ко мне и попытался что-то сказать:

- Сань, ты это… - и по надлому в его голосе я понял, что Костян в полном раздрае. Его вдруг начало трясти, как бы он не пытался сдерживаться. Но я не перебивал. К тому времени я уже понял, что иногда ему нужно просто выговориться.

- Это… - снова начал Костя. - У меня же никого другого нет… В смысле, друзей больше нет. Ты только…

Он замолчал, подбирая слова, и я увидел, как по щекам побежали слезы, которые он уже не мог сдержать. Я притворился, что не вижу их - не хотел его смущать.

- Поэтому у тебя только могу просить… Не у кого больше.

- Чего?

- Это… Если я вдруг когда-нибудь стану похож на него… Ну, ты знаешь… Убей меня, ладно?

От неожиданности я подавился дымом. Такое я слышал от Кости в первый раз.

- Чего?!

- Сань, ну чего ты как этот… Что слышал.

Я даже разулыбался: и такая привычка у меня есть - глупо лыбиться, когда происходит что-то, чего я понять не могу. Но Костяну и этого оказалось достаточно, разгонялся он обычно за несколько мгновений.

- Чего ты ржешь? - подскочил он, как ужаленный. - Думаешь, прикалываюсь? Драмы нагнать хочу? Чтобы меня пожалели?!

- Блядь, Костян, ты же сам знаешь, что нет! Просто о таком заранее предупреждать надо! В смысле, убить тебя? Ты совсем башкой поехал?

- А ты, блин, как будто не знаешь, какой у меня батя! Не хочу быть таким, нахрен все это! Лучше помереть молодым и дерзким, чем спиться до голубых чертей!

- А другой вариант ты вообще не рассматриваешь? Например, дожить до девяноста лет и счастливо помереть в окружении детей и внуков?

- Не будет у меня такого.

- Ты-то откуда знаешь? Бабкой Вангой заделался?

- Блядь, Сань! Просто… Просто пообещай! - жалобно сказал Костя.

Я, рисуясь, расхохотался, а потом злобно сплюнул.

- Ты совсем охренел такое у меня просить?

- Я же сказал, что не у кого больше…

- Угу, и поэтому подкатил ко мне. Ты придурок, Костян.

- Саня, тебе, блядь, жалко? Просто пообещай! - снова взвился друг и показал мне свои костяшки с засохшей кровью. - Видишь это? Понимаешь, что я сам остановиться не смогу? Я же до сих пор только твоей совестью и пользовался, ее у тебя на нас двоих всегда хватало. Если не ты, то куда я забреду один?

- Костян, это смешно…

- Нихера не смешно! Я уже давно об этом думаю. Лучше пусть сдохну, но таким, как батя, не стану. Только сам не смогу, я себя знаю. Помощь нужна будет.

- Я тебе персональный киллер, что ли?

- Нет, ты единственный, у кого я могу попросить! Больше не у кого!

- Твою мать! Костян!

- Просто пообещай. Так мне спокойней будет. Так я, может, и отца не прибью однажды.

Я осмотрел его подозрительным и оценивающим взглядом. Вспомнил те дикие глаза, как у затравленного животного, когда он смотрел на своего отца. На костяшках алыми пятнами расцветали царапины. Что он там еще натворил?

- Ладно, хрен с тобой. Только чтобы тебя сдержать, понял, придурок? Обещаю.

- Спасибо, Сань, - Костик облегченно выдохнул. - Ты даже не понимаешь, как мне это важно.

Он протянул мне руку и стукнул плечом по плечу.

- Дай еще сигарету, - и потянулся за пачкой. Я протянул ему одну, и он закурил.

Я тоже последовал его примеру. Внутри все переворачивалось.

- Костян, вот всего ожидал, но такого… Что там у тебя опять случилось?

Друг задумчиво выдохнул дым, сплюнул.

- Ничего. Как обычно. Напился-подрался-уснул. Просто напился в этот раз сильнее.

Я помолчал, потом спросил:

- Сегодня у меня?

- Нет, там мама трезвая, не хочу ее одну оставлять.

- Понятно…

Мы закурили еще по одной сигарете, прошли круг по стадиону, болтая о чем попало - лишь бы Костян быстрее пришел в себя. Напоследок, уже поздно вечером, на прощание пожав мне руку, Костян сказал:

- Учти, Саня, я запомнил твое обещание.

Я привычно послал его на три буквы, и мы разошлись по домам.

Подкаст. Серия 1. Окончание

Сергеев: Ну вот, начало, по-моему, неплохое, как ты думаешь? Прекрасно описывает твои закидоны.

(молчание на записи)

Сергеев: Чего молчишь? Не понравилось? Да и хрен с тобой! Тебе никогда не нравилось, что я пишу. Хотя, чисто ради спортивного интереса, мог бы что-нибудь и прочитать.

В. К. (крайне неуверенно и испуганно): Э-это вы мне?

Сергеев (как будто очнувшись): Ох, Виктория, простите ради Бога! Нет, конечно же, не вам. Это я мысленно продолжил разговор с Костей и совсем забыл, что он не ответит. Бывает у меня иногда такое. Как будто до сих пор жив Костик…

В. К.: Эээ… Понятно…

(Неуютное молчание)

В. К.: Это… То, что вы написали... Очень не похоже на ваш стиль. Есть в нем что-то необычное. Может быть, потому что до этого я читала только ваши детективы…

Сергеев: Да, я подумал, что наше с Костей жизнеописание требует некоторой реалистичности - хотя бы из уважения к нему. Он бы, я уверен, оценил, что на основе его убийства мы сделали детективный подкаст, но мне хотелось, чтобы его знали не только как персонажа, но и как реально жившего на этой планете человека. Я был просто обязан написать эту книгу.

В. К.: Судя по всему, вы действительно были близки с… эээ… Главным героем этой трагедии?

Сергеев: Да. Он был частью моей семьи. Частью меня.

В. К.: Удивительно, как расходятся взгляды людей во взрослом возрасте… Как вы думаете, то, что сказал Константин… Ну про то, чтобы вы его убили… Он это серьезно?

Сергеев: У Кости было отличное чувство юмора, но насчет этого он не шутил. Его отец был той самой фигурой, которая кидала тень на всю его жизнь. И он на самом деле очень боялся стать похожим на него.

В. К.: И это, судя по всему, не удивительно. А он когда-нибудь требовал исполнить обещание? Ну, то есть, учитывая все случившееся, он как будто знал, как закончится его жизнь.

Сергеев: Нет. После этого разговора он больше не упоминал об обещании. Зато я вспомнил о нем пару раз, тогда, когда мне казалось это необходимым. Я обязательно расскажу об этих случаях, но, по-видимому, уже в следующих сериях подкаста. Так?

В. К. (встрепенувшись): Ах, да! Подкаст! Ваше повествование было таким интересным, что я и забыла… Уважаемые слушатели! спасибо, что были с нами все это время! Напоминаю, что у меня в гостях был Александр Сергеев, писатель, автор детективов, этим летом сам оказавшийся в крайне непростой ситуации и вынужденный вести расследование убийства собственного друга. Надеюсь, мы смогли заинтересовать вас этой почти книжной историей. Помните, что перед нами стоит сложная задача: вместе с Александром, разматывая ниточку за ниточкой, найти настоящего убийцу. С подачи моего гостя мы представили всех подозреваемых, поэтому пишите в комментариях, кто из перечисленных персонажей, по вашему мнению, является злоумышленником и почему. Может быть, это Толик решил отомстить за свою жену? Или Дмитрий Синичка не смог простить Константину своего унижения? Присоединяйтесь к нам на будущей неделе, чтобы узнать продолжение этой захватывающей истории. Спасибо за внимание и до встречи в следующий понедельник!

Сергеев: До встречи!

Проигрыш 1.

Вика остановила запись, выключила микрофоны и стащила с головы наушники. Потом автоматически посмотрела на часы. Вместо запланированных двух часов они потратили на запись почти три. Пожалуй, это был необычный опыт в ее жизни. Никогда еще она не работала в таком режиме, так быстро переключаясь с одного жанра на другой.

- Ну как вам? - напротив нее Александр тоже стащил наушники с головы, изящным движением расправил волосы. - Не испортил я вам подкаст?

- Нет, что вы! Наоборот, сегодня было очень интересно. Надеюсь, слушатели отдохнут от моего голоса, слушая ваши сочинения. Да к тому же они эксклюзивные, как вы сказали.

- Да, нигде больше я не собираюсь публиковать и эту повесть, и записи из дневника Кости.

- То есть информация для моего подкаста будет в единственном экземпляре? - недоверчиво спросила Вика.

- Получается, так, - просто ответил Сергеев.

- Но… Почему? Почему бы вам не опубликовать эту повесть? Я думаю, вашим поклонникам это будет интересно…

- Я делаю это не для поклонников, - отрезал Александр немного резко, отчего Вика испуганно втянула голову в плечи. - Простите, - тут же исправился он. - Просто сейчас вспомнил все эти сцены из детства. Навалилось немного.

- Да ничего, я все понимаю, - Вика слегка расслабилась. - А почему вы выбрали мой подкаст? Все-таки у меня не так много подписчиков и слушателей.

- Мне хватит, - задумчиво ответил Сергеев. - Вы не торопитесь домой?

Вика с тоской подумала о знакомом звукаре, который ждет свои микрофоны сегодня. Но ведь такой шанс бывает раз в жизни! А Антону можно потом вина купить, какого-нибудь подороже.

- Нет, не тороплюсь.

- Тогда, может быть, выпьем кофе где-нибудь? Когда я шел сюда, видел небольшую кофейню на соседней улице.

- Эээ… Ну хорошо, - неуверенно ответила Вика. - Только мне тут собрать все надо, - она жестом указала на компьютер и микрофоны.

- Все в порядке, я помогу, - вежливо, но все так же задумчиво улыбнулся Александр.

- Спасибо, - поблагодарила Вика и начала лихорадочно собирать провода и сваливать их в рюкзак.

Минут через десять рюкзак был уложен, причем Александр складывал все ровно и аккуратно, а Вика от волнения просто побросала все как попало. Убедившись, что ничего не забыла, девушка прошла мимо галантно посторонившегося Сергеева, выключила свет и вышла в главную комнату. В ней было пусто, зато в коридоре все так же тихо и занудно бубнил телевизор. Интересно, Мери еще там? Или придется ее искать у соседей? Это было бы совсем некстати.

Вика выглянула из-за дверного косяка и с облегчением увидела пожилую женщину, сидящую за столом, как консьержка. Обернувшись на шаги, Мери разглядела Вику и идущего за ним Сергеева и ехидно прищурилась:

- Ну как? Поработали?

- Да, Мери, - ответила Вика, стараясь игнорировать ее полунамеки. - Я там все убрала и выключила свет. Сколько я вам должна?

- Десять лари, как обычно.

Вика быстро порылась в сумке и вытащила соответствующую сумму.

- Спасибо. Завтра тебя ждать? - деловито спросила Мери. - Может быть, снова решишь поработать? - и она бросила заинтересованный взгляд на Сергеева, равнодушно переминающегося позади Вики.

- Нет, завтра, наверное, я буду дома, - ответила девушка. - Дня через три приду, дальше будем записывать.

- Ну хорошо, - кивнула Мери. - Хорошего вечера.

- И вам! - благодарно ответила Вика и повернулась к Сергееву: - Пойдем?

Александр кивнул, и молодые люди вышли на улицу. Сергеев задумчиво смотрел под ноги, не предпринимая никаких попыток взять ситуацию в свои руки, поэтому Вика смущенно кашлянула и с наигранным нервозным смешком спросила:

- Куда теперь? Извините, я плохо знаю этот район Батуми, поэтому не знаю, куда идти.

- Что? - встрепенулся Александр. - Ах, да… Прошу прощения, снова погрузился в свои мысли. Кафе вон там, слева, если идти по этой улице. Минуты три отсюда, если не ошибаюсь.

Они вышли на соседнюю улицу прошли мимо пары старых домов, увешанных разноцветными вывесками, и тут же уткнулись в небольшое уютное полуподвальное заведение, из которого тянуло запахом сладкого пирога с корицей. Вика вопросительно посмотрела на Сергеева, тот одобрительно кивнул, и они спустились по лестнице и зашли внутрь. Выбрав столик поудобнее, Вика и Александр заказали чай.

- Ну, рассказывайте, - обаятельно улыбнулся Сергеев, когда им принесли заказ. - Как вы оказались в Батуми и почему именно здесь?

Вика отхлебнула ароматный травяной чай, собираясь с мыслями. Ей было очень неловко сидеть напротив человека, который был кумиром ее юношества, и она немного поерзала.

- Я думаю, так же, как и большинство соотечественников, оказавшихся здесь, - ответила она, старательно подбирая слова. - Я была против войны, пару раз вышла на митинги, меня оштрафовали. Потом ко мне приходили участковые, и я поняла, что пора уезжать. Мне было легче, чем остальным: семьи, детей, мужа у меня нет, квартиры тоже, образование я уже получила, вся моя работа онлайн, поэтому собрала пару друзей, и, как только цены на самолет более-менее выровнялись, в начале лета двадцать второго года вылетела из Москвы в Тбилиси. Потом приехала сюда. Никогда раньше не жила у моря, потому решила: а почему бы нет…

- Интересно, - задумчиво ответил Александр. - Знаете, я не думаю, что в таком вопросе, как эмиграция, есть похожие случаи, пути и решения. Сколько бы человек не воспользовались вашим способом, у каждого из них своя история, свои трудности и проблемы. Поэтому не стоит обесценивать ваш опыт. Он в любом случае очень интересный. Более того, скажу я вам, когда началась война, потом мобилизация, и люди стали уезжать из России, мне захотелось записать хотя бы несколько таких историй. Что потом бы из этого получилось, - не знаю. Однако я твердо уверен, что писатели должны не только придумывать развлекательные истории, но еще и помогать человечеству и сохранять его опыт в книгах.

- Я… Я согласна с вами, - неуверенно ответила Вика. - Все, что пережили люди в двадцать втором году, надо сохранить и не забывать.

Они немного помолчали, отпивая чай. Мысли в голове Вики как будто устроили скачки. О чем с ним говорить? Когда девушка представляла себе эту встречу, темы для разговоров складывались сами собой, но вот в реальности все оказалось намного сложнее.

- А вы? - наконец выдавила она. - Как вы сюда переехали?

Александр поднял на нее взгляд.

- Нет, Виктория, вы неправильно поняли. Я никуда и не переезжал. Сюда я приехал по делам, и только. Через несколько дней, думаю, вернусь обратно в Россию.

- Но ведь… - удивленно начала Вика. - Ведь вы в своих соцсетях так решительно обличали эту войну… Я думала, что вы тоже предпочли стать эмигрантом…

- Куда я денусь от России? Забавно, - Сергеев вдруг хмыкнул, - то же самое Костян говорил… Нет, я и не собирался никуда уезжать. Я писатель, вся моя жизнь связана с русским языком. Сомневаюсь, что я найду себя где-нибудь в другой стране с другой культурой и историческим контекстом. Когда только началась война, я решил, что никуда из своей родной страны не уеду, ну а уж если придется смотреть на ее закат - тут, как говориться, помирать, так с музыкой. Поэтому и все эти посты в фейсбуке и в инстаграме. Конечно, я против войны, против убийства невинных людей. Но почему бы напоследок не повеселиться и не заставить следователей, или фсбшников, или кто у них там этим занимается, шерстить твой фейсбук, как кошачью шерсть на наличие вшей? Им, наверное, все равно нечем заняться, а так хоть поработают немного на наши налоги, - и Александр заразительно рассмеялся, заставив улыбнуться и Вику.

- Но… Разве вы не боитесь? Сейчас очень много хороших людей сидят. Судя по приходящим новостям, сейчас в России могут посадить абсолютно любого. А сидеть в российской тюрьме - это… Ну, наверное, это не очень приятно, - неловко закончила Вика.

Александр немного задумался, казалось, не потому что вопрос поставил его в тупик, а потому что он думал как бы понятнее объяснить свою мысль.

- Думаю, Виктория, мы уже давно прошли ту точку, когда надо было заботиться о том, как обеспечить себе приятную жизнь. Сейчас даже о нормальной жизни говорить несколько странно. Да и вообще - есть ли она, эта нормальная жизнь, или все, что было у нас эти тридцать лет - это одна сплошная иллюзия? Понимаете, все, чему меня учили в школе, потом в университете, весь мой опыт жизни оказался вдруг ненужным, неактуальным. Война сделала его таким. Например, меня всегда учили, что нельзя делать другому человеку плохо - это пресловутое золотое правило этики: “Не делайте другим то, чего не желаете себе”. Но вдруг оказалось, что все это вполне возможно, если этот другой человек - враг. Другой пример: у меня как будто в подкорке было большими буквами выбито - нельзя убивать другого человека. Я по наивности думал, что такая же надпись есть и у других людей, а все убийцы - это всего лишь исключения из правил, скажем так, сломанные механизмы человеческой цивилизации. Но оказалось, что эту монолитную железобетонную установку перейти так же легко, как перепрыгнуть мелкую лужу на асфальте. И что она совсем уж не железобетонна и монолитна, а, наоборот, практически неосязаема. То же самое с ядерным оружием. Ведь мы знали, что нельзя - ну просто нельзя! - угрожать миру ядерным оружием. И вдруг получается, что можно, и ничего тебе за это не будет. Словом, думается мне, что в прошлом году мы с вами перешли некоторую черту, после которой небольшой, а может, и большой уровень дискомфорта - это такая малость, что и обращать на нее внимание как-то глупо.

Вика нахмурилась. Она же не о простом дискомфорте говорила.

- Но ведь… - снова начала девушка, пытаясь объяснить свою мысль, - российская тюрьма - это не только дискомфорт… Вас там могут легко покалечить. Или даже убить… Я читала, что с политическими там особенно не церемонятся.

Александр улыбнулся.

- Я не думаю, что моя жизнь настолько ценна, чтобы так за нее переживать. В любом случае, 2022 год показал, что мы - все человечество - легко можем выйти за пределы так называемой человечности, где каждая жизнь значит не больше шелухи от семечек. Я, кстати, не поддерживаю мысль, что у людей в России что-то не так с генетическим кодом вследствие такого исторического пути. Нет, я думаю, что любой человек, окажись он в определенных обстоятельствах, сделал бы тоже самое, что, например, сделали российские солдаты в Буче. Думаю, что это зависит не от национальности. Внутри человека как биологического вида есть такое странное противоречие: с одной стороны, он проповедует гуманизм и стремится к святости, а с другой, стоит его только легонько подтолкнуть, и он вытворяет такие зверства, от которых волосы на затылке начинают шевелиться.

- И даже если так, - сказала Вика, изо всех сил стараясь не казаться вздорной спорщицей. - Даже если так, это не значит, что нужно опускать руки и сдаваться на милость этих людей. Я думаю, что вы на свободе сделаете намного больше полезного, чем в тюрьме.

- Что ж, спасибо за такую оценку, - Александр снова рассмеялся. - Но у меня иное мнение на сей счет. В любом случае, как только я решу все свои дела здесь, я вернусь обратно в Россию, а там пусть будет так, как будет.

- Вы настоящий фаталист, - не выдержала Вика. - По вашим книгам этого и не скажешь.

- Мои книги были написаны до двадцать второго года, - пожав плечами ответил Александр. - Сейчас я многое переосмыслил. Костя мне очень помог в этом деле.

- Кстати, а почему вы с ним полтора года не разговаривали? - не удержавшись, спросила Вика.

- О, это интересная история, - тут же отозвался Сергеев. - И я ее расскажу, возможно, в следующей серии подкаста.

- Правда? - Вика изумленно захлопала глазами.

- Думаю, да. Эта история поможет вашим слушателям разобраться в детективном сюжете.

- Это же здорово! - воскликнула девушка. - Когда мы можем встретиться в следующий раз для записи новой серии?

- Можно дня через два или три. В любом случае, я вам напишу, чтобы определиться с датой. У вас есть какие-нибудь предпочтения?

- Нет, - быстро ответила Вика. - Я свободна практически в любое время.

- Вот и хорошо, - тепло улыбнулся Александр. - Ну что, попросим счет?

Девушка кивнула, и Сергеев жестом подозвал к себе официанта. Когда чек со счетом оказался на столе, Александр тут же перехватил его и оплатил все сам.

- В конце концов, вы платили за аренду комнаты в коворкинге, - ответил он разом на все Викины возражения, и девушка сдалась.

Рассчитавшись с официантом, они вышли на улицу.

- Вам сейчас куда? - спросил Сергеев.

- Мне на Новый бульвар, я там снимаю комнату.

- О, а мне прямо в противоположную сторону, - слегка разочарованно заметил Александр. - Ну что ж… Был очень рад познакомиться. И большое спасибо за приглашение в ваш подкаст, это для меня большая честь.

- Нет, что вы, - раскраснелась Вика. - Наоборот… Это для меня…

- Я вам напишу завтра или послезавтра, когда мы можем встретиться и записать вторую серию.

- Хорошо.

- Тогда до скорого, Виктория! - Сергеев на прощание пожал руку девушки.

- До свидания, Александр!

И они разошлись в разных направлениях, постепенно растворяясь в темноте Батумского вечера.

Подкаст. Серия 2. Начало

В. К.: Добрый день, дорогие слушатели! Меня зовут Виктория Ковалева, и я рада приветствовать вас на очередной серии моего подкаста “Убийство в понедельник”! Сегодня мы продолжаем говорить об удивительной истории, которая, кажется, сошла со страниц популярного детективного романа, но все это - абсолютная правда! И сегодня у меня в гостях друг нашего подкаста, известный писатель, автор детективов на русском языке Александр Сергеев.

Сергеев: Приветствую!

В. К.: С вашего позволения, Александр, я напомню содержание предыдущей серии. Итак, в одном из гестхаусов Батуми совершено зверское убийство туриста из России Константина Успенского. Среди подозреваемых - почти все временные жители дома, включая семьи Хлебниковых и Гущиных, а также одинокие путешественники Михаил Будко, друг и коллега Константина, и Дмитрий Синичка, с которым у убитого был конфликт по политическим причинам. Свое неофициальное расследование начинает друг убитого и наш гость Александр Сергеев, по случайности остановившийся в том же хостеле. Я ничего не напутала?

Сергеев: Отнюдь, прекрасное и точное отображение фактов, Виктория.

В. К.: Спасибо! Также я напомню, что эти серии подкаста уникальны тем, что только здесь вместе с нами будет говорить и сам убитый - через свои дневниковые записи, которые для нас прочитает сам Александр, лучше всех персонажей знавший Успенского. Но это еще не все: как и в прошлый раз, мой гость представит очередную часть своей неопубликованной автобиографической повести. Поэтому, уважаемые слушатели, пожалуйста, не пропускайте ни одной серии, чтобы стать свидетелями эксклюзива, который, насколько я понимаю, никогда и не будет доступен широкому читателю.

Сергеев: Да, в моих планах нет издания этой повести. Это, скорее, воспоминания для себя самого. Чтобы не забыть.

В. К.: Что ж, дорогие слушатели, как видите, мы сделали все, чтобы эти серии остались в вашей памяти надолго (смеется).

Сергеев: Подтверждаю.

В. К.: Итак, в прошлой серии мы описали место действия, а также всех персонажей нашей трагедии. Поэтому сегодня, думаю, надо начинать наше расследование. Как вы считаете, Александр?

Сергеев: Совершенно с вами согласен.

В. К.: Отлично! Тогда опишите, пожалуйста, ваши первые шаги. Мне, да и многим нашим слушателям, я уверена, интересно: как же начать собственное расследование? Отчего отталкиваться?

Сергеев: С этим как раз все было просто. Когда первый шок прошел и я наконец смог выдохнуть и начать понемногу анализировать случившееся, я понял одну вещь: Костя был убит на балконе, а не в каком-либо другом месте. На то указывало сразу несколько фактов. Например, не было никаких следов того, что его тащили по коридору, - там я не обнаружил ни капли крови. Более того, даже на полу балкона почти не было кровавых пятен, потому что, как я говорил, вся кровь стекла Косте на колени. Эти факты, на мой взгляд, указывали только на одно: Костя был убит там же, где его нашли, на пластмассовом стуле чуть вдали от двери на балкон. Отсюда можно было сделать логичный вывод: убийца, кем бы он ни был, либо ждал Костю на балконе либо в своей комнате, а потом пробрался на балкон.

В. К.: А почему вы решили, что убийца - это кто-то из постояльцев?

Сергеев: Я уже упоминал о хозяйской собаке, старом псе, который жил в конуре рядом с лестницей, ведущей на наш этаж. Как только незнакомцы переступали ворота двора, пес начинал лаять - причем так громко, что, по-моему, просыпался весь дом. Не реагировал пес только на своего хозяина, на его семью и пару друзей, которые были допущены к дому. В моей комнате лай был прекрасно слышен в любое время суток: помню, пару раз просыпался от этого громоподобного лая. Причем слышал его не я один: Синичка тоже подтвердил, что пес бурно реагирует на любого чужого. В ту же ночь все было тихо и спокойно. Следовательно, можно сказать точно, что никто чужой в дом не проникал. Если, конечно, кто-то из друзей хозяина, допущенных строгим псом до дома, вдруг не решил убить одинокого туриста из России. Но это крайне маловероятно, к тому же их проверили на всякий случай, у них буквально не было никакого мотива, они не имели понятия, кто такой Константин Успенский; у всех было алиби. Как и у хозяина Лаши, которого тоже проверяли и который с бледным до синеватости от страха лицом уверял, что всю ночь он тихо проспал в своей кровати и что это могут подтвердить все его домочадцы. Впрочем, мотива у него тоже не было. Вывод из всего вышеперечисленного вытекал только один: Костю убил кто-то из живущих в хостеле гостей. Причем убил жестоко и бескомпромиссно. Как позже оказалось, какой-никакой мотив был у всех собравшихся в хостеле. И, скажу я вам, совсем не удивительно - мы ведь о Косте говорим.

В. К.: Но, может быть, убийство было всего лишь результатом бытовой ссоры? Вдруг убийца сам этого не хотел, не думал, что до этого дойдет? Что, если Успенский в ту ночь просто не поделил что-то с преступником, и тот в состоянии аффекта ударил его ножом? Тем более, кажется, Константин как раз был из тех людей, кто легко мог влезть в ссору.

Сергеев: Сначала я подумал так же - уж очень мне не хотелось верить, что среди этих людей, с кем я уже познакомился и провел несколько довольно веселых вечеров, один вдруг оказался хладнокровным убийцей. Но факты говорили о другом. Я, конечно, не судмедэксперт, но некоторые признаки, которые я отметил, указывали именно на последнее. И самый главный из этих фактов - это поза, в которой сидел Костя. Именно из-за нее, кстати, я не сразу понял, что произошло что-то плохое: когда я вышел на балкон, со спины казалось, что он спокойно прикорнул на стуле. Я все понял, только когда встал перед ним и увидел разрез на его шее и кровавую лужу на коленях и стуле. Убийца не мог подойти со спины и напасть на Костю неожиданно: в этом случае друг начал бы сопротивляться, и, даже если его горло было бы перерезано мгновенно, весь пол был бы залит кровью. Значит, он видел человека, который его убил: в тот самый момент убийца стоял прямо перед ним, а Костик… Видимо, Костик даже не попытался защититься.

В. К.: Как так? По вашему описанию этого человека, я бы предположила, что ваш друг защищался как зверь.

Сергеев: Да, это было очень странно. Вы правы, это совсем не было похоже на Костика: он бы никогда просто так не дал никому забрать свою жизнь и защищался бы до последнего. Значит, он либо не ожидал нападения, либо сознательно отказался от защиты.

В. К.: Как такое может быть?

Сергеев: Насчет первого предположения - вообще ничего удивительного. Костян, хоть и был крайне шебутным и бесшабашным человеком, имел свою слабость: он очень быстро начинал доверять людям. Знаете, как бродячий щенок, который привязывается ко всем, кто его погладит. Ему очень редко приходило в голову, что человек, с которым он только что познакомился, может быть плохим или даже опасным. Он почему-то обо всех по умолчанию думал лучше, чем они есть. В отличие, кстати, от самого себя - самооценка у него всегда была низкая. Поэтому я уверен, что всех, с кем друг встретился в этом хостеле, он уже считал своими приятелями, которым можно доверять - в разной, конечно же, и разумной степени. Я к тому, что Костик, конечно, понимал, что Толику о своей связи с его женой рассказывать не следует. Зная эту особенность друга, я бы даже не удивился, что Костян в то время просто не ожидал нападения. Даже если бы убийца достал нож и помахал им у друга перед носом, тот бы все наверняка свел к шутке.

В. К.: Как я его понимаю (смеется)... Очень похоже на меня, я тоже быстро привязываюсь к людям. А что насчет второй версии? Что Константин сознательно отказался защищатся? Разве такое может быть?

Сергеев: Согласен, звучит странно и маловероятно, но… Чтобы это понять, нужно знать Костин характер. Именно поэтому, кстати, я и попросил у вас разрешения прочитать в этом подкасте Костин дневник. Уж слишком много в этом деле строится на личности моего друга. Понимаете… Он всегда говорил, что моя совесть у нас одна на двоих. Но это было не совсем так. Моя совесть была единственной здоровой совестью на двоих. Костина же была совершенно больной. Она могла выклевать, загрызть его до самых костей. Я думаю, на его характер очень сильно повлияла его семья и особенно отец. Взять даже нашу дружбу: почему-то ему всегда казалось, что он недостоин ее, что он хуже меня и что он вообще не имеет права близкого друга. Из-за этого мы иногда даже ссорились. Для чужих людей Костян всегда казался пуленепробиваемым, но я-то прекрасно знал, что, как только дело доходило до личных отношений, он сразу же становился крайне неуверенным и уязвимым. Он всегда чувствовал себя виноватым и обязанным. И вот именно это чувство, чувство вины, порой выгрызало его до внутренностей. В такие моменты он считал, что не заслуживает ничего хорошего - не заслуживает даже того, чтобы просто жить. Поэтому, если это был тот момент, когда его больная совесть взяла над ним верх, то он вполне мог отказаться от борьбы. И, говоря по правде, у Костяна действительно были поводы, чтобы стыдиться некоторых своих поступков. Хотя бы того, как он обошелся с Толей, закрутив роман с его женой. Или с Колей Гущиным. Так или иначе, обе версии говорят одно: убийца сделал свое дело, несмотря на то что Костя, как житийный мученик, не сопротивлялся, принимая смерть.

В. К.: Вы правы. То есть с этого времени вы стали рассматривать эти две версии?

Сергеев: Да, я начал с этого. Во-первых, был ли убийцей кто-то, кому Костя доверял по умолчанию. Во-вторых, был ли Костя виноват перед этим неизвестным и поэтому сознательно отказался сопротивляться и добровольно принял смерть.

В. К.: Вы поделились этими соображениями с полицией?

Сергеев: Нет, они особенно и не интересовались. Да и все мои умозаключения со стороны казались, наверное, эфемерными и основанными только на моих чувствах, ощущениях и воспоминаниях, а не фактах.

В. К.: Понятно. Что вы сделали дальше?

Сергеев: Так как стопроцентного алиби не было никого у гостей хостела, я решил зайти с другой стороны. Я подумал, у кого из них есть достаточно убедительный мотив, чтобы убить человека - из страсти ли, мести или ненависти. И угадайте, на ком я остановился?

В. К.: На Толе? Или Синичке?

Сергеев: Опять же, если говорить честно и прямо, не в обиду тебе, Костян, мотив был у всех. Вот такой вот талант у моего друга: за пару-тройку дней настроить против себя сразу шесть человек. Но вы правы, первыми, о ком я подумал, были именно они: Толя Хлебников и Дмитрий Синичка. Тогда мне казалось, что их мотивы наиболее очевидны. Несчастный Толик, которого Костя ударил в самое чувствительное место - в ощущение его мужественности; а это, как вы понимаете, для таких людей словно удар в сердце, от этого оправиться сложно. Он, выйдя тогда перед Костей, мог и до конца не понимать, что делает, слишком уж у него впечатлительный и мягкий характер. С другой стороны - Синичка, который, как бы ни пытался строить из себя справедливого мученика-интеллигента, по сути своей - мелкий, злобный, мстительный человек, никогда не забывающий обид и выжидающий лишь нужный момент, чтобы ударить с наименее болезненной отдачей. Конечно, мне с трудом верилось, что он дойдет до такого исступления в своей мстительности, что покусится на убийство ближнего своего. С другой стороны, 2022 год напрочь уничтожил все мои представления о гуманности, поэтому для чистого результата я и не думал исключать Синичку из списка подозреваемых.

В. К.: И что вы предприняли? Начали их опрашивать?

Сергеев: Опрашивать - это громко сказано, все-таки никаких полномочий у меня не было. Нет, для начала я решил вспомнить все, что связано с этими двумя: их слова, жесты, поступки, странности в поведении, которые сложно было бы объяснить. Попытался восстановить их времяпрепровождение в Батуми, опираясь на то, что они говорили. С Толей вроде не было проблем до того момента, как он узнал о романе Костяна с Еленой, поэтому подозрительным его поведение стало только в предпоследний день жизни моего друга. Кстати, эту увлекательную историю, я думаю, нам поведает сам Константин, сейчас я не буду тратить время на это. Это не значит, что я перестал сбрасывать Толика со счетов, но анализировать каждый его шаг до момента Х, когда он наконец сбросил розовые очки, я посчитал ненужным, ведь раньше он не был знаком с Костей, а следовательно, у него и не было никакого мотива. С Синичкой совсем другое дело. Конфликт с Костяном у них произошел еще до моего приезда в Батуми. Значит, затаив злобу, он мог вынашивать план мести на несколько дней дольше Толи и, если вспомнить все странности в его поведении, можно было бы выявить следы подготовки к преступлению. Хорошо, что с этим проблем не было: буквально все поведение Синички, все его действия были странными. Дело в том, что после ссоры с Костей, когда он понял, что среди постояльцев он не нашел ни одного единомышленника, он перестал появляться на кухне вообще и лишь с загадочно- оскорбленным видом выходил из своего номера, когда мы завтракали, и пропадал куда-то на весь день, возвращаясь примерно в одно и то же время - около одиннадцати часов вечера. Я знаю это, потому что разговаривал с хозяином хостела, который по лаю своего дворового пса понимал, кто зашел во двор. Так вот, по словам хозяина, это повторялось почти каждый день. Почти, потому что единственный день, когда Синичка изменил своему расписанию, остался дома и никуда не сбежал, был тот самый день, когда был убит Костя.

В. К.: Неужели? Это выглядит очень подозрительно.

Сергеев: Я сделал тот же самый вывод. Исходя из всего этого, получалось, что у Синички был мотив, причем вполне неплохой, учитывая его личность и характер, время, чтобы подготовиться к преступлению, и время, чтобы это преступление совершить. И при всем при этом у него отсутствовало алиби - никто не мог подтвердить, что той ночью он спал и не выходил на балкон.

В. К.: Значит, первым подозреваемым стал Синичка?

Сергеев: Да, именно он. Но, как я уже говорил, у других тоже были мотивы, поэтому мне нужно было проверить всех.

В. К.: Понятно. Потом вы взялись за Толю?

Сергеев: Он стал вторым человеком, на ком я сосредоточил свое внимание. На следующий день, когда допросы закончились, я поймал Толика и Елену на выходе их полицейского участка и попытался поговорить с ними. Но тогда ничего не вышло, они сбежали от меня, словно увидели медведя. Только потом, через несколько дней, в том же самом хостеле я смог выйти на них второй раз, и мы разговорились. Я честно объяснил Толе, что хочу во всем разобраться, и спросил, что он делал тем вечером. Оказалось, в тот вечер они втроем, Толя, Елена и Эмилия, были в своем номере. По его словам, они очень устали от пляжа за эти несколько дней и решили провести время друг с другом в кругу семьи. Все трое рано легли спать и ничего не слышали. Толя и Елена все время повторяли одно и то же: устали, провели время вместе, рано легли спать. Но я заметил, что Эмилия, периодически выглядывая из-за экрана телефона, скептически смотрела сначала на мать, потом на отца, как будто знала что-то такое, о чем не говорили ее родители. Это тоже было подозрительно, и я сделал себе зарубку потом осторожно расспросить Эмилию, что видела она. Конечно, девочка не стала бы говорить что-либо, что могло бы повредить отцу, но так я мог хотя бы подтвердить свои подозрения.

В. К.: А что насчет Гущиных? Они были вне подозрений?

Сергеев: К сожалению, нет. Под конец своего отпуска Костян сумел расплеваться даже с Николаем, который, как я говорил, в начале их знакомства буквально в рот другу смотрел, считая его выдающимся умом. Эту историю тоже расскажет сам Костян, у меня не получится так ярко, тем более всех перипетий я воспроизвести не могу. Однако скажу, заходя вперед, у Николая тоже был мотив. Как и у Анастасии, если уж быть справедливым - она могла таким образом попытаться защитить мужа. Я поговорил и с ними и получил тот же самый ответ: впервые за долгое время отпуска они решили этот вечер провести исключительно вдвоём за просмотром сериалов. Мол, они заказали себе пиццу, купили вино и устроили романтический вечер. Так же, как и Хлебниковы, рано легли спать и ничего не слышали.

В. К.: Знакомая история. Как будто они сговорились.

Сергеев: Такая мысль тоже приходила ко мне в голову. Но зачем им сговариваться, Хлебниковым и Гущиным, которые до этого не были знакомы друг с другом. Какая общая тайна у них была? Но еще больше я удивился, когда услышал ту же самую историю - почти точь-в-точь, кроме, разумеется романтического вечера в узком семейном кругу - вы, Виктория, не поверите, от кого. От Миши! От того самого, который еще ни один вечер полностью трезвым здесь не встретил и, как заверял меня Костя, приехал сюда, в Батуми, за вином и бабами. Это было самое странное. В конце концов, такое совпадение с Хлебниковыми и Гущиными и на самом деле могло получиться случайно. Но когда к этому совпадению добавился еще и Миша, я понял, что здесь что-то нечисто. Как будто они скрывали что-то, какой-то факт, который мог бы пролить свет на все происходящее. И я понял: единственным ключиком к этой загадке была Эмилия. Мне нужно было ее разговорить.

В. К.: И как? у вас получилось?

Сергеев (рассмеявшись): Честно говоря, не очень - не специалист я разговаривать с подростками. Несколько раз попробовал - ей-богу, как только не стралася, чуть в лепешку не расшибся, старательно подбирая тон и тему для начала разговора - от Егора Крида до Макса Коржа (поверьте, я даже не знаю, кто это, посмотрел в интернете, что там популярно у молодых). Самое смешное, что все, что я узнал обо всех этих Кридах и Коржах и чего знать, в общем-то, никогда и не хотел, оказалось ненужным - для молодежи возраста Эмилии они уже оказались неактуальными. Вот так и собирается в голове ненужная информация (смеется).

В. К.: Согласна с вами. В наше время информация очень быстро обесценивается. То, что было важным сегодня, забудут уже завтра.

Сергеев: Да, и в эту ловушку я и попался. После всех моих попыток завязать разговор Эмилия лишь насмешливо на меня посмотрела и напоказ надела наушники. Если честно, это почему-то несколько меня задело - ведь я привык быть более значимой фигурой для молодого поколения, да что там! Я и сам считал себя молодым поколением (смеется). Словом, я бы не рискнул больше заводить с ней разговор, и решил все-таки расколоть Мишу или Николая - с ними как-то было проще и понятней. Вот слушаю себя и чувствую, как сыплется с меня старческий песок (смеется).

В. К.: И как? У вас получилось? Кто раскололся первым? Миша?

Сергеев: Это очень странно, но никто из них. Через некоторое время Эмилия сама подошла ко мне и все тем же насмешливым тоном все рассказала.

В. К.: Но почему?

Сергеев: Я могу только предположить. Эмилия - девочка умная, но в ее семье, кажется, никто этого не замечал: Толик все еще воспринимал ее как ребенка, а Елене откровенно было не до своей дочери. К тому же вся эта история с Костиком произошла на ее глазах, она все поняла намного раньше Толи, и это наверняка сильно ее задело. Возможно, таким образом она попыталась неосознанно отомстить своим родителям. Или, может быть, ей это уже смертельно надоело, и она хотела быстрее со всем развязаться и лететь домой. В общем, думаю, причины у нее были.

В. К.: И что она сказала? Это была важная информация?

Сергеев: Думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что ее сведения оказались бесценными. Она сообщила, что в ту ночь никто из троих Хлебниковых даже не думал о сне - просто не могли уснуть. Потому что за соседней дверью, в номере Кости, происходила очень крупная ссора. Два человека, один из которых был, как я предполагаю, Костей, ругались так громко, что заснуть не было никакой возможности. По словам Эмилии, разобрать конкретные фразы она не смогла и поэтому не поняла, о чем идет речь, но в том, что ссора была очень крупной, она даже не сомневалась. “Наверное, - сказала мне Эмилия, - того мужика убил человек, с кем он ругался”. И это было не лишено логики.

В. К.: Но если ссора была такой громкой, то почему никто из постояльцев о ней не рассказал? Ведь они все были в своих номерах! Неужели не слышали?

Сергеев: Если ссора имела место и была такой громкой, как описывала ее Эмилия, то наверняка слышали. Вопрос только в том, почему о ней никто не упомянул. Здесь я тоже могу только предположить, но мне кажется, они просто спасали свою шкуру. Ведь так получилось, что у всех была причина для ссоры, как и мотив. Возможно, каждый из них, не зная, что у другого тоже есть причина эту ссору затеять, побоялся, что следователи подумают именно на него, и таким образом умолчал о ней. В итоге же получилось, что все пятеро так пытались скрыть свои мотивы, что пришли к одной и той же истории: сидели в комнате, уснули рано, ничего не слышали. Ах да, еще Синичка - тот тоже не упоминал ни о какой ссоре.

В. К.: А вы не думаете, что Эмилия просто придумала это, чтобы оградить отца от излишнего вашего внимания?

Сергеев: Я предположил такой вариант событий, однако он показался мне неправдоподобным. Во-первых, было не похоже, что Эмилия врет, для такого складного и придуманного рассказа нужен более впечатляющий опыт, чем опыт тринадцатилетней школьницы. Во-вторых, она не могла знать, что я заподозрил существование некоего скрытого факта, который мог бы объяснить все эти странные и наспех составленные истории. Ну и в-третьих, после разговора с девочкой, я встретился с Лашей, хозяином хостела, и он действительно припомнил, что слышал какие-то крики, но не придал им значения, решив, что это соседи опять выясняют отношения.

В. К.: Значит, ссора все-таки была.

Сергеев: Я склонен думать, что да, и именно ей объясняется все это подозрительное поведение постояльцев хостела после Костиного убийства. Но здесь передо мной возникли новые вопросы. Кем был тот человек, с которым ссорился Костя? Связана ли эта ссора с убийством и, если связана, какая причина в конце концов, превратившись в мотив, стала роковой? И еще один вопрос: куда делось орудие преступления? Потому что рядом с телом Кости его не нашли.

В. К.: Может быть, его выкинули куда-нибудь подальше от места преступления.

Сергеев: Возможно, но это точно не могло произойти раньше, чем через день, после убийства. Сразу после смерти Кости убийца не выбегал из хостела, это точно - дворовый пес-охранник молчал. Значит, к тому времени орудие убийства должно было находиться или в его комнате, или в некоем месте общего доступа, куда убийца мог его спрятать, а потом под шумок, уже через несколько дней, тихо вынести и где-нибудь прикопать. Но оба вариант были очень рискованные, и наверняка эти пара дней прибавили преступнику седых волос на голове.

В. К.: Вы правы. Так к чему мы пришли?

Сергеев: Мы пришли к трем важным фактам. Во-первых, Костя либо не ожидал нападения, либо просто отказался защищаться - по разным личным причинам. Во-вторых, убийцей был кто-то из постояльцев. В-третьих, предположительно между Костей и преступником произошла крупная ссора, которая, возможно, и стала одной из причин убийства. В-четвертых, орудие преступления какое-то - кстати, довольно продолжительное - время находилось в хостеле.

В. К.: Отлично! Мы начали распутывать это преступление!.

Сергеев: Да, но к сожалению, на этом этапе расследования никто из подозреваемых не отсеялся.

В. К.: Наверняка это случится на следующем этапе. А сейчас время дневников?

Сергеев: Да, думаю, не стоит задерживать наших слушателей более, чем на полчаса.

В. К.: Вы правы, тем более дальше будет не менее увлекательно.

Сергеев: Костик, просыпайся. Нужна твоя оценка ситуации.

Дневник Константина Успенского. 27 июля

Представляешь, Сань, как в том анекдоте: а я и не спал.

Я тут иногда думаю… Знаю, что ты скажешь: мол, думать - это не мое. Как и писать, в общем-то. Но как видишь: пишу, и рука еще не отвалилась. Хотя, конечно, говорить и играть на гитаре у меня получается намного лучше. Сам же знаешь.

Так вот. Я тут иногда думаю: а на хера все это? В смысле, сначала детский сад, потом отучиться в школе, потом в университете, жениться, детей понаделать, немного помучиться, а потом смиренно сложить ручки на груди… Работа, которая никогда не кончается, как ее не переделывай… Проблемы, как их не разгребай… Жизнь вообще. Кому это надо? Вот прикинь, родился человек, и, даже если в хорошей семье, даже если был счастливее, чем другие, если его было кому любить, даже если обошел всю землю и видел все самые интересные места, от Ниагарского водопада до Эйфелевой башни, нырял с аквалангом, поднимался на Эверест, в космос, блин, летал - словом, попробовал все, до чего руки дотянулись… Даже этот человек однажды потеряет того, кого любил, и будет страдать. Будет пытаться выйти из своей головы, забыться, перестать существовать… Или, например, два человека встретились, полюбили друг друга, создали семью, родили ребенка и никто больше им был не нужен: только они втроем. Любили друг друга, как, может быть, самих себя не любили. И вот этот их ребенок повзрослел, начал свою жизнь, а родители и рады: видя, как они подарили целую жизнь, как тот, кого они так любили, теперь тоже может дарить свою любовь. Но тут - бац! и сказке конец! - пришел какой-то другой человек и убил этого ребенка. Может, по какой-нибудь глупости, может быть, из-за злости или из-за чего-нибудь еще, на машине, на крайняк, переехал, - мало, что ли, причин? И вот эти родители стоят у гроба своего ребенка, плачут, страдают - и ради чего? Какой в этом смысл? Понятно, что умер ребенок. Понятно, что жалко. Но ведь все умирают. Так какая тогда разница, когда ты умер? Если там, за чертой, ничего нет, - то зачем они должны так страдать? Зачем они должны мотаться по миру, не зная, как успокоить тоску в сердце? Неужели нельзя просто взять - и ничего не чувствовать? Просто выключить эту функцию в человеке, как лишнюю и вредную? Как какой-нибудь баг? К чему эти никому не нужные сопли?

Или вот тебе другой пример. Ты живешь себе, никого не трогаешь, крутишься, вертишься, деньги зарабатываешь, отказываешь себе в чем-то, чтобы заплатить гребаную ипотеку, мечтаешь о чем-то - и вдруг сверху на тебя падает ракета, пущенная каким-то мудаком для того, чтобы он своих мудацких целей достиг. Одна секунда - и все, тебя нет, нет твоих планов, идей, даже ипотеки и той нет. Ничего от тебя не осталось. Как будто и не существовало тебя. И вот я опять спрашиваю: на хера? На хера страдать, если это никому не нужно? На хера пытаться быть хорошим, не обижать других, держать себя в узде? Если ты все равно исчезнешь, просто перестанешь быть. Если там, наверху, только звезды, галактики и расширяющаяся вселенная, которая даже не чихнет, если тебя вдруг тебя не станет?

Сань, когда об этом думать начинаю… Не знаю… Злость меня берет. Хочется что-нибудь разбить, кому-нибудь врезать, чтобы и ему, и мне больно было. Неужели этот гребаный голубой каменный шар бы изменился, если бы мы не появились? Да мы же как вши, как глисты! Пользы от нас никакой, все ломаем и разрушаем, к чему бы не прикасались. Так что, если бы нас не было, все по пизде бы пошло? Мало в это верится. И вот снова вопрос: на хера? Какой в нас смысл?

Понимаешь, это даже страшнее, чем если бы там наверху кто-то был и, как бывалый садист, смотрел, как мы тут грыземся. Бога-садиста я еще могу понять. Ну веселится чувак, что уж теперь, там, на радуге, ничего интереснее, может быть, и нету. Отсутствие смысла понять не могу. Из-за этого страшно. Страшно, что я умру, перестану существовать, а меня как будто и не было. И жизнь дальше продолжится. И другие будут страдать, тосковать, плакать, умирать, и все будет как прежде, глухо и без смысла. Понимаешь?

Это для меня самое страшное - что все это было тупо и бессмысленно, что я просто был и ничего не оставил. Ушел, а вместо меня - пустота. Непонятно зачем, ради чего жил. Боролся с собой, старался быть… как там у вас это называется… добродетельным - и все туда же, в пустоту. В никуда. Да что уж там… Я ведь и сам - пустота. Нет у меня ничего, что бы меня здесь держало. И пустоту вокруг распространяю, и всех за собой тяну. Ты, Саня, даже не представляешь, насколько. Тебе бы, наверное, такое и в голову не пришло. Даже ты не все обо мне знаешь.

Вот Мишка тоже об этом говорит. Что со мной тяжело, а оторваться никак не получается. Что я как черная дыра. Потому и черная дыра. И сам ничего не стою, и затягиваю всех в свою пустоту. Тебя тоже затянул. Не знаю, вырвешься или нет. Надеюсь, вырвешься. А может, и вместе со мной провалишься. Я все время, до той нашей ссоры, думал, что мы вместе в эту пропасть идем, просто под конец ты сможешь увернуться, отклониться в сторону. Ты же всегда был таким. Знал, когда остановиться. И в этот раз, я думал, тоже знаешь.

Я потому Женьку и отпустил тогда. То есть не только поэтому, конечно. Но и поэтому тоже. Не хотел, чтобы она со мной пошла. Ничего хорошего от меня ей не было бы, одни проблемы и слезы. Измучил бы я ее, запытал, места живого бы не оставил, была бы сейчас своим собственным призраком, а не человеком. Лучше уж без меня вообще, чем так. Ты же знаешь… Я ее любил. Да и сейчас тоже. Никого так не любил, как ее. Миха все на меня ворчит, и за дело, конечно, но его Даша, или как там ее, с Женькой даже рядом не стояла. Никого дороже Женьки не было. Но вот посмотрел на тебя, увидел, как ты на нее слюни пускаешь, и отошел в сторону. Боялся, что она со мной себе жизнь поломает, а с тобой явно ей лучше будет. А еще… Любил я ее, сильно, очень сильно, что тут скажешь, но… Видимо, тебя любил сильнее. Хотел, чтобы вы вдвоем на берегу остались и она тебя удержала. Чтобы ты без меня не терялся, не сиганул в пропасть за мной… Чтобы пережил всю эту хрень. А вон оно как получилось: Женька где-то далеко, а ты здесь. Непонятно, зачем. Совпадение, говоришь…

Не ныряй, Сань… Задержись на краю. Нету ничего в этой пропасти. Да и меня скоро не будет.

Ладно, отвлекся. Мне же не за свое словесное недержание мозгоправу потом деньги платить. Утро как утро. Ничего особенного. Снова сны по кругу, какая-то хрень без конца. Но выспаться наконец получилось - аж до десяти спал. Проснулся под лай цепного кобеля - опять к хозяину кто-то завалился. Или, может, Синичка уже куда-то свалил. Ну и пусть валит, интернационалист хренов. Пальто, наверное, свое белое ушел чистить.

Полежал немного, повалялся, приходя в себя после сна, позалипал в потолок. Вставать почему-то не хотелось, лень во всем теле. Там, за дверью, придется лыбу тянуть при вечно недовольном Михе, делать вид, что все хорошо, когда Саня выйдет. Одна отдушина - Елена. С ней не надо в экивоки играть, ей ничего от меня не надо. Ну, кроме, конечно, того самого. А это лучше, чем непрекращающееся полоскание мозгов. Да пофиг, в жопу, к херам все это. Справился вчера, справлюсь и сегодня. В конце концов, помирились же мы вчера с Санькой. Может, сегодня все не так уж плохо пойдет. Пинком под зад поднял себя, умылся, сходил в душ - и вот, свежий, как огурчик! Самое то, чтобы к Елене подкатить. Надо только Анатолия Батьковича куда-нибудь подальше сплавить. У него еще будет время, а у меня нет.

Прихватив с собой телефон и пачку сигарет, выполз на кухню, поставил чайник на огонь, заварил крепкий кофе. Растворимый, гадость, конечно, редкостная, как будто опилки кипятком облил, но что поделать. Вышел на балкон, закурил сигарету, уставился вдаль. Хорошо, что ни на балконе, ни на кухне никого нет. Можно в своих мыслях потеряться и не оправдываться за это, и уж точно никому ничего не объяснять.

Минут пятнадцать спустя в коридоре раздалось какое-то шуршание, а потом мерзкий скрип несмазанной двери. Интересно, у кого это? У Хлебниковых? Или у Гущиных? А может быть, это Миха решил высунуть свой нос из комнаты? Хотя к чему притворяться, как будто не знаешь? Где-то внутри как будто струна тренькнула, завибрировала, отдалась в сердце и в голову. На кого еще душа, мать ее за ногу, так отзывается?

- Доброе утро! Ты чего так рано? - через несколько секунд раздался неуверенный голос со стороны кухни.

- Спал плохо, - коротко ответил я, глубоко затягиваясь сигаретой и продолжая смотреть вдаль, над домами. - Снилось всякое.

Позади раздался какой-то стук и шелест, потом плеск воды. Серый, сделав себе кофе, вышел на балкон, сел на стул рядом со мной, посмотрел туда же, вдаль. Потом отхлебнул из кружки, знакомо скривился.

- Хрень, а не кофе, - и поставил чашку на стол. - Что снилось?

- Да фигня какая-то. Уже неделю нормально не сплю, как будто кругами хожу.

- Вот уж не думал, что у тебя бывают проблемы со сном. Ты обычно как слон вырубаешься, - хихикнул Саня.

- Бывает, как видишь.

- Ок, принял к сведению, - хмыкнул Серый и сделал еще один глоток и снова скривился: - Дрянь. Сигарету не одолжишь?

Я молча протянул ему пачку, тот выцепил оттуда три штуки, две положил в нагрудный карман, виновато улыбнулся:

- У меня кончились, потом куплю и отдам.

Саня взял со стола зажигалку прикурил, затянулся.

- Давно мы уже так не сидели, - слегка помявшись, заметил он, - чтоб просто курить и болтать. Без выяснения отношений, без споров, кто прав, а кто нет. По этому тоже скучал. Сильно.

Я посмотрел на Саню. Тот сидел, щурясь на утреннем батумском солнце, как мартовский кот - сытый, довольный. Почему-то захотелось врезать по его добродушной лучащейся физиономии чем-то тяжелым.

- Угу, - вместо этого ответил я. - Давно.

Стена-то, Сань, после вчерашнего никуда не делась, хоть и знатно потрескалась. Не пропускает ничего, кроме этих дурацких “угу”. Долго еще не смогу, наверное, выдавить что-нибудь другое. Говорить было нечего, ломать голову и придумывать - лень. Ему, видимо, тоже. Сказать, что эти полтора года себе места не находил, все из рук валилось, что сейчас рад его видеть? Еще несколько дней назад, может быть, так и ответил бы честно: мол, от души, Сань, до жопы рад, только этого и хотел, мечтал о том, как случайно где-нибудь пересечемся и помиримся наконец. А сейчас не могу, потому что неправда будет. Я тогда даже не думал об этой хреновой стене. Не думал, что нашу эту ссору не так легко будет перешагнуть, как другие. Так и сидели несколько минут, молчали, курили и смотрели на горы над домами.

Тишина натягивалась, густела, становилась тяжелой. Не должно быть так, наоборот, с друзьями даже молчать можно легко. Раньше так и было. А сейчас тяжело, липко и горько, будто в бочку со сладким сиропом провалился. Пусть кто-нибудь уже вылезет из своей комнаты. Неважно, кто… Даже если Миха, с ним и то будет повеселее. А сейчас хоть с балкона не сигай от неловкости. Саня тоже ерзал на своем стуле - так же думает, наверное.

Наконец где-то в глубине коридора раздался хлопок от открывающейся двери, и я тут же подпрыгнул и повернулся туда - спокойно сидеть рядом с Саней, плечом к плечу, было невыносимо. Кто там, Мишка? Пусть так, они с Серым заболтаются, а я под шумок свалю в свою комнату. Но нет, это был не Миха: заспанный Николай Гущин вошел на кухню, автоматически потянулся к чайнику. Потом повернулся к балкону и вздрогнул: не ожидал нас увидеть.

- Доброе утро… - протянул он с улыбкой во все тридцать два зуба. - Не знал, что здесь кто-то есть. Думал, быстро попью кофе, никому не помешаю.

- Да ты и не мешаешь, - лениво протянул я, стараясь не спугнуть. - Выходи, мы всем рады. Да, Сань?

Серый утвердительно хмыкнул и снова сделал длинный затяг. Ну хорошо, если так.

- Я вам точно не помешаю? - лучезарно улыбнулся Николай. - Я к тому, что… Слышал, что вы давно не виделись, а тут случайно встретились… Бывают же совпадения такие! Настя вчера рассказала. Женщины, что с них взять. Раскопают какую-нибудь сплетню, а потом разносят ее по всем углам.

- Да, вот такое совпадение, - ответил я, краем глаза стрельнув в Саню. Тот и бровью не повел.

- Ого! Ни за что бы не поверил, даже если бы со мной такое произошло! - воскликнул Николай.

Лет двадцать пять-двадцать шесть Николаю, эдакий лучезарный мамин пирожочек с радостными голубыми глазками. Знаю я таких, на первый взгляд кажутся безобидными, но стоит только чуть копнуть, так там такая червоточина обнаруживается, что мама не горюй. Хотя мне ли это говорить. К черту, лучше уж наивный Коля, чем вся эта херь с Саней.

- Я тоже не поверил, - буркнул я, не смотря на Серого. - Давай садись к нам, мы подвинемся.

Коля радостно подпрыгнул, взял свою чашку, прихватил что-то из холодильника, вышел на балкон. Саня с неохотой отодвинулся, пропуская парня сесть между нами.

- Между прочим, я считаю, что совпадений не бывает, - бодро заявил Коля. - Думаю, все на свете происходит ради чего-нибудь, просто мы этого не понимаем. Все можно объяснить.

“И чем, интересно, ты объяснишь то, что мы с Серым здесь пересеклись?” - хотел спросить я, но Саня меня опередил:

- Прямо-таки все? - и он лукаво усмехнулся. - Даже если, например, шел по улице, упал в открытый канализационный люк и помер весь в дерьме? Не тот, кто до тебя шел, не тот, кто после, а именно ты?

- Я верю, что все. Знаете, если жить в гармонии с природой и слушать, что говорит тебе Вселенная, то все становится понятным. Нужно просто чувствовать себя, формулировать правильные посылы в космос, и все будет хорошо. Наверное, если ты упал в канализационный люк, значит, Вселенная намекнула тебе, что ты что-то делаешь не так.

Ну, все понятно. Еще один специалист по беседам со Вселенной. Я улыбнулся, представив, как Саня закатывает глаза, покосился на него и не сдержал смешок - этой своей привычки он тоже не изменил.

- Запоздало как-то она сказала, - усмехнулся я. - Я-то уже упал в каналью, ноги переломал и помер. Что мне теперь с этими знаниями делать?

- А что, вы не верите? - немного обиженно спросил Коля, поворачиваясь ко мне.

- Можно на ты, - ответил я, пряча улыбку. - Верю, конечно. Каждый день стараюсь общаться со Вселенной. Только отвечает она нечасто. Обычно на следующий день после синьки.

В этот раз Саня не сдержал смешка и прыснул.

Коля окончательно убедился, что над ним издеваются, и обиженно надул губы. Мне почему-то стало его жалко, и я дружески хлопнул его по плечу:

- Да ладно, Колян, не обижайся. У нас просто чувство юмора дерьмовое. В шутки не умеем, а туда же лезем. Давай, расскажи нам про Вселенную. Может быть, мы тоже уверуем.

- Нечего тут рассказывать, - буркнул Коля. - Просто надо себя и Вселенную слушать, чтобы в канализационный люк не упасть.

- Да и хрен бы с ним, с этим люком, - нетерпеливо перебил я. - Ты, я смотрю, вроде умный, просветленный, так вот объясни мне, Колян, а то я тут уже голову сломал, спать нормально не могу. В чем смысл жизни, а? Для чего мы живем?

Спросил, а сам на Саню почему-то посмотрел. А тот и не отвернулся, лоб только знакомо скрутил, как будто опять что-то умное изо рта лезет.

- Тут так просто и не ответишь, - протянул Коля, с удовольствием попивая кофе. - У каждого свой ответ.

- Ну а твой? Твой ответ какой?

- Тут надо подумать… Наверное, мой ответ такой: смысл жизни в том, чтобы каждый делал свое дело.

- Как это? - спросил заинтересованный Саня.

- Ну давайте… давай рассуждать логически. Мы ведь здесь как на эстафете, так? - азартно начал Коля, позабыв даже про свою обиду, видно, что много раз этот свой монолог задвигал. - В смысле, одни пробежали свой участок, передали палку другим, и те побежали. Так и живем. В смысле, человечество так живет. Значит, наша задача, как одного из этапов, - пробежать свое расстояние и передать эту палку. Вот только нужно, чтобы был кто-то, кому можно было ее передать. А этот кто-то - это кто? Правильно, это дети. Следовательно, и смысл нашей жизни - в детях.

- То есть все, ради чего мы живем, - это делать детей? - заинтригованно спросил Саня.

- Ну, не только, - ответил Коля, но почему-то не Серому, а мне, как будто это я спрашивал.

- Я же говорю: чтобы каждый делал свое дело. Чтобы мужчина был мужчиной, женщина - женщиной, а в итоге они объединились, создали семью, родили детей, передали им эстафетную палочку.

- Ого! Глубоко, - как будто пораженно сказал Саня, но я-то его хорошо знал: смеется он над пацаном, а тот даже не замечает. - А вот интересно, как это: чтобы мужчина был мужчиной, а женщина - женщиной? Я думал, этот главный признак, он… как бы это сказать… от рождения дается.

Коля картинно усмехнулся и посмотрел на Саню, как на маленького наивного ребенка. Я представил, как у Серого от этого взгляда полыхнул зад, и заржал. А Колян, видимо, подумал, что это я его так поддерживаю, и начал еще смелее, еще раскованнее:

- В наше время, чтобы быть мужчиной или женщиной, нужно что-то большее, чем просто родиться определенного пола. Я считаю, что этого надо добиться. И не все этих званий достойны.

- Это как? - снова спросил Санька.

Но Коля не успел ответить: опять раздался хлопок двери, и на кухне появилась Настя, на ходу заплетая длинные волосы в косу. Увидев нас, она лучезарно улыбнулась:

- Ой, здравствуйте! Не знала, что вы все здесь! Думала, Коля тут один.

- Доброе утро, солнце! - Коля вытянул шею, чтобы поцеловать жену, а она охотно подставила щеку под поцелуй. - Садись к нам, мы как раз тут интересную тему обсуждаем.

- Я сначала умоюсь, я просто попить выходила, - сказала Настя смущенно. - Ты ешь бутерброды, я их с утра сегодня наготовила много, чтобы хватило и на день с собой взять, - она кивнула на тарелку, которую Коля вытащил из холодильника и опустошил почти на половину.

- Ладно, солнце, как умоешься, приходи, - ответил Коля, и Настя скрылась за поворотом коридора, а потом раздался хлопок двери.

- Вот Настя, например, идеальная женщина, - продолжил Коля. - Она достойна носить это звание. Но если вы думаете, что она всегда такой была - то тут вы ошибаетесь! - он рассмеялся. - Ее пришлось долго воспитывать. Мы познакомились четыре года назад, и все это время я как раз воспитанием и занимался.

- А как воспитывать женщину? Мне просто тоже нужно, - спросил Саня, а у самого глаза так и искрятся от смеха. - Вдруг недовоспитанную найду.

- Она вообще ничего не умела, когда мы с ней съехались, - пояснил Коля. - Ни приготовить что-нибудь, ни в квартире убраться. Даже стирать не умела, моей маме ей пришлось все объяснять, она у нас некоторое время жила. При этом Настя еще учиться хотела. На художника там какого-то. Я ей говорю: какой художник, Насть? Они же ничего не зарабатывают. Лучше уж дома посиди, научись с женскими делами справляться, а не трать свое время непонятно на что. Потому что я так считаю: женщина должна сидеть дома, обустраивать жилище, растить детей, а мужчина должен работать, зарабатывать деньги и приносить домой мамонта.

Я почти почувствовал, как в голове Сани пронеслись слова “Мамонтодобычик хренов”. Серьезно, на пятихатку бы поспорил, что он это и подумал.

- Вот это рассуждения не мальчика, но мужа, - серьезно подхватил я. - Согласен на сто процентов. Мамонта домой принести - это вам не пол в квартире драить и унитаз отмывать. Его хотя бы найти живого - это уже, считай, мужская победа.

Колян моей шутки не вкурил, а Серый хмыкнул.

- А ты, когда жену воспитывал, еще и впахивал, небось, на трех работах и четырех подработках, чтоб этого мамонта выцепить? - спросил я.

- Нет, я тогда учился в школе бизнеса, куда папа устроил, проекты свои разрабатывал, - наивно ответил Коля, чистая душа. - Поэтому мне и нужен был порядок дома, а вместо него оказалась только бестолковая Настя. Хорошо, что мама тогда и деньгами, и советами помогала. Зато сейчас все хорошо: у меня свой бизнес, отец подарил, деньги хорошие зарабатываю, Насте работать и учиться не надо, теперь, как настоящая женщина, ухаживает за домом.

- А как же ее личные желания? Развиваться там, совершенствоваться?

- После брака жена может только развивать семью, больше ничего ей развивать не надо. А для хобби я ей покупаю всякую пряжу, спицы, вышивку, вот это все, чтоб дома веселее было.

- Да, веселье на уровне Диснейленда, - протянул Саня. - Прямо по “Домострою” у тебя.

Он потянул лыбу на все лицо, и вдруг что-то во мне шевельнулось, что ли, - я аж подпрыгнул слегка. Такую же лыбу - один в один, кажется, что говорит с активным идиотом - он тянул и тогда, во время той ссоры. Есть у него такая привычка: лыбиться, когда он чего-то не понимает, и смотреть словно бы свысока. У меня внутри все как будто огнем полыхнуло: опять захотелось ему верхнюю и нижнюю челюсть местами табуретом поменять. Сказать что-нибудь такое, горькое, тошнотворное, чтобы он аж скрутился от омерзения.

- А что? “Домострой”, слышал, прикольная книга. Много в ней полезного есть, - причем сказал таким тоном, который Саня точно распознает: серьезно-ленивым, каким говорю о чем-то, что меня немного интересует.

- Я о том же! - расцвел, как одуванчик, Коля. - Это все западная пропаганда на нее бочку катит. А я все время спрашиваю: если бы там правды не было, то как бы до наших дней она дошла? Много ведь памятников не дошли, а этот - как новенький. Значит, есть в нем что-то правильное: от том, как семью строить, кто за что отвечать должен и кто кому подчиняется. Я вот считаю, что настоящий мужчина - это защитник и воин, а все остальное - это обязанности жены. Так было всегда, и это правильно.

- Согласен, - коротко ответил я, допивая кофе. - Мужчина - воевать, женщина - на кухне еду готовить и детей воспитывать. Все по “Домострою”. Вот, Колян, хоть и молодой, а мудрый ты не по годам.

- И давно ты, Кость, “Домостроем” увлекся? - недоверчиво спросил Саня. - Ты хоть читал его?

Читал. Ну, то есть, одним глазом просмотрел. Для своего времени, наверное, крутая вещь, но сейчас строить по нему жизнь - бред. Только для всяких ученых чудиков, типа Серого, и сгодится. Но не буду же я сейчас говорить об этом Сане, когда почему-то хочется выбесить его до белого каления.

- А что, Сань? - прищурился я. - Что-то не нравится? Не достойны наши с Коляном интересы твоего интеллигентского внимания?

- Да нет, - миролюбиво поднял руки Серый. - Хоть десять раз. Просто удивился, вот и все.

Удивился он. Вот всегда у него так: есть только его точка зрения и неправильная. С каким удовольствием врезал бы ему по челюсти, чтобы неделю шепелявил. Или сам бы принял удар. Но не так, как сейчас: непонятно и через жопу. Саня посмотрел на меня, и я понял, что он думает о том же самом. Но он ничего не сказал, и я отвернулся.

Внезапно в коридоре раздался грохот, как будто кто-то с ноги вышиб дверь, и из глубины хостела донеслось жалостливое:

- Пацаны… Вы где, пацаны?..

Ого, а вот и Миха вернулся из своей спиртовой нирваны.

- Да здесь мы, Миш, - крикнул я, посмеиваясь. - Тащи свой зад сюда.

Раздалось несколько матерных слов, и на кухне появился Мишка, весь встрепанный и помятый, как будто по нему каток проехался.

- Пацаны… - вновь начал он. - Как я здесь оказался? Что вчера было? Башка болит, ничего не помню… - и он трясущимися руками открыл кран и присосался к нему, как клещ. Я не выдержал и заржал: Миха, как всегда, в своем репертуаре.

Через несколько минут, когда кофе был заварен и насильно влит в Мишку, тот опустился на стул рядом с нами и спросил:

- Вы тут чего-как?

- Нормально, - за всех ответил Саня. - Сидим вот, “Домострой” обсуждаем.

- Круто, - бесцветно выдавил Мишка. - И кто из вас дом строит?

- Я, - равнодушно ответил я.

- И я, - вылез вперед Колян - довольный и счастливый, как будто ему лицо начистили.

- Ого, - все так же вяло ответил Миха.

- А что? Тоже проблемы какие-то? - спросил я.

- Да пофиг. Хоть дом, хоть баню строй. Вообще не до тебя сейчас, Костян, - Миша позеленел и сделал еще глоток кофе, а потом без предупреждения рванул в свою комнату.

- Вот, дорогие детки, до чего доводит пьянство, - нравоучительно поднял я палец вверх.

Миха подошел через несколько минут, видно, выблевав все содержимое желудка. Колян к этому времени уже откланялся, и они с Настей отправились по своим делам. Напоследок парень сердечно пожал мне руку, как-то опасливо и вызывающе взглянув на Саню, и я понял, что нашел себе еще одного сторонника. Вот бы мне еще сохранять их получалось так же легко, как и находить.

После всех разговоров и споров мы втроем решили просто проваляться весь день на пляже, тем более зеленый Мишка вряд ли бы осилил культпоход по музеям. Когда собрались уже разойтись по номерам, из своей комнаты вышел Толик вместе с плотно укутанной в халат Еленой и спросил о наших планах на день.

- О, мужики, а можно с вами? - аж подпрыгнул он, услышав, что идем на пляж. - Мы с Эмилией пойдем, вам мешать не будем, просто рядом посидим. Леночка приболела, с нами не пойдет, пусть лучше в номере немного отдохнет.

- Да пожалуйста, - ответил я. - Мы не против, больше народу - веселее будет.

И только тогда я заметил, как Елена выразительно на меня посмотрела из-под своих длинных цыганских ресниц. Сегодня, значит. Я кивнул ей, повернулся и тут же встретился с подозрительным взглядом Эмилии. Ну извини, девочка, ты сама видела, это не я, а твоя мама. Я сделал вид, что не заметил ее, и вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Часа через два, когда состояние Михи более-менее стабилизировались, мы прихватили лежанки и полотенца и направились к пляжу. Всю дорогу Толик что-то вещал, размахивая руками, но я не прислушивался. Мне нужно было обдумать план. Наконец, решившись, я вытянул в сторону Саню. У нас хоть и отношения так себе, хромают на обе ноги, но в нем я точно уверен, он не выдаст. А вот Мишка может запросто, заболтается и не заметит.

- Слушай, Сань, - начал я, когда мы под предлогом купить сигареты остановились у киоска. - Помощь твоя нужна.

- О как, - ёрнически проговорил он. - Это поэтому ты на меня сегодня все утро бычил? Потому что помощь нужна?

- Блин, Сань! Сам же знаешь, почему бычил, - неохотно проговорил я. - Потому что… Потому что сложно это.

- А мне, думаешь, несложно? Особенно когда ты рядом с вечно недовольным хлебалом маячишь?

- Давай… Давай потом поговорим? - Сейчас совсем не хотелось выяснять отношения. Может быть, завтра, когда тоска чуть-чуть отпустит.

- К черту тебя, придурок. Все как обычно. Чего тебе надо?

- Толика на весь вечер отвлечь.

Саня сначала не понял, а потом - бац! - и понял.

- Я сейчас с вами до пляжа дойду, а потом тихо свалю, скажу, что башку напекло, например. А ты отвлекай его, чтобы в хостел не ходил, - быстро заговорил я, как будто от быстроты зависело его решение.

- Костян, твою мать! Ты совсем уже уехавший! Даже и говорить не надо, что башку напекло - и так видно!

- А чего ты хотел? - ехидно сказал я, не сдержался. - Забыл, что вся совесть с тобой ушла? У меня-то ничего не осталось.

Саня аж надулся от злости, захотел бы, и словами меня прикончил. Но потом выдохнул, посчитал до пяти, как будто мысленно меня уже задушил и прикопал на пляже, и обреченно выпалил:

- Да в жопу тебя. Я все равно тебя никогда не мог переспорить. Ладно. Только теперь ты мне должен.

- Ладно.

- И чтоб больше не бычил на меня ни за что!

- Заметано.

- И разговор не закончен! Поговорить нам все равно придется.

Я промолчал.

- Слышал, Костян? Мирные переговоры не отменены, а перенесены на другое время, понял?

- Да понял я, понял. Жду, блин, не дождусь.

Мы дошли до пляжа, выбрали место поудобнее, устроились всей компанией. Мишка оккупировал себе шезлонг и тут же вырубился, пришлось его прикрыть полотенцем, чтобы не сгорел к херам. Эмилия с Толиком примостились с боку, последний тут же скромно достал несколько банок пива и угостил нас, а девочка равнодушно уставилась в телефон. Было немного совестно брать у Толика пиво, но я сказал сам себе, что в следующий раз выведу все их семейство в ресторан и оплачу счет до последнего тетри.

Просидев час или около того на пляже, я разыграл трагическую пьесу одного актера о невозможной головной боли, которая не позволяет мне больше ни секунды находится на солнце и, подмигнув Сане, под жалостливые взгляды Толика покинул компанию и направился прямой дорогой в хостел. Дворовый кобель снова встретил меня раздраженным лаем. Я сначала остановился, сомневаясь, но потом решительно толкнул дверь и поднялся на второй этаж. В коридоре, кухне и на балконе было пусто, из номеров не доносилось ни звука. Ну и отлично. Хватит с меня всех этих подозрений и недоговоренностей. В отпуске я, в конце концов, или нет? Даже такая зараза, как я, наверное, достоин хотя бы капли душевного спокойствия. Не медля больше, я вытянул руку, постучал в дверь. С обратной стороны раздался скрип открываемого замка, и дверь распахнулась. На пороге стояла Елена в том же халате, но красиво накрашенная и причесанная. Прищурившись, она скривила довольную улыбку и слегка подвинулась. Я зашел в чужой номер, и за моей спиной с громким хлопком закрылась дверь.

Позже, когда солнце уже село, я тихо пробрался в свою комнату, упал на кровать и, уже засыпая, услышал, как в хостел ввалились Саня, Мишка и Толик с Эмилией. Трое взрослых о чем-то говорили и смеялись, но мне было все равно: я тихо провалился в мысленную пустоту и уже ничего не помнил.

Дневник Константина Успенского. 28 июля

Утро началось не с завтрака в постель и трогательного поцелуя в щечку. Кто-то со всей дури долбанул по двери, а потом еще и еще, и я, спросонья ничего не разобрав, свалился с кровати и вмазался в стену. Несколько минут мне понадобилось, чтобы понять: это не война началась, а просто какой-то кретин ломится в мой номер.

- Вашу мать!

Встал как был, запутавшийся в простыне, подошел к двери, решив, что прибью любого, кто будет за ней, даже если это милый щеночек с розовым бантиком на голове. Там оказался не щеночек, хотя определенное сходство было - в повинных жалостливых глазах.

- Блядь, Саня! Какого хрена? Я же спал!

- Доброго утра пришел пожелать, - ответил Серый, проталкиваясь в дверь.

- А долбиться зачем?

- Так тебя же так просто не разбудить. Над тобой хоть с бубном танцуй, ты даже не почешешься.

- Ну и в жопу тебя, - буркнул я и рухнул в кровать, укрываясь одеялом. - Чего надо?

- Кофе вот принес, - Саня положил на тумбочку рядом с кроватью кружку. - Правда, тот же, растворимый. Другого, видимо, в хостеле не держат, наверное, чтоб надолго здесь не задерживались.

- Благодарствую, - буркнул я. Натянул на голову одеяло, но Серый намека не понял: опустил зад в кресло, удобно устроил ноги на кровати, захлюпал водой, выстукивая какую-то мелодию пальцами на столе. Вот кто смог бы стать чемпионом мира по докапыванию и задалбыванию, так это не Саня, нет, он занял бы второе место, потому что докопался бы и до жюри. Некоторое время мы провели в молчании, а потом я не выдержал, высунул голову из-под одеяла, хмуро посмотрел на него.

- Чего?

- Да ничего, - беззаботно ответил он, отпивая кофе. - Просто хотел спросить, как вчера все прошло.

- А? На хрена тебе?

- Ну, раз уж я стал невольным свидетелем адюльтера, или, так сказать, протезирования головных выростов Толика, то хочу знать детали. Вдруг он решит тебя на голову сократить, а я буду в уголовку втянут. Такая себе радость, особенно если не знаешь, за что.

- Тебе во всех подробностях?

- Боже упаси, - хмыкнул Саня. - Я твою порнографию смотреть не нанимался. Просто хотел узнать: как оно? Успели доделать ваши дела? Толик подозревать не будет?

- Успели, - коротко ответил я. - Не будет. Да даже если и будет… Он же сопля. Сделает то, что Елена скажет. Проглотит и забудет.

- Зря ты так, - безмятежно ответил Саня. - Такие, как Толик, мстительные бывают. Даже не мстительные, а такие… Неустойчивые. Озлобятся, сделают какую-нибудь гадость, а потом всю жизнь плачут о своей пропащей душе.

- Елена умная, да и не первый я у нее. Опыт-то, надо думать, имеется.

- Ну ладно, если ты в этом так уверен.

- Уверен.

Саня пожал плечами, показывая, что понял. Потом вытащил из пачки на столе сигарету, взял зажигалку, подошел к окну и открыл форточку. Понятно, уходить так просто не собирается. Я тоскливо посмотрел на подушку, подтянулся, оперся спиной на спинку кровати.

- Дай мне тоже, что ли.

Серый кинул мне пачку и зажигалку.

- Что, значит, сейчас будем разговаривать?

Саня выдохнул дым, смотря в окно, помолчал.

- Не знаю, - наконец сказал он. - Вчера не сомневался, что больше тянуть нельзя, сегодня надо. А сейчас думаю: а толку в этом?

- В смысле?

- Ты же, Костян, такой, как есть. С тобой говорить - только зря воздух сотрясать. Еще и, на хрен, без голоса останешься, а ты, все одно, как баран, будешь свою линию гнуть. Сколько, блин, с тобой не говори.

- Это называется отстаивание своего мнения.

- Это называется долбоебизм, Кость. Не надо тут про мнения.

- Тебе, Сань, конечно, виднее. Для тебя же важно только свое мнение, а на все другие ты бы плевал с высокой колокольни. Ты чего, в такую рань сюда ссориться приперся? Не терпелось со вчерашнего дня?

- Мириться я пришел, дятел! В очередной раз, между прочим! С твоей стороны, знаешь, тоже было бы неплохо сделать некоторые телодвижения в эту сторону. А то эта игра в одни ворота заманала. Хочешь сказать что-то - скажи, блин! Подбешивают твои страдальческие взгляды Ромео, который только что похоронил Джульетту.

- Сань, представляешь, то же самое тебе хотел сказать: если, блядь, ты меня в душе материшь трехэтажным матом и при этом по башке табуретом стучишь, так ты так и скажи. Задолбался я уже гадать, что там у вас с Мишкой в головах. Я отдыхать сюда приехал, а не проводить курс психотерапии для шизиков всех мастей.

Серый надулся, как рыба фугу, видать, собираясь утопить меня во всех моих грехах, но потом дернулся и охолонул, привалился к стене.

- Задолбало все это. Устал я. С собой, с тобой сражаться. Сложно это. Не думал, что так тяжело будет дружбу сохранить.

Я затянулся, докуривая сигарету до самого фильтра.

- И я. Мне тоже сложно. Главная-то хуйня никуда не делась, да?

- Нет.

Мы снова помолчали.

- Стена как будто между нами. Не обойти, не перепрыгнуть. Ждать, наверное, только, когда сама рассосется, - тихо проговорил я.

- А рассосется ли?

- Не знаю. Может, и нет. Но попробовать можно, да?

- Можно.

- Ну, так давай попробуем. Мирно сосуществовать вряд ли получится, мозги друг другу не выносить тоже. Но хотя бы.. Не знаю… Хотя бы разговаривать честно, не пряча ничего под злобой и обидами. А?

- Давай так, - согласился Саня. - Только условие у меня: если тебе что-то не нравится, так ты не бычь, а сразу скажи. Чтобы я знал.

- То же и к тебе.

- Договорились.

Договорились, конечно, но как сложно это будет сделать. Я вспомнил свое вчерашнее желание довести Саню до белого каления. Ничего с ним сделать не могу, так и будет прорываться.

- Сань, я предупреждаю, - начал я, еще не зная, как закончить. - Тут это… Если уж по чесноку… Иногда из меня будет лезть всякая хрень. Не знаю, временами прямо так и хочется, чтобы ты на стенку от бешенства лез. Вчера про “Домострой” этот хренов поэтому и ляпнул. Хотелось на твою взбесившуюся физиономию посмотреть. Не могу этого сдержать.

- Ладно, учту. Буду думать, что у тебя гормоны играют перед месячными, - и разулыбался, зараза.

- Иди ты, - и я тоже не сдержался и улыбнулся.

Серый еще некоторое время протусил в моей комнате, докуривая сигарету, потом, кинув напоследок в меня подушкой, откланялся.

- Ты сегодня с нами? - спросил я ему в спину.

- А с кем еще? Так просто не отвяжешься, - крикнул он уже из коридора.

- Не верещите, пацаны! Спать не даете, - донеслось со стороны Мишкиной комнаты.

- Сорян, Мих, - весело извинился Саня. - Спи спокойно, братан. Помним, любим, скорбим.

- В задницу иди, Сань!

Саня расхохотался, раздался мерзкий скрип его двери, хлопок, и в коридоре снова стало тихо.

Я устало опустился на подушки и закрыл глаза. Ну, хоть как-то поговорили, и то хорошо.

Вышел я из комнаты позже, часа через полтора. На балконе за обеденным столом сидели Саня и Миха и что-то громко обсуждали, попивая чай и пуская в воздух кольца дыма.

- О, наша спящая красавица наконец соизволила открыть свои глазки и выползти на свежий воздух!

- И тебе не хворать, Мих. Где там ваш кофе? Еще хочу.

Пока я заваривал себе разбодяженную коричневую жижу и искал в холодильнике, что бы пожрать, Мишка и Саня уже, видимо, до чего-то договорились, и теперь шумно обсуждали, на чем ехать.

- Да тут пешком как нехрен делать, - горячился Саня. - Двадцать минут, и ты на месте.

- А я тебе, Саня, говорю, что заманали меня эти ваши прогулки по три часа в одну сторону. Я отдыхать приехал, а спортивной ходьбой можно и дома позаниматься. На такси поедем.

- Хочешь, я тебе банку пива куплю? - начал склонять его на свою сторону Саня. а когда понял, что подействовало, но не сильно, добавил: - Две. И сигареты сверху. Две пачки.

- Ладно, хрен с тобой, уговорил, - сдался Мишка.

- Что решили? - спросил я, подходя к ним и жуя хлеб с солью - ничего больше в холодосе не было.

- На рынок пойдем, - ответил Саня. - В Бони. Там домашнего вина можно прикупить, специй всяких, чурчхелы, другой фигни.

- На хрена?

- Ты, считай, в Батуми и не был, если в Бони не заглядывал. Это туристическая традиция.

- Ну ладно, - согласился я, - традиция так традиция. Куда нам, скромным путешественникам, нарушать тысячелетние обычаи.

- Потом по музеям можно прошвырнуться, по центру погулять. Интересно здесь, если места знать. А вы наверняка не знаете, - довольно зачастил Саня.

- Значит, ты вызвался экскурсоводом нашим быть? - спросил Миха.

- Почему бы и нет? Вы ведь без меня, лопухи, весь дух этого города и страны прошляпите.

- Что бы мы, золотце ты наше, делали, если бы тебя не встретили, - пробурчал я. - Только и знали бы, что проституткам местным деньги заносить.

- Кстати, о последних, - усмехнувшись, сказал Саня. - Хлебниковы полным составом свалили, пока ты спал. У них сегодня семейный день, к нам не присоединятся.

- Ну и отлично, - с Еленой почему-то сегодня встречаться не хотелось. Лучше как-нибудь потом. - Втроем, значит, сегодня тусим?

- Так, получается.

- А чего? - запоздало вскинулся Миха. - Я пропустил что-то? Хлебниковы нам зачем?

Саня хмыкнул и ничего не сказал, а я лишь пожал плечами. Мишка подозрительно посмотрел на меня, но ничего спрашивать не стал.

Хорошо, наверно. Но опять внутри как будто струна тренькнула. Спокойно все: Миха не выделывается, Саня вроде настроен дружелюбно... Все равно страшно. А что, если все это - только короткое перемирие, а дальше будет гребаное танковое сражение подо Ржевом?

Пока обсуждали планы на день, из своего номера вышли Коля и Настя, поздоровались. Парень, увидев меня, обрадовался.

- Мы с Настей хотели бы вас пригласить посидеть с нами, - слегка напыщенно начал он. - Поболтаем, обсудим что-нибудь. Вместе все равно интереснее, чем по отдельности. Что думаете?

Кажется, я ответил раньше, чем понял, о чем он там болтает. Видимо, струсил оставаться одному с этими двумя балбесами.

- Крутая идея. С умным да начитанным человеком почему бы и не забухать.

Коля расцвел, как отличница после учительской похвалы. Легко его на свою сторону перетащить, знай только, что лепи комплименты о том, какой он умный, как горячие пирожки. Мы обменялись телефонами, договорились, где встретимся, а потом они оба синхронно улыбнулись, как куклы-неваляшки, и чинно отчалили. Я повернулся к друзьям и тут же встретил два хмурых взгляда.

- Чего?

- Ну и на хрена? - Миха оказался более красноречивым.

- Он же сказал: веселее будет.

- С этим маминым счастьем и его беднягой-женой?

- Ну а что? Обсудим победу феминизма и лишенных прав мужчин, поприкалываемся. За вином и чачей какая, на хрен, разница, с кем сидеть и о чем говорить? Может, и этот дружочек-пирожочек что-нибудь интересное выдаст.

Миха посмотрел на меня с таким скептическим прищуром, что лицо перекосилось и рот аж на щеку съехал. Блин, да кто бы говорил, ты же первым упьешься еще в самом начале вечера, а потом тебя еще и тащить через весь город. А другой чего смотрит, как будто я ему в стакан с лимонадом нассал?

- Ну а ты? Тоже против? - с вызовом посмотрел на Саню. - Докладываю честно, как есть: желаю сегодня с Гущиными затусить. Я, может, узнать мечтаю, как настоящим мужиком стать, а не сопли тут с вами жевать.

- Да ради бога. Все, что захочешь, лишь бы тебе, радость моя, было хорошо, - насмешливо поднял руки Серый. - Только ты же сам первый взвоешь от этой домостроевской хрени.

- С чего ты решил?

- Да с того, балда, что я тебя знаю.

Знаешь, да не знаешь, Сань. Я промолчал, а они с Михой больше спорить не стали. Какая, в общем-то, разница, с кем набухаться, учитывая, что рядом все равно будут два чувака, один из которых знает тебя с детства, а другой веселый парень, который отключится уже в первые полчаса?

Пока болтали, допивая кофе и докуривая сигареты, в коридор бочком проскользнул Синичка. Окинув нас презрительным взором преподобного, случайно забредшего в бордель, он гордо протопал к своей комнате, всем видом показывая, что не для нас его цветочек рос.

- Эй, Синичка, - не удержался я. - Как жизнь молодая?

Но тот ничего не ответил, лишь яростно начал рыться в карманах в поисках ключей. Странные у него какие-то руки, трясутся и как будто в зеленых пятнах. Ветрянкой, что ли, заболел? Но он тут же скрылся за дверью, и я потерял к нему всякий интерес. Зато Саня уставился, как будто в первый раз увидел.

Мы договорились встретиться через час и разошлись по своим делам. Собирая рюкзак, посмотрел в окно, увидел, как Серый вышел во двор, потрепал дворового пса по холке, отчего он тут же разомлел и лег на спину. Все Саню любят, даже собака эта злобная. Если бы меня любили хотя бы вполовину, как его, мне, может быть, ничего и не нужно было больше... Потом друг перебежал дорогу и зашел в магазин. Сигареты, наверное, опять закончились. Курит, как паровоз с четвертой стадией туберкулеза. Раньше, помнится, намного меньше курил.

Часа через полтора - Миха опять собирался дольше всех, как будто не гулять по городу, а прямо в загс готовился, причем в качестве невесты, - мы все-таки собрались, вышли на улицу. Кобель опять всех облаял. Знает ведь, что тут живем, а все равно лает. К такому даже подойти страшно, голову откусит и выплюнет. Рынок Бони и в самом деле был недалеко: минут двадцать, если идти спокойно и никуда не торопиться. То, что он рядом, стало сразу понятно, когда все чаще по обочинам улицы стало появляться все больше торгашей с лотками помидоров и огурцов, арбузов и дынь, обвешанные, как цепями, нитками с чурчхелой и обставленные пластиковыми бутылками с домашним вином. Проходя мимо одной сверхактивной бабки, я не выдержал и купил несколько бутылок гранатового и виноградного вина. Вкусное оказалось, сладкое, как соку забродившего попил, даже освежился. Миха отказался пробовать - не доверял домашнему вину, а Серый довольно сказал, как будто в рыцари посвятил:

- Ну вот теперь ты настоящий грузинский турист. Осталось деревенский сыр купить, и, считай, все: привязан ты теперь к Грузии, так просто не уедешь.

- Ага, раскатывай губу, - ответил я, но про себя подумал, что Серый прав. Сложно приехать сюда больше, чем на один день, и не начать испытывать нежность ко всему, что тут есть. Но не признаю, пусть Саня перетопчется.

Прошлись по рынку, накупили всякой ненужной фигни - теперь, кажется, вместо воды придется все оставшееся время пить вино и закусывать сыром, - сложили по рюкзакам. Потом нашли какую-то кафешку на берегу, пообедали, пошли штурмовать окраины города. Покатались на канатной дороге, погуляли по горам, дошли до какого-то винного магазина и напросились на дегустацию, пообщались с дедом-пастухом в окружении коров, вернулись в центр, со всех сторон рассмотрели Медею. Неплохо, в общем, провели время, познавательно. Даже Мишка ныл сегодня меньше, чем обычно. Без Сани, конечно, не потерялись бы, но с ним явно было веселее. Да и знал он о Батуми и Грузии вообще намного больше, чем мы с Михой вместе взятые.

Ближе к восьми вечера все-таки дошли до пляжа, искупнулись. Хорошо отдохнуть в холодной воде после раскаленного дня и беготни по горам. Выпили вина, рухнули на лежаки под теплыми лучами заходящего солнца - это ли не счастье? Но и часу не прошло, как мы расслабились, когда затренькал телефон, и на той стороне трубки радостный Коля спросил, где мы. Под смеющиеся Санины взгляды, в которых так и читалось: “А я же говорил!”, - я тихо выматерился. Совсем забыл про Гущиных. Топать куда-то не хотелось, поэтому, словно бы забыв, что мы договаривались встретиться в другом месте, я назвал наше местоположение. Пусть так: захотят тащить свои ливеры сюда - хорошо, нет - тоже неплохо. Второе будет даже лучше. Но Коля, неловко запнувшись, тут же с удвоенной радостью пообещал, что через пятнадцать минут как штык будут там вдвоем с Настей, и я опять выругался. Ладно, если уж дал слово, не расстраивать же бедного парня, который почему-то чуть ли не в рот мне заглядывает.

Не через пятнадцать минут, но через полчаса (и слава богу!) раскрасневшийся Колян, тянущий за руку такую же красную и запыхавшуюся Настю, нашел нас в толпе и окрикнул. Неужели все полчаса по бульвару бежали? Хотя чего удивляться, с Коли станется. Пока мы рассчитывались за лежаки, собирали свои манатки, прошло еще полчаса. Наконец вышли с пляжа, по совету Сани нашли уютный ресторан на тихой улице в первой линии, устроились, заказали вина. Такими темпами еще пара дней, и мы заживо проспиртуемся, можно брать и в Кунсткамере выставлять как редкий вид долбодятлов.

А вот Коля с Настей были трезвы и свежи, как огурчики, и от предложенного Михой вина отказались.

- Я за здоровый образ жизни, - тут же ответил он, хотя никто и не спрашивал, - а Насте нельзя, она же будущая мать.

- Так вы ребенка ждете? - обрадовался я.

- Нет, - безмятежно ответил Коля.

Я так и остался с открытым и ртом, а Саня бессовестно заржал. Ну да, я уже понял, что ты предупреждал. Миша разочарованно махнул на них рукой и, пробормотав: “Ну, за знакомство!” - чокнулся с нами и быстро выдул первый бокал. Мы с Саней тут же к нему присоединились.

Коля, между тем, пока мы были заняты вином, получил кафедру для своих мудрых речей, и тут же этим воспользовался.

- Представляешь, Костян, - он заговорил, с особенным удовольствием выводя именно такую форму моего имени, и я передернулся, а Саня с Михой украдкой обменялись ухмылками. - Представляешь, Костян, идем сейчас по бульвару, смотрим, а там, около “Магнолии” какая-то сходка, много женщин и ни одного мужика. Что за, думаю, фигня, а потом все сразу понял, как тех женщин разглядел: и все жирные и страшные, с волосами крашеными, в татуировках и с другими всякими извращениями. А знаешь, что там было? Тебе это понравится, - смакуя каждое слово, уверенно сказал он, как будто отличный анекдот приготовил.

Откуда ты, сопля с переизбытком тестостерона, знаешь, что мне понравится? Опять стало тоскливо, захотелось свалить отсюда и где-нибудь набухаться в гордом одиночестве. Сейчас еще терпеть то, как этот пацан в друзья набивается. И даже Сане сказать ничего нельзя, опять ржать начнет.

- Вот ты, Костян (меня опять передернуло), даже не догадаешься, что там было. Сходняк феминисток! - и посмотрел на меня так, как будто это должно было возмутить до глубины души. Я лишь вяло вскинул брови и разом бахнул рюмку чачи, заполировав половиной бокала вина.

- Какой ужас.

- Вот я тоже самое Насте сказал! Эти женщины.. Не женщины даже, а бабы… Женщинами нужно еще быть достойными называться… Так вот эти бабы чего-то там про права кричали, про бодипозитив, всю эту фигню. А сами жирные, как грузовики. Так я подошел к одной, говорю: ты на себя, корова, посмотри! В руки себя возьми, на диету садись, в спортзал возьми абонент. Я же, говорю, о тебе же забочусь, все же знают, что лишний вес здоровью мешает. Говорю, смотри на мою Настю, тростинка, скромная, красивая, все мужики слюни на нее пускают, а все почему? Потому что не ходит по всяким митингам и не требует непонятно чего. Красивая всегда, за собой ухаживает, и все, что надо, у нее есть. Ну, то есть я даю. А они как на меня накинулись всей толпой, пришлось убегать. Эти феминистки - они же как танки, задавят и не заметят. Теперь, наверное, мы их главные враги. Есть, чем гордиться.

Я залпом выдул еще одну рюмку чачи. Вечер явно не обещает быть томным.

- А что, Колян, феминисток не любишь? - спросил Миха, разливая чачу по рюмкам.

- Да мне, в общем-то все равно, пусть сходят с ума, как хотят, - пожал плечами Колян. - Просто нужно же как-то разумно подходить к делу. Они тут со своими правами заладили, а между тем прав-то у них больше, чем у современных мужчин. Нам сегодня пикнуть нельзя, даже слегка руку приподнять, как тут же набегают эти вот коровы, называют абьюзером, детей отнимают, семьи разрушают. И ведь все у них уже есть. Работать могут, на выборах голосуют, машины водить можно. Какие еще права нужны? Дурят только головы хорошим и правильным женщинам. Да, Насть?

- Да, Коль, - ответила Настя, не переставая ни на секунду улыбаться. Ей-богу, как гребаный клоун из кошмаров. Передернулся, выпил еще рюмку. Без алкоголя тут явно никак.

- Вот Настя у меня хорошая. Им бы у нее учиться. И феминизм ей никакой не нужен. Между прочим, - Коля наклонился, как будто сейчас секрет на миллион долларов разболтает. - Между нами говоря… Думаю, феминизм этот и поддерживают только те бабы, у которых мужика не было. Потому что они же все страшные, как на подбор. Какой нормальный мужик на них жениться захочет? Вот они и гонят волну, потому что реальных мужчин им не хватает.

Саня лишь усмехнулся и ничего не сказал, зато более простодушный Миха сыто икнул и выдал:

- Тебя, что ли, не хватает? - и пьяно заржал.

Коля смутился, но ничего не ответил. Потом посмотрел на меня как-то жалостливо, как потерявшийся мальчик, и я почему-то сказал:

- Не надо, Мих. Пусть говорит.

Коле ничего больше и не было нужно. Он засиял и выдал речь на десять минут о том, почему сейчас угнетают мужчин, а не женщин. Седея от скуки, я налил себе чачи и тяпнул в одно горло. Предметы перед глазами уже начали плыть, голова тяжелела, а груди тоску медленно наполнял жар. Господи, когда же ты наконец заткнешься, счастье мое?

- Так ты, Колян, говоришь, что женщин и детей можно бить? - вдруг, как сверло прямо в мозг, издалека донесся Санин голос.

- Вот опять вы неправильно все поняли, - укоризненно сказал парень. - Вы прямо как те же феминистки, которые слово из контекста вырвут, а потом выставляют нас, мужиков, которые за свои права борются, отмороженными. Нет, женщин и детей бить нельзя. Но иногда так бывает, что женщина сама хочет, чтобы ее ударили. Нарывается, на нервах играет. С детьми так же. Тут уж просто не получится не ударить. Если такое случается, вряд ли это по вине мужчины. Ну подумайте сами: будет ли довольный жизнью сытый и удовлетворенный муж бить жену? Конечно, не будет. Значит, в этой ситуации женщина должна спросить прежде всего саму себя: а все ли я сделала правильно, чтобы меня не били? И, как правило, получается, что нет, далеко не все.

Я опять бахнул рюмку.

- У нас с Настей однажды такая история была, года три назад, наверно. Я в тот день работал много, папа сказал отчет подготовить, а у меня не сходилось ничего, так он на меня еще и наорал. И вот я, усталый, голодный, прихожу домой, а там никого нет. Настя куда-то ушла, еды нет, квартира не убрана. Звоню жене, а она трубку не берет. Пришлось маме позвонить, а то с голоду там же бы и скопытился. И знаете что? Ночью приходит Настя, пьяная, с бутылкой шампанского в руке, говорит, день рождения подруги праздновала. А подругу-то я эту знаю, та еще шалава, я сразу Насте запретил с ней общаться. Ну, думаю, вот хорошее время начать воспитывать свою жену. Женщин надо так же, как и детей, потому что без ремня не понимают, - Коля рассмеялся. - Достал, значит, ремень, ударил пару-тройку раз, сказал, чтобы такого больше не повторялось. И, знаете, ни разу с тех пор не повторилось. Так что просто так бить, конечно, нельзя. Но без ремня-то что за воспитание? Прав я, Настя?

- Прав, Коленька, - девушка звучно чмокнула мужа в щеку. - Ты настоящий мужчина.

- Слова достойной женщины. У нас, у мужчин, задача такая: делать все, чтобы семья не развалилась. Мы мужики, мы не должны бояться драк. Если для воспитания нужно ударить - значит, надо ударить.

- Подойди сюда, тварь, и я тебя воспитаю.

Колян сначала даже не понял, откуда прилетело. На Саню сперва подумал, но тот молчал. И Миха тоже.

- Чего?

- Я сказал, сюда подойди, и я тебе покажу, как воспитывать людей.

Я встал, чувствуя, как в голове все плывет и одновременно горит от ненависти. Если бы Коля был ближе, уже скрутил бы ему башку, как куренку. Пошатываясь, вышел из-за стола, держась за стену, за один глоток осушил бокал с вином. Лицо Коли куда-то уехало, вместо него появилось другое, знакомое, но как будто забытое. Не видел его уже больше пятнадцати лет. Опять ты здесь, ублюдок? Ножа в сердце тогда не хватило, еще захотел?

- Ты, если мужик, - заплетающимся языком проговорил я, - какого хрена здесь делаешь, на курорте отдыхаешь, а, дерьма ты кусок? Когда там, на Украине, наши мужики пачками умирают за тебя, мудака, и таких же, как ты, мудаков? Ты на хрена не там? Иди и запишись в добровольцы, будешь родину защищать! Ах да, там же мамы нет, она не прибежит по первому зову и борща тебе не приготовит! Отец денег полные карманы не насыплет. Под пулями и ракетами стоять не то же самое, что в тылу женщин бить, да, Колян?

Парень испуганно смотрел на меня и мычал, даже не пытаясь ничего сказать. Не ожидал, видимо. Я бы заржал смотря на его перекошенную от страха рожу, если бы не был взбешен до красного тумана в голове.

- Чего заткнулся-то, Колян? Ты же мужик! Ответь что-нибудь! Я-то не девка сорока килограммов весу, со мной можно и по-мужски поговорить. А, Коля? Выйдем, поговорим?

Коля побледнел, вцепился в подлокотники, но не двинулся с места. Пришлось подойти, взять за грудки, вытащить в коридор, а тот, мешок с дерьмом, и не упирался совсем. Я уже подобрал кулак, когда сбоку раздалось уверенное и спокойное:

- А сам, Костян? Ты-то почему еще здесь, а не на фронте?

Блядь. Ну вот куда? Промолчать не мог?

- Не лезь, Сань. Не сейчас.

- А чего это? Что не так?

Выдохнул, закрыл глаза, сосчитал до десяти, посмотрел на Саню. Тот тоже встал, вышел в проход - спокойный, невозмутимый, смотрит серьезно, прямо в глаза, слегка прищурился. Не боится. Не волнуется даже. По взгляду видно, что готов отбивать Коляна, даже если для этого придется подраться со мной.

- Серый, блядь!.. Сам знаешь, почему я еще здесь. Не могу пока уйти.

- Тогда его какого хрена туда гонишь?

- Да я же… Да ты посмотри на него! Он же битый час заливает, как свою жену лупит! И ты будешь за эту мразь заступаться?

- Буду, - безжалостно сказал Саня. - Потому что в эту минуту ты от него не сильно отличаешься.

Внутри опять струна тренькнула. Сердце рухнуло вниз, разбилось. “Ты сейчас похож на своего отца”. Саня не улыбался. Зато ржала, кривилась рожа с физиономии Коляна, смеялась мне в лицо. Не думал я, что увижу тебя еще когда-нибудь с того вечера, когда твоя кровь засыхала у меня на руках, а глаза медленно стекленели. Мало тебе, сука, было дней и ночей, когда я домой возвращаться боялся? Когда с матерью в шкафу прятались, пока ты чертей по квартире гонял? Всю жизнь мою забрал, а теперь еще и Саню отнимаешь?

- Не смей, Сань… Опять… Даже не заикайся…

- А то что? И мне врежешь? Как тогда, полтора года назад? Думаешь, мордобоем все проблемы можно решить? Заткнуть меня можно?

В голове опять поплыло. Рожа на лице Коляна ухмылялась, ржала надо мной. А в глазах Сани ни капли жалости - одно презрение. Как на глиста смотрит. Струна все звенела, вибрировала внутри. Я хмыкнул.

- Тебя - не заткну. А его - запросто.

Я сжал кулак, замахнулся и со всей дури врезал по насмешливой роже. Коля тонко вскрикнул и вылетел в соседний проход, сминая стулья и столы. Немногочисленные посетители ресторана разбежались по углам, как тараканы. Рассерженной кошкой на меня навалилась какая-то тень, а я, не разобравшись, махнул локтем - и вот уже Настя лежит на полу, прижимая руку к груди и размазывая слезы по лицу.

- Костян! - Миха бросился ко мне, хватая за руки и не давая больше размахнуться. - Успокойся, ты чего?!

Раздраженно стряхнул его руки со своих, повернулся к Серому. Тот молча смотрел прямо на меня, на хмуром лице не было ни малейшего проблеска чувства: ни злости, ни ненависти. Равнодушие только. Так, значит, Сань?

Я злобно сплюнул на пол, выпил из горла оставшуюся чачу, кивнул на валяющегося в проходе Колю:

- Соберите этого, пока мужилка не отвалилась, - и с этими словами высыпал на стол все наличные, которые были с собой, пинком отшвырнул стул и вышел на улицу. Никто не побежал за мной, никто не окрикнул. Ну и к черту.

Не помню, как оказался на бульваре, медленно побрел вдоль берега, сам не зная, куда. Не думал ни о чем. Как будто в мысленном вакууме застрял. Потом лег на пляжную гальку и смотрел на звезды.

В хостел пришел только под утро, когда уже светало. Отмахнулся от залаявшего кобеля, равнодушно вышиб с ноги дверь, зашел в свою комнату, закрылся. Рухнул на кровать и пропал.

Неопубликованная повесть Александра Сергеева. Часть 2

Чего с нами только не случалось, пока учились в школе. Если все перечислять, и десятка томов не хватит. Однажды мы вдвоем на спор сиганули с третьего этажа заброшки в кажущийся глубоким сугроб, под которым, уже приземлившись, обнаружили кучу разбитых и оставленных в утиль шлакоблоков. В итоге одна сломанная нога и три таких же пальца, куча синяков и фингал под глазом на двоих. В другой раз, когда мне вырезали аппендицит и я неделю провалялся в больнице, Костян переполз через забор, залез в мою палату на втором этаже и мы всю ночь резались в карты на фишки, наклейки от жвачки и барбарисовые леденцы, принесенные мамой. Летом перед десятым классом мы забрались через окно в подвал местного магазина, а потом тусили там всю ночь, потому что оно порывом ветра захлопнулось, отсекая все пути к отступлению. Еще: мы забились, что если я залезу на старую водонапорную башню и во все горло выматерюсь, Костян больше не будет прятаться в квартире и выйдет, наконец, на улицу. Было это через неделю после похорон его отца. Я залез и проорал, а он вышел. После этого бабки у подъездов рассказывали, что на той башне, наверное, дух деда Степана поселился, он тоже так, бывало, придет и начнет материться на всю улицу. Мы с Костяном потом еще несколько раз по ночам пробирались туда и орали матом, чтобы про деда Степана никто не забывал. Да много чего было: хорошее и плохое, веселое и грустное.

Сейчас вспоминаю наши проделки, и кажется, что все это было в прошлой жизни, а мы были совсем не мы, а какие-то другие люди, похожие на нас только внешне. Столько всего изменилось, было снесено, обрушилось, погребло прошлых нас под обломками. Не знаю, плохо это или хорошо. Наверное, хорошо. Развиваемся, не останавливаемся на месте. Но временами накатывает тоска по тем нам, уже ушедшим в историю.

А иногда начинаю думать обо всем, что со мной произошло, возвращаю в памяти образы, сцены и понимаю: вот они, ключики, которые могут объяснить, ответить на незаданные вопросы, - рядом, прямо под руками, ты только не проходи мимо, остановись, обрати на них внимание, попробуй понять. Истоки всего того, что мы пережили в этом бесконечно долгом двадцать втором, - неужели они там, в нашей с Костяном старой, полуосыпавшейся, исписанной граффити школе?

Вот, например, случай. Нам всем по четырнадцать лет, седьмой, кажется, класс. Мы с Костяном и еще несколько наших одноклассников сидим на скамейке в коридоре в ожидании, когда нам откроют кабинет, обсуждаем домашку, вчерашнюю серию покемонов и еще всякое по мелочи. И вдруг видим: по коридору идет девочка из параллельного класса, некрасивая, смешная и нелепая - та самая, над которой все смеются, а некоторые парни, особенно нуждающиеся во внимании, еще и откровенно издеваются: иногда крикнут какое-нибудь обзывательство, а временами даже не поленятся подойти и пнуть. Мы, конечно, до такого не опускаемся - считаемся приличным классом, знаем, что девочек обижать нельзя. Но ведь выдать что-то смешное за ее спиной, чтобы она не слышала, - это совсем не обидеть, это просто так, стать на некоторое время душой компании, показать, как отлично я умею шутить, какой я остроумный и начитанный. Поэтому, как только она проходит мимо, тяжело ступая по полу, привычно горбясь, как будто пытаясь спрятаться от нас всех в своих плечах, я тут же выдаю:

- У Соньки Воробьевой походка, как у спецназовца. Ей бы “Норд-ост” штурмовать, а не у нас по коридорам из кабинета в кабинет ходить.

В ответ мне одобрительные смешки и хихиканье - достаточно громкие, чтобы Соня услышала и поняла, что говорят о ней. Оглянулась, посмотрела на нас, сильнее втянула голову в плечи, сгорбилась, зашагала еще тяжелее. Молодец, Серый, доказал всем, что чувство юмора у тебя отличное, одноклассники оценили - вон, ржут, как кони. А то, что немного стыдно стало, - так с кем не бывает, с этой совестью вообще ничего не понятно: болит, кажется, в любое время, кроме того, когда я сплю. Ничего плохого же не сказал, пальцем к ней не прикасался, не то что некоторые. Можно продолжать считать себя хорошим человеком. Но с того момента я старался больше не отпускать свои шутки за спиной Сони.

Самое интересное - а ведь я на самом деле не был плохим человеком. Обычным, среднестатистическим, таким, как все: доброжелательным, миролюбивым, спокойным, по умолчанию с уважением относившимся к другим людям, в меру справедливым, хотя с этим иногда и случался перекос. В том смысле, что мне в голову бы не пришло на ровном месте обидеть другого человека, сказать что-нибудь гадкое и неприятное, подраться. Все это, конечно, было - но только тогда, когда нарывался не я, а другой, мой оппонент. Я лишь отвечал на действия, направленные против меня, и был на сто процентов уверен - никогда я не совершу ничего плохого: во-первых, ни разу не испытывал такой потребности; а во-вторых, у меня же есть прививка - мой лучший друг, живущий, что называется, в неблагополучной семье. Разве я мог бы как-то зло подшутить над другим человеком, проигравшем в лотерею в этой жизни, зная, как тяжело приходится Костику? Так можно ли меня назвать плохим человеком, даже если совесть не кричит, а воет затравленным зверем? Конечно, нет. Наоборот, золото, а не человек.

Но было и по-другому. В нашей с Костиком школе на класс младше нас учился один парень, Виталик Соколов. Ничем он особенно не выделялся - ни учебой, ни талантами, ни хулиганскими поступками - кроме одного: среди всех своих ровесников он был самым низким и хлипким, как первоклашка, по ошибке затесавшийся в шестой класс. У него даже кличка была, какой-то такой же находчивый, как и я, видимо, придумал: Микроб. Так мы его и называли: Виталик Микроб. Смешное было прозвище, удачное - не жирафом же его называть с его полутора метрами росту. Даже наш физрук иногда его использовал, а мы, услышав, ржали на весь спортзал. Виталик ничего не говорил по этому поводу и, кажется, вообще не реагировал: он был очень замкнутым, ни с кем не общался, а если кто-то из нас приставал, тут же рвался махать кулаками. Драться у него, конечно, тоже получалось так себе: с такими-то мелкими руками и с телом, которое пришибить можно было, даже сильно не замахиваясь. В общем, все, что было связано с Виталиком, было каким-то забавным, легким и потешным, над чем можно посмеяться и тут же забыть.

Случилась эта история в шестом классе. Это был тот самый класс, когда мы впервые ощутили себя взрослыми, а не сопливыми салагами, ведь нам поручили ответственное задание: дежурить по школе. Было это не так уж и сложно, нужно было всего лишь во время перемен стоять каждому на своем посту в определенном месте и следить за порядком: проверять сменную обувь, смотреть, все ли хорошо в столовой, не давать ребятам бегать по коридорам и портить скамейки, стены и линолеум. Однако нам, вчерашним пятиклашкам, которых никто всерьез не воспринимал, это казалось настоящим посвящением в тайную жизнь старшеклассников. Поэтому мы считали к дежурство священной обязанностью, примерно так же, как эти самые старшеклассники относились к самоуправлению на День учителя.

Естественно, мы с Костяном выбирали всегда один пост: дежурить вдвоем было интереснее и веселее, а еще можно было друг перед другом похвастаться заранее подготовленными острыми фразами в стиле техасского рейнджера, да и просто всю перемену безнаказанно чесать языком. В тот раз мы, кажется, стояли у столовки - она находилась в конце коридора на первом этаже и считалась особенно сложным постом, потому что кабинетов там было мало, учителей тоже, и все школьники с шилом в заднем месте обычно устраивали свои забеги именно там. Да что говорить, мы с Костяном тоже частенько там носились, так что прекрасно знали, что это за место. Но, вместе с тем, это был наш самый любимый пост, и иногда мы даже устраивали за него небольшие потасовки. Во-первых, потому что неудачник мог легко получить самый зашкварный пост у туалета, а во-вторых, именно здесь, у столовки, можно было показать свою важность: останавливать не только мелких, но даже и старшеклассников, отчитывать каждого нарушителя за беготню и грозить санкциями от дежурного учителя - нашей класски. Тогда я не рефлексировал на эту тему, а сейчас понимаю: тот пост у столовки был просто одним из поводов обозначить свою власть над другими. Казалось бы, всего лишь особенности школьного самоуправления. А под ними - человеческая бездна.

Мы с Костяном, ответственные дежурные, сидели на скамейке на том самом посту и старательно скатывали друг у друга домашку, которую, как всегда, делали наполовину: он - одну задачу, я - другую, - когда вдруг до нас донесся слоновий топот, и из фойе в коридор вылетели Славка, парень на год младше нас, брат одноклассницы, и Виталик Соколов. Славка бежал и заливисто смеялся - опять сказал, наверное, какую-нибудь гадость и теперь быстро смывался от заслуженной расплаты. Лицо же Виталика было покрыто красными пятнами и скривилось от ненависти, в глазах стояли слезы. Видно было, что он бежал изо всех сил, но из-за коротких ног никак не мог догнать высокого - выше нас с Костиком - Славку. Вокруг никого не было, поэтому это был наш с другом звездный час. Мы тут же встали, закрыли собой коридор, расставили руки, чтобы они уж точно мимо не пробежали, и поймали сначала одного, потом другого, причем Славку остановил Костик, а Виталика - я.

- Эй, пацаны! Тут бегать нельзя! На улицу валите, - миролюбиво сказал Костян.

- Ты чего, Микробик, тут разбегался? Тапком по башке захотел? Микроорганизмы от такого не выживают, - громко выдал я.

Не мог я так просто, как Костик. Я же начитанный. Остроумный.

Виталик вызверился, злобно вырвался из моих рук, больно настучав по предплечьям, попытался лягнуть меня и Славку, а потом, когда не смог, убежал обратно по коридору в сторону фойе под наш дружный смех. Отсмеявшись, Славка извинился и тоже удрал, и мы опять остались в коридоре вдвоем, продолжив скатывать домашку. Ничего важного для нас не случилось, только у меня немного поднялось настроение от осознания того, какую крутую фразу я придумал и с какой легкостью и грациозностью я могу заткнуть любого. В тот день ничего во мне не дрогнуло, даже та самая прославляемая Костиком совесть “одна на двоих” спокойно и мирно дремала.

Виталик через несколько месяцев после этого перешел в другую школу, и с того времени мы с ним больше не пересекались. Многие годы я даже не думал об этом случае. Потом, несколько лет назад, наткнулся в социальных сетях на фотографии из школы и вдруг вспомнил все в подробностях, тут же испытав жгучий стыд. Только тогда, во взрослом возрасте я понял, как сильно я мог обидеть Виталика. Клянусь, если бы я мог попросить прощения у него за свои слова, я бы это сделал. Но я не знал, где он и что с ним, поэтому все, что мне оставалось, - это периодически вспоминать об этом случае и стараться больше его не повторять.

Все изменилось в начале апреля двадцать второго года, когда в моей ленте стали появляться новости о Буче. Конечно, начало войны было огромным ударом - я помню, как просидел весь тот день двадцать четвертого февраля на диване, не шевелясь и уставившись в стену. Но именно в апреле, после Бучи, после нашей с Костиком ссоры, это жгучее воспоминание о Виталике Соколове начало терзать как будто калеными клещами. Мне понадобилось еще, наверное, полгода, чтобы окончательно понять причину этой неясной тревоги. Я говорил себе, что я в ужасе от преступлений моих соотечественников, что мне очень жаль невинных людей, которые попали в эту военную мясорубку, что я не понимаю, как вообще такие зверства могут вытворять жители более-менее цивилизованной страны, какой казалась Россия, в двадцать первом веке. Но в глубине души я прекрасно понимал: да, все так, это правда, но далеко не вся, как будто из нее вынули самое важное, сердцевину. Суть же, как я осознал наконец сильно позже, заключалась в одном простом умозаключении. Тогда, в случае с Виталиком, я даже не думал, что я делаю что-то плохое. Наоборот, я представлял себя смелым героем-одиночкой, играючи справляющимся с хулиганами. Моя совесть, эмпатия, воспитанность, все мое чувство справедливости не помешали мне (даже не попытались!) поступить как мудаку. И осознать свой поступок я смог уже гораздо позже, когда начал задумываться, а действительно ли я такой хороший человек, как мне всегда казалось. Сказал бы я то же самое, если бы знал, как сильно я обижаю Виталика? Наверное, нет. Остановился же я тогда с Соней Воробьевой, когда меня вконец замучила совесть. Но в этом и была проблема: вдруг оказалось, что моя совесть работает далеко не всегда, а я сам не такой безусловно хороший человек, каким всегда себя считал. Внутренний механизм, который сдерживал меня от того, чтобы стать плохим, и в котором я был так уверен, вдруг оказался совсем ненадежным и хрупким. Не работающим.

Что это значило? Я мог сделать только один вывод: вся эта выработанная тысячелетиями гуманность не стоит ничего, если человек не понимает, не осознает, что он делает что-то плохое. А еще, что она - всего лишь легкая позолота на огромном сером булыжнике человеческой сущности, которая легко смоется при малейшем на него давлении.

И тогда я задал сам себе несколько вопросов:

Что может сделать обычный человек, если у него нет моральных ориентиров и он не знает, что такое хорошо и плохо? Сможет ли он остановиться, если ему говорят, что то, что плохо, - это на самом деле хорошо? До каких глубин своей природы он опустится, если общество налепит на него ярлык и оставит всякие надежды его перевоспитать?

И, наконец, самый главный вопрос: что могу натворить я, обычный хороший человек, если окажусь в подобных обстоятельствах? Могу ли я уверенно и громко сказать: я никогда не поступлю так, как те российские солдаты в Буче? И, вспоминая о Виталике Соколове, о том, что тот самый механизм, который должен был меня остановить, не сработал, я находил только один ответ: нет. Я так сказать не могу.

Могу ли я быть уверенным, что, окажись я в определенных обстоятельствах, точно не подниму руку на безоружного человека? Нет.

Наверное, тогда я и обнаружил ту страшную хтоническую часть меня, о существовании которой раньше даже не подозревал.

***

Был в нашей провинции такой праздник - День города. Проводился он в начале лета, когда учебный год уже был закончен, а выпускные экзамены ещё не начинались. В это блаженное время школьники, студенты и другая молодежь, не обремененная работой, собирались на главной площади города, где в этот день были организованы разные мероприятия, концерты, ярмарки, а заканчивалось все это дело праздничным фейерверком над прудом. Красиво, ярко, шумно - что еще нужно нашей непривередливой молодежи? Наверное, так считали местные чиновники, привозя на каждый День города то какого-нибудь Николая Баскова, то вообще “Золотое кольцо” с его народными свистоплясками.

Мы с Костиком, будучи “трушными” рокерами в душе, презрительно игнорировали подобные мероприятия и в этот день либо собирались с такими же, как мы, на турниках и бренчали на гитаре, либо принципиально уезжали на противоположный конец города и весь день тусили там, лишь бы не видеть все эти радостные и бездумные физиономии. Но в то лето после окончания десятого класса городской администрации удалось нас удивить. Еще за пару месяцев до праздника по всему городу распустили сплетни о том, что в этом году на площади установят вторую, рокерскую, сцену, где будут выступать лучшие группы города, а хедлайнером всего этого фестиваля невиданной щедрости будет не какой-то там Филипп Киркоров и даже не Стас Михайлов, а та самая “Агата Кристи”! Сказать, что мы с Костяном были в восторге от этих новостей - не сказать ничего. Денег у нас тогда не было совсем, поэтому мы не могли ходить даже на те редкие концерты любимых групп, которые все же рисковали приезжать в наш маленький город. А тут целая “Агата Кристи”, да еще и бесплатно! Мы буквально отсчитывали дни до праздника, вычеркивая клетки в календаре, а май был посвящен бесконечным обсуждениям списка песен, которые будут петь братья Самойловы. По вечерам мы собирались и разучивали песни, которые по каким-то причинам еще не знали. Костик без перерыва трещал на гитаре, за тот месяц чуть ли не отбив пальцы в кровь, так что даже не смог играть на вечере прощания с десятым классом. Но все это того стоило: к Дню города мы подошли во всеоружии, прослушав и выучив каждую песню каждого альбома.

Наконец настал тот самый день, и мы, не в силах больше усидеть дома, чуть позже полудня вышли из дома. До начала работы второй сцены оставалось еще два часа, но если прикупить пару банок пива из ларька с нетребовательной к возрасту покупающих продавщицей, взять достаточно сигарет и игнорировать автобусы, спешащие в центр, а по пути слушать с кассетного плеера “Сказочную тайгу”, то в самый раз. Успев даже немного проораться в парке по пути, мы наконец добрались до сцены, когда уже несколько группы успели выступить, выбрали место посвободнее и устроились на бордюре, чтобы отдохнуть перед сетом хедлайнеров. Все было круто, смущало только большое количество людей, которые, судя по виду, забрели сюда случайно, услышав про халяву.

- Не попортили бы они тут всю малину, - озабоченно заметил Костик, всматриваясь в публику. Были там и мамаши с колясками, и престарелые мужчины, уже дошедшие до алкогольной кондиции.

- Нужно просто встать поближе к сцене, как только “Агату” объявят.

- Ага. И автограф потом взять, - ответил друг, украдкой отхлебывая пиво из последней банки. - У меня с собой тетрадь с аккордами, пусть прямо на “Черную луну” поставят.

- Если они сразу после концерта не уедут. Как ты их вылавливать-то собираешься? - резонно возразил я.

- Не знаю, блин. Но такой шанс раз в жизни бывает, упустить нельзя.

Пока мы обсуждали планы, кто-то подошел к нам и закрыл собой заходящее солнце. Мы как по команде подняли головы и разглядели перед собой красивую девушку с длинными рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам.

- Привет, - сказала она звонким голосом. - Меня Лиза зовут.

Мы недоуменно переглянулись.

- Привет. А меня Серый… То есть Саня… Саша. Саша я.

Лиза улыбнулась, повернулась к Костику, а у того от волнения речевой аппарат смерзся в монолитный булыжник - всегда у друга так было, когда с незнакомыми девушками разговаривал.

- Костик это. Костя, - ответил я за него. Тот одобрительно промычал, соглашаясь со своим именем.

- Очень приятно, - задорно улыбнулась она. - Можно к вам присесть?

Вместо ответа мы подвинулись, и Лиза тут же села рядом, выставив вперед длинные голые ноги.

- Мы тут с девчонками поспорили, - она кинула на стайку девушек, стоящих чуть в стороне от нас и наблюдающих за Лизой, - познакомлюсь я с вами или нет. Вот, познакомилась. Они мне теперь сто рублей должны.

- Богатой будешь, - выдавил я. Мне, конечно, тоже было тяжело общаться с девушками - переходный возраст, взрыв гормонов и все такое, - но и вполовину не так, как Костику, который тут же замыкался в себе и лишь издавал нечленораздельное мычание - единственное, что мог выдавить из себя. Поэтому в таких случаях я брал ответственность на себя.

- Вы чего здесь? - спросила Лиза, разглядывая свои ноги.

- “Агату Кристи” ждем, - ответил я.

- А, так вы из этих, - она махнула рукой в сторону других фанатов, которых можно было легко узнать в толпе: все они были одеты в черные футболки с названием группы и джинсы.

- А ты? Тоже их ждешь? - подал я голос, набравшись смелости.

- Нет, я больше по попсе, - она равнодушно пожала плечами. - За компанию пришла, подруга позвала. Одна идти очень не хотела, стеснялась, вот и подбила всех нас. Обещала, что крышесносно будет. Ну вот, теперь жду, когда крышу снесет. Хотя я бы лучше у другой сцены постояла, - она кивнула на толпу людей выше на площади.

- А кто там сегодня?

- Какой-то мальчик из “Фабрики звезд”. Пошли туда, а?

- Нет, мы лучше тут посидим. Мы “Агату” несколько месяцев ждали.

- Понятно все с вами, - разочарованно протянула Лиза. - Ну, “Агата” так “Агата”. Эй, девчонки! Топайте сюда! - она махнула своим подругам, и те, помедлив, подошли к нам.

- Знакомьтесь, - она по очереди направила на нас указательный палец. - Это Саша и Костя. А это Наташка и Лена, - Лиза показала на двух девушек в коротких юбках, и те помахали руками, - и Женька, - вперед вышла хмурая темноволосая девушка в черной футболке с логотипом “Агаты”, в шортах и торбой на плечах. На одном из запястий я заметил вышитый напульсник. Понятно, кто стал инициатором посещения второй сцены.

- Ну что, - подвела итог Лиза, - затусим сегодня вместе?

- Давайте, - ответил я, и Наташа и Лена захихикали.

- А друг твой что-нибудь скажет?

Костян покраснел до корней волос, аж задымился, а потом тяжело выдавил:

- Затусим.

Лиза, видимо, удовлетворилась таким ответом и от Костика отстала, зато пристала ко мне, как к наиболее разговорчивому. А я и не сильно сопротивлялся - Лиза была очень красивая: высокая, стройная, зеленоглазая, с водопадом блестящих рыжих волос, а еще веселая и смелая. Она вместе с Наташей и Леной обступили меня, вытесняя Костика на край, зачирикали о чем-то, хихикая и перебивая друг друга. Я периодически блистал своим остроумием, заставляя их смеяться, и совсем забыл, зачем мы пришли сюда. Вспомнил, только когда на сцену вышел ведущий и представил хедлайнеров концерта.

- Сань, пошли, а то не успеем! - Костик схватил меня за руку, вытягивая из сказочного мира, и потащил за собой к сцене. Я успел ухватиться за Лизину руку, и она пошла за мной, а за ней направились Наташа и Лена. Мы протолкнулись к самой сцене, выбрали более-менее свободные места, чтобы всем было удобно, и приготовились слушать. Лиза стояла справа, а от Кости меня отделяли Наташа и Лена. Краем глаза я заметил, как друг что-то говорил той самой незаметной рокерше в черном, Женьке. Судя по его расслабленному и довольному виду, волноваться он перестал и даже нашел хорошего собеседника. Ну и хорошо, значит, я без зазрения совести могу заняться Лизой.

- Слушала когда-нибудь “Агату Кристи”? - спросил я у нее.

- Пару песен, - ответила она. - Ничего так, нормально, один раз послушать можно.

Мое сердце облилось кровью, но я даже бровью не повел.

- На записи это совсем не то. Они на живых концертах круты, - сказал я, надеясь ее заинтересовать. Лиза серьезно кивнула, показывая, что готова слушать.

Через несколько минут под рев фанатов и пару пьяных криков на сцену вышли музыканты и без лишних слов сразу же заиграли “Опиум для никого”. Как только пальцы Самойловых коснулись гитарных струн, я почувствовал разливающееся внутри счастье и повернулся к единственному человеку, который мог меня понять. Костя ответил мне таким же ошарашенно-безумным взглядом, глупо улыбаясь и мотая головой вперед-назад. Ожидаемо, как и я, поплыл с первых аккордов. Неожиданным было другое: точно такой же взгляд, который я уловил слева от Костика. Это оказалась Женька. Я немного удивился, но тут же выбросил это из головы - было совсем не до нее.

Концерт продолжался полтора часа. К этому времени я уже почти охрип от криков и не чувствовал ног. Но кричать и прыгать хотелось еще больше, особенно когда последний песней оказалась та самая “Сказочная тайга”. Истратив последние возможности своих голосовых связок, под самый конец, провожая музыкантов, я мог только хрипеть, но не заткнулся ни на минуту. Мы еще некоторое время постояли у пустой сцены, с самыми преданными фанатами периодически выкрикивая “Еще! Еще!”, а потом, решив, что больше ничего не будет, вернулись на свой бордюр.

- Ничего ты, - рассмеялась Лиза, услышав, как я хриплю. - Вот это фанатизм. Что, твой друг такой же?

Я повернулся к только что подошедшему Костяну и за один взгляд понял: да, такой же. Мы немного посидели на бордюре, приходя в себя, потом девчонки позвали нас гулять по площади. Это была плохая идея: из-за сорванных связок я говорил тихо и скрипуче, иногда срываясь на визг, как молодой петух. Да и говорить-то ни о чем, кроме как об “Агате”, не мог. В конце концов, уже в одиннадцатом часу, Лизе с подругами это надоело, и они, обменявшись со мной номерами аськи, отчалили домой, прихватив с собой Женьку, которая все это время шла позади нас, самозабвенно разговаривая с Костиком. Мы с другом немного постояли, смотря им в след, а потом медленно направились к остановке, чтобы ехать домой.

- Автограф не взяли, - вспомнил я, когда двери автобуса уже закрылись. - Ни у того, ни у другого. Когда теперь..

Костик грустно вздохнул. Осталась его тетрадь с аккордами без росчерка братьев Самойловых.

- Крутой концерт, да? Я и не ожидал такого, - сказал он хрипло. - Как в последний раз играли.

Я кивнул, связки не позволяли много говорить.

- Та девчонка ничего так, прикольная, - заметил как бы между делом Костян.

- Какая? - спросил я, думая о Лизе.

- Темная такая, кудрявая. Женька.

- А… Ну да… - я не стал тогда говорить, что она мне совсем не понравилась: невысокая, худая, серая, с недовольным лицом. Ничего прикольного я в ней не обнаружил. Вот Лиза - другое дело.

Пришибленные от новых впечатлений, охрипшие, счастливые, усталые, мы доехали до своей остановки, вышли на улицу, побрели к перекрестку. Остановились там же, где обычно расходились по разным дорогам: Костик - налево, а я - направо.

- Сань… - начал Костик. - Это… Это было круто… Это… Лучший день в моей жизни.

- Да, - ответил я. - И в моей.

Тогда еще не зная, к чему все это приведет, мы, однако, были недалеко от истины. Я протянул руку, Костян пожал, и мы разошлись в разных направлениях, переполненные слишком сложными для анализа чувствами.

***

Однажды зимой, ближе к концу средней школы, я вернулся домой после семи уроков, уставший, как конь, в одиночку вспахавший поле, и обнаружил, что одного учебника в рюкзаке не хватает. Такое было не в первый раз, скорее всего, его по ошибке утащил Костян, и я не сильно удивился, зато разозлился на собственное голотяпство. И фиг бы с ним, с этим учебником, Костя все равно бы принес его на следующий английский, но именно сегодня училка задала мне дополнительные задания, чтобы я исправил случайную двойку за домашнее задание. Было это в конце триместра, и из-за двойки у меня выходило лишь “удовлетворительно”. Мама терпеть не могла любые мои оценки кроме “пятерок” и изредка “четверок”, тем более триместровые, поэтому надо было срочно решать проблему, если я хотел оставшееся до каникул время бывать на улице с друзьями. Этим я и занялся, жалостливо выпросив у учительницы дополнительную работу. Она же в отместку накрыла меня таким количеством упражнений, что я тихо взвыл, предположив, что до конца учебного года как раз и управлюсь. На самом деле, все было не так страшно, всего лишь семь упражнений, но тогда казалось, что их несколько вагонов и пара тележек. А тут еще и учебник исчез в неизвестном, но довольно-таки предположительном направлении. Поэтому после прихода и быстрого обеда (просто напихал себе в рот все, что нашел в холодильнике съедобного) я, ругаясь на свою пустую голову, набрал номер Костяна. Но с той стороны слышались лишь длинные гудки, и даже после двухминутного ожидания мне никто не ответил. Интересно, где там Костян ошивается? Вроде же вместе дошли до перекрестка и попрощались, а я еще почему-то оглянулся и убедился, что друг вошел в подъезд. Куда успел смыться-то за полчаса?

Пару минут поразмыслив, я пошел одеваться. Конечно, Костян всегда был против, чтобы я к нему приходил, и даже встречались мы, если вместе собирались куда-то идти, на нейтральной территории детской площадки у соседнего дома. Не нужно было объяснять, почему ему так важно держать меня подальше от своей квартиры, и я никогда не настаивал на том, чтобы увидеть ее хотя бы краем глаза, в то время как у нас друг бывал чуть ли не через день. Но сегодня был исключительный случай: я должен был сделать эти чертовы семь упражнений до завтра, иначе трояк в триместре и ежедневные укоризненные взгляды и стенания мамы до конца года мне были обеспечены. Вопрос жизни и смерти, не иначе. К тому же Костян пару дней назад заикнулся, что его отец уехал на вахту и в ближайшее время в нашем городе не ожидается. Взвесив все “за” и “против”, я решил, что можно и рискнуть, а если что, Костян всегда может просто передать мне учебник и тут же захлопнуть дверь перед самым носом. Ничего, гордость моя выдержит и даже не скукожится. Лишь бы эти дурацкие упражнения были сделаны.

Я вышел на улицу, зашагал по тоненькой, в одну ногу, дорожке в наметенных с утра сугробах, к дому Костика. На улице было морозно, и, пока шел, я проклял свою пустую голову раз пять. Вот будет отлично, если дверь подъезда Костика закрывается на ключ. Домофонов тогда в нашем дворе еще не было, а вот железных дверей, выдержавших бы, наверное, попадание ядерной ракеты, - почти на каждом подъезде.

Мне повезло, та самая дверь была открыта и даже заботливо подперта деревянной палкой. Я удовлетворенно хекнул и вошел в подъезд, тут же, впрочем, забыв о своей радости: на меня из темной глубины дохнуло таким насыщенным запахом чего-то слежавшегося и гниющего, что даже пальцы на ногах малодушно дрогнули и сжались. Вот уж к чему я не был готов. Дело в том, что мы жили в относительно новой типовой панельке восьмидесятых годов, в то время как Костик с семьей - в пятиэтажной хрущевке. Если за лестничными клетками нашего дома кто-то следил и регулярно драил там полы, то в хрущевках такой трогательной заботы о жителях не было, и подъезды медленно, но верно зарастали всяким мусором: сигаретными окурками и бутылками, ошметками еды, обрывками пакетов и кошачьими экскрементами. Все это вместе давало такой непередаваемый дух жизни в панельной пятиэтажке, что я не выдержал и приложил варежку к носу и рту. Помогло, конечно, не сильно, но все же.

Я знал только подъезд и номер квартиры Костика, поэтому терпеливо прошел по всем этажам, всматриваясь в номера, пока не обнаружил заветные три цифры на пятом этаже в самом углу. Дверь в квартиру Успенских была самой обычной, не лучше и не хуже, чем у других. Вот только звонка я, как ни искал, так и не обнаружил, поэтому пришлось стучать. На первые несколько стуков никто не отозвался, на вторые тоже, и я застучал изо всех сил, как доблестный полицейский, в поте лица прибежавший на вызов. Мне снова никто не открыл, и я, горестно опустив плечи, собрался уходить, представляя себе завтрашние мольбы об еще одном дне до сдачи упражнений. Но в этот момент по ту сторону двери глухо щелкнул замок, дверь медленно приоткрылась, и на меня сквозь щель недоверчиво посмотрел Костик.

- Сань? Ты чего тут делаешь? - спросил он настороженным голосом.

- Учебник мне надо! Домашку без него сделать не могу.

- Какой учебник?

- По английскому! Ты его, наверное, случайно в свой рюкзак положил и утащил домой. А мне к завтрашнему уроку оценку исправить надо, без учебника никак!

Несколько секунд Костян непонимающе смотрел на меня, пытаясь сообразить, о чем я говорю, а потом его лицо озарилось:

- А! Так вот в чем фишка! А я всю дорогу до дома думал, чего это у меня рюкзак стал таким тяжелым. Ладно, подожди здесь, - и он собрался уходить, но я не выдержал:

- Слушай, Кость, а можно зайти? У вас тут… Ну знаешь… Не розами пахнет.

Костя помедлил, опасливо посмотрел куда-то за спину и замер, потом снова на меня и неуверенно улыбнулся:

- Ну а ты чего хотел? Чтоб в хрущевке запах альпийского лужка стоял? Скажи спасибо, что здесь радиации нет, - и посторонился, пропуская меня в прихожую. - Только тихо.

Я кивнул и тихо притулился в углу, с любопытством осматриваясь. Ничего особенного, квартира как квартира, только немного беднее обставлена, чем наша. С одной стороны прихожей стояло немного разваленное советское трюмо с тройным зеркалом, рядом с ним вешалка и шкаф. Вперед уходил коридор с закрытой дверью в смежную спальню, ведущий в большую комнату, а справа была видна крохотная кухня с трясущимся и гудящим стареньким холодильником. Стены украшали бумажные серые в цветочек обои, местами пожелтевшие и набухшие. На глухой хлопок закрывшейся двери никто не отреагировал, в квартире было тихо.

- Ты один? - спросил я.

Друг махнул рукой, что означало “типа того”, и быстро прошел по коридору в дальнюю комнату, жестом показав мне оставаться на месте. Оттуда донеслось слабое шуршание пакета, потом звук расстегиваемой молнии, перестукивания, и Костик наконец вернулся в прихожую, неся в руках мой учебник по английскому.

- Вместе с дневником и тетрадями кучей, видимо, свалил и не заметил, - сказал он, протягивая мне учебник. - Сорян, Сань. С меня на одну задачу по физике больше.

- Учту, - ответил я и неловко замер. Наверное, надо было тут же повернуться и идти обратно, но любопытство во мне пересилило. К тому же я не знал, как реагировать на то, что за столько лет дружбы я впервые увидел дом, в котором жил Костя. Сказать, какая у него уютная квартира? Пошутить про невозможный запах в подъезде? Спросить, в конце концов, про домашку, сделал или нет, чтобы скрыть смущение? Костик почувствовал мои сомнения и сам стушевался. Мы никогда не разговаривали о его домашних делах, кроме тех случаев, когда чаша терпения друга переполнялась и ему нужно было выплеснуть свои чувства хоть куда-нибудь. Как будто даже игнорировали все, что происходило у него дома, но не потому что я не хотел с этим связываться - сам Костян никогда не распространялся о том, что происходит за закрытыми дверями их квартиры, а мне хватало такта не расспрашивать его.

Мы немного постояли, украдкой посматривая друг на друга, когда я наконец повернулся и собрался выходить.

- Сань! - вдруг произнес Костя таким тоном, как будто сам от себя не ожидал, и вырвалось это случайно: - А можно… Можно с тобой?

- Со мной? Куда? - не понял я.

- Ну, в смысле… домашку у тебя сделать… До вечера пересидеть… - виновато проговорил Костик.

- А, ну это… Пошли, конечно, какие вопросы вообще. Мама с папой на работе, потом можно еще и в настолки порубиться.

Друг просиял и тут же бросился собирать вещи.

- Подожди, я учебники с тетрадями прихвачу. Только быстро надо… - последнее он сказал уже не мне, а как будто самому себе. Я покорно привалился к стене, наблюдая, как Костик мечется туда-сюда по большой комнате на цыпочках. Почему, интересно? Дома-то все равно никого нет.

Но, как ни старался Костян собраться и свалить как можно быстрее и незаметнее, у него это не получилось. Вдруг двери смежной комнаты с грохотом распахнулись, как будто их вышибли с разбега, и оттуда выскочил взлохмаченный мужчина, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Глянув на Костяна, я сразу понял, что именно этого он и боялся.

Слегка пошатываясь, мужчина осоловело осмотрелся и остановил взгляд на мне. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы сфокусироваться.

- Ты кто такой?

Я оторопело повернулся к Косте, взглядом спрашивая, что делать, но тот застыл и не подавал признаков жизни.

- Серый… - оторопело сказал я. - Саня то есть. Саша. Одноклассник.

- Чей? - мужик непонимающе смотрел на меня.

- Эээ… Кости… - совсем растерялся я.

- А Костя где?

- Здесь, - отозвался наконец Костик. - Мы уже уходим, папа. Мешать не будем.

Отец Костика кивнул и на нетвердых ногам прошел мимо меня на кухню; оттуда раздался звук бегущей воды. Я тут же выдохнул от облегчения: после всего, что я знал о Костиных родителях, я представлял эту сцену не такой мирной. Однако, как оказалось, радовался я рано. Друг, проводив взглядом отца, засуетился, стараясь как можно быстрее свалить из дома, но все равно не успел. Через пару минут мужчина вернулся в прихожую со стаканом воды в руках и обманчиво спокойным голосом, в котором уже не было слышно ноток опьянения, спросил:

- А ты куда это собрался?

- К Сане пойду, - хмуро ответил Костик, стараясь не смотреть отцу в глаза. - У него перекантуюсь и домашку сделаю.

- А чего так? Родного отца боишься?

Костя промолчал, продолжая пихать в рюкзак все, что попалось под руки - лишь бы не поднимать взгляд. А его отец, прищурившись, с каким-то садистским удовлетворением смотрел на сына, как будто выискивая наиболее слабое место, куда можно ударить.

- Представляешь, сын, - начал он, помолчав некоторое время, - приезжаю сегодня с работы, думаю, дома меня благодарная семья ждет - я же их кормлю, деньги в дом несу, одеваю, хрень всякую покупаю. Работаю не покладая рук, о них беспокоюсь. А дома никого нет, жрать ничего не приготовлено, даже не убрано. Как хочешь, так и вертись, глава семейства. Хоть с голоду помирай, главное, деньги нам оставь на столе. Как будто и не ждали меня, да, сына? Ну, чего молчишь? В глаза не смотришь? Хорошо без меня время с мамкой провели? Радовались, наверно, что муж и отец свалил, а все деньги вам и оставил?

- Да какие деньги от тебя? - не сдержавшись, выпалил Костик. - ты же все деньги, как только заработаешь, так и пропиваешь! Не за твои деньги живем, а за мамины!

На несколько мгновений в квартире воцарилась звенящая тишина, и я с круглыми от страха и неловкости глазами тихо втянул голову в плечи.

- Чего сказал? Ну-ка повтори? - угрожающе произнес мужчина.

Костян снова опустил глаза в пол. Потом, помедлив, прошел в прихожую, стащил с вешалки куртку.

- Повторить-то смелости не хватает, да, Костик? Одного с мамкой поля ягоды? Та тоже исподтишка лаять и умеет, в глаза ничего не говорит. Мямлит только иногда, сама же и нарывается на кулак. Что та тварь трусливая, что ты.

Костя быстро натянул на себя куртку, вытащил из шкафа ботинки и попытался надеть, но руки и ноги его так дрожали, что ему пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

- Что, такой же, да? Даже ничего не ответишь? - теперь Костин отец уже улыбался. - Кишка тонка, пацан? Да чтоб ты знал, вы с мамашей и полгода бы без меня не протянули. Она толком работать не умеет, все с меня деньги доит. А у тебя вообще не руки, а культяпки, сразу надо было если не на аборт, так в детский дом сдать. Толку от тебя дома все равно нет, даже учишься, как кретин.

Руки Костяна задрожали еще сильнее, он даже пару раз промахнулся мимо лямки рюкзака.

- Я тебя никуда не отпускал, - сменил тон с насмешливого на приказной его отец. - Еду давай иди готовить, потом убираться. В магазин еще сходи, мне закуси не хватает.

- Нет, - очень тихо, но отчетливо проговорил Костя. - Я с Саней ухожу. Хочешь жрать - сам сходи в магазин.

Он потянул защелку, чтобы открыть дверь, но тут его отец всхватился за рукав и потянул на себя.

- Чего сказал, гаденыш? Мало я тебя бил, еще захотел? Никуда не пойдешь, пока жрать не приготовишь! И вообще больше никуда не пойдешь! Гони своего друга и марш в комнату!

Костян вдруг вызверился, брыкнулся и вырвал свой рукав из все еще ослабленных пальцев отца. Тот, потеряв равновесие, упал на зад и слегка ударился затылком об открытый ящик трюмо.

- Тварь! - взвыл он. - Гаденыш мелкий! Как с отцом разговариваешь?

- Ты мне не отец! Отцы детей и жен не бьют! Не напиваются до зеленых чертей!

- Так, значит, сука? А знаешь, что, сына? - мужчина вдруг мерзко разулыбался. - Только шаг за порог сейчас сделаешь, так считай, можешь с матерью прощаться. Прибью я ее сегодня за то, что сына плохо воспитала…

Он не успел договорить, когда Костя, весь в красных пятнах и со слезами на глазах, напрыгнул на него и принялся наносить удар за ударом, вкладывая в каждый всю свою злость. Мужик, не ожидая такого напора, закрыл голову руками, но тут же вытянул один кулак и замахнулся. Я, не успев ничего сообразить, прыгнул к ним, подставил свою ладонь под его удар, чтобы не прилетело по Костику, и, даже не чувствуя боли, оттеснил озверевшего друга к двери.

- Костян, ты чего? Ты чего? - испуганно повторял я, стараясь не дать ему дотянуться до отца. - Пошли отсюда. Пошли!

Костик меня не видел, только с яростной ненавистью смотрел на мужика. Я хорошо запомнил ту сцену. Тогда был первый раз, когда я видел у друга такие глаза: это был не просто злобный взгляд, нет, было за ним что-то другое, зверское, животное желание пустить кровь и так заставить замолчать навсегда. Не знаю, как бы продолжилась эта история, если бы я буквально не навалился на Костяна и вытолкнул его за дверь, а потом волоком быстро потащил за собой, уже не обращая внимания ни на вонь, ни на окурки на окнах, ни на крики Костиного отца, доносящиеся сверху. Пришел в себя я только на улице, когда мы отошли от их дома на несколько метров. Я тяжело прислонился к одному из столбов детских качелей, стащил с себя шапку и вытер пот со лба и щек. Вот уж сходил за учебником к другу, называется.

Костя до качелей не дошел, просто сел в сугроб недалеко от меня и спрятал лицо в руках, дыша, как будто бежал километр в противогазе. Потом он вдруг затрясся так, что его дрожь передалась мне, и я почувствовал, как ноги заходили ходуном.

Только минут через двадцать я понял, что на улице, вообще-то, холодно. Уши без шапки начало ощутимо пощипывать, пальцы на руках заледенели. Надо было идти домой, а то завтра вдвоем сляжем от простуды, и все мои сегодняшние подвиги ради хорошей оценки будут зря.

- Костик, - осторожно позвал я, но друг не отозвался, продолжая сидеть в сугробе и прятать лицо в куртке.

Тогда, поразмыслив и решившись, я встал, подошел к нему, потянул за рукав, заставляя встать.

- Пошли, - тихо сказал я, - а то мы тут в качели вмерзнем. Дома мед есть, можно с чаем заварить.

Костя, ничего не говоря, покорно зашагал за мной, волоча по сугробам свой ранец и даже не осознавая этого.

- Дай-ка сюда, - отобрал я у него рюкзак и взвалил себе на плечи.

Ничего не говоря, мы дошли до моего дома и подъезда, вызвали лифт, в полном молчании поднялись на седьмой этаж. Я быстро открыл дверь, впустил Костика домой. Мамы с папой до сих пор не было, но они о том, что придут поздно, предупреждали еще с утра. Друг упал на диван в большой комнате, а я на правах хозяина тут же прошел на кухню, быстро заварил две чашки чая, притащил вчерашние мамины кулинарные изыскания в виде сморщившегося печенья, поставил на стол. Что еще нужно делать, когда человеку рядом плохо? Может, музыку поставить? Я врубил “Агату Кристи”, неуверенно сел на диван, не зная, что сказать. Сам был, честно говоря, обескуражен так сильно, как к тому времени еще ни разу не был.

Несколько минут спустя Костя потянулся к чаю, отломил кусок печенья.

- Спасибо, Сань, - глухо сказал он.

- Ерунда, - отмахнулся я, - чай ведь всего лишь. Да и мама будет рада, что ее печенье хоть кто-то ел.

- Я не об этом, - Костик старательно смотрел на все вокруг, кроме меня. - За то, что остановил… Утянул… Если бы не ты, не знаю, что бы я сделал.

Я вспомнил его обезумевший взгляд и не смог с этим не согласиться. Костян был, конечно, ниже и слабее своего отца, но какая же жгучая ненависть плескалась в его глазах тогда.

- Ты извини, - продолжил он. - Я думал, отец только на следующей неделе приедет, а он сегодня завалился. И ты теперь все это видел…

- Да нет, это ты извини…- пробормотал я. - Не подумал, что все так выйдет. Мог бы за своими учебниками лучше следить. Просто к завтрашнему уроку оценку надо было исправить, вот я и рискнул… Хотя не надо было…

- У меня иногда так бывает, - как будто даже не услышав меня, заговорил Костик. - Красный туман перед глазами всплывает, ничего не вижу, ничего не понимаю. Я даже как будто не я, а на себя со стороны смотрю и ничего с собой сделать не могу. Не так со мной что-то, не как у других.

- Фигня, - уверенно ответил я, стараясь его утешить. - У всех так бывает, когда разозлятся.

- Не знаю… Но ты это… Сань, ты держи меня, ладно? Тормозни, если что, чтобы я дальше не уехал. На себя уже не надеюсь, потому что сам остановиться точно не смогу.

- Э… Ну ладно, - осторожно ответил я, прекрасно понимая, что моральный ориентир из меня так себе.

- Тем более совести у тебя много, на нас двоих хватит.

Я не стал тогда разубеждать Костика, что иногда моей совести и для меня одного недостаточно. Если ему так спокойнее, пусть думает.

Мы попили чай, причем с каждым глотком Костик все больше оживлялся и под конец даже во всех доступных ему словах расхвалил маминого печенье. Потом мы вытащили учебники и тетради, разделили домашние упражнения, сделали, скатали друг у друга. Удобно и быстро, всего лишь час ушел на все про все. Потом настало время самого занудного - семи упражнений по английскому. Но с Костяном делать домашку было намного веселее, чем без него, и мы вдвоем, справившись с шестью предыдущими и приступив к последнему, в котором нужно было написать короткую историю, начали сочинять сказку на английском, периодически загибаясь от смеха. В итоге сказка получилась в лучших традициях абсурда, но вот теперь англичанка точно не сможет сказать, что я толком и не работал над домашним заданием.

После того, как справились со всеми упражнениями, мы тут же засели за денди и весь оставшийся вечер рубились, не покладая пальцев, в “Мортал комбат”. Часов восемь, когда мама с папой уже пришли, Костик засобирался домой. На мое предложение остаться и переночевать у нас он ответил отрицательно, сказав, что если он не придет, его мать останется наедине с отцом. Поэтому уговаривать я не стал, а просто попросил позвонить, если вдруг случится что-то плохое. Конечно, я не уточнял, что именно плохое может случиться, но Костя понял меня без слов. Пообещав, что обязательно позвонит, с таким честным видом, что я сразу понял - ни фига не позвонит, - он пожал мне руку и быстро сбежал по ступенькам, забыв, видимо, что у нас есть лифт.

Следующего дня я одновременно боялся и не мог дождаться: хотелось побыстрее унять тревогу и одновременно страшно было узнать, случилось ли что-нибудь серьезное. Но нет, Костик ждал меня в обычное время на детской площадке и ни словом не упомянул ни о вчерашней сцене, ни о том, как он и его мать пережили эту ночь. А у меня, признаться, не хватило духу спросить, и мы вдвоем сделали вид, что ничего важного не произошло. Постепенно в водовороте школьной жизни я начал забывать и об этом случае, и о страшных глазах Кости, пока через полгода не увидел подсохшую кровь на костяшках правой руки друга и не услышал это его жуткое: “Убей меня, ладно?”.

***

Через недели три-четыре после концерта “Агаты Кристи” на Дне города мы с Костиком выбрались в наш любимый книжник в центре. Не так давно была моя днюха, и родители и бабушки надарили мне столько денег, сколько я еще не видел в жизни. Предполагалось, что потрачу я их с умом, например, куплю себе нормальную одежду вместо бесконечных клетчатых рубашек и джинсов, но я, решив, что раз деньги мои, то могу распоряжаться ими так, как захочу, тут же рванул в книжный магазин, прихватив с собой Костяна. Мы любили иногда зависнуть там, рассматривая новые книги и представляя, о чем они. А еще там был целый угол, заставленный музыкальными и игровыми дисками, поэтому в ближайшие часа два или даже три нам было чем заняться.

Мы обошли все полки, заглянули даже в секцию философии и религии, хотя тут же развернулись и вышли из ряда, пощупали, кажется, каждую книгу и покрутили в руках каждый диск, который нашли в разделе рок-н-ролла. Наконец, выбрав пару книг, за которые проголосовали оба, и диск с лучшими песнями “Алисы”, мы расплатились и вышли на улицу.

- Наконец смогу подобрать аккорды к “Трассе-95”, - обрадованно заговорил Костян, - а то все просят, а я не знаю, как играть.

- Ты подбирай тогда, а я пока книги буду читать. Потом поменяемся, - предложил я, и Костян согласился.

Счастливые и довольные, мы еще некоторое время погуляли по городу, а потом дождались автобуса. Народу было много, пришлось проталкиваться и встать в передней площадке у окна - не очень удобно, зато всегда можно открыть форточку, в такой жаре и духоте никогда не помешает. Я порылся у себя в карманах и вдруг осознал одну интересную вещь.

- Костян, а у тебя есть деньги на проезд?

- Есть, а что? - ответил тот, показывая мне мелочь.

- Кажется, я все деньги в книжнике потратил. У тебя нет больше?

- Нет, откуда? - недоверчиво проговорил друг. - И что теперь делать?

- Не знаю, - я нервно посмотрел по сторонам в поисках кондукторши. Она стояла на задней площадке и пыталась пробиться вперед сквозь толпу людей. - Ты заплати, а я как-нибудь спрячусь, зайцем проеду.

Костян упрямо нахмурился:

- Если ты зайцем, то и я тоже. Пусть двоих ловят.

Я кивнул, даже не подумав какое это непрактичное решение - в конце концов, одному спрятаться куда проще, чем двум. Тем не менее, мы тут же согнули колени, постаравшись сделаться как можно меньше и незаметней, и, осторожно расталкивая людей, протолкнулись к центральной площадке, где было больше пассажиров и, соответственно, увеличивались шансы проехать незамеченными. Нужно было только дождаться, когда кондукторша пройдет всю заднюю площадку и потом под шумок быстро перейти туда, а там, глядишь, и до нашей остановки недалеко.

Я напряженно следил за каждым шагом кондукторши, когда Костик вдруг высунулся из толпы и спросил меня, смотря куда-то над головами:

- Это же Женька там!

- Какая жеженька? - не понял я, наблюдая, как люди расступаются перед тучной женщиной в красной заляпанной униформе.

- Да не жеженька, балда, а Женька! Помнишь девчонку с концерта “Агаты”?

Я помнил только одну девушку оттуда, и это была Лиза, с которой мы изредка переписывались в аське. Какая там была Женька, я не имел понятия, но все же выглянул и посмотрел туда, куда указывал Костик. Действительно, на задней площадке стояла хмурая девушка с темными кудрявыми волосами и смотрела в окно, заткнув уши наушниками. Мне понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, кто она такая.

- Ааа… - протянул я. - Женька… Подруга Лизы.

- Какой Лизы? - удивился Костик. - А, той самой. Ну да, наверное… Подойдем?

И я увидел, как радостно зажглись глаза друга. Зачем еще спрашивает, и так ведь подойдет, даже если и без меня. Но я кивнул, и мы друг за другом, аккуратно обходя кондукторшу, оказались на задней площадке. Женька нас не заметила, продолжая слушать музыку, как бы Костик смущенно не покашливал и кряхтел. Поэтому друг собрался с силами и, обреченно выдохнув, постучал ей по плечу. Девушка тут же вздрогнула и повернулась к нам.

- Привет, - перекосив свое лицо в подобии дружелюбной улыбки, пробормотал Костик.

Да, он, конечно, мастер общения с противоположным полом. Если бы я увидел такую харю, сбежал бы без оглядки на всякий случай.

Но Женька не побежала. Вместо этого она нахмурилась еще больше, а потом, узнав друга, тут же улыбнулась.

- Костя! Привет! - радостно воскликнула она. - Ты чего здесь делаешь?

- Мы домой ехали, потом тебя увидели, подумали, а чего бы и не подойти, - пояснил Костик.

- Кто - мы?

- Ну Саня вот еще, - он махнул на меня.

Улыбка Женьки чуть угасла, она более хмуро, чем к Костику, обратилась ко мне:

- Ты же тоже был на концерте, да?

- Да, - кивнул я, и общаться с ней мне вдруг резко перехотелось. Почему-то тогда она показалась мне высокомерной и неприятной.

- Саня это, друг мой, - представил меня Костя, хотя Лиза и так уже это делала, и Женька должна была меня запомнить.

- Очень приятно, - она кивнула мне и отвернулась, а я про себя скорчил рожу. Ну и зануда, даром что рокерша.

- А ты куда едешь? - спросил Костя.

- Меня на квартирник пригласили, местная рок-тусовка. Обещали, что круто будет. Поехали со мной?

- Что за квартирник? - спросил я, ибо ехать мне никуда не хотелось. Но Женька ответить не успела.

- Молодые люди, вы предъявляли за проезд? - донеслось с передней площадки. Мы тут же встрепенулись и присели, чтобы снова затеряться, но в этот раз не получилось.

- Не прячьтесь, молодые люди, я вас все равно вижу. Не заставляйте меня идти к вам, - но вопреки своим словам женщина с готовностью встала и, как айсберг среди волн, поплыла к нам.

- Вы что, не заплатили? - вскинула брови девушка.

- У нас денег нет, - виновато пожал плечами Костик.

- Ясно, - с готовностью ответила Женька. - Идите за мной.

Она с неожиданной силой для такой хрупкой девушки растолкала людей и протиснулась к самой двери. Мы проскользнули за ней след в след, как послушные утята за мамой-уткой. Как только автобус остановился, мы тут же выкатились по ступенькам, оставив кондукторшу разочарованно вопить в толпе. На всякий случай даже пробежали до тротуара, чтобы точно быть уверенными, что нас не догонят.

- Ну вот вы и на свободе, узники совести, - бодро проговорила Женька.

- Спасибо, Жень, - ответил Костик, а я подумал: ее-то зачем благодарить? Как будто без ее указки мы не догадались бы пройти к дверям. Но друг смотрел на девушку каким-то осоловевшим взглядом, поэтому я придержал свои мысли при себе.

- Да не за что, - она отмахнулась, и вот здесь я с ней был согласен. - Так что, идете со мной?

Костян без раздумий уже собирался ответить, что согласен идти с ней куда угодно, но я не выдержал:

- А где этот квартирник будет?

- Здесь недалеко, - Женька неопределенно махнула рукой в сторону. - Пару-тройку улиц надо будет пройти, минут двадцать.

- И что там, какие песни ожидаются?

- Мой знакомый будет играть, у него своя группа есть. Поэтому сначала свои песни исполнит, а потом по заявкам, наверное. И не квартирник это, если уж честно. Мы на улице собираемся, на пустыре тут недалеко. Хорошо будет, думаю, - объяснила Женька.

Откровенно говоря, тащиться мне никуда не хотелось, все мысли были только о новых книгах. Но, посмотрев на жалостливую физиономию Костика, я смирился с неизбежным.

- Ладно, - проговорил я. - пошли. Веди на этот свой квартирник. А Лиза там будет?

Женька отрицательно покачала головой.

- Она такую музыку не любит. В прошлый раз со мной за компанию пошла.

- Понятно, - разочарованно протянул я. Потом посмотрел на Костика, всем видом показывая, что делаю это для него, и тот благодарно разулыбался.

Не медля больше, мы пошли вперед по улице. Друг тут же разговорился с Женькой, и они шли, без остановки болтая о чем-то, а я надулся и задумался о Лизе. Вот было бы хорошо, если бы она к нам присоединилась. Может быть, как-нибудь намекнуть Женьке, чтобы она ее пригласила? Потерявшись за своими мыслями, я случайно прислушался к их разговору, а потом, сам не заметив, оказался в него втянут. Неожиданно для меня, Женька оказалась совсем не такой высокомерной и хмурой, какой показалась мне после первого знакомства. Наоборот, она была очень живой, даже веселой и с хорошим чувством юмора. Начав с обсуждения музыки, мы дошли до фильмов, сериалов и книг, и выяснилось, что у нас очень много общего: она, как и мы с другом, не любила слезливые фильмы, ненавидела попсу и обожала “Гарри Поттера” и “Хроники Нарнии”.

Квартирник, к слову, получился крутым. На нем собралось около двадцати человек, по виду года на три-четыре старше нас, и на меня и Костика, как на школоту, никто особенно не обращал внимания. Но это нас не сильно парило: наоборот, мы втроем выбрали место поудобнее на окраине и самозабвенно орали знакомые песни. до позднего вечера под две гитары. Благо, что сидели на пустыре, и наше музицирование не достигало ушей жителей ближних многоэтажек. Когда начало темнеть и слегка похолодало, мы развели костер и даже запекли несколько картошек, которые нашли у одного из поющих парней. Кто это такой и какая у него группа, я так и не понял, видел только, что он и его товарищ были лет на пять-шесть старше нас с Костиком, а с Женькой он познакомился в университете, в котором она училась на первом курсе. В общем, хорошо посидели, весело, и я ни разу не пожалел, что Костян уговорил меня сходить на этот квартирник.

После этого случая с Женькой мы начали встречаться чаще - конечно, с подачи Костика - сначала пару раз в неделю, потом чуть чаще, а затем она стала постоянным участником нашего дуэта, превратив его в трио. Она была не похожа на девушек, с которыми мы были тогда знакомы, с ней было легко общаться, без этих всяких женских штук, она умела развеселить и разделяла наши интересы. Словом, очень быстро Женька оказалась “своим парнем” в нашей компании.

Подозревая о чувствах Костика, я относился к ней как к другу, еще одному братану, и мне даже в голову не приходило, что может быть как-то по-другому. Однако время шло, мы втроем узнавали друг друга лучше, встречались, общались, гуляли, помогали друг другу, делились секретами, праздновали дни рождения, ходили в кино и на концерты, и однажды, уже будучи студентом университета, я вдруг отчетливо осознал: я влюбился в Женьку. Окончательно и бесповоротно. Именно она, та самая девушка с хмурым лицом и непослушными темными волосами, которая так не понравилась мне при первой встрече, но оказавшаяся впоследствии моим лучшим другом и одним из самых близких людей, стала первым серьезным испытанием нашей с Костиком дружбы.

Подкаст. Серия 2. Окончание

В. К.: Какая интересная история! Мне кажется, это лучшее, что я слышала за последнее время.

Сергеев: Благодарю. Надеюсь, нашим слушателям наши с Костей сочинения тоже понравятся.

В. К.: Я в этом не сомневаюсь. Александр, простите, пожалуйста, за личный вопрос, но где сейчас эта Женя? Я к тому, что мы знаем, что случилось с двумя главными персонажами этой повести, но не знаем, как дальше сложилась судьба третьего. Вы не просветите?

Сергеев: Конечно, тут нет никакой тайны. Мы с Женей давно расстались, наверное, уже больше семи лет как, и я не знаю, где она сейчас. Наша дружба, к сожалению, не выдержала тяжести тех обид, которые мы нанесли друг другу. Расстались мы хорошо, но уже давно не общались. Это не значит, что она перестала быть важным человеком в моей жизни. Наоборот, я продолжаю ее любить и надеюсь, что мы когда-нибудь восстановим отношения. Особенно сейчас, когда не стало Кости.

В. К.: Простите за нарушение личных границ, но я тоже надеюсь на это.

Сергеев: Спасибо, Виктория.

В. К.: Я думаю, нам пора заканчивать эту серию. Александр, скажите, пожалуйста, что нас ждет в следующем эпизоде?

Сергеев: Продолжение моего расследования. Я расскажу, как я пытался разузнать, с кем ссорился Костя перед смертью и куда делось орудие убийства. Ну а мой друг поведает, наверное, о своих взаимоотношениях с Толиком. Я думаю, это важно, потому что именно Толик был в то время моим главным подозреваемым.

В. К.: И, конечно, вы нам расскажете продолжение истории с Женей?

Сергеев: Да, это тоже будет.

В. К.: Отлично! Итак, дорогие слушатели, надеюсь, вы заинтригованы и уже ждете - не дождетесь услышать продолжение этой удивительной истории. Спасибо, что были с нами! До следующей серии!

Сергеев: До встречи, уважаемые слушатели!

Проигрыш 2.

Вика и Александр стояли около дверей, ведущих в коворкинг. Аппаратура была собрана, деньги за аренду помещения выплачены, серия подкаста успешно записана. Испытывая легкую эйфорию от проделанной работы, Вика терпеливо ждала, когда Александр докурит, и можно будет бежать домой, чтобы заняться монтажом и сведением звуковых дорожек.

- Как вам наша с Костиком история? - спросил Сергеев, затягиваясь сигаретой.

- Безумно интересно, - с азартом ответила Вика. - Я даже не думала, что будет именно так, когда позвала вас на запись подкаста. Наверное, это мои лучшие выпуски.

- Почему? - участливо спросил мужчина.

Вика немного подумала, а потом проговорила, старательно подбирая слова, потому что не так-то просто было выразить кипевшие в ней чувства.

- Понимаете, все предыдущие записанные мной серии были… как бы это сказать… Безличными, что ли… Я рассказывала об одном преступлении, описывала детали и ход расследования. И за этим, конечно, было очень интересно следить - выпутывать ниточку за ниточкой, пока они не приведут к преступнику. Но раньше я как-то не задумывалась, что за этими событиями стоят реальные люди с их собственными историями жизни, которые могут быть даже увлекательнее, чем сам детективный сюжет. То, что вы предложили дать слово Косте - это очень здорово. Так и он, и вы из простых функционеров превратились в настоящих персонажей, за которых можно переживать. А если знать, что перед нами реальный случай, то все это превращает его в личный опыт. Я, например, с нетерпением жду продолжения вашей с Женей истории.

- Что ж, этого я и добивался, - криво ухмыльнулся Александр. - Я хотел, чтобы Костю запомнили не просто как жертву убийства, но как человека, который сам создавал истории. Мне это было важно, и, я знаю наверняка, ему тоже. Он ведь так боялся, что просто уйдет в пустоту. Это все, что я могу сделать сейчас, как его друг. Раз уж не получилось его уберечь.

- Я вас понимаю и соболезную, - помолчав, сказала Вика. - Только теперь я понимаю, насколько близки вы были. Наверное, вам было очень тяжело, когда... Когда это случилось...

- Как будто мне вырезали половину сердца.

Вика промолчала, не зная, что сказать.

Александр, задумавшись о своем, снова хмыкнул и продолжил курить, смотря вверх. Ночь была ясная и безветренная, на небе жемчужной россыпью сверкали звезды. До зимы оставалось совсем немного времени, но погода сейчас была теплая и уютная, как пуховое одеяло. Редкое явление для осеннего Батуми.

- Между прочим, - начала вдруг Вика, вспомнив одну деталь, которая немного растревожила ее во время записи подкаста. - Могу я вас спросить кое о чем?

- Конечно, - тут же ответил Александр. - Обо всем, о чем хотите.

- Тот момент, когда вы рассказывали о ходе расследования… Вы сказали, что полиция тогда подозревала всех гостей хостела.

- Все правильно. У них был мотив, но отсутствовало алиби.

- А вы? Полицейские не подозревали вас?

Сергеев улыбнулся.

- От вас, Виктория, ничего не скроется. Подумайте как-нибудь на досуге о том, чтобы написать свой собственный детектив.

Вика почувствовала, что заливается краской, и порадовалась, что в темноте ничего не видно. Мужчина тем временем продолжил:

- Нет, меня не подозревали. Дело в том, что я был единственным гостем дома с алиби. В ту ночь меня просто не было в хостеле: оставив Костю и Мишу в ресторане тихо напиваться, я поехал встретиться со знакомыми в одном из клубов в другой стороне города. Они подтвердили, что во время убийства я был там. Ранним утром я вернулся, вошел в свою комнату, переоделся, а потом вышел на кухню, чтобы смочить горло. Тогда я и увидел Костю, сидящего на том стуле. Из-за того, что я оставил друга в его последние часы, я оказался вне подозрений и смог провести расследование, не опасаясь, что мне могут помешать. Хотя я бы, наверное, предпочел этому сомнительному удовольствию последние минуты вместе с Костиком.

- Ох, - виновато потупила глаза Вика. - Простите, пожалуйста.

- Да ничего, за это время я уже освоился. Не смирился, конечно, - Александр немного подумал, подбирая слова, - но привык.

- И вы продолжаете считать, что каждый человек способен на преступление, если он не знает, что совершает его?

- Конечно. Сейчас даже больше, чем раньше, - уверенно ответил Сергеев. - А еще - если он в глазах других опустился, от него ничего хорошего не ждут и ему больше не надо соответствовать требованиям общества.

- То есть то, что мы не убиваем друг друга направо и налево - это просто потому что таковы правила? А не потому что мы сами не хотим убивать?

- Да.

- Даже вы?

- Даже я.

Они некоторое время помолчали. Александр докурил сигарету, выкинул обожженный фильтр в стоящую поблизости урну.

- Ну что, Виктория? Пришло время попрощаться? - наконец бодро спросил он.

- Да, наверное.

- Следующая запись через два дня?

- Я думаю, да. Я вам обязательно напишу перед встречей.

- Хорошо, буду ждать, - и мужчина протянул руку.

Вика с чувством пожала ее.

- До встречи, Виктория.

- До свидания, Александр.

Они напоследок улыбнулись друг другу и быстро зашагали в противоположные стороны.

Подкаст. Серия 3. Начало

В. К.: Добрый день, дорогие подписчики! Сегодня понедельник, а это значит, пришло время очередной серии нашего подкаста. Обязательно налейте себе чай, прихватите вкусную булочку, устраивайтесь поудобнее, возьмите теплое одеяло – ничто не должно отвлекать вас от главного! Ведь сегодня мы продолжаем увлекательную и, не побоюсь этого слова, уникальную детективную историю, которая случилась на самом деле. И если вы думали, что сегодня я погружаюсь в сложные перипетии этого запутанного сюжета в гордом одиночестве, то вы ошибаетесь. С огромной радостью, как и в прошлые два раза, представляю вам своего соведущего – известного писателя и автора детективов Александра Сергеева!

Сергеев: Приветствую!

В. К.: Александр, с вашего позволения, я думаю, необходимо напомнить нашим уважаемым слушателям, что мы выяснили в предыдущей серии. И, если вы не против, это сделаю я, как и слушатели, знакомая с этой историей лишь отдаленно, а вы меня поправите, если я вдруг ошибусь.

Сергеев: Конечно, Виктория, я совсем не против.

В. К.: Отлично! Итак, дорогие слушатели, представляю вам краткое содержание предыдущих серий: в Батуми, в одном из гестхаусов убит русский турист Константин Успенский. Наш гость и лучший друг убитого Александр Сергеев начинает собственное расследование. Воссоздавая картину трагической ночи, наш герой узнает, что перед смертью Константин крупно повздорил с кем-то в своей комнате - так, что отголоски ссоры слышал даже хозяин гестхауса на первом этаже. Был ли незнакомец, с которым спорил Успенский, его убийцей? В чем была причина ссоры? Куда делось орудие преступления, ведь, согласно выводам Александра, убийца не мог вынести его из гестхауса благодаря бдительности дворового пса, который громогласно облаивал каждого чужака, входящего в хостел и выходящего из него? И, наконец, самый главный вопрос: кто из проживающих посягнул на жизнь ближнего своего, руководствуясь, судя по всему, самыми низменными мотивами, ведь за короткое время проживания в хостеле убитый умудрился повздорить со всеми? Все правильно, Александр?

Сергеев: Да, но, на мой взгляд, вы, Виктория, упустили одну деталь. Я считаю, что она важна, поэтому возьму на себя смелость напомнить об этом нашим слушателям.

В. К. (встрепенувшись): Конечно!

Сергеев: Во время нападения Костя не защищался. Связано ли это с тем, что он не чувствовал угрозы, потому что считал нападавшего другом, или с тем, что сознательно, из-за своей болезненной совестливости, отказался от борьбы – это мне предстояло выяснить. Но на этом этапе я мог с уверенностью сказать: Костя отлично знал своего убийцу и не защищался. Это, конечно, не сузило круг подозреваемых, но позволило мне сделать определенные выводы.

В. К.: Да, я совсем об этом забыла. Действительно, вы упоминали об этом в предыдущей серии. О чем же мы будем говорить сегодня?

Сергеев: Предполагаю, что о следующем этапе моего частного расследования.

В. К.: В чем же он заключался?

Сергеев: Что ж, для продолжения, я думаю, необходимо повторить, что мой первый подход, а именно поиск подозреваемого по наличию у них мотива, не дал никакого результата, потому что, поразмыслив и изучив все обстоятельства, я понял, что оный был у всех постояльцев. Каждый из них – и вполне обоснованно! – затаил обиду на Костю. Такова уж была особенность моего друга – он умудрялся находить себе врагов, даже просто случайно зевнув на публике. Но, надо признаться, если уж он находил друзей, то они за ним шли и в огонь, и в воду. Также я не смог сократить количество подозреваемых при помощи алиби – ни у кого из героев этой пьесы его попросту не было. Поэтому я зашел с другого конца.

В. К.: С какого именно?

Сергеев: С орудия преступления. Не могло же оно просто раствориться в воздухе, правда? Рядом с телом Костика его не нашли, из отеля с ночи никто не выходил, а это значило, что оно находится где-то рядом, более того, на втором этаже: либо в одной из комнат – а именно в комнате убийцы, - или в некоем общедоступном месте. Во всех комнатах проводился обыск, и, судя по тому, что там ничего не нашли, нож, которым перерезали жизнь Костика, был в каком-то другом месте.

В. К.: Где же? У вас появились какие-то мысли на этот счет?

Сергеев (помедлив): А что, если я скажу, что уже в от момент знал, что именно является орудием преступления?

В. К.: Как? Разве вы не говорили, что для вас это тоже было тайной?

Сергеев: Тайной было то, куда оно делось после преступления. Но что оно представляло собой, я понял почти сразу, как начал распутывать это дело.

В. К.: Как же вы это поняли?

Сергеев: Просто попытавшись мыслить логически. Орудие преступления – это то, что всегда может выдать преступника: его принадлежность, особенно в нашем случае, можно доказать на раз-два. Поэтому, даже если преступник долго планировал свое злодеяние, он не стал бы использовать предмет, который прямо укажет на него при малейшем рассмотрении. Если же преступление было совершено незапланированно, в порыве гнева – тем более: неужели многие из нас ездят в отпуск, прихватив свой нож? А то, что это был именно нож, я полагаю, ни у кого сомнений не вызвало? И я предположил, что в обоих случаях орудием преступления стал нож, который был доступен всем. То есть…

В. К.: То есть тот нож, который был на кухне?

Сергеев (улыбаясь): Вы угадали. Дело в том, что на кухне было несколько ножей: один поварской, большой, и три поменьше разной формы. Один из них был тупой, другой с неудобной сломавшейся ручкой – уже это было необычно, учитывая, сколько хозяин просил за эти апартаменты (посмеиваясь). Поэтому, если нужно было что-то нарезать, мы использовали только один из ножей – по виду наиболее новый и острый. Именно с ним и с самого начала моего приезда в гестхаус начали происходить странные вещи.

В. К.: Какие именно?

Сергеев: Начнем с того, что он на какое-то время пропал. Это было на второй день моего приезда. Почему-то я хорошо запомнил, момент его пропажи. Так, знаете, иногда бывает, когда случайно обращаешь внимание на какие-то вещи, которые потом неожиданно играют важную роль в жизни. В тот вечер – мой второй в Батуми – когда Костик уже отдыхал от трудов несколько неправедных – с чужой-то женой! - в своей комнате, я притащился с пляжа злой, как собака, потому что, будучи верным другом, отвлекал Толика от появления наростов на его многострадальной голове. Не достучавшись до Костика и тем самым не сумев вывалить на него все свое раздражение, обозленный, я вдруг почувствовал, что очень голоден. Я быстро собрал для себя легкий ужин грузинского путешественника: вино, еще теплую лепешку и пучок кинзы. Осталось только нарезать сыр, и в этот момент я и обнаружил, что наиболее удобный нож пропал. Не было его в ящиках вместе с другими ножами, на столе и в раковине. Несколько минут безуспешно порыскав на кухне, я, помнится, чертыхнулся, еле распилил сыр тупым ножом – уж очень ароматно пах хлеб, я банально боялся захлебнуться слюной! – и тут же ушел на балкон организовывать мою маленькую трапезу, стараясь не материть Костика последними словами, а только предпоследними. У меня даже в голове быстро промелькнуло, а не взял ли этот нож Толик, чтобы из ревности заколоть моего друга, но тогда я лишь злорадно ухмыльнулся, пожелал ему удачи и забыл об этом. На следующий день Костик долго матерился, когда с утра сначала не смог найти штопор, а потом и тот самый нож.

В. К.: Да, помню, тогда ваш друг, как он описал в дневнике, проснулся от того, что вы вломились к нему в комнату.

Сергеев: Сложно было не вломиться тем же вечером. А уж утром сам бог велел. То, что я не снес Костику дверь, как только вернулся с пляжа после всех разговоров о том, какой Толя оказался недооцененный в жизни и на работе, и не двинул ему этой же дверью по наглой морде вообще, я считаю, нужно рассматривать как классический пример терпения и добродетели (смеется).

В. К.: Понимаю. Когда же нож нашелся?

Сергеев: Если не ошибаюсь, через два дня. Причем даже нашли его при странных обстоятельствах.

В. К.: Каких именно?

Сергеев: Нашел его хозяин гестхауса. На второй день Лаша, как обычно, поднялся на второй этаж, чтобы проверить, все ли наверху хорошо, и увидел тот самый нож в урне присыпанным мусором и запачканным какими-то темными пятнами. Присмотревшись, он понял, что это пятна зеленки. По-видимому, кто-то на время забрал этот нож себе, а потом брал его руками, запачканными в зеленке, и, когда не получилось его отмыть, выкинул в урну, присыпав для надежности мусором. Лаша немного поругался, вымыл нож, хотя от пятен зеленки от так и не смог избавиться, и положил его на обычное место с обещанием заменить его через несколько дней. Ничего он, конечно же, не заменил, но никто из постояльцев и не обратил это внимания, кроме разве что Толика, который настаивал на том, чтобы семейство хотя бы завтракало не в ресторане, чтобы сберечь семейные деньги. И, конечно, меня, - просто потому что у меня такая работа – подмечать незаметные детали.

В. К.: А что случилось в этим ножом после убийства?

Сергеев: Как вы можете догадаться, он снова пропал. Я прекрасно помню, что этот нож был в стакане на столе вечером перед убийством – помню, потому что благодаря пятнам зеленки он резко выделялся на фоне белоснежных стен и столешницы. Но утром после того, как я нашел Костю, ножа уже не было на месте. Перед приездом полиции у меня было несколько минут, чтобы быстро осмотреть кухню, каждую полку, каждый ящик. Я уверенно могу сказать: именно этого ножа с пятнами зеленки на ручке не было среди других столовых приборов. Поэтому уже тогда, увидев рану на шее Костика и предположив, что орудием преступления стал нож, я заподозрил, какой именно нож надо искать.

В. К.: Хорошо, с орудием убийства определились. Но как бы оно - даже если бы было найдено, помогло бы вам понять, кто преступник?

Сергеев: Для начала я подумал: слишком много исчезновений выпало на долю одного ножа. А что, если они все связаны между собой? Если это так, тогда надо установить, почему нож пропал в первый раз и кто его вернул, выкинув в урну и заботливо, чтобы никто не нашел, прикрыв его другим мусором. У меня была только одна зацепка.

В. К.: Пятна зеленки?

Сергеев: Именно они. Кто-то, после того, как забрал нож в первый раз, так или иначе манипулировал с этой жидкостью, отчего нож запачкался. Скорее всего, открывал бутылек, предположил тогда я, и случайно разлил - сами же знаете, как иногда сложно открыть эти медицинские жидкости на просторах России.

В. К.: Подождите… Зеленка… Кажется, я что-то о ней уже слышала… Не помню… Где- то мелькало… Что-то знакомое…

Сергеев (осторожно): Правильно… В нашем подкасте уже упоминалась зеленка…

В. К.: Сейчас, минуту… Да где же?..

Сергеев: Вспомните… Одного из персонажей этой трагедии легко можно связать с ножом, если только вспомнить… И только два героя обратили на это внимание.

В. К.: Я же помнила… Я тоже обратила на это внимание, но сейчас вылетело из головы… ну давай, Вика, вспоминай…Точно! Это было в мемуарах Константина! Он заметил, что руки Синички были измазаны зеленкой! А еще он увидел, как вы остановили взгляд на этом.

Сергеев: Да, Виктория, вы совершенно правы. Именно эта короткая Костина заметка в дневнике привлекла мое внимание и заставила вспомнить тот момент, когда в нашей истории тенью промелькнула зеленка. Эти несколько коротких предложений заставили меня задуматься. Зачем Синичке нужна была зеленка? И связано ли эти было с убийством Костика? Или это просто совпадение? Как минимум одно я знал точно: Синичка был тем человеком, который по какой-то причине спрятал нож в первый раз, а потом попытался его незаметно выбросить. Был ли он и тем человеком, из-за которого нож пропал во второй раз? Это нужно было выяснить.

В. К.: То есть после Толи Хлебникова вторым подозреваемым стал Синичка?

Сергеев: Не то чтобы вторым подозреваемым… Да и относительно Толи я не мог сказать, что подозреваю его больше, чем остальных. Но тот факт, что орудие убийства оказалось связано с Синичкой, меня заинтриговало. Я понял, что мне нужно его опросить.

В. К.: У вас получилось?

Сергеев: Наполовину. С глазу на глаз – нет, он старательно меня игнорировал, как и другие персонажи пьесы. Но после обнаружения тела нас всех как потенциальных подозреваемых поселили в гостиницу, где мы жили до завершения следствия. И там я стал участником одного странного диалога. Как сейчас помню, это было утром, когда по случайному совпадению, на завтрак к шведскому столу вышли я, Мишка, Синичка и чета Хлебниковых без дочери. Никто из моих соседей по несчастью не горел желанием встречаться с другими, но тут опять вмешался случай, и свободными оказались только три столика кучей где-то сбоку. Их, собственно, мы и заняли, и только потом поняли, что снова оказались соседями. Правда, Синичка держался в своем репертуаре – изо всех сил делал вид, что нас не знает и вообще оказался здесь случайно, и даже картинно отвернулся в сторону окна, показывая, как он нас презирает. Помню, мы старались вести непринужденный разговор, но у каждого перед мысленным взором стояла только одна картина – остекленевшие Костины глаза. Даже у Елены, внешне непрошибаемой даже тараном женщины, слегка подрагивали губы. Я видел: потрясены были все. Но, как мы знаем сейчас, один из нас неплохо умел притворяться. Мы, кажется, тихо беседовали – какие-то дежурные фразы людей, хранящих одну тайну, но не смеющих о ней даже заикаться: «Как дела?», «Как отдыхаете?», «Как проводите время в затворничестве?», «Как себя чувствуете?», другие многочисленные «Как?..». В какой-то момент я понял: лучшего времени для удовлетворения своего интереса я просто не найду. И тогда я рискнул и, попытавшись придать голосу невинности (они не должны были знать, что я веду собственное расследование), спросил: «А помните тот нож с пятнами зеленки? Вы не видели его после Костиного убийства?».

В. К.: А, так значит, это случилось в тот самый момент?

Сергеев: Вы слышали о нашем маленьком скандале?

В. К.: Мой знакомый грузин работает в этой самой гостинице. Не удивляйтесь, Александр, вы же знаете, что Грузия маленькая, тут, кажется все друг другу либо родственники, либо знакомые.

Сергеев (усмехаясь): Что ж, буду знать. Может быть, тогда вы сами расскажете о том, что услышали от вашего знакомого?

В. К.: На самом деле, я знаю не так уж и много. Лишь то, что, по словам знакомого, «одного сумасшедшего русского пришлось выставлять из столовой насильно».

Сергеев: Да, действительно, почти так и было. Выставлять, конечно, не пришлось, Синичка ушел сам, но со скандалом.

В. К.: Может быть, вы поделитесь с нами?

Сергеев: Конечно. Только услышав слово «Зеленка» из моих уст, он тут же повернулся ко мне, позабыв даже о том, что до этого старательно нас всех игнорировал. Справедливости ради, именно на такую реакцию я и рассчитывал, поэтому, задавая вопрос, я смотрел именно на Синичку, и тот меня не подвел. Безразличие тут же сползло с его лица, как косметика под душем, и в глазах проступили одновременно понимание и страх. Он попытался что-то сказать, но воздуха от возмущения не хватило, и какое-то время Синичка просто открывал и закрывал рот, как аквариумная рыбка, которую вытащили сачком на воздух. Но через несколько мгновений он все же нашел слова. «Ты, - сказал он тихо, - Да ты же… Это ведь ты!.. Ты сделал!.. Да как вообще! Подставить меня решил, сука гэбешная?». А в глазах – ужас осознания. Как будто за секунду он понял смысл мироздания и теперь не может в это поверить.

В. К. (недоуменно): Подставить? Это он о чем?

Сергеев: Понятия не имею. Но, возможно, как особа экзальтированная, он нафантазировал, что я подозреваю его в убийстве.

В. К.: Но вы ведь и вправду подозревали его…

Сергеев: Что ж, вы правы, я действительно не исключал того, что он убил Костю. А он все понял, потому что упоминание зеленки привело его к этому умозаключению.

В. К.: Подождите… Но почему подставить? Почему не обвинить? Это немного странно…

Сергеев: Действительно странно. Но, понимаете, Синичка был сам со странностями, поэтому на очередную его чудаковатость я бы не обращал внимания.

В. К. (все еще сомневаясь): Хорошо… Если вы так говорите…

Сергеев: Этими странными словами дело не ограничилось. Посмотрев на меня, он вдруг вспыхнул, отшатнулся, как будто в чем-то окончательно убедился, а потом заорал, обращаясь к другим: «Это же он! Вы не видите? Он! Это он!» В этот момент, по-видимому, благоразумие его окончательно покинуло, и он набросился на меня с кулаками. Не то чтобы я испугался – в Синичке, наверное, в лучшие его годы было килограмм сорок пять. Но неожиданность его нападения застала меня врасплох, и я пропустил один его удар. Ошеломленный, я ударил его в ответ, не рассчитав силы, и Синичка улетел в угол, откуда его уже втолкали на улицу другие постояльцы. Обратно в столовую его уже не пустили, а мы доедали наш завтрак в полном молчании. Вот такая история.

В. К. (растерянно): Очень странный случай. Я не понимаю…

Сергеев: Я тоже. Могу только предположить, что, испугавшись того, что я его подозреваю, Синичка окончательно, так сказать, отпустил кукушку в дальний полет и пошел во все тяжкие.

В. К.: Да… Наверное… Но все равно непонятно.

Сергеев: Абсолютно согласен с вами.

В. К.: Что же случилось дальше? Какие выводы вы сделали?

Сергеев: Я понял, что Синичке есть что скрывать, но не был уверен, связано ли это с Костей. Если честно, я до сих пор не разобрался в его тараканах и не понял такой странной реакции.

В. К.: Вы узнали, почему орудие убийства оказалось в пятнах зеленки? И что с ним делал Синичка?

Сергеев: Узнал. Но это случилось на другом этапе расследования. К этому моменту я знал точно, что орудие преступление связано с Синичкой, и у него есть основания считать, что, если про эту связь узнают, убийство Кости легко повесят на него. Значит, передо мной стояла задача установить эту связь и понять, какова в этом деле роль Синички.

В. К.: Но это уже в следующей серии?

Сергеев: Как скажете.

В. К.: Думаю, да. Будет лучше, если мы поговорим об этом в следующий раз. А сейчас время услышать голос Константина?

Сергеев: Точно так. Костя, выходи из-за завесы.

Дневник Константина Успенского. 29 июля

Не знаю, спал ли я ночью. Грязное лунное пятно на темном небе, усыпанном звездными плевками, медленно передвигалось по небу, пока наконец не растворилось в лучах утреннего обжигающего солнца, когда я обнаружил себя лежащим с открытыми глазами и пялящимся в узкий просвет окна. Усталости или сонливости я не чувствовал - не чувствовал вообще ничего, лишь зияющую пустоту где-то внутри, в которую, как в пропасть, ухнули тоска, грусть, сожаление, стыд… Как будто на одну ночь мое сознание перестало существовать, а вместо него образовалось ничто, теоретическая переменная, я со знаком минус. Николай, Елена, Толик, Мишка, да кто угодно – разве важно это для того, кто существует в отрицательных величинах? Вчера, сегодня и завтра сливается в одну линию, с которой ты никак не пересекаешься.

Прошло много времени – кажется, годы, когда еле слышный и далекий, но назойливый гул вывел меня из моего странного состояния и я в первый раз с ночи осознал, что я моргнул. Немного полежал, дыша равномерно и не давая мозгу погрузиться в воспоминания, и осторожно шевельнул пальцем, потом рукой и ногой. Почему-то подумалось, что так делают люди, возвращающиеся в свое тело после многодневной комы. Неожиданно по спине пробежали мурашки, и я осознал, что я лежу на спине без футболки и одеяла. Что же, вчера перед сном залез в кровать, забыв даже снять штаны? Нечасто у меня так бывает. Обычно штаны слетают с меня одними из первых, особенно если рядом красивая девчонка. Мы с Саней даже шутили иногда, что я в свободное время вместо дрессировки моего кота тренирую свои штаны, чтобы в самый ответственный момент не мешались под ногами. А еще Саня…

Саня… Я вдруг начал задыхаться, и, как бы равномерно ни старался дышать, почувствовал, что воздуха не хватает. В мозгу одна за другой начали высвечиваться картины вчерашнего вечера. Нельзя так, надо остановиться, иначе они погребут меня под завалами. Неимоверным усилием мысли я заставил себя вернуться в действительность. Сначала встать. Посмотреть в окно на дремлющего цепного кобеля, закурить сигарету. Зайти в ванную комнату, не споткнувшись на необычно высоком пороге. Умыться. Не обращать внимания на чернеющую в груди дыру. Не думать. Не вспоминать. Не надеяться.

Поначалу вроде все пошло по плану. Но, только сделав первую затяжку, я почувствовал, как желудок подпрыгнул и подступил к горлу. Не раздумывая, больно ударив ногу о высокий порог, я рванул в туалет, и выблевал все внутренности в унитаз. Прошло еще несколько минут, когда я, все еще содрогаясь от рвотных позывов, тяжело опустился на пол рядом с унитазом.

Не думать. Изумленно-испуганные глаза Михи, пытающегося оттащить меня от стола и не дать в очередной раз замахнуться. Не вспоминать. Вскинутый в болезненной гримасе рот Коли, наливающийся красным. Не надеяться. Лицо Сани. Не испуганное и не изумленное. Привычное, обыкновенное, усталое. Как будто ничего другого он от меня и не ожидал. А сквозь его черты проступает совсем другое лицо – щербатое, заросшее щетиной, ухмыляющееся. Кажется, говорит Саня, его губы двигаются, но я слышу только грубый голос злобной хари:

- Ты сейчас похож на своего отца.

«Не надо так, Саня… - хочется тихо проговорить мне, но дышать сложно: пустота внутри как будто расширяется, затапливает меня, я в ней задыхаюсь. – Ты же знаешь… Только не ты. Только не от тебя».

Громкий вскрик вырвался из груди, а я даже сначала не понял – это я умею так кричать? Не человек, а как будто раненый кит. Надо держать себя в руках. Надо успокоиться. Отвлечься. Забыть. Где там моя зубная щетка?

Игнорируя осклабившуюся харю, я встал, потянулся за щеткой и зубной пастой. Во рту был гадостный привкус рвоты. Я уже потянулся к крану, чтобы отхлебнуть воды и смыть его, как вдруг в дверь громко постучали. Сердце подпрыгнуло до горла и, вдруг, треснув, осколками осыпалось вниз: За дверью послышался осторожный Михин голос:

- Эгей! Костян! Ты там? Спишь?

«Сплю, блядь. Поэтому и не отвечаю», - злобно подумал я. Но Миха мысли читать не умел и особой понятливостью не отличался. После пары минут его настырной долбежки я, не выдержав, подошел в двери и рывком ее распахнул.

- Ого! – воскликнул Мишка. – А я думал, что тебя нет.

- А чего тогда долбился? – резонно спросил я.

- На всякий случай. Вдруг ты все-таки есть, но открывать не хочешь.

«Я и не хотел», - подумал я, но вслух говорить не стал. С появлением Михи в комнате злобная харя стала чуть менее заметной, как будто ее попытались стереть тряпкой. Поразмыслив, я с неохотой отступил, пропуская приятеля внутрь. Тот зашел, устроился на том же кресле, что и Саня вчера, и, пытливо уставившись на меня, спросил:

- Ты как?

«Жопой об косяк», - раздраженно подумал я, а вслух ответил:

- Нормально, - Миха же не виноват в моих вчерашних приключениях. Ему-то зачем грубить. Да и сейчас, впервые с нашего приезда, он, кажется, настроен скорее сочувственно, чем саркастически.

- Понятно. А я вот… - Миха оглядел комнату, как будто подыскивая причину своего прихода, - узнать хотел… Все ли у тебя в порядке. Ты вчера просто…

- Знаю, что вчера я «просто», - я все-таки не смог сдержать раздражения, и оно отчетливо проявилось в голосе, заставив Мишку немного втянуть голову в плечи. В комнате воцарилось молчание. Я злобно постоял, нависая над ним, но потом сел и спрятал лицо в руках – не хотелось смотреть на приятеля.

- Извини, - буркнул я тихо. – Не знаю, почему на всех срываюсь.

- Нормально, - ответил Миха, тут же расслабившись. – Я уже привык. Ты, конечно, часто орешь, но, справедливости ради, каждый раз извиняешься. Так что забей.

Вот такое вот я говно – ору на людей и иногда избиваю их почем зря.

- Как там Коля? – спросил я, больше не в силах оставаться в неизвестности.

- Ушел вчера своим ходом. Офигел, конечно, знатно и даже обиделся, но что с того? У маленького мальчика отобрали нож и настучали по жопе за то, что играет не с тем, чем надо.

- Понятно. Видел его с утра?

- Нет. Как проснулся, так сразу и к тебе постучался. А то мало ли что.

- Спасибо, - криво усмехнулся я, удивленный проявлением такой заботы. Раньше за Михой подобного не наблюдалось. – А что там, в ресторане? Небось потребовали заплатить за все? Не знаю, сколько я там денег на столе оставил, но их по-любому не хватило бы. Ты, если за меня заплатил, скажи, я верну.

- Нет, тут тоже все нормально, Саня там быстро перетер с владельцем заведения, и нас без проблем отпустили.

Неожиданно всплывшее имя заставило меня замереть, как будто внутренности окатили холодной водой. Некоторое время мы просидели в тишине, а потом я, набравшись смелости, спросил:

- А… Саня?

- Чего - Саня?

- Как он?

- Не знаю, сегодня его не видел, но вчера был спокоен, как дуб. Как будто ничего его и не задело. Просто разрулил ситуацию, извинился перед пацаном и ушел восвояси.

Слова отразились во мне, как в стенках колокола. Ничего не задело? Значит, ожидал от меня чего-то подобного. «Ты сейчас похож на своего отца», - снова завибрировало во мне. Молодец, Костян. Даже твой лучший друг уже в тебя не верит. Никому ты не нужен. Только одно и осталось – злобная щербатая харя, залитая кровью.

- Он сейчас в здесь? В гестхаусе? – спросил я.

- Не знаю. Я же говорю: как только проснулся, к тебе пошел.

Я помедлил. Что бы там ни думал обо мне Саня… Что бы ни думал о себе я сам… Миха же здесь. Даже после вчерашнего не плюнул на меня, не назвал идиотом (может быть, только мысленно), не проигнорировал, даже с утра заглянул проведать. И это – с учетом всех молчаливых непоняток, которые случились между нами за последнее время. Наверное, это чего-то стоит. Хотя Мишка и не Саня совсем.

- Миха… Ты это… Спасибо тебе, - прохрипел я, чувствуя, как при мыслях о Сером все внутри наполняется горечью. – За то, что пришел. Я знаю, что мы… Вроде как не говорим об этом… Но ты знай… Если я тебе сделал что-то плохое… Извини. Я не хотел. Честно. Просто я такой.

- Если?.. – выдохнул друг.

Посмотрев на Миху, я вдруг увидел, как в его глазах на мгновение промелькнуло какое-то яростно-потерянное выражение, но черты его лица тут же смягчились, и я даже не был уверен, не показалось ли мне все это. Мишка тут же улыбнулся и махнул рукой.

- Да не бери в голову, братан. Нормально все. Что сейчас делать будешь?

- Не знаю, - сказал я, но вдруг понял, что вру. Я прекрасно знал, что нужно делать. Лучше знать наверняка, чем эта чертова неопределенность.

Я чуть-чуть помедлил, потом сказал как будто невзначай, только сейчас в голову пришло:

- Серого поищу, наверное. Спрошу, не должен ли я ему чего-нибудь.

- Крутая идея. Я бы тоже пошел, но после вчерашнего немного голова побаливает. После обеда, может быть, вернусь в кондицию.

Я кивнул. Мишка, еще раз спросив, все ли у меня нормально, и с чувством заметив, что выгляжу я как свежее, еще тепленькое дерьмо, ретировался в свою комнату. Я немного посидел, ощущая, как немеют ноги при мысли о Сане, потом быстро умылся, оделся и решительно вышел из комнаты. Но только толкнув дверь изо всей силы, я нос к носу столкнулся с Колей, который проходил мимо. Тот испуганно отпрыгнул к противоположной стене и дико посмотрел на меня слегка заплывшим глазом.

- Колян? – выдавил я, не зная, то сказать. – Это ты?

Парень стоял напортив меня, прижавшись к стене, а на лице его ошарашенность быстро сменилась страхом, смешанным с озлобленностью. Он ничего не ответил, только еще сильнее прижался к стене. Раньше я бы здорово поржал над перепуганным мальчишкой, вообразившим себя альфа-самцом стаи, но сейчас даже не улыбнулся. Перед ним тоже было немного стыдно, но совсем не так, как перед Саней.

- Колян, ты это… Извини, - вздохнув, сказал я. – И за вчерашнее, и сейчас за дверь. Не сдержался, да еще и полбутылки чачи в один рот выхлебал. Можешь и ты мне вмазать, если хочешь. Чтобы по чесноку.

Но парень моего щедрого предложения не оценил. Задрав нос к потолку, он отрицательно мотнул головой, проигнорировал мою выставленную руку и ушел в свою комнату. Боже, и где только таких зануд берут? Вроде молодой парень, а ведет себя как семидесятилетний дед. Выбросив Колю из головы, я собрался с духом и постучал в соседние с моей комнатой двери. Потом еще раз и еще. Никто не открывал. Не может быть, чтобы спал. На часах уже пол-одиннадцатого, Серый никогда так долго не засыпался. Я осторожно подергал ручку, потом сильнее – заперто. Притворяться, что не слышит меня, Саня не будет – не в его правилах. Зато вполне может оказаться в другом месте. Поразмыслив, я прихватил из своей комнаты ключи, бутылку воды и рюкзак, решительно закрыл дверь и вышел из хостела. По всему пляжу я его, конечно, искать не буду, но некоторое места можно проверить. О том, что я буду говорить Серому, я предпочитал не думать, решив, что импровизация – мой лучший талант. Старательно не думал я и о том, что будет, если я снова увижу на Санином лице то самое выражение усталости и безразличия.

До нужного места нужно были идти пару километров. Чуть дальше, за белоснежным зданием ресторана, каменистый пляж обрастал огромными валунами, в которых можно было найти укромное место и спрятаться ото всех даже во многолюдном Батуми. Саня, конечно, никогда не боялся толпы, мог разболтаться даже с незнакомыми людьми, но в глубине души, и я прекрасно это знал, он был интровертом, не подпускающим чужих к себе на расстояние выстрела. Никого, кроме самых близких. Включая и меня. Он любил такие уголки, и, если я не найду его здесь, то нет и смысла искать. Я пошел вперед, высматривая фигуры людей, сидящих на камнях, внутренне неуверенный даже в том, хочу ли я его найти. Вариант малодушно повернуть назад с каждым шагом казался все более привлекательным. Но, в конце концов, вчера он первым пришел мириться, значит, сегодня моя очередь. А если он мириться не захочет вообще… Что ж, и об этом лучше узнать сейчас, чем потом, а перед этим затравить себя обжигающим стыдом.

Мои глаза оказались быстрее мозга: взгляд вдруг остановился на одной из макушек, торчащих над камнями, а перед этим подпрыгнуло сердце, отдавшись в груди, ушах и горле. Значит, я оказался прав. Не дав себе и мгновения подумать, я тут же спустился по лестницам до пляжа и, хрустя галькой, дошел до нужного камня.

Серый сидел, прислонившись спиной к большому булыжнику, скрестив ноги и не отрываясь смотря на набегающие волны. Услышав мои шаги, он повернул голову ко мне и на мгновение замер, как будто размышляя, пускать меня разрушить его уединение или нет. Его глаза сузились, но он неохотно посторонился, освобождая часть камня. Эта секунда промедления как будто стрелой вонзилась в меня. Смущенный, я сел рядом, и мы застыли, а наше молчание прерывал только шорох волн, скребущихся о камни.

Через какое-то время Саня зашевелился: вытянул из-за спины рюкзак, порылся в нем, достал оттуда две бутылки пива, одну протянул мне. Я, помедлив, взял. Потом подумал: даже сейчас, несмотря на ту секунду, друг оказался лучше меня, не послал, не обматерил и даже не припечатал кулаком в нос. Да что там… Он всегда был лучшим из нас. Женька была права, она-то сразу это разглядела.

Саня достал из кармана брелок-открывашку с ключами, приложил ее к крышке бутылки, и та с тихим приятным шипением изогулась. Друг сделал первый глоток и умиротворенно прислонился спиной к камню, передав брелок мне. Через минуту и я отхлебнул пива. Мы снова немного посидели в тишине. Вдруг Саня тихо сказал:

- Извини.

Я придумал много разных способов начать с ним разговор, но именно такой мне бы и в голову не пришел. Я непонимающе на него посмотрел.

- Ой, да не прикидывайся! – раздраженно и одновременно виновато отмахнулся Серый. – Прекрасно знаешь, о чем я.

А я и не прикидывался. Я не понял, за что он извиняется. Единственный, кто должен был извиняться, - это я.

- Я не должен был так говорить, - продолжил Саня, смотря на свои руки. – Ты никогда не будешь похож на своего папашу. Тебе для этого нужно очень сильно постараться.

- Но… - растерянно начал я: Саня что, забыл, что я вчера вытворил? Но голос меня подвел, и мне пришлось откашляться. – Не за что тебе извиняться. Ты прав был.

- Нет, не прав, - твердо отрезал Саня. – Я с твоим отцом, конечно, пересекался редко, но все эти самые пересечения прекрасно запомнил. Ты, если даже десять жизней проживешь и в каждой из них будешь косячить больше, чем в предыдущей, тебе за твоим отцом не угнаться. Тут, знаешь ли, особое состояние души нужно.

Я недоверчиво смотрел на Саню и чувствовал, как пустота внутри медленно, но верно покрывается заживающим струпом. Значит, не все так плохо. Может быть, есть надежда, что та наша с ним ссора больше не повторится?

Серый знакомо нахмурил брови, как будто что-то обдумывая, потом вдруг хмыкнул и выдал:

- Домостроевец, блин. Много домов-то построил? В каждом городе, наверное, по две штуки.

- Угу. Все, как полагается, в комплекте с деревом и сыном, - ответил я.

Саня улыбнулся, и впервые со дня нашей встречи в Батуми я не увидел за его улыбкой тени той каменной стены непонимания. Может быть, осыпалась наконец? Я криво усмехнулся и сделал огромный глоток из бутылки. Не знаю, пиво ли так повлияло, или слова Сани, но мне вдруг сделалось так хорошо и легко, что захотелось взлететь.

- Серый, ты тоже меня извини. Я не знаю, почему в последнее время на всех набрасываюсь. Даже Мишка сегодня сказал, что я постоянно на него ору. Я вроде стараюсь, а все равно все через жопу получается.

- Ты думаешь, у тебя одного? Не в упрек, Костян, но мне кажется, что тебе иногда хорошо бы голову немного подлечить. У психолога, я имею в виду, а не галоперидолом. Почему-то ты думаешь, что ты хуже всех. И, сосредоточенный на этой мысли, даже не замечаешь, что вокруг тебя есть куча тех, кому ты в этом смысле и в подметки не годишься. А меня почему-то чуть ли не святым считаешь. А знал ли ты, дорогой друг, что и я часто делаю все через жопу? Мне вообще с каждым годом все чаще думается, что жопа – это постоянное и вполне обычное состояние взрослого человека.

- Сам же знаешь, вся моя совесть почему-то тебе досталась, - усмехнулся я, отхлебывая пиво. – У меня только субпродукты, которые ни съесть, ни на хлеб намазать.

- Ни хрена, - отмахнулся Саня. – У тебя ее не то что много, а переизбыток. Причем она как-то неравномерно распределена. По крайне мере та ее часть, которая отвечает за интриги с замужними женщинами, помалкивает, зато та, что патрулирует все остальное – это гребаный лангольер! Опухоль, мать ее. И, от души, Костян, тебе ее лечить надо, пока она тебя не обглодала до костей.

- Ну… Я к психологу хожу…

- Уже хорошая новость. Сам решился?

- Не то, чтобы... – протянул я, вспоминая, как расквасил нос коллеге.

По лицу Сани стало понятно, что он не хочет знать обстоятельств.

- Даже если и так… Все равно хорошо. Лучше так, чем никак.

- Дневник вот веду. По просьбе психолога. Моет, когда-нибудь дам почитать. Чтобы ты книгу написал.

- Заманчиво, конечно. Но я детективы пишу, а в твоих мемуарах из детективного расследования будет, наверное, только то, как мы до сих пор друг друга не прибили. Вот если тебя грохнут…

- Если меня грохнут, - рассмеялся я, - даю тебе мое разрешение опубликовать мой дневник и использовать его в своем расследовании.

- Заметано, - кивнул Саня. – Будь уверен, твой убийца будет найден и понесет заслуженное наказание.

- Будешь пытать его, пока не признается?

- Ну да. А для чего, по-твоему, я скачал все альбомы Стаса Михайлова? Всегда нужно быть во всеоружии и иметь инструменты на случай необходимости телесных истязаний. Ух, пытка твоего убийцы будет просто бесчеловечной, - хмыкнул Саня.

Мы переглянулись и громко заржали. Мне казалось, что через смех изнутри выходит черная гниль, которая сидела там, затаившись, такое долгое время, что я даже успел к ней привыкнуть. Дышать стало легче, в легкие как будто забрался свежий морской воздух, а мир вокруг стал ярче, контрастнее, живее – без этой нависающей каменной в ползущих трещинах стены. Оказывается, я так сильно отвык от этой легкости, что сейчас даже закружилась голова. Губы сами расплывались в глуповатой улыбке, и я, как ни старался, не смог их сдержать.

- Спасибо, Сань, - отсмеявшись, выдохнул я.

- За что?

- За то, что не стал пилить за драку с Колей.

- А толку тебя пилить? Я же прекрасно знаю, что ты сам себя прекрасно пилишь и без помощи извне.

Потом подумал и добавил:

- Нехорошо, конечно, так говорить, но… полет Николая над кукушкиным гнездом был неплох. Живописен.

- Я не старался. Само как-то получилось. Сложно было сдержаться.

- Вполне понимаю. Не только же его несчастной жене отдуваться, он и сам должен был однажды испытать волшебство полета.

Мы снова рассмеялись.

- У меня есть тост, - вдруг сказал Саня. – Я знаю, что ты не любишь Грузию… Но раз уж мы здесь встретились и, кажется, помирились, я бы хотел выпить за этот город.

- Нет, ты прав. Грузия прекрасна. И я тоже хочу выпить за Батуми. Я все эти полгода думал, чего же мне не хватает. Здесь только понял… Мне не хватало Батуми.

- Значит, за Грузию! – сказал Серый, и мы чокнулись бутылками.

Мы проболтали ни о чем и одновременно обо всем сразу почти до самого вечера. Когда пиво закончилось, Саня сгонял в ближайший магазин, купив свежий лаваш, сыр, немного зелени и бутылку домашнего красного вина. Мы разложили все это на камне и устроили импровизированный пикник. Пить вино было тяжело, несмотря на то, что оно было очень вкусным, - мы постоянно ржали, как обкуренные, и оно каждый раз норовило выйти через нос. Кажется, за долгое время этот день был первым, когда я испытал ничем не омраченное ощущение счастья. Саня здесь, и он не потерял веру в меня, он не считает меня безнадежным. Он не видит во мне моего отца. Что еще нужно, чтобы быть счастливым?

Часов в пять мне позвонил удивленный Мишка. Спросил, жив ли я и не покончил ли с собой, утопившись в море. Потом, еще более озадаченный моим ответом, попросил скинуть ему координаты и пообещал, что скоро притопает к нам. Я успел крикнуть, чтобы он прихватил еще вина по пути, но не был уверен, что Миха услышал.

- Ты бы был поспокойнее с Мишкой, - между прочим заметил Саня.

- Почему?

- Не знаю, но… Мне иногда кажется, что он на тебя какую-то злобу затаил. Зная тебя, могу предположить, что ты ему что-то сделал, но сам этого не заметил. А он… Как бы это сказать… Считает тебя слишком другом, чтобы сказать тебе об этом. Как будто ты сам об этом знаешь. А ты и не знаешь. Буквально ни в одном глазу.

Я призадумался. В словах Сани было зерно истины: я и сам в последнее время стал ощущать что-то странное и инородное в нашем с Мишкой общении. Но, хоть убей, не понимал, что не так. На работе мы с ним вроде не цапались, с Дашкой я давно не пересекался, да и он успел забыть об их расставании на второй день. Не знаю, надо будет при случае спросить.

- Приму к сведению, - отмахнулся я. – Только не сейчас, мне на сегодня разговоров хватило.

- Как знаешь, - пожал плечами Саня. – Лишь бы не опоздал.

Через час подвалил Миха и принес с собой две бутылки вина и немного закуси. Но чему мы обрадовались больше всего, так это пластиковым стаканчикам, предусмотрительно прихваченным Мишкой из ближайшего супермаркета: до этого мы с Саней напивались прямо из горла, передавая друг другу бутылку. Со стаканчиками теперь можно было еще и чокаться за все подряд.

- Ну, за дружбу – вздрогнем! – сказал Мишка, поднимая свой стаканчик вверх. Мы с Саней переглянулись: я вдруг увидел в его лице того мелкого парнишку, каким он был в четырнадцать лет.

- За дружбу, - повторил он.

- За дружбу, - эхом откликнулся я. Мы чокнулись и тут же выдули все, что было в стаканах. Наверно, никогда в жизни мне так сильно не хотелось, чтобы этот тост воплотился в жизнь. Даже не так. На какое-то мгновение я вдруг отчетливо осознал: я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы этот тост воплотился в жизнь. И неважно, чего мне это будет стоить. Не в силах развить эту мысль до конца, я снова посмотрел на Саню. Тот ничего не сказал, но я откуда-то точно знал, что он думает о том же. Сердце защемило от радости, навалившегося облегчения и еле сдерживаемого счастья. Разве может быть на свете еще что-нибудь важнее этого? Может быть, только сейчас, когда Саня по-настоящему сделал робкие первые шаги, чтобы вернуться в мою жизнь, я осознал, сколько мне стоило его отсутствие в ней.

Между тем уже захмелевший Миха, не закусывая, прикопался к Серому.

- А ты знаешь, Саня, как мы с Костяном познакомились?

- Знаю, - усмехнулся Серый. – Ты мне эту историю, как только мы в первый раз друг друга увидели, рассказывал.

- Я тогда только работать начал, - закатив глаза и проигнорировав Саню, пустился в воспоминания Мишка. – В смысле, не вообще, а в «Вавилоне». До этого я работал только в мелких компаниях, перебивался от зарплаты к зарплате. Как бы в институте хорошо ни учился, в крупные компании меня не брали. А тогда как раз отец заболел, нужно было много денег на лечение, зарплаты совсем перестало хватать. Начал искать другую работу, забрел в наш автосалон, отдал резюме. Первое собеседование какая-то девочка проводила, в теме вообще не разбиралась, вопросы какие-то странные задавала. Зато на второе пришел Костян: все объяснил, показал, рассказал. Спросил, почему я хочу тут работать. А ты сам знаешь, Сань, если уж Костян спросит, то соврать тут редко получается. Не знаю, в чем дело: то ли смотрит как-то необычно, то ли говорит так, что махом хочется с ним подружиться и все как на духу выдать… Я сразу и рассказал, что опыта немного, что деньги очень нужны, что буду работать, как пришибленный, потому что без денег мне сейчас никак… А Костян возьми да и все пойми. Пригласил на работу, дал испытательный срок три месяца с семидесятипроцентной зарплатой – а мне тогда даже семьдесят процентов от такой зарплаты казались роскошью. А еще через месяц, помню как сейчас, на Новый год это было, - я запорол годовой финансовый отчет. Причем запорол так капитально, что Новый год не светил ни мне, ни всему отделу. Я тогда, помню, подумал: все, прощай, шикарная зарплата и дорогие лекарства папе. Теперь снова придется жить впроголодь. Но Костик и тут помог: отругал, конечно, на чем свет стоит таким матом, что я с того времени много новых нецензурных слов знаю, но перед начальством за меня впрягся, весь отдел отпустил на праздники, а сам вместе со мной срочно отчет переделывал. За неделю справились и даже в сроки почти уложились. Больше я так не косячил, но тот случай, вот веришь или нет, Саня, на всю жизнь запомнил. В первый раз со мной такое было, чтобы чужой человек с нихуя за меня впрягся. У меня тогда в компании друзей не так много было. Да и за пределами ее, собственно. Но тогда я сам себе сказал: о чем бы Костян ни попросил, все сделаю. Вот такой он – настоящий друг. С тех пор и дружим. Он даже рекомендовал меня перед начальством на повышение. Разное, конечно, между нами было, но дружба, я считаю, важнее, чем всякие романтические фигли-мигли.

- Что за романтические фигли-мигли? – с улыбкой спросил Саня, а сам почему-то насторожился.

- Да было дело, Костян знает.

Ну было, девушку несколько дней назад у него увел. Как там ее завали? Аня? Алена? Тут же, в Батуми. С чего переживать-то? Все равно знакомство на одну ночь было, там даже с мизинец романтики вряд ли наскребешь. А то, что Миха так высоко ставит нашу с ним дружбу, меня слегка смутило и напрягло: Мишку, конечно, я всегда считал хорошим своим приятелем, но близким другом назвать бы не смог. Просто в последние полгода, когда из моей жизни исчез Саня, я неосознанно (а может, и вполне осознанно) попытался заменить его Михой. Тщетность этой попытки обнаружилась только здесь, когда я снова увидел Саню после нескольких месяцев обоюдного молчания. Мишка, конечено, хороший человек и надежный друг, но ведь не в этом дело. Дело в часах, днях, годах, когда мы росли, жили, имея одну нервную систему на двоих, врастая друг в друга. И эту нашу общую жизнь очень сложно заменить на ее дженерик.

- Я даже и не думал, Костик, - усмехнулся Саня, - какое ты золотце, а не друг.

- Зря ты так, - вдруг нахмурился Миха. – Костян умеет ценить друзей.

- В этом я даже не сомневаюсь, - серьезно ответил Саня. – У него другая проблема: он не умеет ценить себя. И мне, человеку небезразличному, настолько от этого больно, что порой кажется, что было бы намного легче, если бы у меня вообще не было друга.

Его слова как лезвием полоснули по сердцу. Я тут же поднял слегка расфокусировавшийся от вина взгляд на Саню. Тот не отвел взгляда, давая понять, что сказал именно то, что хотел сказать. Несколько секунд побуравив его взглядом, я сдался первый, опустив глаза в пол. Прав он, как всегда, что тут еще скажешь. Если бы я мог изменить себя… Но эта злобная окровавленная харя за его спиной, о которой он даже не имеет понятия, не дает… Возможно, так было бы лучше для нас обоих – чтобы мы не дружили больше. Но…

- Но ведь и ты отпустить меня не можешь, - проговорил я.

Саня помолчал.

- Не могу, - наконец ответил он, а потом повторил. – Не могу.

Видимо, такая теперь наша жизнь. Заклятые друзья.

Миха удивленно переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вставить свою реплику, но не понимал, о чем мы говорим. В конце концов он не выдержал, всунул нам в руки по стаканчику с разлитым вином.

- Хватит о грустном. Мы тут отдыхать приехали. Давайте, вздрогнем. За встречу!

- За встречу, - эхом отозвались мы и отхлебнули вина, в то время, как Миха вылакал весь стакан. Неудивительно, что его развозит раньше всех: пьет как конь, да еще и не закусывает. Опять сегодня тащить его до хостела. Ну его на фиг, закажем такси и проедемся с ветерком.

Мы просидели на камнях до самой ночи: проследили за кровавым солнцем, медленно погружающимся в морские волны («Смотри, Костян, это же не реальность, а картина импрессионизма», - воскликнул слегка пьяненький Саня, смотря на солнечные разводы на воде), встретили тоненький молодой месяц, распознали несколько созвездий, бессмысленно замерших над Грузией, проводили взглядом несколько садящихся и взлетающих самолетов. Было, наверное, уже около двенадцати, а может, и больше, когда закончилось вино, а закуска – еще раньше, и мы вынуждены были подняться и тихо заковылять в сторону хостела. О моих планах вызвать такси я забыл: мы шли бок о бок с Саней под громкие разглагольствования пьяного Михи, изредка ему поддакивали и посмеивались над его алкогольными каламбурами, и мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Я бы предпочел, чтобы вместо него закончился весь мир, с его нерешаемыми проблемами, а не этот вечер, в который все так спокойно и хорошо.

Но счастливое умиротворение не могло продолжаться долго. Уже подходя к хостелу, Саня вдруг остановился, поддерживая Миху за руку, и обреченным голосом начал:

- Костян… Ответь мне честно. Я клянусь, что не буду ни осуждать, ни отговаривать. Но мне нужно знать. Ты понимаешь, почему.

Подумав, я кивнул. Его вопрос возник в моей голове раньше, чем он его произнес.

- Ты не передумал? Ты все также собираешься идти туда?

Я помолчал. Злобная рожа за спиной Серого радостно всколыхнулась, раззявила щербатую пасть. Вот он, тот момент, когда, несмотря на всю твою любовь к человеку, жизнь необузданной волной относит его далеко от тебя, как бы ты не пытался ухватить его руки, удержать, не дать исчезнуть. Можно сколько угодно обещать себе, что сделаешь все для примирения. Но нерешенные проблемы и разногласия так и останутся, мешая выстроить мостик между нами. Саня, ты должен понимать. Если не ты, то кто меня поймет?

Помедлив, я снова кивнул.

И Саня понял. Опустив плечи, он потянул отлетевшего Миху на себя и заковылял в сторону хостела. Я успел подхватить Мишку под вторую руку только тогда, когда они уже заходили в хозяйский двор.

Поднявшись по ступенькам, мы открыли дверь Мишкиной комнаты, аккуратно опустили того на кровать, заботливо накрыв одеялом, и вышли в коридор.

Саня повернулся ко мне. Я поднял брови: ты же обещал.

- Я и не собираюсь, - тут же ответил он на мой незаданный вопрос. – Себе дороже тебя отговаривать. Я просто хочу сказать… Повторить… Костик, ты никогда не будешь похож на своего отца. Но почему-то ты делаешь все, чтобы этого добиться.

С этими словами он кивнул мне и ушел в свою комнату. Со мной в коридоре осталась только мерзкая ухмыляющаяся в кровавых пятнах рожа.

Дневник Константина Успенского. 30 июля. День.

Снилось сегодня… Да какая-то ерунда снилась. Что я иду куда-то по нашему стадиону, там, где мы всегда с Саней зависали, а за мной как будто кто-то бежит. Кто – не знаю, слышу только, как хрипит, захлебываясь, неровно топочет. А я бежать не могу, ноги словно приклеились к земле, с трудом отрываются, как всегда во сне бывает. Тот вроде догоняет, хрипение все ближе становится, а никого не видно. Я ковыляю вперед, одну ногу волочу за другой, как вдруг оказываюсь на пустыре дальше за стадионом. Сейчас этого пустыря уже нет, все застроили новыми высотками, а раньше, когда мы с Саней в школе учились, тут старая неработающая котельная стояла с высокой, метров на двадцать пять, трубой, куда мы иногда на спор залезали. Однажды Саня поспорил со мной, что если он туда залезет и громко выматерится, то я перестану тухнуть дома и выйду наконец на улицу. После похорон отца это было. Серый не понимал тогда, почему я добровольно запер себя в четырех стенах. Еще бы: тирана-отца наконец не стало, за себя и мать переживать больше не надо, так что же теперь? Он, конечно, никогда этого не говорил, знал, что каким бы ни был отец, он все же был отцом. Но надолго этого знания Сане стало не хватать. Поэтому мы поспорили, друг взобрался и проорал, а я вышел из дома. Как будто в другой жизни это было, когда любой спор можно было решить, просто забравшись на высокую башню и от души выматерившись.

А во сне этот пустырь был как тогда, много лет назад. Не знаю, зачем, но я пошел вперед. Жуткое бульканье в горле было слышно все ближе, а я шел и шел, пока наконец не дошел до широкой выемки в земле, заросшей лебедой. Тогда, поздней весной, лебеда была еще мелкая, тонкая, светло-зеленая до рези в глазах. А на ней, на ярких молодых листочках – кровь. Где-то еще ярко-красная, где-то темная, тяжелая, уже подсохшая… Кровь… Кровь… Кровь… Там ее было столько, что человек, проливший ее, живым отсюда не ушел. Да я и не хотел, чтобы он ушел живым.

Проснулся, рывком подскочил в кровати, а перед глазами все еще стояли черные расплывшиеся пятна. Бульканья крови в горле больше не было слышно, но осклабившаяся харя была тут как тут, скалила щербатые желтые зубы.

- В жопу иди, - тихо сказал я харе. – Я тобой никогда не стану. Умру, но не стану. Саня об этом позаботится, он обещал.

Харя лишь замерцала, как будто издевательски захохотала.

Послав ее лесом и полем, я встал, раскурил сигарету в открытое окно. Голова трещала так, что, кажется, на плечах у меня был огромный колокол, и по нему непрерывно стучали. Умылся, подсветил экран телефона: было полдвенадцатого. Ого как. Интересно, остался ли еще кто-нибудь в хостеле. Надеюсь, нет. Ни с Колей, ни с Толяном совершенно не хотелось встречаться. А завтракать хотелось. Чего-нибудь жирного, желательно с сыром и мясом – вчерашние литры вина давали о себе знать. А Мишка, наверное, раньше двух часов и не оклемается.

На ватных ногах выбрался из комнаты, доковылял до кухни, в холодильнике нашел чью-то бутылку холодной воды и разом вылакал до половины. Легче не стало, но хотя бы жажда немного поутихла. Полез за едой, как вдруг со стороны балкона окрикнули:

- Сюда приземляйся, там все равно ничего нет. Сегодня утром подчистую всю еду смели.

Я оглянулся и увидел Саню, сидящего за столом и жмурящегося от солнца. Он кивнул на стол, на котором я увидел чашку кофе.

- Думал, тебе нужно будет – после вчерашнего-то.

Я кивнул, присаживаясь рядом, потянулся к кружке, сделал быстрый глоток и тут же закашлялся – кофе был обжигающим.

- Эй, помедленнее! Я только сейчас его заварил, минут на десять раньше тебя из комнаты выполз.

- Ты бы заранее предупредил, - прохрипел я, откашливаясь.

- Я бы предупредил, если бы ты не рванул стакан и выхлебал за раз. Что, голова болит? – сочувственно спросил Саня.

- На части раскалывается. И сушняк, - коротко ответил я, уже помедленнее прикладываясь к кружке.

- Вполне понимаю. Те же ощущения. Все-таки вчера на третьей бутылке надо было остановиться. Бедный Миха, он сегодня из-под одеяла и не выползет, наверно.

- Угу. По нему должно знатно долбануть.

Саня ухмыльнулся и тут же скривился – видать, голова болела не только у меня.

- Пожрать, говоришь, ничего нет?

- Нет, - ответил Серый. – Пока ты в себя приходил, холодильник по очереди опустошали сначала Коля с Настей, потом Хлебниковы в полном составе.

- Они ушли? – спросил я, вспомнив о Елене. Отпуск скоро заканчивается, надо бы еще пару раз с ней… уединиться.

- Ушли. Только пока Толя вещи собирал, Елена успела всунуть мне это, - и Саня протянул мне какую-то бумажку с неаккуратно оборванными краями.

Я взял ее и раскрыл. Елена, видимо, не отличалась пышностью фраз: все было вполне лаконично. Всего лишь: «Сегодня. 19.00». И правда, зачем много писать и тратить бумагу почем зря, если все и так понятно?

Саня посмотрел на мое лицо и хмыкнул.

- Что, сегодня?

Я кивнул.

- Когда?

- В семь часов.

- Собираешься?

- А ты как думаешь?

- Понятно.

Вдруг Серый нахмурился, как будто ожидал такого ответа, но все равно не хотел его слышать. Поник плечами и долго смотрел на меня со смесью каких-то непонятных эмоций в глазах. То ли грусти, то ли тоски… Не знаю… Но сердце тут же сдавило от того же чувства. Как будто что-то должно случиться. Что-то ужасное. Я видел: Саня что-то обдумал, а потом, как будто смиряясь, вздохнул.

- Ладно. Ты же не можешь быть только со мной, - тихо пробормотал он. - Но до вечера-то ты свободен?

- Да, а что? Есть какие-то планы? – удивленный его реакцией, спросил я.

- Да я подумал… Пока Миха отсыпается, мы могли бы позавтракать где-нибудь, потом по бульвару прошвырнуться… Погода очень хороша, нельзя в такую дома сидеть.

Погода и на самом деле была такая, какую любил Саня: предгрозовая, темная и страшная, сильный озлобившийся ветер трепал ветки деревьев рядом с хостелом, а со стороны гор шла тяжелая черная туча, изредка высвечиваясь скрытыми молниями. Я бы в такую погоду малодушно сидел дома и смотрел на все это безобразие из окна, но только не Саня. Не знаю, почему, но именно в грозу он тащил меня на улицу и мы, два мокрых идиота, сидели на наших колесах и, пытаясь раскурить сырые сигареты, пялились в небо. Забавно, столько времени прошло, а Санины привычки не изменились.

Вот только было в этом еще что-то. А что, я так и не понял. И ощущение тоски никуда не делось.

- Ну, что думаешь? – спросил Серый?

- Думаю, хорошая идея. Надо только Михе написать, чтобы не терял.

- Да я уже отправил ему сообщение. Не потеряет.

- Если так, то пошли, - я отхлебнул кофе и скривился. – Что, в этом гребаном холодильнике ничего съестного нет? Башка трещит. Кажется, что до завтрака не дотерплю.

- Ничего нет. Вообще. Кроме куска сыра, который я с собой еще с поезда притащил, и палки колбасы.

Я даже немного прифигел.

- Сань, ты издеваешься? Я тут от похмелья страдаю, а ты кусок сыра с колбасой зажмотил?

Саня довольно заржал и, кажется, странная тоска немного отступила.

- Просто злорадно хотел полюбоваться твоим похмельем. Считай, что это месть за незабываемый вечер с Толиком, которым ты меня облагодетельствовал, пока веселился с его женой.

- Иди ты, - благодушно ответил я. – Не завидуй. Когда вырастешь, тебе, может быть, тоже, после многочисленных Толиков. однажды достанется Елена.

- Да ты же старше меня всего на две недели!

- Вот и не забывай об этом. И вообще – хватить спорить с умудренными жизнью людьми, салажонок.

Саня усмехнулся и ничего не сказал.

Я полез в холодильник и, через пару минут поисков наконец нашел ту самую колбасу и кусок обветрившегося затвердевшего сыра. Хлеба на кухне не было, а непрерывно стонущий живот требовал, поэтому я решил соорудить бутерброд с хлебом, колбасой и сыром, но только без хлеба. Почти как в институте мы делали, только тогда была обратная ситуация, и из трех компонентов был только хлеб. А как-то раз было…

- Чего лыбишься? – спросил Саня.

- Да так, вспомнил хорошее, - усмехнулся я. – Помнишь, как ты с выпускного сбежал и утащил кастрюлю незаправленного салата? А потом Женька в четыре утра где-то отыскала позапрошлогодний хлеб и китайские палочки, притащила нам, и мы втроем встречали рассвет и жрали этот кислый салат этими гребаными деревяшками и закусывали деревянным хлебом?

Тогда, конечно, никакой выпускной мне и не светил. На него родители всех моих одноклассников начали скидываться за полгода до конца учебной четверти. Но у нас денег не было – в то время отец как раз ушел в очередной запой и тратил на синьку наши последние собранные крохи. О невероятных тогда трех тысячах рублей разговор даже не шел. Я, хоть и иногда тайком подрабатывал по выходным, но не собрал такую сумму, да и не хотелось мне тратить заработанные деньги на дурацкую обжираловку. Родительский совет, недосчитавшись денег, строго постановил: того, кто не сдал деньги, на выпускной не пустят. Единственным таким учеником оказался я и после торжественной части и вручения аттестатов скромненько попятился лесами: не дай бог кто из одноклассников заметит, как я бесславно сваливаю с тусовки – ведь я никому не сказал, что мои родители не сдали деньги. Саня был, наверно, первым и единственным, кто заметил мое отсутствие. Поэтому, выцепив меня, смущенного донельзя, около школьных ворот, он тут же все понял без лишних слов. Сказав ждать тут, он умчался в сторону школьной столовой, а минут через двадцать вернулся оттуда, с пыхтением таща в руках тяжелую кастрюлю, доверху наполненную каким-то салатом с кукурузой. «Ну а что, - ответил он на мой ошеломленный взгляд, - мои родоки заплатили за стол, с оплаченным что хочу, то и делаю. Хочу – сам ем, хочу – тебя угощаю. Кастрюлю потом верну». И, ни секунды не сомневаясь, он потащил эту кастрюлю дальше от школы и даже не оглянулся на одноклассников и праздник, который так ждал и на котором должен был в первый раз в жизни выступить со своими стихами. Сказать, что в тот момент я любил этого остолопа больше, чем всех своих родных, да больше, чем вообще всех, кого когда-либо знал в жизни – не сказать ничего. Тогда мы как будто были вдвоем против всего мира. А потом, когда к нам присоединилась Женька и мы втроем встретили первый рассвет нашей новой послешкольной жизни, я, кажется, впервые узнал, как это – быть членом семьи.

- Помню, конечно, - Саня тоже улыбнулся. – Меня тогда директор чуть не поймал: зашел в столовку как раз, когда я хотел бутербродов в тарелку набрать. Заходит, а я, как услышал шаги, спрятался за стенку около раздачи. Выглядываю из-за шкафа, смотрю, а директор уже навеселе, подпрыгивает слегка, улыбается, Зашел на кухню, осмотрелся, а меня не видит, хотя я прямо за его спиной стою, ни жив ни мертв, даже дышу через раз. Чего, думаю, приперся на кухню, пока все еще в холле собираются. А он нашел на столе несколько бутылок коньяка, который для взрослых подготовили, и тяп одну! Поворачивается, чтобы бежать, и тут – глаза в глаза со мной столкнулся. Не то что посерел - аж позеленел от страха, шикнул мне быстро: «Ты меня тут не видел, а я тебя!», и так с бутылкой и побежал из столовой. А я, как только сердце обратно из пяток поднялось, схватил первую попавшуюся кастрюлю и деру. Вообще не до бутербродов было уже.

Я смеялся так, как давно уже не смеялся. Почему-то раньше Саня не рассказывал эту историю, наверное, не хотел напоминать причину, почему ему пришлось уйти с выпускного. А я и понятия не имел, что воровство той злополучной кастрюли прошло с такими приключениями.

- А что директор? – задыхаясь от смеха, все же проговорил я.

- Не знаю, - честно ответил Саня. – Самое главное, что меня он не сдал, хотя, мне родители рассказывали, что шум немного поднялся из-за того, что на выпускном среди бела дня пропали кастрюля салата и бутылка коньяка. Хотя, говорят, там еще что-то пропало, так что, думаю, там были еще подозреваемые, кроме нас с директором.

Все еще посмеиваясь, я потянулся за разделочной доской и ножом. Начал резать колбасу, а нож тупой, не режет, а кромсает только. Потянулся за другим, нормальным, а его нет.

- Что за фигня? Где все ножи? – недоуменно спросил я, осматривая стол.

- Может, в мойке? – предположил Саня.

Посмотрел туда, там ничего нет. И чем мне теперь резать? Живот снова призывно загудел.

- Блин, хозяин столько за комнату затребовал, а на кухне ни одного нормального ножа нет. Что, теперь всю палку жрать?

- Да вчера еще был, я помню, - ответил Саня. – Может, упал куда.

Мы вдвоем обшарили весь стол и пол рядом с ним, но ничего не обнаружили. Раздраженный, я еще раз осмотрел кухню и вдруг заметил что-то в мусорном ведре. Я тут же полез туда под смех Серого.

- Костян, ну если ты уж так оголодал, что в мусор лезешь, пошли прямо сейчас, может, найдем ресторан, в котором завтраки нормальные подают.

- Да погоди ты, - пропыхтел я и вытащил из мусорного ведра заляпанный чем-то темным нож. – А? Не его искали?

- Его, - ответил Саня. – В чем это он?

Я присмотрелся: вся рукоять ножа была в темно-зеленых пятнах, даже на лезвии остались разводы.

- В зеленке, что ли? – неуверенно спросил я. – Им хоть можно пользоваться? Не потравлюсь, если кусок колбасы отрежу?

- Ты и так потравленный, Костян, - заметил Саня. – От пары лишних токсинов твой организм сильнее не испортится.

Я хмыкнул, но все же принюхался. Вроде ничем не пахнет. Наверное, действительно зеленка. А жрать хотелось, кажется, сильнее с каждой секундой.

Пока мы с подозрением рассматривали нож, откуда-то сзади раздался тоненький скрип двери и едва слышный вздох, напоминающий одновременно «Ой!» и «Нет!». Мы как по команде повернулись туда и увидели, как одна из дверей слегка дрогнула, приоткрываясь.

- Синичка, - протянул я, даже не стараясь приглушить голос; благодушное настроение тут же улетучилось. – Вот о ком все забыли.

Почему-то наличие того человека поблизости как будто требовало от меня грубости и озлобленности. Не знаю, почему. Было в нем что-то такое неприятное, которое вместо того, чтобы перестать замечать и забыть, хотелось вытащить наружу, показать всем и смаковать общее отвращение.

- Костян, - предостерегающе начал Саня, но меня было уже не остановить.

- Ты, что ли, нож изгваздал и выкинул? Типа такая тайная месть нам всем? Долго, видать, разрабатывал план, продумал до последних мелочей…

Долговязый худой Синичка вспыхнул до корней оставшихся на плеши волос и тоненьким фальцетом завопил, предусмотрительно оставаясь под прикрытием двери.

- Да как вы смеет мне тыкать? Мы с вами не родственники и не друзья, вместе пуд соли не съели, чтобы вы ко мне на «ты» обращались!

- А что? Хочешь съесть? – осклабился я. – Так давай. Вот, целая банка стоит. Ты входи, а потом мы вместе решим, кто первый, а кто второй. Что ты там за дверью щемишься? Меня боишься? Или переживаешь, что соль по вкусу не понравится?

- Я? Боюсь? – взвыл Синичка. – Я вас, русское быдло, не боюсь!

- О как! Быдло, значит, - усмехнулся я.

- Да! Быдло! И рабы! Рабское мировоззрение у вас! Давно бы уже скинули своего ненормального диктатора, и войны бы никакой не было! И нормальные люди из-за вас бы не погибали!

- Люди? Да тебе же плевать на людей, тварь! Тебе лишь бы самому в белом пальтишке остаться, а потом всем его показывать и твердить, что ты был прав! Если бы автомат в руки дали, с той же, с твоей стороны, ты бы всех перестрелял и не задумался.

- Да как вы смеете!..

- А что, я не прав? Что сам-то диктатора не скидывал, когда в России был? Занят был? Ну да, конечно, кто же вместо тебя в твиттере срач на триста комментариев устроит, что все вокруг неправильно, один ты, мудак, все правильно делаешь. Так? Ну давай, скажи, что я неправ.

- Да вы!.. Да я!.. – задохнулся от возмущения Синичка.

- Знаю я таких, как ты, - меня было уже не остановить. – В свое время начитался. Вы же на словах да в интернете знаете и как государственный переворот устроить, и как всех чиновников наказать и ментов продажных. А как до дела дойдет – на улицу выйти, других смелых людей поддержать – так у вас то лапы болят, то хвост отваливается. И сюда, в Грузию, ты, Синичка, приехал, не для того, чтобы с режимом бороться, а для того, чтобы со спокойной совестью всех оставшихся в России говном поливать. Зеленка-то тебе зачем? Кто-то накостылял, и теперь раны зализываешь?

- Я не намерен это выслушивать! Вас, русских свиней, надо в загоне держать, чтобы нормальным людям жить не мешали!

- Ты, что ли, нормальный человек? Трусливая тварь, вот ты кто! Жалко только, что другие на твое белое пальто только смотреть и будут, и не видеть, что под ним черная глиста прячется!

- Я на вас хозяину пожалуюсь! Пусть знает, кто у них тут комнату снимает. Надеюсь, вас тут же выселят, и вы вернетесь обратно в свой загон!

- Вернусь, не переживай, - яростно ответил я. – Лучше уж в загоне, чем в змеином гнезде с такими, как ты.

- Костян, пойдем, - тихо сказал Саня. – Нам тут еще мордобития не хватало.

- Да я к нему даже палкой не прикоснусь, - крикнул я. – Вдруг эта мерзость воздушно-капельным путем передается…

- Сами вы мерзость! Свинья необразованная!

Я рванулся было к нему, но Саня схватил меня за руку и потянул вглубь коридора. Синичка, испуганно вскрикнув, захлопнул дверь, и с той стороны тут же щелкнул замок и звякнула цепочка.

- Чего ты меня останавливаешь? – взревел я. – Скажешь, что я неправ? Что ты так же думаешь, как эта тварь? Скажешь, что он, сука, Д’Артаньян, а мы все…

- Не скажу, - перебил меня Саня. – Просто думаю, что после потасовки с Колей еще одна драка с соседом по хостелу явно лишняя.

Я тут же стушевался, как будто меня холодной водой окатили.

- Ну да… Ты прав…

Саня открыл дверь в мою комнату, почти втолкнув меня внутрь, а потом сказал:

- Давай, собирайся, завтрак пойдем искать. Через пять минут встречаемся здесь. И чтоб к Синичке ни ногой!

Я хмуро кивнул и закрыл дверь. Злость все еще сжигала все нутро, поэтому я схватил подушку и швырнул ее в стену. Отскочив, она упала на тумбочку, повалив на пол сигареты, зажигалку, пепельницу и прочую мелочь. Это заставило меня немного успокоиться. Что, в общем-то, сделал мне этот недоумок? Абсолютно ничего, из-за чего стоило его так ненавидеть и хотеть набить морду. Так подумать, то не Синичка даже в этом виноват. Если успокоиться и быть с собой честным, то причина моей злости совсем не в этом плешивом идиоте. Просто на него я могу выплеснуть те неудовольствие и желчь от чужого мнения, которые не могу выплеснуть на Саню. Довыплескивался уже, так что в последние полгода чувствовал себя калекой с ампутированной половиной тела. Лучше уж Синичка, случайно попавший под горячую руку, чем Саня, с которым вот только-только отношения начинают налаживаться.

Я быстро собрал рюкзак, поднял с пола телефон и ключи и вышел в коридор. Там меня уже ждал Серый.

- Что, подумал, что я все брошу и все же ломанусь бить морду Синичке? – усмехнулся я.

- Не без этого, - хмыкнул Саня. – На самом деле, я, как встал, рюкзак собрал. Так и знал, что, как проснешься, придется искать, где бы позавтракать.

- Ну да, ну да… - ответил я.

Мы вышли из хостела, спустились по лестнице и вышли во двор. Нас тут же дежурно облаял дворовый пес. Я уже почти дошел до ворот, как вдруг Саня остановился и, как будто набравшись решимости, сказал:

- Слушай, Костян, ты не подождешь здесь? Я, кажется, телефон в комнате забыл.

- Ну да, - ухмыльнулся я. – С утра, говоришь, собирался…

- Иди ты, - беззлобно огрызнулся Саня. – Тут жди, скоро вернусь.

Я послушно остался стоять около ворот. Серый быстро поднялся по лестницам и скрылся за дверью. Дворовый кобель для виду еще немного полаял на меня и залез в будку, откуда через равные интервалы раздавался его громкий «Гав!»: мол, работу свою делаю? - делаю, вот, гавкаю на незнакомцев. А уж откуда ее делать – это мое собачье дело.

Когда я уже устал ждать и подумывал зайти узнать, не провалился ли Саня куда-нибудь в унитаз, минут через пятнадцать дверь открылась и вышел он, слегка растрепанный и с покрасневшими щеками.

- Что, телефон так долго искал? – насмешливо спросил я.

- Угу, - беззаботно ответил он. – Под стол упал, зараза.

Я хмыкнул, но ничего не сказал. Тем временем друг подошел к собачьей будке, опустился на колени погладил кобеля по холке.

- Ну ты как тут, парень? – спросил он. – Жарко тебе, да? Ничего, скоро дождь начнется, полегче станет.

Пес блаженно растекся по земле, опустив уши.

- Смотри-ка, меня не останавливаясь, все пятнадцать минут облаивал, а на тебя даже не реагирует. Ты что, не чужак здесь? – шутливо пихнул я Саню в плечо. Кобель на мой жест тут же отозвался долгим громким лаем.

- Вот такой вот я, - пожал плечами Саня. – Все меня любят.

- Угу, у тебя талант всем нравиться, - сказал я. У меня такого таланта никогда не было. Даже Женька, как я потом узнал, на том концерте «Агаты Кристи» сначала увидела Саню, а только потом меня рядом с ним.

- Не завидуй. Вредно для здоровья, - отмахнулся друг. – Если бы ты не бил морду каждому второму, ты бы тоже всем нравился. А так пока только замужним женщинам и юным студенткам.

Шутливо перепираясь и болтая ни о чем, мы дошли до центра Батуми.

- Может, сюда? – Саня указал на небольшой незаметный подвальчик в окружении пышных ресторанов с яркими вывесками. – Здесь самая вкусная еда, которую я когда-либо пробовал в Батуми.

- Ну, раз ты так говоришь… - ответил я. – Надеюсь, там будет что-нибудь жирное, желательно с мясом и сыром.

- Здесь, наоборот, не найдешь ничего без мяса или сыра, - хмыкнул Саня. – Хинкали здесь просто божественные. Пошли.

Мы спустились по лестнице и оказались в темном зале, заставленном массивными деревянными столами и стульями. Несмотря на утро, здесь уже сидело несколько человек, так что свободными осталось только три стола.

- О, нам повезло! – заметил Саня. – Обычно здесь все занято.

Мы выбрали столик у стены, сели, положили рюкзаки на соседние стулья. К нам подошла полная женщина-грузинка, без лишних приветствий вручила рукописное меню, упакованное в слежавшиеся жирные файлы и так же молча удалилась.

- Обслуживание тут на высоте, - хмыкнул я, проводив ее взглядом.

- Не обращай внимания, - ответил Саня. - Когда принесут хинкали, ты обо всем этот забудешь, слово даю.

- Ну ладно, если так.

Мы выбрали хинкали, хачапури на двоих, грузинский салат с орехами и – куда же без этого – домашнее вино. Женщина так же молча приняла заказ и, ничего не сказав, ушла, потом принесла вино и расставила бокалы.

- Мадлоба, - сказал ей Саня и широко улыбнулся. Женщина неожиданно улыбнулась в ответ и даже принесла салфетки с соседнего стола. Обаянию Сани никто не мог противостоять, в том числе хмурая женщина-официантка. Мы разлили вино по бокалам, выпили и довольно расслабились в ожидании заказа.

- Ну давай рассказывай, - начал я, когда Серый напоказ умиротворенно откинулся на спинку стула.

- Ты о чем? – не понял Саня.

- О том, о чем ты уже давно хотел поговорить, но то ситуация неподходящая, то времени нет, то Миха рядом, то еще что-нибудь. Ты все время о чем-то думаешь, но как будто сказать мне не можешь или не решаешься… С самого твоего приезда чувствую. Раньше у тебя этого не было. Тоска какая-то, от которой выть хочется.

- Ну ты… Загнул, конечно, - слегка опешив, проговорил друг. – Это ты у психолога такого нахватался?

- Там и хватать-то особенно нечего было, плохой психолог мне попался. Я даже не уверен, что он будет читать мои сочинения. Просто тебя знаю. Ты брови всегда поднимаешь, когда сказать хочешь что-то, о чем долго думал. Вот как сейчас, - я усмехнулся: Саня действительно задрал брови чуть ли не до линии волос. – А то, что тоска – ее раньше не было, а сейчас появилась, хотя ты и прячешь ее глубоко. Давай, выкладывай.

Саня сидел напротив, слегка обескураженный. Весь его вид показывал, что он хотел начать этот разговор не так, возможно, зайти к нему со стороны, мягко, незаметно и ненавязчиво, как заправский писатель. Наверное, у него в голове был даже продуманный план, который он всегда создавал, когда начинал писать книгу. Как он говорил, нужные слова приходили и выстраивались в правильном порядке как будто по волшебству, когда накатывало вдохновение. Я бы даже не удивился, что и на это разговор он припас несколько поэтичных фраз. По скачущим туда-сюда бровям я почти читал, как друг мысленно отпускает ставшие ненужными реплики. Он, видимо, успел забыть, что со мной такие трюки не проходят.

- Если это об этом… О моих планах… То, Саня, ты обещал. Не спорить и не доказывать, что я не прав.

- Я помню, что обещал, - ответил Саня, и по тем же прыгающим бровям я понял, чего ему стоит сдержать слово.

Я подумал и открыл рот, чтобы сказать, что я понимаю, как у Сани свербит высказать мне, что я идиот – хоть чему-то научил меня психолог, но друг меня тут же перебил:

- Костян, заткнись. Я уже понял, что ты за полгода продвинулся в эмоциональном интеллекте.

Он глубоко выдохнул и прикрыл глаза, немного помолчал.

- Ты прав. Мне надо тебе много сказать. Не хотел я рубить с плеча. Но в другое время я тебе всего этого сказать уже не смогу. Это, между прочим, не на унитазе после соленых огурцов с молоком посидеть. Я долго речь готовил (я не удержался и хмыкнул, и Саня раздраженно припечатал: «Иди в жопу!»), поэтому, Костик, будь добр, заткнись на минуту, мне нужно собраться с мыслями.

И с этими словами Серый взял свой бокал и одним махом опустошил его, плеснув туда снова полбокала вина, и снова выпил. Вся его писательская шелуха слетела с него, как будто сдутая ветром. Потом он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. И от него тонко потянуло, как будто затхлым заплесневелым воздухом из подвала, душной безысходной тоской.

Я тоже выпил немного вина. Тяжесть в голове немного отступила, но не ушла совсем, переместившись в грудь. Я даже не заметил, в какой момент дыхание немного сбилось.

Через несколько минут женщина-официантка принесла нам дымящиеся хинкали, и мы так же молча вгрызлись в них – по-видимому, похмелье мучало не одного меня. Они были такие, что в другое время я бы съел их вместе с пальцами, но сейчас, оценив вкус, тут же забыл о нем, автоматически доев оставшееся. Когда с хинкалями было покончено, Саня еще раз отхлебнул вина и заговорил.

- Костян, ты… Ты, наверное, сейчас будешь думать, зачем я это говорю. Но мне нужно сказать, понимаешь? А еще мне нужно, чтобы ты понимал. Эти полгода, что мы не разговаривали… Тяжело было. Ты же знаешь меня. У меня внутри много чего вариться может, и будет вариться долго, но если в какой-то момент я это не выплесну, не выскажу, промолчу, то однажды взорвусь и разметаю всех вокруг. Раньше ты меня слушал… Иногда Женька подключалась… И все, что болталось в моей голове, никому не причиняло вреда. А тогда сначала ушла Женька, и там, где была она, образовалась пустота… Потом ты исчез из моей жизни… И эта пустота заняла почти всего меня. Если честно, я уже начал думать, что мне теперь молчать до конца жизни и тушиться в своих мыслях, пока не сойду с ума…

Саня говорил медленно, болезненно, как будто доставал из себя, как из тряпичной куклы, иголку за иголкой, но – странное дело – тоска не уходила, наоборот, становилась все плотнее. Этот разговор явно не приносил ему облегчения.

- С того дня, как мы с тобой поругались, я, кажется, прошел все стадии отрицания горя. Те самые, ты слышал, наверное... Отрицание, торг, депрессия, еще какая-то фигня… Сначала я злился так, что за ушами трещало. Ты знаешь, что в тот момент, если, думая о тебе, я использовал слово «долбоеб», то это был почти комплимент? Потому что другие слова были похуже. Через неделю бесконечных прокручивания нашей с тобой ссоры я уже говорил себе, что ты сам приползешь и извинишься за свой долбоебизм, когда все поймешь. И я даже уже продумал до последнего слова свое великодушное прощение. Затем, когда ты так и не пришел, я впал в полное уныние. Мне хотелось с тобой говорить, болтать, шутить, а тебя не было, и в этом было что-то такое странное, неправильное, неестественное, как будто раньше у меня были руки, а теперь их не стало. Причем настолько странное оттого, что я осознавал: вот же они, эти руки, рядом, я знаю, где они живут и что делают, но они не мои, чужие, мне не принадлежат. Это чувство уже тогда чуть не свело меня с ума. Но, день за днем, вечер за вечером переваривая свои злость и жалость к себе, купаясь и утопая в них, как в океане, не видя даже его берегов, я, кажется, наконец, пришел к смирению. Не знаю, как. Наверное, отсутствие тебя в моей жизни оказалось и желание вернуть оказались отличным спасательным кругом. От нашей ссоры, от всего моего раздражения и досады на тебя, которых было, уж поверь мне, не на один вагон, у меня осталась только одна мысль: я больше не хочу с тобой спорить. Если на это дело у нас разные точки зрения – пусть так и будет. Я даже готов был закрыть глаза на все, что ты говорил тогда. Лишь бы ты снова вернулся в мою жизнь. Лишь бы все стало как раньше. Понимаешь? Я смирился, я хотел сделать все возможное, чтобы ты вернулся… Я начал строить план… Сначала смутный, теоретический. Потом по пунктам, от первого до последнего … Как я зайду в твой подъезд, поднимусь по лестнице, постучусь в дверь… Как скажу, кто это. Как твое лицо вытянется от изумления и что я скажу, смущенный, раздосадованный и раздраженный одновременно… А потом я случайно встретил твою маму.

Я шумно вздохнул. Сердце слабо трепыхнулось, полностью погружаясь в черную тоску.

- Я встретил твою маму, - безжалостно продолжил Саня, - и понял: как раньше уже никогда не будет. Ты понимаешь, о чем я?

Я не ответил. А чего отвечать? Понимаю. Но и Серый это знает.

- Месяц назад это было. И я осознал, что за время нашей с тобой размолвки ты начал не просто гипотетически рассуждать о своем уходе в цветах и фанфарах - к этому я, в принципе, за время нашей дружбы привык. Но ты уже планомерно начал продумывать свой конец. Тогда я понял, что нужно что-то делать. И вот я здесь.

- В смысле? – не понял я. – Я думал, что…

- Костян, еще раз – заткнись, пожалуйста. Все это охуеть как трудно говорить.

- Пардон, - я послушно поднял руки.

- Понимаешь… Я думал, что если закрою глаза на то, что ты думаешь и говоришь… - Серый помотал головой, как будто спорил сам с собой. - Хотя зачем так, экивоками... Мы же оба знаем, о чем речь… О войне. О том, что мы с тобой оказались по разные стороны баррикад. Ты поддерживаешь войну, а я нет. Ты считаешь, что война была неизбежна. Я считаю, что войну начал плешивый мудак, засидевшийся в президентском кресле в нашей стране, чтобы посидеть в нем подольше. Ты смиренно склоняешь голову и делаешь вид, что твоя будущая жертва кому-то в России нужна. Я считаю, что твое решение – это долбоебизм такого уровня, до которого ты еще никогда в жизни не поднимался. И вряд ли вообще – такими-то темпами – поднимешься. До встречи с твоей мамой я думал, что я смогу закрыть глаза на это. Смогу забыть, что вся эта политическая дрянь развела нас по разные стороны. Лишь бы мы снова начали дружить. Лишь бы все было как раньше: мы с тобой против всех. Но чем больше я думал об этом, тем явственнее осознавал то самое, философско-физическое: время назад не повернешь, как бы я этого не хотел. Разрыв между нами не заштопаешь нитками. Потому что причина этого разрыва – не какие-то глупые обстоятельства, а мы сами, наша природа. Но дело даже не в нас с тобой. Мы – только верхняя часть этого айсберга, который навис надо мной, как только я начал понимать нашу с тобой историю.

Саня на минуту закрыл глаза, собираясь с мыслями.

- Костян, ты сейчас только выслушай меня безотносительно твоего мнения. Просто попробуй понять, что я чувствую. Пожалуйста. Мне это важно. Я прекрасно знаю, что у тебя другое мнение. Но раньше мы могли услышать друг друга. Может быть, и сегодня получится?

- Изменились не только мы с тобой. Весь мир изменился. Эта война… Понимаешь, я знал, что наша страна сошла с ума, я видел, как медленно, шаг за шагом это происходило. Сначала мы почему-то решили, что наше будущее – в прошлом. Потом, чтобы с этим странным утверждением никто не спорил, несогласных мы назвали врагами. А потом начали их убивать. Знаешь, - Саня вдруг жутковато улыбнулся, - а я-то всегда полагал, что ты тоже это видишь...

Я хотел ответить, что тоже видел, но Саня тут же продолжил:

- Но все же, несмотря на все более сгущающие тучи, я думал, что все это ничего, все можно вернуть назад, как было, надо только разогнать кучку подлецов и ублюдков, которые прикарманили у себя всю власть вместе с деньгами. А еще мне каждый раз казалось – вот еще чуть-чуть, еще одно усилие, совсем маленькое, и у нас все получится. Но ничего не получалось. Наоборот, с каждым годом становилось все хуже. Как будто кто-то огромный тянул пружину нашего терпения вниз так медленно и настойчиво, что мы даже не заметили момента, когда она перестала быть пружиной и стала обычной проволокой. А вместе с этой пружиной ушло и чувство опасности. И мы все глубже и глубже погружались непонятно куда, и сами этого не замечали.

- Но, знаешь, с февраля двадцать второго года, с нашей с тобой размолвки, я все чаще думал обо всем этом, пытался понять, как мы это допустили и что теперь делать... И… Тебе не кажется, что все это, вся дрянь двадцать второго года, – это ли не конец нашей страны? Костян, пойми меня правильно – я не строю из себя сверхосведомленного политолога с дипломами всех возможных университетов и с десятком-других сбывшихся прогнозов и не пытаюсь нагнать на себя важности. Я не хочу говорить о распаде последней империи в Европе, об имперском синдроме русских и так далее. Ты, думаю, все эти штуки и без меня знаешь. Я говорю о… О моей России. О нашей России. О той России, в которой мы родились, в которой выросли. Не знаю, обращал ли ты на этот интересный факт внимание… Но ведь мы с тобой – почти ровесники нашей страны. Мы чуть-чуть старше – на два года. Но ими можно и пренебречь. Мы с тобой – это вся наша страна, понимаешь? Помнишь, когда утонул «Курск», мы с тобой гуляли по стадиону и взахлеб обсуждали, как правильно пишется «субмарина»? Я думал, что правильно «судмарина» - от слова «судно», а ты мне доказывал, что я не прав, и в титрах по телевизору это слово было написано по-другому. А я еще не понимал – почему «суб»? Откуда вообще взялась эта дурацкая Б? Когда началась война в Чечне, мы с тобой, еще мелкие, метр над землей, играли в боевиков и миротворцев, даже не понимая, кто это такие. А помнишь, как потом огребли от соседа Романыча, вернувшегося оттуда одноногим? Он за нами гнался аж до пустыря, а дальше не смог, потому что застревал в ямах, и мы, от страха не смевшие даже пикнуть, на всякий случай пролежали за кустом пару часов, чтобы он нас не видел? Когда взрывались многоэтажки по всей стране, и мама с папой в панике увезли меня на дачу на каникулы, мы с тобой все дни напролет висели на телефоне и болтали без умолку: я на даче, ты – дома, пока отец был в командировке. А потом ты тоже приехал на два дня к нам, и я был счастлив просто до жопы. Потом еще много чего было: Норд-Ост, Беслан, Грузия – и все это время мы были вместе: росли, набирались ума и опыта. Я сейчас осознаю, через какие вехи мы с тобой прошли, даже не подозревая об этом. Понимаешь, Костик? Я знаю, сколько всего плохого случилось за это время. Но мне все равно. Мне понадобилось всего лишь, чтобы ты ушел и разделил нас, чтобы понять, как сильно я люблю ту, нашу Россию. Ту, в которой на каждое девятое мая мы несли цветы к памятнику, а потом ехали на центральную площадь, чтобы в одном из дворов под гитару попеть военные песни. В которой на Новый год мы уходили из дома и всю ночь болтались по улицам, перебегая от одного фейерверка до другого. В которой на каждый первый и последний звонок мы сбегали с торжественной линейки, чтобы пошататься по соседнему району с одной банкой пива на двоих, а потом огребали полные штаны от класски Ирины Владимировны. И сейчас эта Россия, на истории и историях которой я вырос, закончена. С ней и упали мои розовые очки: я понял, что мира не может быть там, где прославляют войну, военные песни – они совсем не против войны, а отдать жизнь за ближнего своего – совсем не значит прыгнуть на гранату, чтобы своим телом закрыть других.

- С каждым днем я все сильнее чувствую, как теряю ее, нашу с тобой Россию. Она как будто уходит сквозь пальцы, и как бы сильно я не сжимал горсть, там все равно оказывается пустота. Наверняка, Россия как-то выберется из этой ямы. Не может же все закончиться просто вот так, по прихоти плешивого старика с больным самомнением? Вся огромная история закончится здесь? Наверное, нет. Как там было у Шевчука? «Пара вспышек огня да в эти смутные дни?». Что эта пара вспышек огня для истории? Так, незаметный в масштабах даже нашей земли десяток лет. Наверное, новая, она будет какой-то другой, может быть, даже лучше, чем сейчас, спокойнее, счастливее. Но, понимаешь, эта новая Россия уже не будет нашей. Она будет другой. И я не уверен – нет, я вполне уверен – я не хочу знать эту новую Россию. Я не хочу в ней жить, если в ней не будет нашей с тобой истории. А ее не будет, потому что та Россия, наша с тобой, начала войну и подписала себе смертный приговор.

- Я знаю, что время лечит. И, наверное, через лет пять я бы смирился с моей потерей. Но в том и дело – я не хочу смиряться. Я не хочу, чтобы время меня вылечило. Я хочу, чтобы эта рана никогда не зарастала, чтобы кровоточила, как в первый день. Иначе зачем все это было? Я не хочу это пережить и потом оставшееся время утопать в ностальгии. Я не хочу, чтобы свежая трава начали расти в воронке от разорвавшегося снаряда. Я хочу смотреть на эту воронку и помнить, как она тут оказалась. Как она разрывала медовое разнотравье, его вцепившиеся друг в друга корни, раздирала их в клочья, поднимая комья земли в воздух. Я не хочу этого забывать. Я не хочу, чтобы время меня лечило. Я – это вся моя жизнь, мой опыт, мои воспоминания. Я потерял всего себя с этой войной – так почему время должно меня вылечить?

- И еще. Я долго притворялся сострадающим, жалостливым человеком с твердыми моральными устоями. Я говорил самому себе, что мне безумно жаль людей, кто сейчас страдает из-за этой войны. Я переводил деньги, участвовал во всех возможных сборах. Я даже получил банковскую карту Грузии, чтобы переводить деньги пострадавшим украинцам. Но пора перестать врать самому себе: мне плевать, что случится с этим миром. Пусть он весь сгорит – кажется, недолго осталось ждать. Мне все равно, что будет с Россией и Украиной. Мне по барабану, выживет ли Россия, станет ли она лучше, вернутся ли в нее уехавшие люди. Мне важно лишь одно: что будет с нами, со мной, тобой. Я не хочу, чтобы вся эта дрянь развела нас окончательно. И я не дам ей ни единого шанса это сделать.

Саня сидел напротив меня, прямой, со вскинутыми вверх бровями, как будто готовился отбиваться от меня. Я видел: он сказал, все, что хотел, но легче ему от этого не стало. Наоборот, как будто этот странный монолог придал ему решительности на то, над чем он размышлял уже долгое время.

Все это очень трогательно. Я не смел и надеяться, что из-за меня кто-либо вообще способен на такой монолог – даже лучший друг. Вот только…

- Двое против всех? – с горечью спросил я. – Как раньше?

Щербатая окровавленная харя ухмылялась мне над Саниным плечом, подмигивала пустыми глазами.

- Как раньше, - кивнул Саня.

- Серый, я… - я хотел свести этот разговор в шутку и рассмеялся – странно, как заводная кукла. - Я тоже хочу, чтобы ты понял… Все то, что ты говорил – это здорово. И твой план… Только… Не стою я этого. Тебе лучше просто развернуться сейчас и уйти. И дать мне доделать то, что я задумал. Тут всем будет лучше без меня.

Саня явственно скрипнул зубами. Его даже передернуло от моего неестественного рваного смеха.

- Опять начинается…

- Что начинается? – вскинулся я. – Хочешь сказать, что я не прав? Что я тут кому-то нужен?

- Хочу сказать, что ты, Костян, видимо, временами в уши долбишься! Я, блядь, к чему тут это все говорил? Чтобы ты опять начал самокопание? Хватит себя пинать и разрушать!

- С чего бы? Я заслужил. Никто плакать не будет, если меня вдруг не станет.

- Костик! Разуй глаза! Я в Грузию ради тебя прилетел! А Женька? Думаешь, тогда, выбрав меня, она разлюбила тебя? Что она уехала, потому что мы с ней расстались? Да потому, башка ты дубовая, что ты ее отшил по каким-то известным только тебе причинам. Ты был ее единственным другом, каким я ей никогда не был. Но нет, из-за того, что ты на всю голову долбоеб, ты и ее оттолкнул. А твоя мама? Кто позаботится о ней, если не ты? Думаешь, она тебя не любит? А Миха? Он же вбил в свою голову, что ты его лучший друг. Как с ним?

Я снова рассмеялся.

- Как у тебя, Саня, все легко выходит. По твоим словам, я чуть ли не святой.

- Нет среди нас святых, - устало вздохнул Саня.

- А я и подавно. Я заслуживаю все это. Я виноват. И это – единственный способ искупить вину. Серый, если бы только знал... Знал, что я сделал….

Саня посмотрел на меня и сощурился.

- Костян. Неужели ты думаешь, что за все время нашей дружбы, за эти тридцать лет, у тебя в закромах есть что-то, что я о тебе не знаю?

Я шумно выдохнул. Есть, Саня. Есть.

Злобная рожа расплылась в особенно отвратительной ухмылке.

- Я однажды сделал кое-что, - ответил я, стараясь, чтобы голос не сорвался под давлением воспоминаний. - И, Серый, поверь: если бы ты знал, что, тебя бы здесь не было. Я не достоин ни тебя, ни Женьки. Мне лучше уйти. Просто раньше я не знал, как это сделать. Теперь знаю. А дальше – будь как будет.

Саня сел и закрыл лицо ладонями. Я знал, что он чувствует: черную тоску неотвратимого решения, которое нельзя будет отмотать назад. Знал, потому что чувствовал то же самое.

Наконец Серый опустил ладони и проговорил.

- Ладно. Ты победил. Пусть будет так, как ты говоришь. Но я хочу, чтобы ты помнил, что я сказал. Мне плевать, что будет с Россией, наша страна для меня закончилась, и я не хочу узнавать другую. Мне не все равно лишь на то, что будет с тобой и со мной. И для нас я сделаю все, что смогу. Терять мне уже нечего.

Он взял бокал вина и разом выпил его.

А харя над его плечом злорадствовала, строя рожи и закапывая пол неосязаемой кровью.

***

Кто бы ни читал этот дневник… Считайте это чистосердечным признанием. Или выдуманной историей. Мне все равно. Держать это в себе я больше не могу. Устал. Может быть, Саня, прочитав это, ты все поймешь.

Было это летом. Через пару недель после нашего выпускного – кажется, самого счастливого времени в моей жизни, ведь у меня появилась нормальная семья. Каждый день этого прекрасно начавшегося лета мы проводили втроем: я, Саня и Женька. Мы гуляли по городу, тусили на местном пляже, горланили песни под гитару во дворах, пили пиво, иногда жарили дешевые пластмассовые сосиски из ближайшего супермаркета, и они казались мне вкуснее всех деликатесов мира. Два самых любимых человека рядом, впереди целых три месяца лета, и, даже если я не поступлю, со мной будут люди, которым я буду нужен. Ничего не могло, кажется, омрачить те дни – ни экзамены, ни кипы всевозможных документов, ни дождь, частенько промышлявший свое мокрое дело в это лето.

Кроме отца.

В тот день я вернулся домой поздно. Мы втроем провели особенно счастливый день, устроив пикник на пляже, загорая и купаясь в нашем пруду. Возвращаясь домой, я и не подозревал, что ждет меня там. Проводив Женьку, мы с Саней дошли до нашей развилки, попрощались, и он пошел к своему дому, а я – к своему. Вверх по лестницам до пятого этажа я взлетел – тогда у меня еще были крылья. Напевая про себя «Агату», я достал из кармана ключ, вставил в замочную скважину, повернул и вошел в квартиру. Я хорошо это помню: в прихожей было темно, как в гробу, поэтому я не сразу понял, что что-то не так. Сделал один шаг в квартиру, зацепился ногой за что-то и чуть не растянулся по полу. Никаких препятствий раньше тут не было. Я нащупал выключатель на стене и включил свет.

Прихожая была разрушена – другого слова я не найду. Старенькое трюмо плашмя лежало на полу, вокруг мелкими жемчужинами сияли осколки зеркала. Одна из перегородок была безнадежно расколота – теперь его только на мусорку. Вешалка валялась сверху – об нее я и зацепил ногу. В глубине квартиры стояла густая, как кисель, тишина, которая изредка прерывалась сдавленными, еле слышными всхлипами.

- Мама? – осторожно сказал я в тишину. Нет, не может быть. Он же должен был быть в командировке. Он не должен был вернуться… Он должен был свалить на все лето и не мучить ни меня, ни маму…

Я прошел дальше в темноту, включил свет в гостиной. Тут никого не было, но вся немногочисленная мебель была сдвинута, спинка одного из стульев была сломана, а весь пол был заляпан пятнами крови. Мне не нужно было объяснять, что здесь случилось. С замирающим сердцем я прошел дальше, в свою комнату. Свет там уже был – тускло светила лампа на столе, за которым я делал уроки.

Он сидел на диване, который служил мне кроватью, оперевшись локтями в ноги и опустив голову – видимо, спал. В противоположном углу на стуле в такой же позе сидел его друг – дядя Ваня. Отец требовал от меня называть его так – хотя никаким дядей этот папин собутыльник мне не был. На полу, в ногах отца, свернувшись в клубочек, лежала мама. Я замер, всматриваясь. По ее мелко подрагивающим плечам я понял, что она плачет, выдохнул и отогнал страшную мысль. Стараясь не дышать, я очень тихо подошел к маме и тронул ее за плечо. Она вздрогнула и посмотрела на меня. Все ее лицо было опухшее и синее, отекшие глаза были еле видны, под носом, на лбу и руках я увидел кровоподтеки. Я вздрогнул, но тут же собрался. Приложив палец к губам, я осторожно помог ей подняться, взвалил на себя и потащил на себе в другую комнату. Мама мелко дрожала и, кажется, вообще не понимала, что происходит. От нее исходил сильный сивушный дух. Я только молился, чтобы отец не услышал нас и не проснулся. Но, видимо, в тот вечер Бог и все ангелы были не на моей стороне. Тихо скрипнула дверь в мою комнату, и отец тут же встрепенулся, поднял голову, осоловело осмотрелся. Он был почти трезв. В этом была его особенность – он умел быстро трезветь, когда надо. И от этого казался еще страшнее.

- Ого, сынок вернулся! – радостно воскликнул он, увидев меня, согнувшегося под тяжестью мамы. – Да, давай, тащи эту шлюху отсюда, если нам понадобится кулаки почесать, мы к ней потом вернемся.

Ярость затопила все мое существо. Красный дым застил глаза. Но я выдохнул и довел маму до другой комнаты, бережно опустил на кровать и закрыл за собой дверь. Потом прошел в свою комнату и встал в дверном косяке. Знаю, как я выглядел – встрепанный худой подросток против коренастого сильного мужчины. Но я не боялся. Я устал. Я не хотел, чтобы отец испортил это лето. Я просто не мог трусливо сбежать и спрятаться под столом, как делал раньше, в детстве.

- Вали отсюда! – дерзко крикнул я. – Иди бухать в другое место! А если не свалишь, я позвоню в полицию. В этот раз они тебя точно заберут!

- Куда позвонишь? – издевательски спросил отце. – В полицию? Что они мне сделают? Погрозят пальцем? Звони, куда хочешь, сопля – это мой дом, и я буду делать в нем все, что хочу. Хочу – ебу твою мамашу, хочу – ебану ей. Хочу – тебе.

- Ублюдок! – закричал я и рванул к отцу, замахиваясь кулаком прямо в его мерзкую щербатую рожу. Но он ловко пригнулся, и я перелетел через него, а вдогонку получил сильный пинок под зад и отлетел к стене.

- Сопляк еще, чтобы со мной бороться, - хмыкнул отец. Посмотрев, как я скорчился от боли в углу, он подошел – нет, не ко мне, - к дяде Ване, потряс его, протянул руку.

- Эй, Иван, просыпайся, мать твою. Пошли отсюда, я чего-то протрезвел, надо еще догнаться.

Дядя Ваня проснулся, осоловело осмотрелся, поднялся, воспользовавшись отцовой рукой помощи.

- А где Ленка? – спросил он, смотря на пол.

- Да сопля ее в комнату отнес. Ничего с ней не будет, оклемается. Не в первой. Раз вышла замуж и живешь за деньги мужа, будь добра и кулак его в харю свою страшную принимать.

Дядя Ваня встал, почему-то прилично отряхнулся, пошатываясь. Они уже хотели уйти, как вдруг отец бросил взгляд на угол, в котором я сидел и скулил от боли, и лицо его тут же скривилось. Нет, не оттого, что пожалел меня.

Он подошел к моему столу и взял с него один из двух фотопортретов, которые я поставил в стеклянные красивые рамки. На одной были мы с Саней – довольные и счастливые. С другой, которая теперь была в грязных руках отца, улыбалась Женька.

- Ого, а это кто? – усмехнулся он вдруг вполне разумно и трезво. – Девка твоя, что ли? Давно поря, а то я уже начал думать, не пидор ли ты часом. Думал прибить тебя совсем, если узнаю.

- Оставь ее, - злобно выкрикнул я. – Не трогай!

- А то что? Еще раз дам тебе поджопник? – издевательски расхохотался отец. – А ничего девка, красивая. Сочная такая. Ты ее в следующий раз приходи знакомиться. Может, подумает, нахуя ей такая сопля, как ты, когда есть мужик в расцвете сил. Уж я-то смогу ее отлюбить так, как тебе и не снилось.

Как же в тот момент я ненавидел его. Если бы я мог, я бы прыгнул на него и растерзал своими зубами. Рвал, кусок за куском, и слушал, как он кричит от боли. Взревев, я прыгнул на него. Я почти попал – мой кулак пролетел в сантиметре от его носа. А вот отец не промахнулся. Его кулак догнал меня секундой позже, и я даже не почувствовал боли – просто весь мир поплыл передо мной, и я провалился в темноту.

Я был в отключке не так долго, возможно, пару минут. Я это понял, потому что сознание вернулось ко мне, когда с той стороны входной двери пару раз щелкнул замок. Значит, эти двое только что вышли. Ощущая жуткое головокружение и невыносимую боль в челюсти, я заставил себя встать и проковылять к кухонному окну. Так и есть, через пару минут дверь в подъезд открылась и оттуда вышел отец и его пошатывающийся собутыльник. Не сложно было понять, куда они пошли – в ближайшую пивнушку, купить пузырь и снова догнаться. Чтобы идти обратно в квартиру – нашу или дяди Вани, отцу надо было пройти через пустырь. Дальше продумывать план я не стал. Да и не было никакого плана. На автомате, с почти отключившимся мозгом, я быстро вытер кровь из-под носа, взял со стола широкий нож, натянул кроссовки и вышел на улицу. Перед подъездом сидели бабки из здешних квартир, поэтому я быстро спрятал нож в джинсовке. Пройдя мимо них, не обращая внимания на приветственные окрики, я прошел дальше, старательно высматривая перед собой две пошатывающиеся фигуры. Минут пятнадцать я просто шел вперед, ничего не осознавая, пока наконец не вышел на пустырь и вдалеке не увидел под светом магазинного фонаря отца и дядю Ваню, которые только сейчас вышли из пивнушки с двумя пакетами. Еще минут десять, и они поравняются со мной. Надо приготовиться. На пустыре фонарей не было, но смутные очертания отца я видел – в отличие от него, ведь я прятался в небольшом рве, поросшем высокой молодой лебедой. Рядом со мной валялась толстая деревянная палка, и я подхватил ее, засунув нож под ремень.

Палка. Все дело решит эта палка.

Отец с дядей Ваней прошли по тропинке в двух шагах от ямы, в которой я сидел, – и не заметили меня. Последняя его ошибка. Первая – мое зачатие.

- Ко мне пошли, - говорил отец, - по хуй на Ленку и соплю. Мой дом, и на мои деньги живут. Заткнутся, если я скажу.

Дядя Ваня лишь мычал что-то – он был пьян, намного пьянее отца. Когда они отошли от моего убежища на несколько шагов, я понял: сейчас или никогда. Я тихо выполз из ямы, подошел к ним незамеченным, замахнулся и со всей силы ударил палкой отца по затылку. Тот тут же упал, как подкошенный – не успел даже вякнуть. Палка сломалась пополам, и одна ее часть отлетела в сторону. Дядя Ваня успел удивленно обернуться, и я ударил его вторым концом прямо по носу. В сторону брызнула кровь, и дядя Ваня присоединился к отцу.

Отбросив палку, я тут же схватился за руки отца и стащил его в яму – прямо в лебеду. За ним скатился и дядя Ваня, застряв спиной где-то на насыпи. Мне было плевать на него. Мне нужен был только отец. Перевернув его на спину и оседлав грудь, я замахнулся и отвесил ему несколько оплеух – сильных, так что его голова безвольно моталась туда-сюда. Это не должно было быть просто так. Отец должен быть в сознании, когда я это сделаю. Он должен видеть меня. А я – его. Как гаснет в его глазах последний огонек.

Наконец со стоном он открыл глаза и посмотрел на меня. Я достал нож из-под джинсовки. Отец посмотрел на меня, потом на нож. И его щербатая заросшая рожа скривилась в злобной ухмылке.

- Да ты что, сопля? Думаешь, силенок хватит? Хотелка еще не отрасла, чтобы на отца руку поднимать.

- Я не сопля, - сказал я спокойным голосом. – Я твой сын, ублюдок.

И полоснул его ножом по горлу.

Наверное, крови было много – я не помню. Сознание догнало только когда переступил порог нашей квартиры и закрыл дверь на щеколду – как будто решил так закрыться от всего мира. Или от отца, который, я был уверен, будет мстить мне и с перерезанным горлом. Я стянул с себя сырую, всю в поту и крови одежду и залез под обжигающий душ. Там, под горячими струями, я впервые и произнес то самое, заветное: «Теперь я убийца. Я – убийца». После душа, полыхая жаром, не посмотрев даже, что с мамой, я рухнул на кровать и забылся.

Отца обнаружили на следующий день. Рядом с ним – полупьяного дрыхнущего дядю Ваню с ножом в руке. Маме сообщили под вечер. Она, опухшая и синяя, все еще в кровавых разводах под носом, сначала не поверила. Потом, увидев и опознав, заплакала. Говорила, что никто не любил ее так, как он, ее Олежка. На свои синяки и на мой опухший подбородок она не обращала внимания.

Она прорыдала еще несколько месяцев. Пока рыдала, пила, а я смотрел и ничего не мог сделать – деньги за отца были у нее, и распоряжалась она ими так, как считала нужным, то есть день за днем покупала синьку в том же самом магазине, откуда вышел отец в последний свой день. Потом деньги закончились, водка тоже. И тогда она впала в апатию, из которой не вышла до сих пор. Ситуация у меня нестандартная: у меня вроде и есть мать, а вроде и нет ее. Большая часть ее как будто ушла с отцом, а меньшая осталась мне. Но ведь это не я ее бил, а отец. А виновным был только я.

Я? А что я? Мне не забыть этого, не перечеркнуть, не притвориться. Не искупить. Я убил человека. Я убийца.

Вот так, Саня. Вот чего ты обо мне не знал. А знал бы – не приехал в Грузию.

Брейк

В. К. (изумленно): Что? Что это? Это было в дневнике Константина?

Сергеев (спокойно): Да. Черным по белому.

В.К.: То есть Константин… Наш герой… убил своего отца?!

Сергеев: Судя по этим записям – да.

В. К.: Это… Это очень неожиданно. Вы знали об этом?

Сергеев (помолчав, отстраненным голосом): Нет, не знал. Если бы знал, как хороший друг, должен был бы помочь Косте тащить эту ношу. Вдвоем было бы легче, чем ему одному. А я считал себя хорошим другом.

В. К.: Вы думаете, это правда?

Сергеев: Не сомневаюсь. У Костика была богатая фантазия, но подобное он придумать бы не смог. Тем более о своем отце. Эта запись объясняет те тяжелые недели после похорон Костиного отца, когда я уже отчаялся вытащить его из уныния.

В. К.: Когда вы залезли на башню котельной. Да, я помню эпизод. А разве Константина не подозревали? Ведь он шел через всю улицу в заляпанной одежде и с ножом.

Сергеев: Насколько я знаю, за убийство Костиного отца посадили того самого дядю Ваню. Его нашли в той же яме бесчувственного, но с ножом в руках. Полицейские решили, что они просто по пьяни подрались, и один зарезал другого. Сам Иван ничего не помнил и сразу же поверил, что это он убил своего собутыльника. А то, что Костика никто не увидел в кровавой одежде – это чудо. Я думаю, что он потерял сознание, а когда пришел в себя, была уже глубокая ночь. Все возможные свидетели уже спали. И Костя, сам того не понимая, без последствий доковылял до дома.

В. К.: Понятно. Это очень похоже на правду. И… Подождите… Что казал Костя?

Сергеев (удивленно): А что он сказал?

В. К.: Он сказал, что вы прилетели в Грузию к нему.

Сергеев: Да, так он и сказал.

В. К.: Но разве… Разве в начале нашего интервью вы не сказали, что случайно пересеклись с Костей в Батуми?

Сергеев: Неужели? Я так говорил?

В. К.: Д-да… Кажется…

Сергеев: Мне кажется, вы что-то путаете, Виктория. И не мудрено (вежливо смеясь). Какая это уже серия подкаста? Третья? Вы работаете над этим запутанным делом как трудоголик.

В. К.: Д-да… Наверно…

(Молчание)

Сергеев: Так что у нас дальше? Я думаю, продолжение Костиного дневника можно прочитать в следующей серии, а сейчас время отрывка из моей повести. Согласны, Виктория?

В. К.: Конечно… Вот только я не понимаю…

Сергеев: Дорогие слушатели подкаста, представляю вам новую главу моей неопубликованной й повести. Надеюсь, благодаря ей вы сможете увидеть Костика таким, каким видел его я.

Неопубликованная повесть Александра Сергеева. Часть 3.

Мне, конечно, повезло с родителями не в пример больше, чем Костику. На меня никогда не поднимали руку, а все синяки и ссадины, когда-либо появлявшиеся на моем теле, я получил исключительно самостоятельно и чаще всего за компанию с другом. Даже дрался я редко, ибо дело это не сильно любил, да и не очень умел. Так что о том, что такое физическое насилие, я имел весьма смутное представление, да и то было позаимствовано из боевиков с Джеки Чаном и казалось мне чем-то смешным. Но зато я знал кое-что другое.

До знакомства с отцом моя мама закончила пединститут и уже несколько лет работала учительницей русского языка и литературы в местной гимназии. Эта работа очень ей подходила: мама была утонченной натурой с немного высоким и от этого кажущимся всегда восхищенным голосом и жеманностью молоденькой гимназистки. Литература была ее страстью, и мама всегда рассказывала о ней с таким придыханием, как будто говорила о любимом, но недоступном человеке. Наверное, именно от мамы я и получил это навязчивое стремление стать писателем любой ценой, которое и определило мою жизнь и которое заставляло меня каждую свободную минуту тянуться за бумагой и ручкой. Однажды, после окончания учебного года, мама с подругами по работе отправилась гулять в Летний сад и там, в очереди за сахарной ватой, познакомилась с моим отцом. У папы, конечно, не было шансов устоять: мама была очень красивой женщиной со всегда завитыми белокурыми локонами, свежим лицом с правильными чертами, прекрасными карими глазами и стройной фигурой. Папа рассказывал, что влюбился сразу, как только увидел маму. И со свадьбой они тянуть не стали: стали мужем и женой на четвертый месяц знакомства. Отец был только рад жениться на такой красавице и умнице, в которую еще и был влюблен по уши, а мама больше не могла жить в комнате общежития, которую ей выделили как молодому специалисту. Впрочем, несмотря на некоторую неравность чувств друг к другу, пара из них получилась отличная: они дополняли собой личности и характеры друг друга, и за долгое время совместной жизни папина влюбленность никуда, кажется, и не делась, а мамины изначальные практические порывы сменились на уважение и крепкое дружеское чувство. После того, как родился я, мама ушла из гимназии и, решив, что папиной зарплаты инженера на заводе должно хватить небольшой семье, стала домохозяйкой. Однако некоторые ее приемы, которым она научилась еще в пединтституте и в школьной практике (а может быть, и раньше – кто знает?) остались верны ей и в семейной жизни.

Строго говоря, мама была манипулятором. И, хотя мой папа обеспечивал семью, был немаленького роста и вообще довольно заметный на фоне миниатюрной жены, именно мама была главной в доме, как бы папа ни храбрился и ни доказывал обратное. Она в точности знала, куда надо давить, чтобы папа, я или кто-либо другой выполнил все, что она скажет. И главным ее оружием всегда были слезы на красивых глазах и бессменные фразы «Ты меня не любишь!» в сторону папы и «Ты меня никогда не слушаешься» мне. Папа был, конечно, беззащитен против таких приемов и тут же сдавал все позиции, как король, которому поставили мат в два хода. Ну а я… Однажды, помнится, еще в начальной школе, когда пришло время выбирать кружки по интересам, я, как и Костян и другие пацаны из нашего класса, очень хотел записаться в школьный клуб любителей игры «Снайпер» - те собирались по вечерам пару раз в неделю в спортзале и, разделившись на две команды, громили противоположную, вышибая друг из друга дух волейбольным мечом. Я даже не знаю, почему я так стремился попасть в этот кружок – ведь «Снайпером» я особенно не увлекался. Как и спортом вообще. Наверное, решил пойти за другими мальчиками – в нашем классе все парни без исключения хотели попасть на этот кружок. Костя и попал. А я, придя домой и с гордостью поделившись с мамой, что завтра у меня тренировка, получил от нее лишь испуганный вскрик и картинное оседание в кресло.

- Какой «Снайпер», Сашенька? У тебя же слабые кости! Тебе один раз мячом прилетит, и нескольких ребер недосчитаешься! Себя не жалеешь, там меня пожалей! Предлагаешь мне смотреть, как тебе на тренировке руки-ноги ломают? Я слышала, что у вас в школе ест кружок юных математиков, иди лучше туда, математика намного полезнее, чем все эти вышибалы. К тому же ваш «Снайпер» поздно вечером проходит, как ты домой будешь возвращаться? А если кто-нибудь нападёт.

Я уже хотел было ей горячо возразить, что все парни в моем и параллельном классе уже записались в кружок «Снайпер», и я буду единственным испугавшимся, а это совсем не по-мужски, ну а вечером мы будем возвращаться всей бандой и не повезет, скорее тому, кто решит на нас напасть, а не наоборот, к тому же на кружок математиков ходят только хлипкие «ботаники» и девчонки – меня же засмеют, стоит мне в их кабинете показаться! Но как только я открыл рот, мама осела в кресло еще сильнее, поднесла руку ко лбу и горьким страданием в голосе вымолвила:

- Да за что же мне все это? Сыночка, ты меня убить хочешь?

Я, конечно, тут же испуганно замотал головой – убивать маму в мои планы точно не входило. Я же просто хотел поиграть в «Снайпер» с пацанами – больше ничего! Но мама была непреклонна, а под ее давлением неохотно подключился и папа, для виду назвав меня бессовестным из-за моих капризов, а потом незаметно подмигнув и взглядом попросив сдаться в этом заведомо проигрышном споре. Я попытался объяснить папе, что это все не капризы, а обычный «Снайпер», но папа, посмотрев на лежащую в кресле маму, не стал меня даже слушать. Вместо этого он состряпал самое суровое выражение лица, которое было у него в запасе и, став похожим на разозлённого пекинеса, отправил меня в мою комнату делать уроки. Так я и не попал в кружок по игре в «Снайпера», довольствуясь лишь рассказами Костяна и бесконечными математическими задачами со схемами, похожими издалека на валенок. А еще с тех пор я научился держать все свои мысли при себе. Несмотря на то, что у меня было много знакомых и товарищей, я всегда был закрытым человеком и свой уютный мир фантазий и самокопания никого не пропускал. Вероятно, после этого случая мама с папой тоже стали там нежеланными гостями. Осознав, что выстоять против маминого супероружия, настолько мощного, что, выстрелив в меня, оно цепляет еще и папу, у меня нет шансов, я в конце концов выработал, на мой взгляд, идеальную тактику: на все мамины требования я послушно кивал, как образцовый сын, а сам делал все по-другому, стараясь, чтобы мама ничего не узнала. А она и не стремилась узнавать: ей под ее строгим и упорядоченным куполом жилось спокойно и легко. Как и папе, который не любил скандалов, обожал маму и панически боялся ее слёз. Так я стал идеальным сыном в идеальной семье. Которую, надо заметить, несмотря на мое добровольное отшельничество в мысленном горном монастыре с единственным монахом, я очень любил: и маму, и папу, - и даже не представлял своей жизни без них. А еще я ими гордился – так сильно, как может гордиться ребенок – за то, что они приняли Костика и относились к нему почти так же, как и к собственному сыну. Потому что единственным человеком, кому был выдан безлимитный билет на посещение облачного монастыря в моей голове, был именно он, Костян. Даже Женьке, как ни старался, открыть туда вход я не смог. Или не захотел. Так мы и жили: я – на своей горе в облаках из мыслей и обрывков фраз, Костян – одинокий путник, нашедший себе прибежище в моей одинокой келье, и – где-то далеко внизу, у подножия – мама с папой, полагающие, что человеческая тень, появляющаяся на поле рядом с их домом в утренний час под полыхающим солнцем, - это и есть я. А где же была Женька?

Наверное, Женьке из нас троих повезло с родителями больше всех. Она родилась в семье потомственных врачей: ее отец был врачом и заведующим хирургическим отделением, а мать – медсестрой. Несмотря на такую наследственность, сама Женька со школьной скамьи невзлюбила биологию, химию и иже с ними, зато искренне увлеклась математикой и физикой, и именно этим наукам и захотела посвятить свою жизнь после школы. Моя мама в такой ситуации закатила бы глаза и картинно расплакалась, сказав, что я разрушаю ее жизнь, папа бы привычно шикнул на меня, Костины отец и мать в ответ бахнули бы очередную бутылку водки, родители же Женьки горячо ее поддержали, лишь раз пошутив, что на ней, их единственном ребенке, семейная традиция лечить и консультировать полдюжины соседей и родственников, по-видимому, прекратится, если конечно, им, то есть соседям, не нужна будет экстренная помощь в нахождении косинуса угла 45 градусов. Однако сколько бы в Женькином характере не было любви к точным наукам, ни одна из них не смогла вытравить в ней типичный черный юмор и саркастичное остроумие, которое она приобрела от родителей.

Женька была очень умной – мне даже казалось, что ума у нее раза в два больше, чем у нас с Костяном вместе взятых. Помню, как, впервые увидев ее на том концерте «Агаты», я подумал: «Какая же она задавала! И чего Костян в ней нашел?». А ее ехидная улыбка на саркастически скривившемся лице не понравилась мне еще больше. Ни через месяц, ни через полгода ничего не изменилось: я терпел Женьку в нашей с Костяном компании, только потому что друг делал жалостливые глаза и умолял позвать ее на наши боевые вылазки на пляж с гитарой и пивом. Кажется, прошло чуть меньше года, чтобы за этим первым неприглядным образом наконец разглядеть настоящую Женьку – ту, которую Костя увидел в первый же день их знакомства. Стоит ли говорить, что я немного тормоз.

Женька всегда казалась мне самодостаточной, сильной, смелой и остроумной. Только потом, через некоторое время, я понял, что у нее есть своя гора с собственным монастырем, рассчитанным на одного монаха, только, в отличие от меня, она отчаянно хотела покинуть ее, присоединиться к другим людям, перестать быть гордой одиночкой и стать, наконец, частью команды. Но в школе у Женьки ничего не получилось. Одноклассники, особенно мальчики, не сумевшие простить ей ум и самоиронию, раз за разом ударяли в самое больное место: в ее внешность. Пойдя природой в свою мать, полную и маленькую, похожую на шарик, добродушную женщину, в детстве она была крупной и невысокой девочкой с непослушными вьющимися волосами и некрасивым лицом. К концу школы она немного вытянулась, но все равно немного выделялась на фоне худосочных одноклассниц, что не преминули заметить почти все мальчики в Женькином и параллельном классах, называя ее «жирным дворфом». Подруг в школе у нее тоже не образовалось – никто из девочек не хотел дружить с мрачной, всегда на своей волне, одетой в черное и серое Женькой. Поэтому, с нетерпением окончив школу и без проблем поступив в университет, она не спешила окунаться в новую студенческую жизнь и заводить друзей, предпочитая саму себя компании каких-нибудь ушлепков. За недолгое время учебы на первом курсе она успела завести лишь одну подругу – ту самую Лизу, которую она буквально волоком притащила с собой на концерт «Агаты». Однако Лиза для Женьки не стала человеком, ради которого Женька спустилась со свой горы одиночества. А мы с Костиком – стали.

Что еще можно сказать про нас троих? Мы с Костиком, как заправские героинщики, на двоих имели одну очень долгую зависимость – друг от друга: Костя не чувствовал себя полноценным без меня, а я – без него. Потом к нам присоединилась Женька: она так хотела быть чьим-либо другом, что легко перепутала эту нашу зависимость с дружбой. И стала одной из нас.

***

Не то чтобы я трепетно охранял нашу с Костиком дружбу – скорее всего, я даже не задумывался тогда, как сильно я ей дорожу – но при появлении потенциального третьего члена нашей банды я почувствовал острый укол ревности, и не один, а как будто наступил на пару-тройку ежей или прошел несколько курсов иглоукалывания в каком-нибудь полуподвальном и нелегальном салоне традиционной медицины.

Сначала, после того концерта, я не замечал ничего подозрительного: просто однажды Костян как бы невзначай предложил позвать на наши вылазки Женьку, а потом еще раз, и еще один. Я, конечно, не горел особым желанием, но соглашался. К тому же с ней иногда приходила Лиза, а я к тому времени уже испытывал некоторые неоформленные позывы внизу живота. Поэтому, в целом, Женькино присутствие мне несильно мешало, даже когда она, болтая с Костиком, легко задирала меня за мое недовольное лицо, а друг старательно пытался замять нашу с ней намечающуюся перепалку.

Мне стало резко неуютно в моем маленьком горном мире через несколько месяцев после знакомства перед днем рождения Костика. Было это в конце сентября, до Костиного семнадцатилетия оставалась еще неделя, и мы, после школы украдкой свинтив с привычной дороги за гаражи, курили, смотря на падающие желтые кленовые листья.

- Мне родаки разрешили, - сказал я, жуя фильтр почти докуренной сигареты.

- Что разрешили? – не понял Костя.

- Отпраздновать твою днюху у нас на даче. Сказали только, чтобы я много людей не звал и не разобрал дом по кирпичам.

- О, ну здорово, - обрадовался и чуть смутился Костик. – Честно говоря, я вообще забыл…

- Для этого и нужны друзья – чтобы напомнить, когда нужно набухаться, - хмыкнул я. – Кого позовешь? Как обычно?

- Ну…

- Пашку, Тему, Васяна… - перечислял я, не обращая внимания на друга, который смутился еще больше. – Колю... Нет, Коляна не надо, бесит он меня в последнее время. «Мой батя в полиции работает, у моего бати пистолет есть, мой батя тебе наркотики подбросит. Мой батя тебе колоноскопию проведет…», - передразнил я одноклассника. – Ну его. А вот других пацанов можно…

- Серый, - остановил меня Костян, - я не хочу звать никого из нашего класса. Кроме тебя, конечно, - тут же поправил он, посмотрев на мое удивленное лицо. – Семнадцатилетие только раз в жизни бывает. Не хочу быть с теми, кто мне неважен.

Помню, что я сильно тогда удивился. А как еще праздновать днюху, кроме как бухать с кучей людей, затесавшихся сюда кто случайно, а кто по долгу службы, то есть учебы.

- Никого? Тогда вдвоем будем тусить? – хмыкнул я. – Весело, конечно, будет.

- Нет, не вдвоем. Я еще Женьку пригласить хотел…

Я застонал: теперь даже перспектива отпраздновать вдвоем казалась намного лучше.

- Серьезно? Ее? – сказал я, кажется, с таким кислым видом, что Костик тут же поник.

- Если ты, конечно, разрешишь… Дача-то твоя…

И я тут же пожалел о своих словах.

- Да блин, Костя!.. Опять ты… Не моя, а моих родаков. Твоя днюха - зови кого хочешь! Просто я думал, что хорошо, когда нас много, шумно, весело… А Женька – она такая… Не очень веселая, в общем.

- Ты ее просто плохо знаешь, - твердо ответил Костик. – Она веселее, чем Пашка, Тема и Васян вместе взятые. Как раз и познакомитесь поближе.

Он сделал сильный затяг и выбросил окурок в лужу на дороге.

- Сань, просто для меня это важный день. В следующем году мы уже будем не в школе и – мало ли что – вдруг не сумеем пересечься.

- Хрень, - тут же ответил я. – Ты же в соседнем доме живешь.

- Ну вдруг… Свою последнюю днюху в школе я не хочу встречать с кем попало. С тобой и Женькой – идеально. А с другими не хочу. Да блин, Саня, ты и сам не хочешь! Я же тебя знаю! Сначала разворошишь всех, шухеру наведешь, а потом первый в другую комнату смоешься, чтобы типа стих написать, который в голову внезапно пришел, а на самом деле – будешь сидеть в тишине и читать книгу, а мне, как всегда, все разгребать.

Против этого аргумента я ничего не мог выставить – именно таким образом и проходили все наши тусы. Поэтому я просто кивнул и добавил:

- Женьке сам звонить будешь. И объяснишь, как доехать.

Женька приехала не одна, а – как будто извиняясь передо мной за свое присутствие – с Лизой. Я удивленно посмотрел на Костика, и по его хитрым глазам понял, что он знал об этом заранее. Лиза была при полном параде: в коротких шортах и топе, накрашенная, со своими рыжими волосами, собранными в длинный хвост, который ей очень шел и открывал красивое лицо, с густой челкой, падавшей на зеленоватые прозрачные глаза, с лицом, усыпанным легкими веснушками. В общем, увидев Лизу, я тут же забыл, как говорить. А вот Костик, в отличие от меня, на Лизу даже не посмотрел: он улыбался только Женьке, одетой в обычные темные джинсы и безразмерную футболку с «Ramones» и заколовшую непослушные волосы какой-то невидимкой.

Дача наша находилась в садовом товариществе недалеко от границы города. На маленьком участке, с трех сторон окруженном такими же пятачками земли, а с четвертой – хорошо утоптанной дорогой с колеей, стоял наш небольшой двухэтажный домик с верандой. Перед домом папа когда-то давно поставил широкие качели, которые если сейчас и двигались, еле превозмогая ржавый налет на перекладинах, то с очень сильным и тягучим скрипом. Вокруг домика располагались грядки разных размеров, сейчас, в начале октября лысые и запущенные в сухих палках лебеды и укропа. Каждый год сюда приезжали родители на все лето, как они говорили, отдыхать, хотя я бы не назвал этот процесс отдыхом ни при каких обстоятельствах: весь отпуск они работали, не разгибаясь, выращивая картошку, морковь, свеклу, огурцы, помидоры и кабачки только для того, чтобы летом, не сумев их как-то пристроить, раздать большой урожай всем родственникам, соседям и друзьям. Впрочем, не только мои родители занимались этим, и осенью наш меленький город ждал обязательный круговорот кабачков в природе: от соседей к соседям, от родственников к родственникам. Я никогда не горел желанием ковыряться в земле, поэтому с большой неохотой ездил на дачу. Однако было одно обстоятельство, которое слегка компенсировало все моральные и физические мучения. Наш участок был последним в ряду таких же одинаковых участков, и дальше за забором начинались бесконечные поля, перемежаемые редкими перелесками, но самое главное – огромный пруд с песчаным дном, удобными спусками к воде и устойчивыми мостками. Местные круглый год ловили там рыбу, а летом на пруд налетали мы – осоловевшие от жары дети, которые, как лягушки, не вылезали из воды с утра до самого вечера. Там, у пруда, под тенью старых ив, я и планировал отпраздновать Костину днюху, нажарив шашлыков и напившись пива.

Шашлыки мы замочили накануне (папа, сидя на табуретке на кухне, с гордостью рассказывал, какой маринад на кефире он умеет делать и как быстро разлетаются пожаренные им шашлыки, пока мама, поддакивая, наливала в кастрюлю с нарезанным мясом уксус), пиво и две бутылки самого дешевого портвейна припрятали еще несколько дней назад, чтобы родители не видели, поэтому шестого октября к празднованию все было готово. Лиза с Женькой приехали около четырех часов, купив в магазине фрукты и овощи, о которых мы с Костяном даже не задумались. Оставив девчонок в доме нарезать все, что было у них в пакетах, я и Костик выволокли из сарая мангал, установили его недалеко от ближайшей ивы и пытались разжечь в нем огонь. Отсыревшие дрова никак не хотели разгораться, а бумага, туго скомканная и наспех всунутая под верхнюю деревяшку, только тлела и чадила.

- Да мы неправильно делаем, - сказал наконец я, когда бумага в очередной раз потухла. – Надо, чтобы бумага была внутри, тогда гореть будет.

- Ну давай ты попробуй, - не стал спорить Костик.

Я нетерпеливо взял бумагу, засунул ее вглубь под дрова, чиркнул спичкой. Слабый огонек, тоскливо полыхнув, тут же погас, не оставив после себя даже искры. На дне спичечного коробка сиротливо замерли две последних спички. Спрятав пиво и сигареты по всем углам участка, пригласив девчонок и взяв с собой целую кастрюлю шашлыков, мы даже не подумали о том, как будем их жарить. Мы с Костей переглянулись и уныло повесили носы. Что теперь говорить Лизе с Женькой?

Последняя, как будто почувствовав, что ее ждут плохие новости, неслышно подошла к нам и громко каркнула мне в ухо:

- Бу!

От неожиданности я отпрыгнул вперед и повалил мангал с дровами, который и до этого держался только на трех ногах и честном слове, заменявшем четвертую.

- Твою мать! – взвыл я. – Ты чего творишь?! А если бы там огонь был? Я бы сам шашлыком стал!

- Я бы тогда тебя есть не стала, - тут же нашлась Женька, сама порядком испуганная моей реакцией. – Слишком костлявый, да и холестерина много.

Я злобно посмотрел на нее, всем своим видом показывая, что, если бы не Костян, Женьке тут были бы не рады.

- Мы же часов сто устанавливали этот мангал, а потом еще двести дрова укладывали! Теперь снова начинать! – вызверился я, стараясь не материться – в конце концов, не стоит портить днюху другу.

Женька неуверенно посмотрела на вытянувшийся бок колченогого мангала.

- Да что тут устанавливать-то? – непонимающе спросила она. – Поставил, поджег дрова, нажарил шашлыков.

- Сань, щас все переделаем, - миролюбиво поддержал ее Костик.

Чувствуя, что еще несколько секунд, и от возмущения я разоврусь на несколько возмущенных Сань поменьше, я переводил взбешенный взгляд с одного виноватого лица на другое. Наконец, Женька не выдержала и прыснула:

- Саш, ты, когда щеки так надуваешь, становишься похож на сурка, которого в середине спячки вытолкали из норы, чтобы узнать, долго ли еще будет зима, и теперь он собирается мстить и отрывать бошки всем, кто стоит рядом.

От ярости я надул щеки и стал похож на сурка еще больше. Женька тем временем подхватила мангал с земли, установила его на прежнее место.

- Тут работы-то на две минуты.

Она ловко сложила дрова горкой у одной стороны мангала, расправила кусок бумаги и засунула его вглубь под дрова, потом, перехватив у оторопевшего Кости коробок спичек, чиркнула одной и, прикрывая огонек ладонью, подожгла бумагу. К нашему удивлению, она тут же вспыхнула, как будто облитая бензином, захватив с собой пару щепок потоньше.

- Ну вот, - Женька довольно повернулась к нам. – Осталось пару раз дрова подложить, подождать, пока прогорит, и шашлыки жарить. Чего? – удивилась она, увидев, как мы ошарашенно смотрели на нее во все глаза.

- Как у тебя это получилось? – выдохнул Костик. – Мы тут минут двадцать пытались разжечь…

А я уже пришел в себя и почувствовал первый болезненный укол досады:

- Не двадцать, а минут пять. Сами бы справились. Просто дрова были отсыревшие. Женька только улыбнулась и пожала плечами, мол, она и не сомневается в моих способностях разжигания костров.

- Мы с папой часто шашлыки делаем на природе, - легко сказала Женька. – Я от него научилась.

Я лишь хмуро кивнул и отвернулся от нее, всем видом показывая, что не хочу больше разговаривать. Краем глаза я заметил, как Костик виновато пожал плечами Женьке, и та слегка грустным голосом сказала:

- Ладно, не буду вам мешать. Там Лизе надо помочь фрукты нарезать.

- Угу, - буркнул я, даже не повернувшись, делая вид, что я смертельно занят, и Женька, не зная, что еще сказать, зашла в дом.

Я спиной ощущал укоризненный взгляд друга. Наконец не выдержал, повернулся к нему, агрессивно выпалил:

- Что?!

- Ничего, - тут же ответил Костик. – Просто сказать хотел… Женька… Она очень хорошая. И интересная. Если бы ты поболтал с ней, она бы тебе точно понравилась. Она стихи любит, - помедлив, добавил он как последний аргумент.

Я чуть-чуть возмущенно попыхтел, потом сдался и протянул:

- Ладно. Поболтаю как-нибудь.

Костик просиял, как будто я пообещал ему не поговорить с одной из знакомых, а подарить ему миллион рублей. Именно эта его улыбка зародила во мне первые невнятные подозрения, которые подтвердились тем же вечером.

Нажарив шашлыков (слегка сырых, но кто на это обращает внимание) и картошки (твердой, как камень), мы гордо понесли наши произведения кулинарного недоискусства в дом, по пути вытащив из заначек несколько банок пива и бутылку портвейна. Дома, разложив нарезанные овощи, фрукты, колбасу и сыр на столе, нас уже ждали Женька и Лиза.

- Ну и как шашлыки, мальчики? – томно спросила Лиза, уверенно выставив свои длинные ноги в проход. Я загляделся на них и чуть не упал, споткнувшись о порог.

- Хорошо, - ответил Костик. – Можно начинать есть.

Мы гордо поместили черноватые куски мяса в середину стола, рядом положили запеченную картошку. Я быстро достал из шкафа пластмассовые стаканчики и разлил по ним портвейн.

- Ну, кто-нибудь скажет тост? – смело спросила Лиза, глядя на меня и Женьку сияющими глазами.

Мы посмотрели друг на друга и тут же уткнулись взглядом в стол.

- Понятно, - ничуть не смутившись, начала Лиза. – Костя! – и друг тут же встрепенулся, как будто забыл, по какому поводу мы здесь собрались. – Я, конечно, тебя мало знаю и познакомились мы недавно. Но по тому, что одна моя знакомая девчонка, - Лиза махнула рукой в сторону Женьки, - со дня вашей встречи трещит о тебе без умолку, смею предположить, что человек ты хороший, - на этих словах Женька и Костя одновременно порозовели и синхронно отвернулись друг от друга, смущенные. – А я люблю хороших людей. Так что с днюхой, Костя! Здоровья, счастья и тэ дэ и тэ пэ.

- Спасибо, - выдавил уже отливающий краснотой Костик. Лиза усмехнулась, поднялась и первой стукнула свой стаканчик о мой, лукаво мне улыбаясь. Я тут же встал и подтянул друга за шкирку, за нами вытянулась на стуле Женька. Мы чокнулись и залпом выпили весь портвейн из кружек, потом дружно выдохнули и разом заговорили.

- Живи долго, Костян!

- Мягко пошло!

- Как будто снова медицинского спирта из холодильника бахнула!

- Кажется, вы и есть моя семья.

После последней реплики мы с Лизой и Женькой немного стушевались и тут же поспешили заполнить смущенное молчание восторженными криками и одой божественно вкусному, но слегка истекающему кровью шашлыку.

После того, как все куски мяса были съедены или хотя бы понадкушены, а неловкие поздравления так же неловко приняты, мы сыто развалились на стульях, медленно потягивая пиво из банок и не зная, о чем бы поболтать.

- Эй, - неожиданно начала Лиза, пересев на кресло поближе ко мне и перевесив длинные ноги через подлокотник. – А вы умеете играть в «Я никогда не…»?

Костик с Женькой тут же отрицательно покачали головами, а мне захотелось продемонстрировать Лизе, какой я умный и начитанный, – преимущественно на это желание повлияли переливы на гладкой коже Лизиных ног. Я деланной небрежностью протянул:

- Да, я где-то слышал об этой игре… Меня даже приглашали как-то в нее играть, - и, не обращая внимания на удивленное лицо Костика, отхлебнул пива из банки.

- О! – Лиза уважительно окинула меня взглядом. – Расскажешь правила?

Уже раздувшийся от самодовольства, я тут же стушевался и чуть не подавился. Потом помотал головой, показывая пальцем на горло: мол, рассказал бы, да только не могу. Лиза хихикнула и продолжила:

- Ладно, сама расскажу. Значит так, молодежь, слушайте и внимайте. Кто-нибудь из нас, например, я, говорит: «Я никогда не спал голышом». Те, кто на самом деле никогда не спал, ничего не делают. А тот, кто спал, делает большой глоток пива, или чего у вас там еще припасено. Если никто этого не делал, тогда пьет тот, кто задал вопрос. Главное условие – быть честным, а то будет неинтересно. Андерстенд?

Мы неуверенно кивнули, а Лиза продолжила:

- Вот и ладушки. Так как я старше вас, я начну. Дайте-ка подумать… Надо с чего-нибудь попроще… Так… Ага, вот: я никогда не заходила в туалет, предназначенный для противоположного пола.

И Лиза пытливо посмотрела на нас. Мы втроем переглянулись, пытаясь сообразить, что нам нужно делать, и тут Женька в полной тишине неуверенно потянулась к своей банке и сделала большой глоток.

Лиза ошарашенно округлила глаза и расхохоталась.

- Женька? Серьезно? Вот на тебя бы не подумала. На спор или как?

Женька покраснела и тоже неуверенно рассмеялась.

- Не на спор… Случайно… Каждый раз у меня такое. Захожу в туалет, делаю свои дела, а потом на выходе обязательно путаю двери и вместо выхода попадаю в мужской туалет… А там, чтоб вы знали, - горячо воскликнула она, повернувшись к нам, тихо хихикающим над своими банками, - не то чтобы Страна Чудес! Уже раза четыре выбегала из мужского туалета, теряя тапки!

Лиза пронзительно расхохоталась, ничуть не стесняясь меня или Костика.

- Ну да, а вот это уже больше на тебя похоже. Ты, так сказать, человек-катастрофа, даже в туалет без приключений сходить не можешь… Ладно, твоя очередь.

Женька нахмурила лоб, немного подумала.

- Ладно. Я никогда не курила сигареты.

- Так нечестно! – запротестовал Костя. – Ты же знаешь, что мы курим!

- Да, и поэтому вы сейчас набухаетесь, а я одержу заслуженную победу. – ответила Женька, довольная собой. – Пейте-пейте.

И мы втроем вынуждены были пить. Потом были еще другие вопросы, часть которых я не запомнил, но с каждым новым становилось все веселее и веселее, а пиво как будто даже не заканчивалось. Мы растеклись в креслах, на душе было какое-то счастливое пьяненькое благодушие, и я ощущал бесконечную привязанность ко всем в комнате, даже к Женьке.

Очередь снова перешла к Лизе, и та, лукаво посмотрев сначала на меня, потом на Женьку и Костю, сказала свое «никогда не»:

- Я никогда не влюблялась в своего лучшего друга.

Меня вдруг разобрал пьяненький смех, и я с полным ртом сока, который так некстати отхлебнул за несколько секунд до Лизиного вопроса, раскашлялся, обплевывая всех вокруг. Вот уж точно чего не бывало, но, мне подумалось, было бы до колик смешно, если бы я сейчас потянулся за банкой пива. Женька тоже не притронулась и отрицательно покачала головой. Я повернулся к Лизе, думая, что ее очередь пить – ведь это она задала такой неудачный вопрос, как вдруг понял, что к своей банке тянется совсем не Лиза, а Костя. Он, весь нежно-малиновый, как вареная свекла, быстро сделал большой глоток и поставил банку на стол. Лиза с удовлетворенной улыбкой наблюдала за ним, как натуралист за жирненьким и только что хорошо закусившим сочной мухой пауком в аквариуме, а Женька потупила глаза и смотрела в стол.

- А? Что? – не понял я, переводя слегка поплывший взгляд со красной Костиной физиономии на Лизу. – Что случилось?

- Ничего, Саш, - с усмешкой ответила Лиза. – Я тебе, малышу, попозже объясню. Тут взрослые свои проблемы решают.

Я ничего не понял, но уловил слово «малыш», сказанное безумно красивой и смелой Лизой в свой адрес, и тут же расплылся в глуповатой улыбке. Дальше, по-видимому, пиво-таки победило меня, и остаток нашей игры я не запомнил.

Протрезвел я через несколько часов, когда неожиданно обнаружил себя сидящим на нашем стареньком пыльном диване на втором этаже. Рядом, в нескольких сантиметрах от меня сидела, закинув ногу на ногу, Лиза и зачем-то тыкала мне под нос засаленную колоду карт, которую, по-видимому, нашла где-то в доме.

- Что? Зачем мне?

- Погадать тебе хотела, - удивленно ответила Лиза. – Сам же предложил.

- Я? Предложил?

Лиза внимательно посмотрела на меня, а потом снова рассмеялась своим грудным томным смехом.

- О как градус детей косит, - заметила она как бы сама себе.

Я сначала не понял, потом понял, а затем попытался возмутиться: никакое я не дите, мне скоро семнадцать лет будет, а еще я стихи пишу и у меня богатый внутренний мир! Но Лиза благоразумно перехватила все мои возражения, приложив к моим губам указательный палец. Распахнув глаза от неожиданности и сердца, упавшего куда-то в сторону пяток и тут же подпрыгнувшего обратно, я замер, не зная, как реагировать на это жест. Но Лиза тут же убрала свой палец и, улыбнувшись, сказала:

- Не парься. Не съем я тебя.

А я, может быть, и хотел бы, чтобы съела.

- А где Костик? – жалко протянул я, чтобы сказать хоть что-нибудь. Поддержки друга действительно очень не хватало.

- Они на улице сидят. Звездное небо, говорят, красивое.

- Аа… - протянул я и снова пробормотал, чтобы просто услышать свой голос – Тогда пошли к ним?

- Ну их, - ответила Лиза. – Нам и без них хорошо. Ну что, Саша…

- Саня, - автоматически исправил я, невольно вжимаясь в спинку дивана.

- Саня… Поцелуй меня, что ли, - и положила руку на мое бедро. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не перевернул диван.

- Чего?!

- Чего-чего… Поцелуй меня, говорю. Мы одни, эти двое своей романтикой под звездами занимаются, чем мы хуже? Ты вроде ничего такой, симпатичный.

И не оставляя на завтра то, что можно сделать сегодня, Лиза потянулась ко мне и сама поцеловала в губы. Внизу живота что-то перевернулось, а тело вмиг одеревенело, как будто я превратился в Буратино – хорошо, что нос не вырос. Лиза, почувствовав это, легко усмехнулась мне в рот, но поцелуй не прервала. Разозлившись на себя, я попытался успокоиться и даже неловко огладил ее по спине, задержав руку на длинных волосах. Лиза, по-видимому, решив, что со мной каши не сваришь, взяла инициативу в свои руки: по-хозяйски переложила мои ладони себе на талию и навалилась на меня всем телом. Какое-то время мы самозабвенно целовались, причем я старательно концентрировал внимание на своих руках, чтобы случайно не положить их куда-нибудь не туда. Но Лиза не протестовала, и в конце концов я расслабился, с каждой секундой все больше наслаждаясь процессом. Поэтому, когда девушка оторвалась от меня, я даже разочарованно вздохнул.

- А ты неплохо целуешься, - заметила она, отпивая сок из стакана. – Особенно для новичка.

Я уже хотел возразить, что в этом деле не новичок, но потом передумал – вдруг Лиза потребует доказательств. Тем временем она повернулась ко мне спиной и удобно устроилась у меня на груди, накрыв себя моими руками.

- Хорошо, - мечтательно протянула она, потягиваясь.

Обнимать ее мягкое теплое тело было приятно – до дрожи в коленях. Но мне вдруг захотелось срочно найти Костика и рассказать ему, что случилось. Я неосознанно дернулся, как будто хотел встать, и Лиза благодушно проговорила:

- Да не дергайся. Косте там есть чем заняться.

- Да я просто… - попытался оправдаться я. – Вдруг ему там… не знаю… Помощь нужна. Он же мой лучший друг

Лиза снова расхохоталась.

- Вот в чем – в чем, а в помощи твоей он сейчас точно не нуждается. К тому же он и с Женькой дружит. Так сказать, психологические услуги лучшего друга уже оказываются.

- Ты о чем? – не понял я.

- Ох, Саша… Тебе бы пару-тройку лет прибавить – цены бы тебе не было. Не понял разве, что случилось, когда мы играли в «Я никогда не…»?

Я промолчал. Кажется, это действительно ускользнуло от меня.

- Во-первых, Саша… Вас, лучших дружбанов, уже не двое, а трое – так, по крайней мере, Костя считает. А во-вторых, твой друг по уши втрескался в Женьку. Он же почти прямо признался. Так что сейчас ему вообще не до тебя.

Я непонимающе хлопал ресницами. Как это Костику может быть не до меня? Это даже смешно предположить. Надо просто выйти к нему и рассказать, что со мной сейчас случилось. Но тут Лиза снова повернулась ко мне, потянулась губами, и все мысли о Костике вылетели из головы.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я лужицей лежал в кресле и изредка побулькивал, отвечая на Лизины поцелуи, но в какой-то момент пришлось от нее, слегка разочарованной, оторваться и, стыдливо прикрывшись невнятным: «Я сейчас приду… скоро», бочком выйти из комнаты на улицу (как ни крути, пара литров пива и несколько стаканов портвейна все-таки были жидкостью и дали о себе знать) и дойти до туалета, который в виде отдельного деревянного домика стоял в дальнем углу участка. Быстро справив свои дела, я вышел на улицу и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Стоял прохладный, на удивление ясный вечер, и на небе, как крупа перед курицей-луной ассыпались звезды. Было очень тихо – в это время года в садовом товариществе почти никого не было, кроме нескольких пенсионеров, живущих здесь постоянно. Вдалеке завывала собака, и от этого вечер становился еще более таинственным и мистическим – как будто где-то под забором крадется волк-оборотень, чтобы начать свою кровавую жатву. В слегка туманной голове тут же высветился сюжет для нового стихотворения, и мне вдруг захотелось разделить эти ощущения еще с кем-нибудь – с тем, кто меня поймет. Я подумал: надо позвать Лизу на улицу, она наверняка восхитится волшебством этой странно-прекрасной ночи. Я уже собрался зайти в дом и окрикнуть свою подружку, как вдруг услышал тихие голоса, доносящиеся со стороны пруда. Стараясь не шуметь, я прокрался мимо грядок к забору и затаился за кустом черноплодки, прислушиваясь.

Костян и Женька сидели на берегу недалеко от ивы, под которой мы так бесславно пожарили шашлыки, и самозабвенно разговаривали, не обращая на осеннюю прохладу.

- Я мало книг читал, - скромно заметил Костик. – Ты наверняка больше.

- Да ну тебя, - отмахнулась Женька. – Ты постоянно рассказываешь, что нового ты прочитал, и уже книг десять мне посоветовал. Так что не отнекивайся и признавайся: какую книгу ты перечитывал несколько раз, но при этом возмущен ей до скрежета зубов? То есть одновременно любимая и раздражающая книга?

- Даже не знаю… Таких и нет, наверное… Хотя подожди. «Хроники Нарнии»: сколько я ни перечитывал все книги, не мог понять, почему автор так жестоко поступил со Сьюзен. Аслан же в один момент оставил ее без родителей, братьев и сестры и без возможности вернуться в Нарнию только потому что она стала взрослой. Как-то это, по-моему, не очень хорошо. Недобро, что ли.

- Согласна, - горячо ответила Женька. – Это очень несправедливо. Как будто если девочка выросла и стала девушкой, она уже недостойна Нарнии. Что это за Нарния такая, если в нее можно попасть только избранным и определенного пола?

- Ну… - смущенно протянул Костя. – Я не совсем так думал. Просто мне показалось, что это не очень хорошо по отношению к Сьюзан.

Они немного помолчали.

- А ты? – спросил Костик. – Что ты любишь перечитывать, но что тебя бесит?

- Есть одна книга, «Маленькие женщины» называется. Читал?

- Нет.

- Интересная книга, рекомендую. В первый раз читала взахлеб. Но как же я взорвалась, когда прочитала про судьбу бедной Бет…

Дальше я уже не слушал – на Женькино мнение было вообще плевать – и так же, стараясь не шуметь, пробрался обратно к дому, остановившись на крыльце, чтобы выдохнуть. Костя обсуждал книги только со мной, со всеми остальными он ограничивался лишь отговорками и общими фразами – ему было просто не интересно с другими. Мы с Костиком делились всем, что нам понравилось, а потом долго, упорно и расстановкой обсуждали это, иногда даже спорили до хрипа и севших связок. Эти наши споры я обожал, - и, как только заканчивал читать книгу и смотреть фильм, тут же бежал встречаться с Костиком, чтобы обо всем ему рассказать. А сейчас, слушая, как Костик обсуждает одну из своих самых любимых книг не со мной, а с какой-то девчонкой, я испытал такой заметный укол досадливого раздражения и неуверенности в себе, что напрочь забыл о Лизе, оставшейся дома. Потрясенный, я застыл на веранде, пытаясь совладать со своими чувствами. Что, собственно, меня так взволновало? Просто друг один раз поделился мыслями не со мной, а с кем-то другим. «Теперь вас уже не двое, а трое», - сказала Лиза. И что? Это же не значит, что Женька заменит Косте меня? Конечно, нет! Хотя… А что, если заменит? Да ну, ерунда это. Они же знакомы всего несколько месяцев. А мы с Костяном дружим с детского сада. Глупо паниковать непонятно из-за чего. Но в глубине души я чувствовал: лучше бы я застал их целующимися, чем вот так – увлеченно разговаривающими об общих интересах.

Я еще немного постоял на веранде, смутно надеясь, что Костик с Женькой наконец наболтаются и зайдут домой. Но на горизонте никого не появилось, и я, вспомнив, наконец, про Лизу, досадливо толкнул дверь в дом. Ну и ладно, зато у меня есть Лиза, и мы можем болтать по душам не хуже, чем Костик с Женькой. Я подумал про крадущегося волка-оборотня и наметки нового стихотворения и твердо решил пригласить Лизу на улицу, чтобы рассказать ей свою идею. Она наверняка поймет и захочет обсудить мои мысли, ведь она такая умная и интересная. «Может быть, даже лучше, чем Костик», - ревниво промелькнуло в голове. Я поднялся на второй этаж и застал Лизу, сосредоточенно раскладывающую какое-то гадание.

- О, Сашка, - расплылась она в усмешке, когда увидела меня. – А я думала, что ты там уже провалился в очко.

Я тут же замер. Я представлял свое приглашение немного в другом контексте.

- Нет, там… Там просто звезды красивые… - промямлил я.

Лиза кивнула и, не выразив ни малейшего интереса к звездам, продолжила раскладывать свое гадание.

- Лиза… - я замялся. – Может, на улицу пойдем?

- Зачем? – спросила она, не смотря на меня.

- Ну… Там вечер волшебный… Как будто волк-оборотень крадется… У меня даже стихотворение получилось…

Лиза оторвалась от своих карт, сладко потянулась на кресле, снова выставляя длинные ноги.

- Не охота. Да и холодно там. А здесь тепло, уютно. И волков никаких нет, - она повела рукой по креслу, приглашая меня присоединиться к ней. Рифмованные фразы в моей голове разбились и осыпались осколками слов. Честно говоря, немного не так я представлял общение с моей девушкой. Но тут я вспомнил ощущения от поцелуев Лизы. Стихи стихами, а целоваться тоже приятно. Пожав плечами и испытывая легкое разочарование и досаду, я подсел к Лизе, и она обвила мою шею своими белыми в веснушках руками.

На следующий день мы с Лизой проснулись в одной кровати от смеха и радостных криков на первом этаже – это Костик и Женька пытались состряпать более-менее приличный завтрак из того, что осталось после праздника. Я, смущенный донельзя, и Лиза, все такая же беззаботная и веселая, спустились на первый этаж, и Женька с гордостью представила нам два блюда от шефа: лапшу быстрого приготовления с нарезанной как попало половинкой огурца и еще одну лапшу, только уже с помидором, почему-то в этом случае не нарезанным, и куском завалявшегося на полке и слегка заплесневевшего хлеба. Посмотрев на наши кислые физиономии, они переглянулись и расхохотались, как будто в точности знали, как мы отреагируем. А я переводил взгляд с Женьки на Костика и снова чувствовал болезненные уколы досады.

Быстро слопав лапшу в четыре рта, мы удовлетворенно разложились кто где мог: я и Лиза в обнимку на диване, Женька и Костик на креслах в противоположных сторонах друг от друга, как неловкие и стеснительные влюбленные.

- Ну, чем займемся? – спросила Лиза и, не стесняясь, положила мои руки себе на пояс. – Может, телик посмотрим? Сегодня суббота, может, кинчик какой-нибудь идет.

Я не стал уточнять, что наш старенький телевизор, притулившийся на полку в углу, показывает только первый и второй каналы, да и то в свои лучшие дни. Вместо этого я потянулся к пульту, и телевизор, тихо пикнув, включился. По экрану медленно поползли друг за другом полоски «дождя» из помех, но смотреть было можно. Но вместо интересного кино из телевизора зазвучала музыка, которая, кажется, с детства впечаталась в самую подкорку, и теперь ее оттуда можно выковырять только вместе с мозгом.

- Фу, новости слушать неохота. Ничего интересного, - разочарованно воскликнул Костик.

- Не скажи, - безмятежно заметила Лиза. – Иногда бывает занимательное. Оставь ненадолго, - повернулась она ко мне, - потом переключишь.

Я кивнул и отложил пульт. Тем временем на экране циферблат часов сменился озабоченным лицом диктора. Как обычно поприветствовав зрителей, он заговорил траурно-торжественным голосом:

- В Москве продолжается расследование убийства Анны Политковской. В данный момент следователи опрашивают очевидцев преступления, а также соседей убитой. Президент уже выразил соболезнование семье жертвы. Он подчеркнул, что убийство было невыгодно власти, и пообещал, что убийцы обязательно будут найдены, - диктор перевел дыхание, и повторил информацию: - Напомню, что вчера при неизвестных обстоятельствах была убита журналистка «Новой газеты» и правозащитница Анна Политковская. К другим новостям.

- Анна Политковская? – Женька задумчиво пожевала губу. – Кажется, я где-то слышала ее имя…

- Слышала, - мрачно подтвердила Лиза, с которой вдруг слетела вся ее беззаботность и кокетство. – Я давала тебе прочитать несколько ее статей.

- А! – вспомнила Женька и испуганно приложила ладонь ко рту. – Это она?

- Кто такая Анна Политковская? – несмело спросил я.

Вместо ответа Лиза вдруг резко встала и разом выпила весь оставшийся портвейн из бутылки. Потом, на секунду прикрыв глаза, повернулась к нам.

- Ладно, малыши-карандаши, с вами весело, конечно, но пора и честь знать. Завтра у нас пары, а у вас, помнится, уроки. Мне еще конспект написать надо, - Лиза тарахтела, но по суетливым движениям было видно, что она сильно потрясена. Тряхнув длинными волосами, она повернулась к Женьке:

- Ты идешь?

Женька неуверенно пожала плечами.

- Да ладно, оставайся, - сказали Лиза. – Так даже лучше. Не обижайся, Жень, мне просто нужно немного подумать. Давай завтра в универе встретимся, ок?

Женька кивнула, а Лиза повернулась к нам с Костиком:

- Костя, еще раз с днем рождения! Очень рада за тебя и надеюсь вчерашний глоток пива не прошел даром, - она подмигнула другу, и тот снова пошел малиновыми пятнами, впрочем, как и Женька. – А тебе, Саня, большое мерси, было очень интересно. Особенно вечером, - и тут уже малиновыми пятнами пошел я.

Лиза быстро собрала вещи, еще раз попрощалась со всеми и уехала. Мы втроем, немного не успевшие за такой быстрой переменой повестки, только улыбались и махали, пока Лиза шла на остановку автобуса. Когда ее силуэт скрылся за деревьями, я недоуменно повернулся к Женьке.

- Она на журфаке учится, - разом ответила Женька на все мои незаданные вопросы, - и писала курсовую по статьям Анны Политковской. Вообще считала ее своим кумиром в журналистике. Даже не представляю, как ей тяжело теперь.

Так на мою карту мира под недоумение, потрясение и назойливые уколы досады, ревности и неуверенности было нанесено 6 октября 2006 года.

С Лизой с Костиной днюхи я виделся еще пару раз, но с каждой нашей встречей чувствовал, как пропадает ее интерес ко мне. Как бы я ни старался выглядеть загадочным романтичным юношей с темной душой, Лизе становилось со мной все более скучно. Винить ее было не в чем: она была старше меня на три или четыре года и ей явно не улыбалось водиться с избалованным ребенком, считающим себя гениальнее всех, ныне живущих. Мне кажется, она даже не заметила нашего расставания – хотя и расставания-то никакого не было, потому что не было и пары, которая могла бы расстаться. Зато я переживал очень бурно: страдал, написал несколько стихотворений о женской бессердечности и даже попросил Костика одно из них переложить в песню. Песня, конечно, получилась так себе, зато я мог ее мстительно напевать при Женьке, надеясь, что она передаст ее Лизе, и та поймет, какого гениального человека она потеряла по собственной глупости. Лиза не была моей первой любовью, но, помню, драматизма я навел столько, что впору было писать трагедию в четырех актах.

Зато с того времени Женька стала тусить с нами намного чаще, и мое чувство ревности, и так смертельно раненное Лизой, не как змея, но, скорее, как одинокий суслик, снова подняло голову из травы и принюхалось к ветру. Однажды, после того, как во время неспешной прогулки Женька и Костик, не останавливаясь, чирикали, как воробьи на яблоне, а я хмуро посматривал на них, не желая вставить даже слова в их разговор, мы проводили Женьку до дома, а сами пошли на остановку автобуса. Я старательно хмурился всю дорогу до остановки, чтобы до Костика наконец дошло, но он был так воодушевлен и счастлив, что все мои намеки и кислые щи на физиономии не помогли. Поэтому пришлось говорить прямо:

- Мне не нравится Женька.

Костик тут же замер, удивленно посмотрел на меня?

- Не нравится? Почему? Я думал, что вы уже подружились.

- Подружишься с ней, ага… Задавала и зазнайка. Только и знает, что: «Ой, Костя, а я тут прочитала…», «Ой, а как ты думаешь…», «Саша, ты не прав и делаешь все неправильно…», «Саша, стихи у тебя дурацкие», - передразнил я высокий Женькин голос.

- Чего? – от волнения даже оторопел Костя. – Она же никогда такого не говорила…

- Ну, может, не так именно… Но похоже…

- Сань… Ты, может, неправильно ее понял? Она, наоборот, говорила, что это очень круто, что ты пишешь стихи.

- Да не важно! – горячо воскликнул я. – Не нравится она мне, и все! Зануда она.

Но Костик смотрел на меня с таким непонимающим лицом, что мне пришлось объясниться. Причем получилось так, как я этого не ожидал:

- Думаешь… Мне, думаешь, приятно, когда вы тут вдвоем идете и ржете, как два психа? Хотя это я тебя позвал в парк, а не она! И это я предложил тебе ее позвать. А вы идете, болтаете про какую-то фигню, и как будто меня нет. Даже бы, наверное, не заметили, если бы меня не было.

Прозвучало это настолько по-детски, что я аж запылал щеками, но все равно с вызовом уставился на Костика. А тот совсем растерялся.

- Саня, ты чего? Конечно, заметили бы. Заметили и зашли бы за тобой. Куда мы без тебя?..

- Ну да, - саркастично заметил я. – Зашли бы – в перерыве между спором, кто лучше: БГ или Шевчук. На чем вы там остановились? Ах, да: на том, что Шевчук ездил в Чечню и выступал там. Откуда ты вообще это знаешь? С чего вдруг заинтересовался новостями?

- Читал где-то… В чем вообще проблема? Мы же и с тобой точно так же спорили? – Костик был совсем сбит с толку.

- А в том… - горячо воскликнул я. – В том, что раньше мы об этом спорили только вдвоем! Ты и я! И это было круто. Весело! А теперь получается, что ты с Женькой, а я где-то в стороне… Как отброс какой-то, никому не нужный.

Костик нахмурился – не потому что разозлился, а потому что задумался. Потом вдруг его лицо озарилось пониманием, и он разулыбался.

- Ты что, думаешь, что Женька мне тебя заменит? Или, может быть, вообще вытеснит?

Костик угадал правильно, но я, не желая в этом признаваться, возмущенно смотрел на него, и он продолжил:

- Женька крутая, с ней очень весело и никогда не соскучишься – ты бы, между прочим, тоже это заметил, если бы потрудился хотя бы чуть-чуть с ней потусить. Но Женька, конечно, никогда не заменит тебя. Мы же с тобой как братья, с детского садика вместе. Не знаю, как объяснить… Женька – мой друг. А ты как будто моя рука. Или нога. Понимаешь?

Я понял только чуть-чуть, но все равно кивнул. Вдруг стало неловко и захотелось оказаться как можно дальше от Кости. Я сглотнул ком в горле, откашлялся и отвернулся от него. Еще расплакаться, как девчонка, не хватало. Некоторое время мы прошли молча, а потом друг осторожно спросил:

- Тебе Женька не нравится, потому что ты думал, что она тебя заменит? Или Женька тебе просто не нравится?

Я задумался. И правда, в чем причина моей нелюбви к Женьке? Я же с ней толком даже и не общался – кроме, конечно, наших взаимных подколок, чуть менее приветливых с моей стороны и чуть более дружелюбных – с ее. Может быть, Костик прав, и мое неприятие вызвано завистью (я не хотел говорить ревностью)? Если так, то это, конечно, вообще не литературно: в какой это книге главный положительный герой (а я считал себя именно таким) испытывал зависть?

Костик немного подумал, а потом сказал:

- Помнишь, ты на моей днюхе обещал, что попробуешь подружиться с Женькой? Может, вы как-нибудь вместе потусите? Я имею в виду, без меня. Чтоб общий язык найти, и так далее?

Костик, конечно, знает, как меня уломать: начал с того, что я пообещал ему на день рождения.

- Наверное, как-нибудь можно вместе погулять…

- Завтра, - тут же вскинулся друг. – Завтра воскресенье, у нас важных дел нет, у Женьки тоже. А я должен маму отвести в больницу, поэтому завтра весь день не увидимся.

Уже завтра? Так быстро? Я-то думал, что через месяц-другой, а потом Костя, возможно, вообще об этом забудет… Но у друга от этой идеи так засияло лицо, что я сдался.

- Завтра так завтра. Только ты сам позвони Женьке, у меня ее номера нет.

- Я тебе дам. Как домой приду, позвоню и скажу.

Я хотел возразить, но Костик был так рад, что я не посмел, просто кивнул, а сам подумал, что воскресенье безвозвратно испорчено.

И на следующий день, дрожа от холодного осеннего ветра и матерясь на весь мир, я стоял в центре города и ждал Женьку. Мы договорились встретиться в одиннадцать, но я подошел к нужному месту чуть пораньше – наверное, чтобы упиваться своим самодовольством, когда Женька, как и все девчонки, опоздает. Женька и опоздала – ровно на то время, за которое я успел с мстительным удовольствием подумать (разбитое Лизой сердце все еще кровоточило), девчонки всегда опаздывают и не держат свое слово – то есть на несколько секунд.

- Привет, Саша! – радостно улыбнулась она. – Давно ждешь?

Я окинул ее взглядом: все в такой же черной безразмерной футболке и джинсах, непослушные волосы волнами рассыпались по плечам.

- Есть немного, - протянул я, показывая, что я ждал, но не хочу показаться занудой и считать время.

- Зачем? – искренне удивилась Женька. – Мы же в одиннадцать договорились? Ты пришел раньше?

И тут я понял, что своим недовольством сам загнал себя в ловушку: зачем бы мне приходить пораньше, если у меня нет желания поставить Женьку на место.

- Так, дела были здесь, - закашлялся я.

- А, понятно, - жизнерадостно ответила Женька. – Ну что, пойдем?

- Пошли.

Мы решили сходить в кино, а потом зайти в «Ростикс», как всегда делали с Костиком, когда ходили в кино. Фильм выбирала Женька, а я даже не поинтересовался, какой – все равно девчонки не разбираются в фильмах и не способны выбрать что-нибудь хорошее. Пока мы топали до кинотеатра, Женька что-то болтала, а я лишь кивал и время от времени добавлял короткие фразы.

- Знаешь, а я очень рада, что ты меня пригласил, - серьезно заметила Женька. – Даже не поверила сначала, когда тебя в трубке услышала. У нас с тобой почему-то общение не сильно складывалось. Я уже начала думать, что я тебе очень не нравлюсь. А потом ты позвонил.

«Меня Костик заставил», - хотел сказать я, но вовремя понял, как жестоко будут звучать эти слова. Вместо этого я протянул:

- Просто я такой человек. Хмурый и недовольный.

Женька улыбнулась и ничего не сказала.

Мы за разговорами, преимущественно Женькиными дошли док кинотеатра, купили билеты и попкорн с газировкой, разместились на своих местах в зале. Начался фильм, и мое снисходительное недоверие незаметно для меня самого сменилось искренним интересом. Оказалось, что это была не романтическая комедия про любовь, а крутой фильм о двух фокусниках – «Престиж». Я вышел из кинотеатра в полном восторге, решив, что схожу на фильм еще раз, но теперь уже с Костиком. Всю дорогу до «Ростикса» мы азартно, иногда перебивая друг друга, обсуждали фильм и оба пришли к выводу, что фильм крутой.

- Я даже не знал, что такой фильм идет в кино, - радостно сказал я, запустив зубы в бургер, когда мы уже получили заказ и жадно его поглощали. – Честно говоря, я думал, что ты позовешь меня на какую-нибудь девчоночью комедию.

- Что за девчоночьи комедии? – непонимающе спросила Женька, запивая картошку фри колой.

- Ну, знаешь, эти всякие про любовь, про поцелуи и романтику.

- Саша, ты думаешь, что если мы девчонки, то смотрим только фильмы про любовь? – со смехом спросила Женька.

Я смутился и неопределенно пожал плечами. Говоря по правде, точно так я и думал.

- Тааак, - протянула Женька с интересом. – Тогда у меня для тебя еще один вопрос. Как ты думаешь, о чем мы, девчонки, говорим, когда нет вас?

- Ну не знаю… - замялся я. – О своем, о женском…

Женька так заливисто хохотнула, что даже я не удержался и расплылся в улыбке.

- То есть ты думаешь, что когда мы собираемся вместе, мы говорим только о наших матках? Типа: «-Как сегодня поживает твоя матка? – Да ничего, только еще от предыдущего месяца не отошла».

Я вспыхнул, как спичка, - на такой уровень откровенности я не рассчитывал. Зато Женька усмехнулась и спокойно продолжила есть бургер:

- Я же дочь врачей, Костик тебе не говорил? В нашей семье мне лекции об особенностях мужского и женского организма читали перед сном вместо сказок на ночь.

Я покачал головой: Костик не говорил, да и я особенно не интересовался. А Женька тем временем продолжила:

- Вот тебе, Саш, божественное откровение: мы интересуемся тем же самым, что и вы. Совсем не значит, что все девчонки смотрят романтические комедии, а все мальчишки – боевики. У меня в группе, например, если парень, который люто угорает по бразильским сериалам. И что, мне теперь считать его девчонкой? Он, между прочим, спортсмен и боксер, и если ты его девчонкой назовешь, он ушатает тебя одним кулаком.

- Посмотрим еще, кто кого ушатает, - буркнул я. Но мысль Женькина была понятна, хотя и несколько удивительна: не все девчонки такие, как я о них думал. Оказывается, они все разные. Никогда бы не подумал.

Мы продолжили уплетать бургеры, причем разговор пошел куда веселее: я рассказывал Женьке все, что я знал о девчонках, а она счастливо хохотала и объясняла мне, как малому ребенку, как есть на самом деле.

- Все девчонки в нашем классе любят розовый цвет.

- Ненавижу розовый. Как будто поросячий, ни красный, ни белый, ни туда, ни сюда. Мне больше синий нравится.

- Девчонки считать не умеют.

- Саша, я учусь на матфаке. Как бы я туда поступила, если бы не умела считать?

И все в таком же духе.

Слушая Женьку, я лишь удивлялся, какая она умная и при этом не зазнайка, как я считал раньше. И еще очень смешная: от смеха у меня уже немного побаливали мышцы на затылке. К концу нашего застолья я даже начал склоняться к мнению, что Костя не так уж сильно и ошибался насчет Женьки.

Покончив с бургерами и картошкой фри, мы вышли на улицу и медленно пошли вдоль по улице, о чем-то болтая. В какой-то момент я заметил, что на одном ботинке развязался шнурок, и мне пришлось остановится и присесть на бордюр. Потянув за шнурок, я запутал его еще больше и разозлился сам на себя.

- Ты иди, я догоню, - сказал я Женьке, и та кивнула и пошла вперед, смотря на витрины магазинов. В какой-то момент из-за угла вышли три парня разного роста и наружности. Я бы и не обратил на них внимания, если бы Женька, едва их разглядев, слегка вздрогнула и встала столбом неестественно прямо, как будто в позвоночник ей заколотили черенок от лопаты. Парни уже почти прошли мимо нее, как вдруг один, худосочный коротышка, крикнул:

- О, смотрите, пацаны, это же жирная дворфиха!

Два других парня остановились, посмотрели на Женьку и, узнав, расхохотались.

- Жирная дворвиха, - гнусаво повторил первый. - Как там тебя? Женька, да? Давно не виделись. Я смотрю, со школы еще жирнее стала? Жрешь, что ли, не переставая? Свиноматка.

Другие парни заржали так мерзко, что даже мне захотелось тут же блевануть на асфальт непереваренным бургером и плюнуть на запутавшиеся шнурки.

Женька вспыхнула и стала еще прямее.

- А у тебя, дрянь, видимо, глисты со школы так и не вывелись. Наоборот, из жопы на мозги перекинулись. Правда, там у тебя там мозгов-то пару граммов, так что не переживай, они сами от голода сдохнут!

Видимо, такой сложный монолог был действительно немного сложноват для их многострадального мозга, поэтому парни на несколько мгновения замерли, переваривая распространенные конструкции, а потом самый быстрый из них, тот самый, худой, как шпала, крикнул.

- Э, жирная, ты че? Ты че, а? Пизды получить хочешь? – и он, кивнув двум другим, угрожающе пошел на Женьку. Та побледнела, но решила, по-видимому, стоять на смерть.

- Эй, пацаны! – громко сказал я, справившись, наконец, со шнурками и вставая перед Женькой. Не то чтобы я был таким бесстрашным и сильным, но жгучее ощущение несправедливости не оставило и шанса моим страху и нежеланию драться. – Вы ничего не перепутали? Втроем на одну девушку полезете?

Парни наконец разглядели меня и поняли, что Женька не одна. По сузившимся глазам запевалы стало понятно, что это сюрприз ему не понравился. Нападать на одинокую девчонку – легко, а когда рядом парень – тут надо езе подумать, ведь при таком раскладе и в хлебало отхватить можно.

- А ты кто такой? – недовольно спросил он.

- Ее друг, - твердо ответил я.

- Друг? Этой жирной коровы? А глаза у тебя есть?

- Ты, шпала, свои протри, повернись и посмотри на своего дружбана. В его одном пузе мы с Женькой три раза поместимся.

Запевала посмотрел на оного из парней, который стоял позади него, как будто чтобы убедиться, что я прав. Но тот был слишком медленный, чтобы понять, что речь идет именно о нем. Поэтому запевала снова повернулся к нам.

- Еще увидимся, жирная, - сказал он Женьке и махнул рукой. Два других парня послушно зашагали за ним, как куклы-марионетки.

Когда они скрылись за поворотом, спина Женьки вдруг как будто подломилась, и она осела на бордюр.

- Женька, ты чего? – испуганно подпрыгнул я к ней, решив, что она падает в обморок.

Но она просто села и закрыла лицо руками. Я увидел, как ее плечи мелко подрагивают. Вот только этого не хватало! Я ведь понятия не имел, что делать с плачущими девочками и поэтому до священного ужаса их боялся. Но сказать что-то было надо, поэтому я, неуверенно потоптавшись рядом с Женькой, жалобно спросил:

- Женя… Ты чего?

- Ты же слышал их, - сдавленным голосом буркнула она. – Я толстая и страшная. Жирная дворфиха…

- Ты этих ушлепков слушать будешь? – возмутился я. – У них же на мордах написано, что они пользуются одним мозгом на троих…

- Этих или других – какая разница? – всхлипнула Женька. – Все вокруг одно и то же говорят…

- Как все? Костик скорее язык себе отрежет, чем такое скажет… И я тоже. И Лиза наверняка. Ты вообще ни разу не жирная. Зато очень умная и веселая. Если хочешь знать, ты даже такая… ничего, - последнее я сказал очень тихо, из-за неловкости уже надеясь, что Женька не услышит. Но она услышала и слегка улыбнулась:

- Спасибо, Саша.

- Да и этим ли губошлепам рассуждать, кто толстый, а кто худой? – все больше распалялся я, ободренный Женькой улыбкой. – Они же все трое – как ходячие экспонаты Кунсткамеры: один такой хлипкий, что за линейкой может спрятаться, другой – гребанная ядерная бомба, а у третьего, кажется, слюна изо рта течет.

Женька рассмеялась и вытерла слезы, а я, довольный тем, что вызвал ее смех, спросил:

- Кто эти дебилы вообще такие? Откуда они тебя знают?

- Учились в параллельном классе, - ответила Женька. – Школа для меня была тяжелым временем.

- Да и для меня тоже. Однажды, помню, мы с Костиком в школьном туалете застряли…

Рассказывая про нашу с Костей жизнь, я замечал, как с Женькиного лица постепенно уходит хмурь, а взгляд постепенно светлеет. Она сама не заметила, как втянулась в разговор и забыла о трех идиотах. Только под конец нашей прогулки как будто про себя заметила:

- Смешно, они же даже не знают, кто такие дворфы…

Я посмотрел на нее и вдруг рассмеялся.

- Ты чего? – непонимающе воскликнула Женька.

- Да так, - я хотел оставить свои мысли при себе, но она так внимательно посмотрела на меня, что я не сдержался: - Никогда не думал, что ты умеешь плакать. Ты мне всегда казалась такой… Не знаю… Заводной куклой, которая выдает только иронию и злые шутки. А оказалось, что ты совсем не такая.

- Ну спасибо за лестный отзыв, рассмеялась Женька. – Я раньше тоже не думала, что кому-нибудь могу показаться куклой.

Мы вдвоем похихикали, а потом Женька серьезно добавила:

- Саша, спасибо.

- За что? – не понял я.

- Просто так, - ответила Жанька. – За то что пригласил меня сегодня погулять. Мне, правда, очень понравилось

Я смущенно поерзал на месте и махнул рукой. Женька напоследок улыбнулась мне и зашла в свой автобус, оставив меня в одиночестве на остановке.

Наверное, этот день можно считать началом нашей с Женькой дружбы.

Потом был конец одиннадцатого класса, ненавистный экзамен и выпускной, на котором я должен был в первый раз в жизни читать собственные стихи перед большой аудиторией, но вместо этого стащил кастрюлю салата из школьной столовой и вместе с Костиком и Женькой сбежал встречать рассвет. Казалось, то лето будет самым счастливым в моей жизни. Конечно, я немного переживал из-за поступления в университет, но даже несколько нервных дней перед вывешиванием списка поступивших не омрачили того лета, которое мы провели втроем в разных уголках нашего города. Женька так незаметно влилась в нашу банду, что через какое-то время мы уже не представляли себя без нее (хотя, конечно, Костик перестал это делать намного раньше меня).

Мне кажется, все это время я был так беззаботно счастлив, как никогда еще счастлив не был.

Все изменилось в конце июля, когда однажды вечером я, незамеченный, пришел домой посеревшим и с отчаянно трясущимися руками и ничего не рассказал родителям. На следующее утро мама прибежала из магазина с бледным лицом и ничего не стала объяснять, а потом позвонил папа с работы и предупредил, чтобы я сегодня сильно не донимал Костика. Хорошо помню, как мое сердце подпрыгнуло. Я упавшим голосом потребовал объяснений у папы, но тот подозрительно быстро и суетливо сбежал, сославшись на занятость. Потом мама снова куда-то ушла под странным предлогом, что ей срочно нужно в парикмахерскую, хотя она была там всего неделю назад, и я остался один дома. Поколебавшись, я решил позвонить Костику, но с той стороны трубку никто не брал.

В конце концов бездумно зависнув перед телевизором, я чуть не пропустил короткий звонок в дверь. Я открыл дверь и увидел на пороге Костика, который смотрел совершенно безумными глазами в стену. Весь он был побелевший и встрепанный, как будто убегал от бешеной собаки.

- Привет, - сказал я. – Ты чего?

- Можно? – он как полусне кивнул головой в сторону квартиры.

- Заходи, - посторонился я.

Костик зашел, расшнуровал кроссовки, и я заметил, как трясутся у него руки.

- У тебя все нормально?

Костик кивнул, как в полусне и, не спрашивая, как будто на автомате, прошел вглубь квартиры, сел на диван. Глаза у него были совсем безумные, рассредоточенные.

- Кость, ты заболел, что ли?

- Нет, все нормально.

Не зная, что сказать, я пожал плечами и сел на диван рядом с другом.

- Тут недавно «Пираты Карибского моря» начались, ты вовремя пришел.

Мы вдвоем уставились в экран, и через несколько минут я вдруг придумал:

- Эй, Кость, а почему мне папа сегодня звонил и сказал. Чтобы я тебя сегодня не донимал?

Костик вздрогнул, как будто я его иголкой тыкнул, и снова покачал головой. Мы продолжили смотреть фильм. И вот в момент, когда начался мой любимый эпизод, который в этот раз я и не заметил из-за тяжести на сердце, Костик тихо сказал:

- У меня отец умер.

В комнате воцарилась тишина, прерываемая звоном шпаг из телевизора.

- Чего?!

- Отец. Умер.

Я тут же втянул шею в плечи, осел на диван и замолчал. Так мы сидели и молчали под крики пиратов.

Через какое-то время Костя встал и так же, как и пришел, в тумане, пошел в прихожую.

- Ты куда? – спросил я.

- Домой. Там маме нужна помощь.

- Я могу с тобой пойти.

- Не надо. У нас полицейские дома.

Полицейские? Но ничего спрашивать я не стал. Костик натянул кроссовки, даже не зашнуровав, и собрался выходить.

- Костя, - быстро сказал я, пока он не ушел. Друг повернулся ко мне. Лицо его бело белое с зеленоватым отливом. – Я… Мне очень жаль.

Костик кивнул и вышел за дверь. Я так и не смог сказать ему. Ни в то утро, ни в следующие множество дней. Ведь я знал, как облегчить его ношу. Но вместо этого малодушно смолчал. Тогда, наверное, я впервые и подумал, что недостоин такого друга.

Неопубликованная повесть Александра Сергеева. Часть 4

После смерти отца Костик предпринял очередную попытку исчезнуть из моей жизни. Он вдруг перестал подходить к телефону и появляться на улице. Я не видел его ни на площадке, где мы постоянно тусили вдвоем, ни в магазине, где иногда пересекались, ни во дворе. Женька тоже не знала, где Костя, сказала только, что пару раз видела его в окно у своего дома, но, когда она оба раза спустилась во двор, друга уже и след простыл. Меня, конечно, сначала сильно задело, что на мои звонки Костик даже не отвечает, а когда дело касается Женька, он умудряется добежать аж до ее дома, но через неделю молчания обида сменилась тревогой. На вторую неделю отсутствие Костика стало уже почти невыносимым, поэтому, однажды, набравшись храбрости за день, под вечер я смиренно потопал в сторону Костиного дома. Я знал, как друг не хочет, чтобы я видел его квартиру, но тут вопрос был настолько серьезный, что я решил проигнорировать эти Костины заморочки.

Добравшись до его двери, я решительно постучал и, затаив дыхание, прислушался к шорохам внутри квартиры. Наконец, через минуту ожидания, тихо щелкнул замок, дверь приоткрылась, и на меня из темноты посмотрел Костик – серый, худой, с запавшими глазами.

- Саня, ты? – недоверчиво и как будто нехотя спросил он.

- Нет, блин, бабушка твоя троюродная со стороны дяди! Ты куда пропал? Я тебе звонил, а ты трубку не берешь…

Костик тихонько вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь.

- Там мама спит, - буркнул он в ответ на мои вопросительно поднятые брови. – Не хочу ее будить.

- Ясно. Ну тогда объясняй здесь, в подъезде.

- Что объяснять?

- Куда ты пропал, конечно! У Женьки, значит, под окнами бегаешь, а от меня даже трубку взять слабо?

- Не бегал я у Женьки под окнами! Просто пару раз случайно в тех краях оказался… Когда с мамой документы всякие делали… - слабо оправдывался Костик.

- Да и хрен бы с ними, - горячо возмутился я. – А я? Ты мне вообще не собирался звонить?

Костик отвел уставшие глаза.

- Сань… Я просто думал, что ты теперь не захочешь со мной общаться.

- С чего вдруг? – обалдел я. Я представлял себе разные Костины ответы, но такого точно не ожидал. Неужели он видел?

- Не знаю… - потерянно ответил Костик. – Просто я… Сань, не надо тебе со мной общаться. Я дерьмо, а не человек…

- Костик… - конкретно охренел я. – Ты с дуба рухнул головой вниз, что ли? Ты о чем говоришь?

- Сань… Просто поверь. Я намного хуже, чем ты.

- Да пофиг! – воскликнул я. – Какого хрена, Костик! Ты не думаешь, что это мне определять, с кем мне общаться, а с кем нет? Чего ты из меня барышню-институтку делаешь?

- Никого я не делаю! – возмутился и Костик. – Я ведь о тебе думаю, чтоб тебе лучше было!

- Ну так если ты хочешь, чтобы мне лучше было, тогда пошли прямо сейчас гулять! Женьку позовем, она тоже по тебе скучает. Хватит сидеть дома и обрастать плесенью!

Но друг лишь неуверенно помотал головой.

- Да блин, Костян! Вот у тебя не башка, а какой-то ящик с ненавистью к себе и всякими дурацкими штуками типа самокопания! Как тебе в твою дурную черепушку забить, что ты нам нужен?

Но друг лишь отвел взгляд. Он явно мне не верил. Нужно было применять тяжелую артиллерию.

- О, придумал! Давай забьемся?

- Забьемся? На что?

- На то, что я залезу на башню котельной на пустыре и чего-нибудь проору. Матерное. Если заберусь – ты выходишь и перестаешь бормотать всякую ересь. Не заберусь – тогда хоть оббубнись и сиди в своей квартире, как Голлум. Согласен?

- Ты же орать не любишь? Да и высоту тоже, - засомневался Костик.

- Ну, может быть, тогда до тебя, наконец, дойдет, что ты не просто тут место зря занимаешь?

- Не надо, Серый, - забубнил опять Костик, но я обманным движением перехватил его руку и пожал.

- Все, забились. Жди фотографии. И готовься вытаскивать свой бледный зад на улицу.

И с этими словами я побежал вниз по лестнице, оставив Костика недоуменно стоять в дверях собственной квартиры.

Фотографии наверху башни я сделал, хотя поднимался туда на отчаянно трясущихся ногах. И проорал все пять матерных слов, которые знал, - в пустоту, прикрыв от страха глаза. А на следующий день Костя вышел на улицу.

Мы с Костиком поступили в университет на разные факультеты, но друг, недоучившись даже до первой сессии, перешел на заочку: после смерти отца денег у них с мамой почти не осталось, и Костик был вынужден устроиться разнорабочим на фруктово-овощную базу. Я стал студентом филфака, как и хотела того мама, и все пять лет проучился единственным парнем в девичьей группе. Я познакомился с кучей людей, которых я мог назвать приятелями и товарищами, но ни одному из них не было дороги в мой уединенный монастырь в скалах. И, хотя жизнь стала разнообразнее и мы втроем: я, Костик и Женька - встречались реже, чем раньше, но все равно любой свободный вечер тусили вместе.

В 2008 году летом, между нашим вторым и третьим курсом я нашел подработку в нашем местном литературном журнале. Хоть зарплата была крошечная – всего пять тысяч за полтора месяца работы, а работы много, я был невероятно счастлив. Мне казалось, что таким образом я смогу стать ближе к редактору, которому потом покажу свои стихи и он, оценив мой талант, наверняка меня опубликует. Поэтому, старательно выполняя за всех сотрудников редакции мелкую, но утомительную работу, которую они, не гнушаясь, скидывали мне, я думал лишь о том, как шаг за шагом продвигаюсь на пути к своей литературной звезде. Но все оказалось не так просто, как представлялось мне в моих мечтах, - дорога оказалась намного длиннее и извилистее. Впрочем, до главного редактора журнала добраться было несложно – все-таки журнал был не настолько популярным, чтобы его главное лицо сидело в отдельном кабинете, недоступное для простых смертных. Однако тот мой прорыв не только не привел к долгожданной публикации, но и выбил из меня желание показывать кому-либо свои стихи на всю оставшуюся жизнь.

Вообще Платон Степанович – круглый усатый и слегка лысеющий мужчина за пятьдесят, которого все в редакции за глаза называли Степанычем, был вполне добродушным и веселым человеком, любившим в жизни, кажется, только две вещи: хорошо поесть и громко посмеяться. Как он, крайне приземленный человек с не менее земными увлечениями, был поэтом, получил какую-то государственную премию, а потом еще и стал главным редактором литературного журнала, оставалось для меня большой загадкой. Я всегда представлял на его месте умудренного жизнью старца, обязательно почему-то с седой длинной бородой, невероятно начитанного и умного, который непременно распознает талант среди ремесленников, как алмаз среди породы. И, конечно, в своих мечтах я и был этим самым алмазом, гением, чьи стихи непременно должны открыть новую большую главу в русской поэзии. Может быть, их даже будут переводить на другие языки. Хотя вряд ли, ведь они у меня, как у Пушкина, трудно переводимы – тут нужно чувствовать дух языка, чтобы понять…

Так думал я, когда шел по коридору редакции и нес заветную папку в кабинет Степаныча. Несколько дней назад, услышав, что его самый молодой сотрудник является начинающим поэтом, Степаныч тут же с интересом попросил меня принести ему пару стихотворений. Вежливо постучавшись и зайдя в кабинет, казавшийся мне входом в Страну Чудес, с трепетом в груди и с нарочито беспечным видом, как будто мне это ничего не стоит и я показываю стихи по десять раз на дню, я передал толстую папку мужчине, а сам сел и, стараясь дышать спокойно и не разораться от нетерпения, стал ждать.

Степаныч своими толстенькими, но цепкими пальцами открыл папку и достал все листы. Быстро посмотрел на первый, пробежался глазами и тут же перелистнул. Я чуть не вскрикнул от разочарования – я же специально положил все самые лучшие свои стихи наверх! Почему он не посмотрел на первое, которое я считал своим самым гениальным произведением? Там же есть талантливейшие строки: «Твою любовь испил я до дна. – Какова теперь твоей любви цена?».

Но Степаныч пролистнул и второе стихотворение, лишь тихо хмыкнул, зацепившись взглядом за какие-то слова на листе. Наконец, на третьем или четвертом стихотворении он остановился и вчитался. Я замер, мысленно придумывая смиренные ответы на его восторженные замечания. Как вдруг мужчина крякнул и выдал какой-то невразумительный звук, как будто подавился. Но уже через несколько мгновений я понял, что нет, не подавился, - он просто сидел и пытался сдержать смех, который буквально рвался наружу из его круглого живота, сильно стесненного пуговицами рубашки. Потом он счастливо взвизгнул и попытки наконец прекратил – просто заржал, упав лицом в сгиб локтя на столе. Я в священном ужасе смотрел, как его слезы и слюна впитывается в листы бумаги, оставляя расплывшиеся пятна на чернильных линиях. Чего-чего, а истеричного до слез смеха я точно не ожидал. Все внутренности как будто смерзлись в ледяную глыбу.

- Эт-то что?.. – слегка заикаясь от смеха, спросил Степаныч, когда немного успокоился. – Что за «Любовь как макаронина»?

Я подпрыгнул и бешеными глазами посмотрел на лист у него в руках. Это же то самое стихотворение…

- Да это просто… - малиновый и пылающий со стыда, я даже привстал на стуле и вцепился в столешницу. – Это же просто шутка… Сатира… Или как там ее… Я же специально…

Но что там «Специально», я договорить не мог, потому что от нахлынувших чувств рухнул обратно в кресло и захотел немедленно провалиться сквозь землю и выползти где-нибудь в Китае. Это было стихотворение, которое я написал абсурдным под впечатлением от расставания с Лизой. Звучало оно так:

Любовь как макаронина -

Все тянется и тянется.

И мы в нее уронены

Купаемся, купаемся…

Я был настолько уверен, что такой титулованный поэт, как Степаныч, поймет и оценит этот веселый абсурд, что положил его наверх папки и представлял, как он, прочитав его, хитро посмотрит на меня, кивнет и продолжит читать дальше. Тот и вправду оценил, но совсем не так, как я ожидал.

- Это незабываемо… «Любовь как макаронина»… - он снова захихикал. – Это, конечно, сильное сравнение…

Степаныч вытер слезы и поднял взгляд на меня. Увидев, что из малинового я стал уже нежно-зеленым, и еще несколько секунд, и меня стошнит прямо ему на стол, он тут же прекратил смеяться.

- Извини, Саша. Что-то я тут развеселился. Интересные стихи, - сказал он уже совсем деловым тоном, как будто не он сейчас ржал как конь, лежа между степлером и клавиатурой.

Он еще раз пробежался глазами по строкам, пару раз хмыкнул, но удержался, и совсем уже серьезно заговорил:

- Саша, стихи у тебя, конечно, такие… Специфические. Далеко не всем понравятся, честно говоря.. И печатать их я не буду. Но вот что я тебе скажу: у тебя интересный взгляд на вещи. То, как ты видишь вещи, как ты их описываешь. Это необычно. Я бы сказал, что у тебя очень событийные стихи. Да та же любовь как макаронина. Вроде образ, а с другой стороны, видно, что тебе одного образа мало, тебе надо его как-то развить… Не думал написать рассказ или повесть? Мне кажется, у тебя более прозаическое мышление, чем поэтические. И проблемы с ритмом это объясняет…

Проблемы с ритмом? Какие еще проблемы? Я кивнул, потому что говорить не мог – в горле стоял огромный комок, который невозможно было проглотить, не разорвав себе гортань в клочья. Я постарался незаметно смахнуть слезы с глаз, притворившись, что завязываю шнурки.

- Саша, все нормально? – спросил Степаныч, от которого не укрылось мое потерянное состояние.

Я кивнул и одновременно икнул из-за сдерживаемых рыданий.

- Не переживай, - бодро сказал Степаныч. – Напиши рассказ, только интересный, с твоей авторской точки зрения, и, может быть, мы его напечатаем.

Он подошел и дружески потрепал меня по плечу:

- Давай, не раскисай. В конце концов, в жизни бывают и более сильные огорчения. Вон, на юге Грузия на Южную Осетию напала, там людям, наверное, намного хуже, чем нам.

Я кивнул, хотя почти ничего не услышал. Понял только одно: стихи мои – полное дерьмо. Все.

Часов в пять вечера я вернулся домой, проработав остаток рабочего дня на чистом автомате. Переступив порог квартиры, я тут же ломанулся к своему шкафу.

- Сашенька? – удивленно вскинулась мама, сидящая перед телевизором. – Что-то случилось? – спросила она, увидев мое зеленоватое лицо.

Я отрицательно помотал головой, перебирая листы со стихами, валявшиеся по всей комнате в совершенно неожиданных местах. Одну бумажку я нашел даже в ящике среди носков, три других – под шкафом, куда их загнал наш кот. Под тревожные звуки телевизора, в котором гладко прилизанная ведущая с еле сдерживаемым наслаждением описывала количество погибших в грузино-осетинском конфликте, я собрал все свои стихи сложил в пакет.

- Все это время западная пропаганда обвиняла Россию во вмешательстве во внутренний конфликт суверенного государства. Премьер-министр уже назвал эти комментарии «возмутительными попытками вмешаться в российскую политику и втянуть нашу страну в военную агрессию», - упоенно вещала ведущая, а я ее не слушал - с черной пустотой внутри сидел на своей кровати и смотрел на скомканные куски, нет, не бумаги, а мечты – мечты стать поэтом, преследующей меня с пятого класса.

Конечно, у меня не хватило сил и мужества выкинуть исписанные листы на свалку. Но с того дня стихи я больше не писал.

После окончания университета, уже имея опыт в издательском деле, я быстро нашел работу помощником редактора в молодежном городском еженедельнике. Мне даже доверили вести небольшую колонку, в которой я делал обзор на книжные и музыкальные новинки, а иногда, если повезет, на театральные спектакли и фильмы. Работа была неплохая и даже интересная, ну а я просто радовался, что мне не пришлось идти в школу учителем русского языка и литературы, как сделали это большинство моих однокурсниц.

Денег, которые я получал за работу, хватило, чтобы снять крошечную квартиру недалеко от нашего района и съехать, наконец, от родителей. Не то чтобы я сильно от них устал, но на последних курсах университета моя тактика не перечить маме, но делать все по-своему, начала сдавать, и пару раз я даже со скандалом уходил из дома, а потом гордо сидел до вечера то на пустыре, то на стадионе, то у Женьки, то вообще где придется. Папа мой переезд принял спокойно и философски и, по-моему, даже слегка обрадовался, хотя, конечно, когда я с чемоданом стоял в дверях, попытался пустить скупую мужскую слезу. А вот мама смирилась нескоро: в день моего отъезда запричитала, как будто я переезжаю не жить в соседний район, а колонизировать Марс. Потом несколько месяцев, воспользовавшись запасным ключом, который я оставил ей в надежде, что это ее успокоит, мама приходила ко мне убираться и готовить, пока наконец я твердым голосом не отчитал ее, отобрал ключ и запретил беспокоиться о себе. Когда мама успокоилась и ее ежедневные посещения прекратились, я в первый раз в жизни ощутил себя взрослым человеком. И в качестве первого же своего взрослого поступка купил ящик пива, позвал Костика и Женьку, и втроем мы выпили почти все, сидя на моей маленькой кухне и пьяно подпевая то Чижу, то Агате, то Шевчуку. С того времени моя квартира стала для нас местом, где мы могли быть только втроем.

Свое творчество, которое к тому времени представляло собой несколько рассказов, повесть и недописанный детективный роман, я упорно держал при себе в ящике стола и не давал читать никому, кроме Кости. Даже Женька не видела мои тексты, хотя несколько раз намекала, что была бы не против их прочитать. Но исписанные обломанными фразами листы не только тихо лежали в нижнем ящике моего стола, медленно обрастая пылью, но и выстилали ступени лестницы, ведущие к моему одинокому храму. Боль от предыдущего неожиданного, хоть и вполне санкционированного визита не унималась даже через четыре года, поэтому на все Женькины вопросы я уклончиво отвечал, что «скоро, вот только допишу очередную главу… осталось только перечитать рассказ… отредактирую и отдам...». Наверное, Женька обижалась, но виду не подавала, а я каждый раз испытывал смутное удовлетворение, когда видел стопку исписанных листов такой же небрежной, какой я ее и оставил. Иногда я даже думал, что будет неплохо, если эти листы так и останутся навсегда в этом ящике, и никто их больше не увидит. Но остановиться я не мог – писательство превратилось для меня в наркотик, и, если, бывало, за неделю я не написал ни строчки, я начинал медленно впадать в уныние.

Однажды вечером в пятницу, когда мы с Костиком праздновали окончание рабочей недели и под пиво готовили пиццу, в квартиру вломилась счастливая Женька и на ходу выпалила:

- У меня новости есть! Хорошие! Лучше, чем хорошие – отличные!

Мы с интересом посмотрели на нее. Женька села на стул рядом с нами, взяла пиво, заботливо открытое Костей, и азартно спросила:

- Саш, ты помнишь Лизу? Подругу мою, рыжую такую, красивую, высокую?

Женьке и не надо было напоминать – Лизу я прекрасно запомнил. Но чтобы сгладить свои эмоции, я притворно нахмурил брови, немного подумал:

- Ту, что по Политковской диплом писала? Вроде помню. А что?

- Она сейчас в Казани работает, журналисткой в какой-то литературной газете – я в них особенно не разбираюсь. Так вот, редколлегия газеты решила провести литературные чтения в честь 9 мая в ближайших столицах. Наш город попадает. Победителей чтений напечатают в журнале.

- Здорово, - равнодушно пожал я плечами. – Предлагаешь туда сходить? Не знаю, может быть, я на работе буду.

- Предлагаю тебе там выступить! – Женька сияла, как новенькие зубы под лампой стоматолога.

Я поперхнулся пивом.

- Выступить? У меня же нет ничего к 9 мая…

- Тематика выступлений там широкая, думаю, хотя бы одна секция-то тебе точно подходит. Я мельком посмотрела, там есть что-то про современность, про мир во всем мире, еще что-то… Ну так как? Ты хочешь выступать? Я с Лизой договорюсь, если что.

Я застыл. Выступить со своими рассказами? Чтобы потом снова набрать полные карманы неуверенности и страха перед каждым написанным словом? Я за эти четыре года так и не оправился от ударов Степаныча, который, сам того не подозревая, морально избил меня, как боец UFC несчастную грушу. А ведь он даже не хотел меня задеть. Что же будет, когда я начну читать свои рассказы перед толпой людей?

Я нахмурился и деланно равнодушным тоном проговорил:

- Не знаю… Как-то неохота. Да и занят я буду: мне к следующей неделе большой материал сдавать надо. Не успею, наверно.

- Ты же всегда говорил, что мечтаешь опубликоваться в журналах! Это такая возможность, а ты из-за работы отказываешься? – воскликнула Женька. – Что там тебе сдавать надо? Обзор книги? Хочешь, я тебе помогу? Не знаю, правда, как именно, но, если надо, чтобы ты выступил, хоть десять статей напишу.

- Я никогда не выступал перед публикой... Не знаю, как это делается…

- Вот и попробуешь! Сначала перед нами с Костиком потренируешься, чтобы привыкнуть. Нельзя же все время писать в стол.

Женька с таким энтузиазмом уговаривала меня, что решительности и аргументов против у меня уже не находилось.

- Ну давай, Саша! Это же твоя мечта – опубликоваться в журнале и найти читательскую аудиторию! Такой шанс нечасто появляется. Я очень хочу, чтобы ты им воспользовался! Ну пожалуйста!

- А тебе-то какая разница, выступлю я или нет? – не подумав, брякнул я.

Женька остановилась и немного покраснела.

- Просто хочу, чтобы твоя мечта сбылась, - тихо сказала она.

Я ничего не ответил. Мечта мечтой, но, если меня опять освистают, сколько времени мне понадобится, чтобы прийти в себя? Представление о собственной гениальности покинуло меня еще четыре года назад, что же отпадет после этого выступления?

- Мне читать-то нечего… Повесть да пара рассказов.

Я посмотрел на Костю в смутной надежде, что он меня поддержит. Но тот, ничего не говоря, прищуренным взглядом смотрел то на меня, то на Женьку. Он постепенно серел и мрачнел, как будто он только что сделал какое-то тяжелое, но неизбежное открытие. Несколько мгновений на его лице отражалась какая-то внутренняя борьба, а потом он сделал большой глоток пива и, словно смирившись, ленивым, даже немного неприятным голосом, какого я у него еще никогда не слышал, медленно проговорил:

- Сань, как нечего? У тебя есть два крутых рассказа, помнишь, про неудачника Васю? Они очень смешные, когда я читал, ржал как конь. А в твоем исполнении, наверное, они будут еще смешнее.

Я сделал страшные глаза, но Костика было уже не остановить: на его лице отразилась мрачная решительность:

- Поддерживаю Женьку. Думаю, тебе надо выступить. Хватит писать в стол.

Я посмотрел сначала на сияющее Женькино лицо, потом на серое и хмурое Костино. Как будто аргументов против и не осталось. Я ведь и в самом деле прожужжал все уши друзьям о том, как сильно хочу опубликоваться. А теперь, когда такая возможность появилась, буду прятаться и притворяться мертвым, как опоссум? Тем более, после Костиных слов, прислушавшись к себе, я вдруг осознал: я хочу выступить на чтениях. В конце концов, в худшем случае окончательное и бесповоротное осознание собственной бездарности куда лучше, чем смутные надежды, что однажды исписанные листы из ящика найдут и о моей гениальности напишут книги и снимут фильмы.

- Ладно, - поразмыслив, тихо ответил я. –Выступлю, - потому подумал и добавил: - Только с Лизой встречаться не хочу.

- Тебе и не придется, - расцвела Женька. – Я обо всем сама договорюсь. Лизы на чтениях не будет, тут другие организаторы. Тебе нужно просто выбрать рассказ и в нужный день прийти, куда скажу, и прочитать его.

- Ну да, просто, - ворчливо пробурчал я. – Просто прочитать, а потом просто пару раз уклониться от летящих гнилых помидоров.

- Не прибедняйся, - почему-то слегка раздраженно ответил Костик. – У тебя крутые рассказы. Для них и свежих помидоров не жалко, - он усмехнулся.

Я в недоумении посмотрел на него, но тот тут же спрятал взгляд в банке с пивом.

- Никаких помидоров не будет, - решительно прервала нас Женька. – Лиза рассказывала, что в прошлый раз все прошло очень даже интересно. Думаю, и в этот раз будет так же. Билеты на себя и тебя, Костя, я достану бесплатно.

Костик кивнул, все так же смотря в стол.

В день выступления, который случился через две недели после нашего разговора, у меня резко пропал аппетит, затряслись руки и стало тяжело дышать. Подобной подлости от своего организма я не ожидал и с утра уже успел проклясть себя за свою нерешительность и самонадеянность, Женьку с ее приставучестью, и Костика, который почему-то в последнее время дулся на меня и не желал произносить даже несколько слов, когда с нами не было Женьки. Что случилось, я не понимал, но ни времени, ни желания думать об этом у меня не нашлось: каждую свободную минуту я посвящал тому, что сидел и паниковал, в красках представляя свое выступление на чтениях.

Чтения должны были проходить в крошечном студенческом ночном клубе, который часто предоставлял площадки для всяких литературных мероприятий. Мы часто бывали там на концертах местных музыкантов, но я даже не подозревал, что однажды окажусь на знакомой сцене не в качестве зрителя, а артиста.

Мы с Костиком (без особого энтузиазма с его стороны) договорились, что он зайдет ко мне за час до выступления, чтобы от меня сразу отчалить в клуб. У меня оставалось еще несколько часов до прихода друга, есть не хотелось, спокойно сидеть и ждать от волнения не было никакой возможности, и я тревожно ходил по комнате из угла в угол, в сотый раз перечитывая рассказ и делая в тексте небольшие пометки и исправления. Поэтому, когда во втором часу раздался звонок в дверь, я от неожиданности подпрыгнул и чуть не упал, поскользнувшись на ковре. Открыв дверь, я с удивлением обнаружил там Костю.

- Привет, Серый, - буркнул он совсем не приветственно.

- Привет, - недоуменно ответил я. – Ты чего так рано? Мы же вроде только через два часа договорились встретиться?

- Знаю, - сказал Костик. – Я просто поговорить зашел.

- О чем? – удивленно спросил я, пропуская друга в квартиру.

Костя снял обувь, прошел вглубь квартиры, повернулся, нахмурился, помолчал, собирая слова.

- Сань, я извиниться хотел, - наконец сказал он, и голос у него был уже не таким бесцветным, как раньше.

- За что?

- За мое поведение в последние две недели. Я отвратительно с тобой обращался.

Я изумленно захлопал глазами. Конечно, раздражение друга я чувствовал, но, хотя и не мог понять, в чем дело, отвратительного обращения не припоминал.

- Я… Я просто завидовал тебе, - опустив взгляд, признался Костик.

- Завидовал? Потому что я выступать буду? – не понял я.

Костик посмотрел на меня долгим взглядом.

- Нет, не поэтому.

- А почему тогда?

- Неважно, - твердо сказал он. – Просто хочу извиниться. Я должен был тебя поддержать, а вместо этого ходил и дулся. Прости. Я виноват.

- Да ладно, забудь, - отмахнулся я. Сейчас, за несколько часов до выступления, мне было совсем не до очередного припадка Костиного самобичевания. – Мир, – я протянул руку, Костик, помедлив, ее пожал.

- Ты как? – спросил Костик после недолгого молчания. – Готов к чтениям?

Я истерически хихикнул:

- Угу… Примерно как Ежик в тумане был готов к встрече с Филином.

- Не переживай, - уверенно сказал Костя. – У тебя на самом деле крутые рассказы. Ты там всех порвешь. А если кому-то не понравится, то, значит, у них со вкусом погано.

Я засмеялся и почувствовал, как тугой узел в груди ослабевает. Все-таки поддержки Кости мне действительно сильно не хватало.

- Мы с Женькой… - при произнесении этого имени он вдруг снова нахмурился, но переборол себя. – Мы с Женькой будем болеть за тебя.

- Спасибо, Костян, - с чувством ответил я. – Вот только, мне кажется, я дрожать буду так, что ничего не услышу.

- Мы сильно орем, услышишь, - уверил друг.

В назначенное время мы вышли из дома и направились к клубу. После нескольких репетиций с Костиком, его замечаний и пары прослушанных песен я чувствовал себя немного увереннее – мне даже показалось на секунду, что я теперь я смогу свернуть горы. Но по мере приближения к клубу страх начал понемногу возвращаться и перешел в колени, которые вдруг заходили ходуном.

На входе в клуб нас встретила сияющая Женька.

- Саша! Ты пришел!

- Ты так удивляешься, - горько хмыкнул я, - как будто до последнего не верила, что приду.

- Не до последнего, конечно, - улыбнулась Женька. – Но определенные сомнения были. Я даже сказала Косте, что, если ты начнешь упираться, тащил тебя за все выступающие части тела.

- Так и было, - подтвердил Костя.

- Нет уж, за все не надо, - передернулся я, - так и оторвать их недолго. Я и сам дошел прекрасно.

Мы вошли в клуб. Несмотря на то, что чтения должны были начаться только через двадцать пять минут, все кожаные диванчики, расположенные по периметру маленького, но уютного, утопающего в полумраке помещения уже были оккупированы зрителями. При взгляде на них, беззаботно переговаривающихся и обсуждающих что-то, желудок у меня перевернулся и попытался сбежать через рот, но я сглотнул и героически его остановил.

- Не волнуйся, - заметив мое посеревшее лицо, сказала Женька. – Зрителей будет много, но и читающих тоже. Я некоторых из них слышала, и мне кажется, что у тебя намного круче.

«Ты же даже не читала», - хотел сказать я, но вовремя остановился – желудок все еще предпринимал попытки ретироваться обратно в квартиру.

Около сцены стояли собственно выступающие – четыре девушки, несколько парней чуть старше меня и два пожилых мужчины разной степени обросшести. Присмотревшись, среди молодых людей я разглядел и своего коллегу по газете Руслана – хорошего и талантливого парня старше меня, который уже несколько раз публиковался в журнале со своими стихами. Он, тоже заметив меня, дружески кивнул, и я ответил тем же.

Женька отвоевала нам три места на одном из дальних диванчиков, и мы чинно присели туда, как первоклассники на утреннике, положив руки на колени. Через несколько минут свет выключился, маленькую сцену с двумя микрофонами осветил прожектор, и туда вышла ведущая – красивая девушка лет тридцати.

- Добрый вечер, дорогие дамы, господа и другие ценители тонких литературных метафор! Приветствую вас на традиционных чтениях «Моя победа», организованных литературной газетой «Волга»!

Ей в ответ послышались аплодисменты и приветственные крики. Я оглянулся: в маленьком зале было не так уж и много человек: около тридцати-сорока. Хотя даже перед такой аудиторией я никогда не выступал. Желудок снова крутануло, и я отчаянно затрясся. Женька, сидевшая справа от меня, почувствовав мою дрожь, крепко схватила меня за руку и прошептала:

- Не волнуйся! Считай, что это первый шаг! Ты же об этом мечтал…

Мечтать-то я мечтал, но даже не предполагал, что ноги будут так трястись.

Тем временем ведущая успела рассказать о правилах выступления, упомянула спонсоров и даже представила первого выступающего. Им оказался пожилой мужчина в очках с необъятной бородой и тонкой самиздатовской книгой в руках. Он вальяжно поднялся на сцену, раскрыл книгу, деловито поправил очки и начал с придыханием читать. Сначала я старательно прислушивался к его виршам, но потом потерял к этому делу всякий интерес: мужчина оказался обыкновенным графоманом со стихами, не имеющими как смысла, так иногда и правильных падежных форм, однако уверенным в собственной гениальности, поэтому слушать его иногда было даже неловко и стыдно. За ним выступили две девушки, как мне показалось, с неплохими стихами, потом какой-то молодой человек с длинным рассказом, нить которого я потерял в первые несколько минут. Каждому из выступающих аплодировали так сильно, что казалось, что на сцене не начинающий литератор, а матерая рок-звезда. Такая поддержка зрительного зала позволила мне немного выдохнуть.

Следующим на очереди был Руслан. Он спокойно, как будто делал это уже не один десяток раз, вышел на сцену и пододвинул к себе микрофон, потом скромно улыбнулся и представился:

- Добрый день, уважаемые слушатели. Меня зовут Руслан Закиров, я журналист, поэт, писатель. Хочу представить вам рассказ, который называется «Ода березам». Эти прекрасные деревья должны были вырубить для строительства новой школы в моей родной деревне, на которое было выделено много денег, но березы, как вы понимаете, остались нетронутыми и по сей день. В отличие, кстати, от сосен на новом участке главы нашей администрации, у которого по волшебству появились деньги, чтобы огородить заповедный кусок леса и спилить там все, что было выше полуметра высотой.

По залу прошлись редкие смешки. Руслан тем временем продолжил:

- Но перед тем, как начать мое выступление, я хотел бы воспользоваться, так сказать, кафедрой и напомнить всем вам, дорогие друзья, о том, что прямо сейчас в режиме реального времени совершается страшное преступление. А именно: трем молодым девушкам из панк-группы «Пусси Райот» ломают жизнь, привлекая их по совершенно абсурдному уголовному делу. Просто хочу напомнить, что мы живем в демократическом светском государстве, которое, согласно Конституции, отделено от церкви. А у тех, что хочет посадить девушек и убить их молодость, я хочу спросить: если ваши религиозные чувства так легко оскорбить обыкновенным танцем, то, может быть, не такие уж они и сильные?

Руслан замолчал и оглядел притихший зал. Я проследил за его взглядом и увидел, как зрители тихо переговариваются. Видимо, не я один понятия не имел о том, что происходит.

- «Пусси Райот»? – недоуменно спросил я. – Кто это?

Костя пожал плечами.

- Я вам попозже объясню, - быстро ответила Женька.

Тем временем Руслан наконец раскрыл свои записи и начал читать. Рассказ его вышел очень смешным и одновременно грустным. Костя и Женька внимательно его слушали, а я же сидел как на иголках: после Руслана была моя очередь выступать, и я втайне надеялся, что он облажается – не очень хотелось мне выступать после какого-нибудь хорошего рассказа. Но у него все шло прекрасно, и под конец его чтения я совсем извелся. Руслана проводили громкими аплодисментами, и на сцену вышла ведущая.

- Благодарим Руслана Закирова за… эээ… такой неожиданный и бескомпромиссный рассказ. У него определенно есть шансы на победу. А теперь встречаем на сцене Александра Сергеева с его рассказом «Как я на горе свистнул»!

На деревянных ногах я поднялся с диванчика и почувствовал, что не могу и шагу ступить. К горлу снова подступила тошнота, а свет софитов, направленных в меня, как будто взорвал мозг на отдельные нейроны. Слова застряли в онемевшем горле. Что делать? Я не смогу даже поприветствовать зрителей.

Женька снова попыталась ободряюще взять меня за руку, но я этого даже не заметил. Вместо нее я в отчаянии повернулся к Костику и, глядя ему в глаза, спросил:

- Ты в правду считаешь, что рассказ неплохой?

- Я думаю, что твой рассказ лучше, чем все, что здесь читали, - твердо ответил Костя. Как будто с шеи стянули петлю, которая душила и впивалась в горло. Глубоко выдохнув, я кивнул и направился к сцене, так и не обратив на Женьку внимания.

Не помню, как я взбирался на сцену – кажется, один раз даже запнулся в собственных ногах, ставших вдруг не лучше костылей. Прожектор бил светом прямо в лицо, так что я кожей ощущал его жар, а на глаза навернулись слезы. Дрожащей рукой я потянулся за микрофоном, поставил его, как мне показали до выступлений, расправил свои листы. Прыгающим голосом, пулеметной очередью без пауз выдал отработанный до автоматизма текст.

- Добрый-день-меня-зовут-Александр-Сергеев-я-хочу-представить-вам–рассказ- «когда-я-на-горе-свистнул».

И, не остановившись даже чтобы перевести дыхание, я тут же начал читать текст с бумажки: серо, монотонно, тоскливо. Я это понял, когда на первую шутку в рассказе зал ответил лишь недоуменным молчанием. В панике я посмотрел на дальний диванчик, откуда за мной наблюдали две пары глаз, взволнованных, кажется, еще сильнее, чем я. Костик вытянул вперед руку с оттопыренным большим пальцем и одними губами произнес: «Рви их, Шекспир хренов». Эту фразу Костик уже говорил – за полчаса до моего запланированного выступления на выпускном. Сказал, а потом незаметно, чтобы я не видел и не пошел за ним, свалил – ведь его родители не заплатили за вечер. А за ним, разгадав его намерение, сбежал с выпускного и я – и никого тогда не порвал.

Я остановился, глубоко выдохнул и посмотрел на текст, который я знал наизусть до последнего слова. Неужели сейчас какой-то софит и несколько человек в зале остановят меня на пути к мечте? Ну уж нет, Саня, соберись, и хватит тут размазывать сопли по микрофону. Будь мужиком! И я снова заговорил, все еще слегка подрагивающим голосом, но уже более уверенно.

Вторая шутка зашла в аудиторию куда лучше, чем первая. Третья и четвертая прошли мимо, но над пятой смеялся весь зал, и громче всех – Женька и Костик. Рассказ я дочитывал в уже на одном азарте, когда воздух в груди от волнения уже почти закончился. Последнее мое слово зазвенело, зависло в воздухе, и на какое-то мгновение я с ужасом замер, готовый даже уклоняться от летящих в лицо помидоров. Но тут раздались одинокие хлопки, за ним другие и третьи, и вот уже все зрители горячо зааплодировали, откуда-то даже раздалось еле громко-пьяное: «Молодец!». Я облегченно улыбнулся и чуть не растекся лужей прямо на сцене. Вот и все. Две недели напряженного ожидания закончились, а я даже не помер от разрыва сердца. Я благодарно помахал всем слушателям рукой с листами бумаги и от всей души выпалил в микрофон:

- Спасибо за внимание! Хорошего вам дня!

На все еще не гнущихся ногах я еле спустился со сцены и доковылял до дальнего диванчика. Женька с Костей тут же расселись на противоположные стороны, освобождая мне место в центре.

- Ну как? – слабым голосом спросил я.

- Саш, - восхищенно проговорила Женька. – У тебя офигенный рассказ. Мне кажется, я уже давно так не смеялась – до слез. И ты его круто прочитал.

- Спасибо, - слабо проговорил я и повернулся к Костику: - А тебе?

- Мне все твои рассказы нравятся, - пожал плечами он. – Рад, что наконец их услышал еще кто-то, кроме меня.

Я кивнул и почувствовал, как будто с плеч упала целая гора, может быть, и не с Эверест размером, но точно с Эльбрус.

- Воды у вас нет? Горло пересохло, даже говорить больно.

Женька передала мне бутылку, и я выхлебал ее всю, не останавливаясь. Потом откинулся на спинку и закрыл глаза. Именно об этом моменте я мечтал две недели: когда все самое страшное закончилось, и осталось только ждать результаты. Женька с Костиком переглянулись и усмехнулись: по их покрасневшим физиономиям я понял, как они переживали за меня и как довольны теперь, и почувствовал к ним такую любовь, что не смог сдержаться и обнял обоих, закинув руки им на плечи.

Потом было еще несколько выступлений, но я пропустил их мимо ушей – просто не мог сосредоточиться ни на чем. Когда последний автор, молодой парень с длинными волосами, собранными в пучок, в рокерской косухе, кожаных штанах и берцах, выступил с милыми стихотворениями про любовь, Женька встала, подошла к организатору – строгой пожилой женщине в очках, которая совсем не была похожа на того, кто мог бы оценить суровые панковские стихи, и спросила, когда будут подведены итоги. Выяснилось, что через два дня всем участникам конкурса напишут на почту. Со спокойным сердцем мы пошли на выход. На улице я еще раз встретил Руслана, остановившегося, чтобы закурить, и не сдержался:

- Твой рассказ был очень интересный. Мне очень понравился.

- Спасибо, - с улыбкой ответил Руслан. – Твой тоже классный. Очень смешной. Надеюсь, тебя напечатают.

Я улыбнулся и кивнул на прощание.

- Эй, Саня, - окрикнул вдруг меня Руслан, когда мы уже повернулись, чтобы уходить. – Ты все-таки прочитай про дело, о котором я говорил. Мне кажется, это важно, чтобы как можно больше людей узнали, что наша страна медленно превращается в мракобесную секту.

Я удивился, но ничего не сказал, лишь еще раз кивнул, решив, что разберусь со всеми этими непонятками в следующий раз. Я дружески махнул Руслану рукой, и мы втроем пошли по вечерней улице прочь от клуба. Погода была прекрасная: легкий ветер приносил с собой влажный запах наступающей весны, солнце уже село, на дорогах было пустынно и тихо. Мы шли по сырым мостовым, попивая пиво, болтая и со смехом вспоминая мой позеленевший вид, когда пришла очередь идти на сцену.

- Честно, Саша, в папином отделении люди с таким цветом лица обычно были после колоноскопии, - смеялась Женька. – Может, ты от нас что-то скрываешь?

- Что, например, - усмехнулся я.

- Например, что, чисто в целях профилактики запора на почве волнения ты решил заглянуть в кабинет эндоскописта? – невинно спросила Женька, а Костик рассмеялся.

В этот вечер друг вообще смеялся много и как-то отчаянно и не отводил грустного, как у потерявшегося щенка, взгляда от Женьки, как будто решался на что-то. Но когда мы дошли до Женткиного дома и она, счастливо улыбнувшись нам обоим, помахала рукой и забежала в подъезд, Костик так ничего и не сказал. Странно, а я почему-то был уверен, что на волне запала от моего выступления он наконец-то признается. Но мы отходили от ее дома все дальше и дальше, а Костик даже не предпринял попытки вернуться. И тогда я, счастливый и расслабленный, не подумав, брякнул:

- Почему вы с Женькой не мутите?

Костик посмотрел на меня как на идиота.

- Я понимаю, что не мое дело, - тут же начал оправдываться я за свой длинный язык. – Просто я думал, что ты сегодня ей скажешь… Ты на нее весь вечер смотрел, вот я и…

Костик не дослушал и уклончиво ответил:

- Она не меня любит.

Вот это новость. А я думал, что у них все взаимно.

- А кого? – удивленно спросил я.

Костя посмотрел на меня как на клинического идиота с задержкой в развитии и ничего не ответил. Я еще немного подождал его объяснений и, так и не дождавшись, пожал плечами и заговорил о другом. Мы шли по улице и болтали, и Костик, сначала немного хмурый, разговорился и даже разулыбался. Ну а моему веселью в тот вечер просто не было предела: от облегчения, что чтения закончились, и радости мне хотелось с криками бегать вокруг друга. И когда он, наконец, криво усмехнулся, ничего другого мне и не надо было. В тот вечер я, ослепленный собственным успехом, так ничего и не понял.

По результатам чтений я занял второе место после Руслана, и мой текст вскоре напечатали в литературной газете, распространяемой по всему Уралу. Как сумасшедший, я каждый день мониторил комментарии к моему рассказу на сайте газеты и неожиданно для себя обнаружил, что большинство из них положительные. Редактор газеты предложил мне отправить им еще один рассказ, что я тут же сделал, а за ним и третий. Так, я стал некоторого рода постоянным автором этой газеты. Никаких денег мне это, конечно, не приносило, зато давало обратную связь, в которой я, как начинающий автор, остро нуждался. Каждый положительный комментарий придавал мне уверенности, и в конце того года я наконец засел за свой первый детективный роман, который начал еще несколько лет назад, но все никак не мог довести до ума. Через полтора года у меня уже был готовый роман, ждущий своего звездного часа в ящике.

Костик тем временем нашел работу помощника по продажам в крупной автомобильной компании-дилере. Занятие это, по его словам, было муторное и скучное, но выбора у него не было: там платили хорошо, а деньги Косте были необходимы как воздух – на уход за мамой. У него, в отличие от меня, не было возможности заниматься делом мечты – музыкой, и Костина верная гитара на долгое время нашла себе приют на шкафу, медленно обрастая пылью и паутиной. Он доставал ее оттуда только изредка, когда на каких-нибудь общих тусовках пьяным товарищам вдруг захотелось повыть под гитару «А не спеть ли мне песню…». Тогда же Костя успешно сдал на права и купил свою первую машину, старенький и поскрипывающий «рено логан», чтобы возить маму по больницам. Однако первым человеком, кого он подвез на своей машине, стала совсем не мать, а Женька, которая в то время училась в аспирантуре и работала на полставки ассистентом в университете. По такому случаю вечером мы снова собрались в моей квартире и праздновали все выходные, а в понедельник вышли на работу зеленые и невыспавшиеся. Веселее всего, конечно, было Женьке, которая перед студентами вынуждена была притворяться серьезным преподавателем и приличной взрослой женщиной, тогда как накануне на спор выдула несколько стопок абсента и проорала в открытое окно всю «Сказочную тайгу» от начала до конца.

С этой первой Костиной машиной было связано и одно из самых страшных воспоминаний в моей жизни. Тогда, 14 февраля 2015 года, я спокойно сидел за своим столом в офисе редакции и дописывал материал, когда мне позвонила мать Костика и с истерикой в голосе сообщила, что друг попал в аварию и теперь в реанимации: во время движения по перекрестку вбок его машины влетела «газелька», водитель которой не заметил ехавшего по главной дороге Костю. Похолодев от ужаса, я бросил все дела и, забыв даже предупредить начальника, рванул в больницу. Дорога до нее, занявшая около сорока минут, в тот момент была для меня самой длинной в жизни. Подходя к воротам приемного покоя, я уже почти не мог дышать, в отчаянии представляя, что вчерашняя наша с другом встреча была последней. Не помню, как я ворвался в больницу, по каким признакам нашел реанимацию, как меня пустили до двери в Костину палату. Но вид друга, с ног до головы обмотанного бинтами и какими-то трубками, неподвижно лежащего на кровати в окружении медицинских приборов, думаю, я буду помнить еще долго.

Мне кажется, я сумел сделать первый вдох только тогда, когда врач сказал, что Костика прооперировали и состояние его удовлетворительное. Я сидел у его палаты до самого вечера, когда друг наконец смог отойти от наркоза и открыл глаза. Только тогда, сам чуть не отлетевший в мир иной сначала от ужаса, а потом от облегчения, я вспомнил про Женьку и тут же позвонил ей. Побелевшая, она примчалась в больницу через минут пятнадцать и все оставшееся время, которое нам позволили провести в палате, сидела рядом с Костиком и держала его за руку, стараясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Через несколько дней Костю перевели в обычную палату выздоравливать. Самым страшным последствием аварии оказались сотрясение мозга и сломанная в нескольких местах правая нога, на которую и пришелся весь удар от «газельки». Момента столкновения друг не запомнил, как и операции и наших с Женькой перекошенных от страха лиц, отпечатавшихся на дверях палаты, поэтому в первые дни в обычной палате, смотря, как умилительно расплываются наши физиономии при виде того, как он, скривившись от боли, медленно ест больничную еду, он лишь краснел и не понимал, чем вызвана такая реакция. Он понял все только потом, когда выписался из больницы и впервые увидел то, что осталось от его старенького «рено логан» на спецстоянке: лишь смятый уродливый остов серо-синего цвета.

Косте пришлось пролежать в больнице около месяца и еще несколько недель проходить реабилитацию после сложного перелома. Все это время мы с Женькой иногда вместе, а иногда по очереди посещали его в больнице и сидели с его матерью: друг попросил нас, потому что опасался, что за время его отсутствия она снова начнет пить. И эти наши встречи сначала меня немного растревожили. Дело в том, что до аварии Костя всегда был амортизатором в наших с Женькой отношениях: он отлично знал, когда нужно притормозить Женьку, чтобы ее не занесло на поворотах, когда она острила на мою тему, или как подбодрить меня, чтобы я не тухнул и не ныл во время наших общих встреч. Но вот на месяц он выпал из нашего быта, и мы с Женькой впервые за все время нашего знакомства остались один на один. Ни я, ни она не ожидали ничего подобного, и поэтому сначала мы даже не знали, как разговаривать друг с другом, не испытывая смутного чувства неловкости.

Однако чувство это продлилось не так уж и долго: вскоре я с удивлением понял, что Костина помощь в общении нам и не нужна. Проводить время с Женькой оказалось очень интересно. Почти каждый день мы встречались в моей квартире и оттуда шли то к Костику, то к его матери, а по вечерам сидели на моем балконе, пили пиво и болтали ни о чем и одновременно обо всем. Оказалось, что такие спокойные вечера с Женькой не менее приятны, чем с Костиком. И, хоть я по-прежнему не мог полностью довериться ей, а перед другом чувствовал какой-то неосознанный стыд, время, проведенное с Женькой, было очень приятным. Даже чересчур.

Последнюю мысль я осознал накануне выписки Кости, и она, толком и неоформившаяся, не давала мне покоя весь следующий день, когда я натужно улыбался, встречая друга перед дверями приемного покоя. Я даже был рад, что Женька не смогла приехать на выписку из-за работы, хотя Костик, как бы ни старался делать вид, что все нормально, заметно расстроился. Нет, я до шума в ушах и дрожи в коленях был счастлив наконец видеть друга не в унылой больничной палате, а на улице. Но что-то невысказанное, в первую очередь, самому себе, зависло в воздухе между ним и мной. Я не мог понять, что именно, но где-то глубоко внутри осознавал, что это связано с Женькой.

Костик еще некоторое время сидел дома, долечивая ногу, и мы часто приходили к нему, вместе с продуктами принося ему новости и интересные истории. Благо, мать друга ничего не имела против и относилась к нам хорошо – иногда мне казалось, даже лучше, чем к самому Косте. Конечно, то, что ему приходится сидеть дома в самый разгар весны, его сильно угнетало, но все равно он был рад вернуться домой. Иногда, когда у нас было свободное время, мы выводили его на улицу, и Костик, стуча костылями, довольно брел по улице и подставлял лицо под лучи теплого весеннего солнца, а мы с Женькой, довольные, пересматривались у него за спиной и обменивались смешками. В ту весну, почти каждый день окруженный Женькой и Костей, я был невероятно счастлив: я чувствовал, как будто у меня отросли крылья, и еще немного времени, и от теплоты и нежности ко всему миру скоро я просто улечу в космос, как воздушный шарик. А почему – я не понимал. Наверное, от облегчения и радости видеть Костю живым и здоровым, быстро отмахивался я от себя и просто продолжал жить.

В тот день в конце апреля, почти ничем не отличавшийся от предыдущих, я и Женька, просидев несколько часов у Костика дома, медленно шли на остановку позднего автобуса, болтая обо всякой ерунде. Женька как раз начала рассказывать об одном из ее студентов, который, не посещая ее семинары с начала семестра, перед коллоквиумом спутал ее с одногруппницей и показал ей все шпаргалки, припрятанные в самых неожиданных местах: «Вот честно, Саш, он даже штаны пытался снять и показать, куда он засунул последнюю шпору!», - звонким голосом говорила она. Женька прекрасно умела рассказывать, и я, внимательно слушая ее, смеялся в голос, одновременно наблюдая за солнечными переливами на ее непослушных длинных волосах, которые она то и дело заправляла за уши, за сияющими бликами в ее темных глазах, обрамленных длинными ресницами, за розовыми губами, изогнувшимися в радостной улыбке. И вдруг я осознал то, что чувствовал уже много недель, но никак не мог подобрать названия: как будто в грудь мне вылили несколько литров теплого ягодного сиропа. Внутри стало горячо, странно и до дрожи приятно. И только тогда, еще раз посмотрев на ее лучащееся светом лицо, я вдруг отчетливо осознал: я по уши влюбился в Женьку.

Я был настолько поражен и напуган этим своим открытием, что на три недели пропал из жизни своих друзей. Случайно увидеть Женьку на улице по пути на работу или с нее стало для меня одновременно самым сокровенным желанием и самым большим страхом, поэтому я старался ходить по городу, пользуясь крайне неудобными маршрутами на случай, если моя воля все же проиграет этим совершенно неуместным чувствам. С Костей я не решался встретиться, потому что испытывал перед ним жгучий стыд. Я же прекрасно знал, как друг относится к Женьке. Так с чего вдруг меня надоумило, что влюбиться в Женьку – это отличная идея? Но ничего поделать с собой я не мог: как только звенел телефон, я бежал к нему в надежде, что там высветится Женькин номер; когда кто-то звонил в дверь, сердце подпрыгивало к горлу и начинало мучительно саднить. На работе я не мог ни на чем сосредоточиться и в итоге сдал редактору две отвратительных рецензии на новую книгу и премьеру спектакля в городском театре. Я, конечно, и раньше испытывал романтические чувства, к той же Лизе, например, но никогда еще не влюблялся в собственную подругу, по которой, к тому же, уже много лет сох человек, который был мне даже ближе, чем брат. Поэтому, боясь своих чувств, я выбрал, как мне тогда казалось, самое разумное решение – исчезнуть из их жизни, может быть и не навсегда, но точно на то время, пока эта дурь вылетит из моей головы.

Но как я не позволил Косте провернуть подобный трюк, так и друг через три недели исключительно коротких разговоров по телефону и переписки в Телеграме разрушил мои планы, явившись перед моей дверью уже без костылей, с одной только тростью. «Между прочим, - заметил он тогда, - добираться сюда от моего дома только с этой гребанной палкой – не до туалета и обратно. Так что давай, объясняйся, куда ты пропал, пока я тебя ей же и не отдубасил». Поэтому объяснятся все же пришлось. Все так же боясь смотреть другу в глаза, я что-то пробурчал про завалы на работе, и Костя даже, кажется, поверил, хотя некоторое время недоверчиво поглядывал на меня. Стоя в дверях и собираясь уходить, друг взял с меня обещание на следующий день прийти к нему вместе с Женькой. Пришлось согласиться, хотя от подобной перспективы меня передергивало. Однако ничего страшного на следующий день не произошло: я лишь рассеянно прислушивался к чужому разговору, изредка замирая сердцем, когда говорила Женька, а она и Костик, решив, что я обдумываю какую-то идею для романа, беззаботно проболтали весь вечер.

Так, в молчании, терзаемый собственными чувствами, накинувшимися на меня, как гиены на падаль, я прожил долгих полгода. Иногда мне казалось, что, если я признаюсь Косте, он поймет и поддержит, иногда – что проклянет и вычеркнет меня из своей жизни навсегда. Вариант признаться Женьке я даже не рассматривал: почему-то мне казалось само собой разумеющимся поговорить сначала с Костей - все-таки такого сильного испытания дружбы у нас еще не было. Одновременно во голове как заведенные кружились слова Костика: «Она не меня любит», - и я, страдая от ревности, уже извелся самостоятельно подбирать ответ на свой глупый вопрос: «А кого?». Но, день за днем переживая эти мучительные чувства, я все более отчетливо понимал: я точно признаюсь. Силы скрывать правду таяли не то, что с каждой неделей – с каждым часом, когда рядом находилась Женька.

Я проиграл свою битву при Аустерлице в ноябре. К тому времени Костя уже вышел на работу, и наша с Женькой помощь ему была не нужна, поэтому мы встречались не так часто. Каждый одинокий вечер становился для меня невыносимым из-за отсутствия ставших привычными долгих разговоров с Женькой и одновременно полным какого-то счастливого возбуждения, похожего на слишком сладкую патоку. Наконец, я настолько устал бороться сам с собой, что в глубине души уже сам хотел рассказать Костику обо всем и со спокойной совестью получить от него в лоб: мне казалось, что физическая боль будет куда приятнее, чем эти бесконечные, никуда не ведущие размышления о своих, Костиных и Женькиных чувствах. Да, конечно, есть риск, что я потеряю друга. «Но, - уговаривал я себя, - если Костя будет против, то я, конечно, ничего предпринимать не буду. Главное – определенность, а не это состояние болтающегося в невесомости космонавта. Или чего похуже». И наконец, после нескольких недель уговоров самого себя, я решился.

Как мне казалось, я выбрал идеальный день для разговора: на выходных, когда Костик был дома, а Женька с коллегами уехала в другой город на какую-то экскурсию от университета. Узнав о ее отъезде, я тут же позвонил Костику и предложил ему купить пива и приехать ко мне. Через два часа, которые я провел, вышагивая из одного угла квартиры в другой и обломав ногти почти до корней от волнения, друг уже был у меня. Мы открыли по банке пива, устроились на балконе и закурили, смотря, как садится солнце и на улице один за другим загораются фонари и подсветка магазинов.

- Жаль, что Женька уехала, - заметил Костя, опускаясь на спинку стула. – Сейчас бы втроем затусили. Я бы и гитару принес…

- Да ну, - показно отмахнулся я, не в силах больше думать о ней. – Как будто без нее мы затусить не можем.

- Можем, - примирительно ответил Костик. – Но с ней веселее.

Тут совсем некстати во мне проснулась еще и ревность друга к Женьке, и я вспыхнул:

- Мы без Женьки можем веселиться! Раньше же как-то без нее жили… - и тут же добавил про себя, снова чувствуя эту тянуче-тупую боль в груди: - Может быть, без нее даже было бы лучше…

Костик недоуменно посмотрел на меня:

- Ты чего, Саня? Что-то случилось?

И я понял, что это тот самый момент, когда я должен признаться ему. Внезапно на душе стало муторно и грустно: а что, если он не поймет и просто уйдет? Если после этого мы больше не сможем быть друзьями? И все из-за моей глупой одержимости… Нужно было что-то сделать, как-то объяснить, что я ничего не могу с этим сделать! Костик должен понять! И доведенный до предела сомнениями, я не нашел ничего лучше, чем начать откуда-то со стороны жопы и перейти в наступление:

- Знаешь, Кость, да, случилось! И, вообще, если так подумать, это ты виноват. Если помнишь, я был против, чтобы Женька оказалась в нашей компании. Но ты настоял, и теперь она с нами, а огребать почему-то сейчас должен я!

- Огребать? – совсем запутался друг. – Сань, я ни хрена не понял. От кого? И за что?

- От тебя, блядь! – воскликнул я. Нет, так не пойдет. Орать на Костю за то, в чем он не то что не виноват, а вообще не имеет понятия? Не он виноват, а я. Я выдохнул и попытался успокоиться. Друг молчал, давая мне время прийти в себя.

- Костя, я давно сказать хотел… - начал я через минуту. – Только ты знай, что если ты будешь не согласен, я тут же остановлюсь и обо всем забуду. Это только от тебя зависит… Ты же знаешь, что наша дружба для меня самое главное…

- Что от меня зависит? – не понял Костик. – Сань, скажи нормально и не мельтеши…

- Я, кажется, влюбился, - выпалил я, перебив друга, а потом, в полном молчании, добавил: - В Женьку…

Ее имя церковным колоколом зазвенело в наступившей тишине. За окном вдруг стало слышно шорох шин, проезжающих мимо автомобилей, крики подростков, играющих в футбол в хоккейной коробке перед домом, глухой шум в канализационных трубах. Я поднял виновато-неуверенный взгляд на Костю. Тот, перехватив его, тут же отвернулся от меня к стене. Он нахмурился, выражение его лица стало суровым и задумчивым. Некоторое время мы сидели, не говоря ни слова, а потом Костик сделал большой глоток пива, осушив свою банку, потянулся за новой, закурил еще одну сигарету. Не в силах больше выносить тяжелую предгрозовую тишину, я тихо сказал:

- Костя… Если ты против, я ничего предпринимать не буду…

- Почему я должен быть против? – чужим голосом спросил он в сторону.

И потом вдруг посмотрел на меня и горько усмехнулся:

- И почему ты мне это говоришь? Ты же не на меня запал и не меня на свидание позвать хочешь? Или я чего-то не знаю?

- Потому что ты мой друг, - ответил я. – Потому что мне важно, что ты думаешь. И потому что я знаю, как ты…

- Как я отношусь к Женьке? – тяжело закончил Костя за меня.

Я не стал подтверждать то, что и так было очевидно. Друг снова усмехнулся, встал и подошел к балюстраде балкона, отвернулся от меня, закурил новую сигарету, выпустил из легких дым. Я тоже молчал, с волнением ожидая его реакции. Я бы не удивился и не обиделся, если бы он сейчас повернулся и с размаху врезал бы мне в глаз. Я бы даже принял эту боль с удовольствием, как заправский мазохист.

Но Костик, отшвырнув окурок с балкона, вдруг хмыкнул и повернулся ко мне. На его лице я прочитал, как злость и раздражение медленно сменяются отчаянной решимостью, как у человека, который решил прыгнуть в пропасть с парашютом.

- Знаешь Сань, - начал он с кривой ухмылкой на губах. – Ты, конечно, мой лучший друг, и я тебя люблю, как собственного брата. Но иногда ты просто невероятный тормоз.

Мне даже показалось, что я ослышался. При чем тут это?

- В смысле? – оторопело спросил я. – Ты о чем?

- А о том, долбодятел ты с чугунной башкой, что Женька уже давно по тебе сохнет. С самого вашего знакомства.

- Чего?

- Того! Ты думаешь, все эти ее подколки на твой счет, то, как она за твои рассказы переживает, как выпрашивает почитать, как мечтает, чтобы ты наконец опубликовал свой детектив – это все просто так? Тут надо либо напрочь слепым быть или отбито тупым, чтобы этого не видеть. Ты уж выбирай, какое объяснение тебе больше подходит.

- Знаешь, Костик, иди-ка ты в зад, - огрызнулся я, видя, что друг не порывается уйти и захлопнуть за собой дверь. – Ты серьезно?

- Нет, блядь, я тут стендапером заделался и на тебе новые шутки испытываю. Ну как, смешно?

- Вообще ни разу, - ответил я. – Хреновый из тебя стендапер.

- Вот и я говорю, - хмыкнул Костик, - что шучу я так себе.

Мы снова замолчали. Я пытался обдумать то, что только что услышал, стараясь не заорать от счастья. Значит. Женька любит меня еще со дня знакомства? Я где был все это время? Почему не замечал?

- Погоди… Осторожно начал я. – Так этот «другой»… Это я?

Костик страдальчески закатил глаза, и я готов был поспорить на собственную голову, что он мысленно произнес: «Тормоз!». Я смущенно улыбнулся. Ну да, в сфере чувств я не то чтобы Эйнштейн.

Друг сходил до холодильника, взял еще две банки пива, одну протянул мне. Я открыл свою, сделал длинный глоток. Потом подумал и спросил:

- Так ты не против, если я скажу о… об этом Женьке?

- Как я могу быть против? – резонно ответил Костик. – Это же твои чувства и твое решение.

- А если мы начнем встречаться?

Костя немного помолчал.

- Ну, я предполагаю, что встречаться вы будете вдвоем и без меня, поэтому какая разница, что думаю я? Или ты планируешь на все ваши свидания таскаться со мной под ручку?

Я подавился смешком и закашлялся, представив эту картину. На душе сразу стало намного спокойнее.

- Спасибо, Костик, - отсмеявшись, с чувством сказал я.

- За что? – спросил он, хотя и сам знал ответ на вопрос.

- За то, что выслушал… За то, что не ушел, хлопнув дверью…

- Ерунда, - отрезал Костик. – Мы вроде в свободной стране живем, крепостничество и право первой ночи давно отменили. Кто с кем хочет, с тем и встречается и спит. Женька – мой друг, - твердо сказал он, но его лицо при этих словах потемнело. – Ты тоже. Если вы вместе будете счастливы, то и мне больше ничего не надо. В конце концов, лучше уж ты, чем я, - последнее сказал он тихо и себе под нос, но я прекрасно его услышал. Совесть кольнула меня болезненной иглой в сердце. Еще один момент, чтобы сказать: Костя, я знаю, я видел, и я не отвернусь от тебя, что бы ты не сделал. Но я ничего не сказал. Даже сейчас, после того, как друг уступил свое место возле Женьки мне. И снова я подумал: из Костика друг получился лучше, чем их меня.

- И вообще, - прервал мои мысли Костя. – Спасибо, конечно, что поставил меня в известность, но не кажется ли тебе, что сначала нужно с Женькой поговорить? Как-никак, ты вроде с ней встречаться собрался, а не со мной.

И мы вдвоем рассмеялись: я – облегченно и радостно, и Костя – со спокойно принимаемой обреченностью.

Через несколько дней приехала Женька, и я сразу написал ей и с гулко стучащим сердцем предложил встретиться после работы. Она согласилась, ничего не подозревая. Мы встретились с ней в нашем любимом сквере недалеко от ее университета, и при виде ее непослушных кудрей сердце у меня, кажется, ненадолго поменялось местами с желудком. Я улыбался, всеми силами стараясь держать себя в руках. Мы пошли гулять по заснеженным улицам центра города. Она рассказывала о том, как чуть не поседела со скуки на экскурсиях во нескольких музеях всевозможных платков, валенок, тарелок и ложек, зато в действительно интересные музеи, типа музея Василия Аксенова они так и не попали. Я слушал ее вполуха, стараясь просто не потерять нить повествования, а сам думал, как же ей сказать. Наконец, Женька закончила свой рассказ и с искренним интересом спросила меня:

- А вы чем тут занимались? Костя написал, что у тебя много чего интересного случилось. Рассказывай, а то мне после тысячи платков в цветочек и корзин чак-чака хочется чего-нибудь такого… пожестче.

«О, того, что пожестче, у меня полные карманы, - с обреченной ехидцей гладиатора, идущего на смерть, подумал я. - Как бы ты снова обратно в Казань смотреть на платки не запросилась».

- Не хочешь сходить завтра в ресторан? – решившись, спросил я.

- По какому поводу? – уточнила Женька.

- Просто так. Потому что ты приехала, - мучительно краснея, ответил я.

- О как! – восхитилась Женька. – Что же ты тогда с красной дорожкой меня не встречал у поезда?

«Хотел бы, - ехидно подумал я, - да только подумал, что ты первая сбежишь, размахивая руками, теряя ботинки и крича, что за тобой гонится псих с рулоном ковра».

- Завтра вроде Косте в больницу надо, он не сможет с нами. Может, в следующий раз? – беззаботно предложила Женька.

- Нет, я хочу только с тобой посидеть, - твердо сказал я.

- Почему? – удивилась она. – Вы что, с Костей поругались?

- Нет… Но я не хочу с ним, - скрипнул я зубами, немного даже раздраженный непонятливостью Женьки. – Я с тобой хочу.

Женька с таким искренним изумлением посмотрела на меня, что я не выдержал и яростно хихикнул. А потом, вспомнив, что меня ждет, снова ссутулился:

- Жень… Мне сказать тебе надо… - и снова начал раскручивать мысль со стороны жопы: - Я уже с Костиком поговорил, теперь вот с тобой…

- О чем?

- И Костя даже согласился, хотя я ни на чем не настаивал… И вообще, если бы он был против, я и не стал бы говорить тебе…

- О чем, Саша?

- Я… в общем… Мне кажется, что я… Я тебя люблю.

Женька оторопело посмотрела на меня, расслабленная улыбка сползла с ее лица, как расплавленный сыр с пиццы, сменившись почти испуганным потрясением.

- Чего?

- Ты слышала, - ответил я, не в силах еще раз сказать это. – Не заставляй меня повторять .

Мы так и стояли посередине улицы, смотря друг на друга.

- Ты что-нибудь скажешь? – не выдержал я. – Тут уже становится немного неловко.

- Я… я не знаю, что сказать, - упавшим голосом сказала она. – Я тут тебе про гребанные платки рассказываю, а ты мне такое выдаешь… Ты это серьезно?

Я кивнул и на всякий случай еще и твердо сказал: «Да».

- Саша, мне, кажется, нужно подумать…

- Думай, сколько хочешь, - облегченно сказал я. В конце концов, это лучше, чем на признание в любви получить ответ: «Извини, у меня есть другой, мы скоро поженимся, купим квартиру в центре города и нарожаем десять детей».

Мы автоматически развернулись и пошли дальше вдоль по улице. Женька, погруженная в свои мысли, смотрела на тротуар под ногами, не замечая, куда идет, так что мне пришлось несколько раз останавливать ее, чтобы она не прошла вперед на красный свет. Вдруг она встрепенулась и посмотрела на меня:

- Так это ты так меня на свидание звал? – ошарашенно спросила она. – Тогда, когда про ресторан говорил?

- Ну да… - потупился я. – Типа того.

Женька неуверенно хихикнула, потом еще раз, а потом рассмеялась звонко и в голос.

- Господи, Саша, вот ты, конечно, мастер конспирации! Тебя бы в шпионы какой-нибудь израильской разведки! Разведданные, может быть и не добудешь, но если в плен попадешь, то точно ничего не выдашь! А если и выдашь, все равно никто не поймет.

Она так заразительно смеялась, что вслед за ней захохотал и я. И чего я так боялся? Женька – она же своя. Она поняла бы, даже если бы я предложил убить человека, лишь уточнила бы, что такого плохого он сделал, а потом непременно притащила бы лопаты, чтобы помочь закопать труп. И я почувствовал такой приступ нежности, что не вытерпел и взял ее за руку. Женька вздрогнула, но ладонь свою не отняла – наоборот, неуверенно сплела наши пальцы, хотя потом все же неловко спрятала руку в карман.

На следующий день я, чувствуя себя идиотом, стоял у Женькиной двери с огромным букетом роз и еще каких-то белых цветов, за которым не было видно ни моей дурацкой заискивающе-глуповатой улыбки, сдерживающей периодически рвущийся наружу мат, ни в панике бегающих глаз. Зачем нужен этот букет, я не смог объяснить сам себе, но почему-то был уверен, что без цветов тут никак: в конце концов, это же свидание, а на свидании вроде все так делают. Удивилась и Женька, открыв дверь и увидев огромный розовый куст вместо моей головы.

- Саша? - неуверенно просила она куда-то в середину букета. - Это ты?

- Да, - выдавил я, отфыркиваясь от маленьких листочков белых цветов, так и норовивших залезть в рот и нос.

- Я думала, мы в ресторане встречаемся, - проговорила она, все еще недоверчиво осматривая букет.

- Да, но я решил, что так будет романтичнее, - яростно хмыкнул я и, не выдержав, отчаянно почесался о стену: тоненькие веточки с гребанного букета уже успели упасть мне за шиворот. И нифига я купил такой огромный веник?

- Ты что, чей-то сеновал ограбил?

- Очень смешно, - съязвил я.- Да забери ты его уже!

Женька хихикнула и взяла букет себе, посмотрела, как бы подступиться к цветам и понюхать, но это оказалось непросто, пришлось бы вытягивать шею.

- Красивый букет, - сдерживая улыбку, заметила она. - Необычный такой. И… как бы это сказать… Большой…

- Огромный! - с чувством сказал я. - Блин, как будто мамонта завалил и тащил его сюда несколько улиц!

Женька не выдержала и рассмеялась.

- Зачем такой большой? Мне бы и маленького хватило…

- Не знаю, - сварливо ответил я. - Хотел тебя впечатлить. Чтоб тебе крышу снесло.

Женька подержала его в вытянутой руке, примерилась:

- Чисто теоретически, если таким букетом по голове прилетит, крышу действительно снесет.

Она пропустила меня в прихожую, а сама пошла ставить букет в вазу. Через несколько минут она вышла ко мне, полностью готовая, прихватила сумку, и мы вышли на улицу.

- Куда предлагаешь идти? - спросила она.

- Ну… - я нашел несколько вроде неплохих ресторанов, но не знал, какой из них понравится Женьке. - можно в японский ресторан в центре… Или недалеко от него есть итальянский…

- Саша, а может, в паб? - спросила Женька. - Я в ресторане не очень хочу сидеть. Тут подруга порекомендовала мне один паб, сказала, что еда там офигенная, пиво недорогое, а еще музыка - в общем, все как мы любим.

В паб? Я почему-то представлял наше первое с Женькой свидание обязательно в ресторане, причем я в этой своей фантазии я непременно был во фраке, а Женька - в красивом вечернем платье. Я посмотрел на себя: старые потертые джинсы и клетчатая рубашка, На Женьке - те же джинсы и футболка. Мда, не очень-то мы и подходим для похода в ресторан.

- Пошли, - коротко сказал я, и мы направились в паб, порекомендованный Женькиной подругой (я всем сердцем надеялся, что это была не Лиза).

Заведение и вправду оказалось неплохим, причем таким его сделали отборная рок-музыка и отличное пиво. Уже заказав по второму бокалу, мы наконец расслабились, и разговор стал не таким натужно-неловким, как был в самом начале. Говорить о главном никто не хотел, и мы просто болтали, словно не на свидание пришли, а просто сидели на моем балконе, как тогда, когда Костик лежал в больнице.

- Ко мне еще никогда с таким букетищем не приходили… Я, когда посмотрела в глазок, еще подумала: что это за сумасшедший цветочник ко мне ломится, что мне делать со всеми этими цветами и как, блин, их вообще занести в квартиру…

- Занести еще ничего, а представляешь, как тащить его по улице? Я думал, меня ветром унесет куда-нибудь в Канзас.

- Да, вот бы в Волшебной стране был переполох, когда туда на огромном венике прилетела волосатая и бородатая Элли, - хмыкнула Женька. - С чего ты вообще решил, что я розы люблю?

- Не знаю. Я думал, все девушки любят.

Женька в очередной раз закатила глаза так знакомо, что я не выдержал, рассмеялся и снова взял ее за руку.

Мы проболтали еще некоторое время, когда, наконец, случайно добрались до той самой темы. Женька, лукаво прищурившись, долго смотрела на меня, а потом спросила:

- Саша, давай-ка уточним. то есть ты, чтобы пригласить меня на свидание, подошел сначала к Косте, а только потом ко мне?

- Ну… да.

- Ты понимаешь, как это странно звучит?

- Согласен, немного странно. Но ты сама знаешь, почему.

Женька немного порозовела и ничего на это не ответила.

- С другой стороны, - задумчиво проговорила она, - мы с тобой знакомы уже почти восемь лет. Наверно, пора бы уже смириться: вы с Костей как Инь и Ян, оба на приколах, причем если ты не доделал свой прикол, так Костя закончит, и наоборот.

- Ты тоже вписалась, - ответил я со смешком. - Теперь ты тоже на приколе.

- Видимо, так и есть, - ответила Женька. - Ты уж, пожалуйста, в следующий раз мои приколы со мной и обсуждай, а не с Костей.

- В следующий раз? - я внимательно посмотрел на нее. - Это значит?..

Женька отчаянно покраснела и ничего не ответила.

Мы еще много веселились в тот вечер, и под его конец я даже успел целомудренно чмокнуть ее в щеку. Мы оба были смущены, к тому же я не хотел ее торопить, прекрасно зная, перед каким выбором стоит сейчас Женька: я или Костя. К тому же даже если бы Женька спросила меня прямо, я не знал, как ответить на главный незаданный вопрос этого вечера: если у нас ничего не получится, выдержит ли это наша дружба? А если получится, не встанет ли под удар уже моя дружба с Костей? Но наши сомнения тогда так и остались невысказанными, хотя болтали мы все время свидания без перерыва. Проводив Женьку, я возвращался домой, не чувствуя всего тела, как будто разом растерял все свои здоровые килограммы и сейчас взлечу на облака. Другу в тот день я так ничего и не написал.

В первый раз мы с Женькой поцеловались только на третьем свидании, когда гуляли в нашем парке по берегу пруда. Тогда уже наступили зимние холода, и вода в нем застыла, оставив лишь небольшую полынью, в которой, изредка ныряя, плавали две утки. Женька, погрузившись в свои мысли, засмотрелась на них, а я - на нее. Ее кудрявые длинные волосы, все такие же непослушные, выбились из шапки, торчали в разные стороны, рассыпались по плечам и спине; она в задумчивости прикусывала губу, и ее лицо, слегка нахмуренное, с чуть неправильными чертами, вдруг озарилось каким-то внутренним светом. Меня вдруг по-детски осенило: «Да она же охренеть какая красивая!». И от этого своего дурацкого осознания я чуть не рассмеялся, как маленький ребенок, которому показали фокус с исчезающим пальцем. «Ты идиот, Саня, - пронеслось в голове голосом Костика. - Даже сейчас, после стольких лет знакомства и дружбы, тебе так важна ее внешность, что нужно самому себе подтвердить, что Женька красивая? Она всегда была красива, просто ты, долбодятел, все это время ничего не замечал». Наверно, именно так и сказал бы Костя. И на моем месте он смотрелся бы лучше, чем я: для него Женька всегда была самой красивой независимо от одежды, прически и обстановки вокруг.

Не вынеся последней мысли, я притянул ее к себе и, сам не осознав до конца, что хочу сделать, поцеловал ее. Женька сначала замерла в моих руках, но потом расслабилась и ответила на поцелуй. Мы оторвались друг от друга, встретились взглядами, и на короткий момент мне показалось, что она сейчас замахнется и отвесит мне оплеуху. Но она вдруг улыбнулась и быстро чмокнула меня в щеку. Чувствуя, как внутри снова разливается тот самый теплый ягодный сироп, я тоже расплылся в улыбке и обнял ее. Так мы и застыли - обнявшись и грея друг друга.

Мы с Женькой не сказали Косте, что встречаемся: он и сам все понял, когда увидел нас, держащихся за руки. На несколько мгновений на его лице промелькнула почти физическая боль, но он тут же взял себя в руки. Друг ничего не сказал Женьке: видел, как ей в первое время неловко и стыдно перед ним. Меня Костя тоже поздравлять не стал, только вскользь заметил, что со мной Женька как будто засияла и расцвела. Услышать такое от Кости было равносильно благословению, и в тот момент от переизбытка чувств я, испытывающий неясное чувство вины перед другом, чуть не задушил друга в объятиях. Некоторое время нам втроем было нелегко находится рядом друг с другом, но даже это ощущение неловкости мы пережили. Лишь когда я иногда, не задумываясь, целовал Женьку, Костик отворачивался и всем своим видом показывал, что это его не касается.

Тем временем на мой первый детектив о двух друзьях-подростках, обнаруживших в подержанной гитаре пакет с драгоценностями, стал популярным в интернете. Большинство комментаторов сошлись на одной мысли: сюжет, конечно, не очень, но вот своих персонажей и их взаимоотношения автор показал крайне удачно. Каждый раз, когда Костя читал подобные комментарии, он ухмылялся:

- Удачные персонажи, говорите? Слышь, Саня, выходит, мы с тобой неплохо получились. Ромка и Серый, ха! Одному из них ты даже имя не изменил!

- Ты можешь гордится, - отвечал я, - значит, наша с тобой дурачества кому-то интересны, и все было не зря.

На это другу нечего было ответить, и он просто пожимал плечами.

А еще через несколько месяцев случилось самое счастливое для меня событие: небольшое столичное издательство предложило опубликовать мою книгу. Несмотря на то, что гонорар был чисто символическим, я не раздумывая согласился, и в тот же год моя книга появилась на прилавках книжных магазинов в разделе детской и подростковой литературы. Она разошлась относительно большим тиражом, и издательство тут же заказало мне новый детектив про Ромку и Серого. Так я исполнил свою мечту и стал писателем.

Женька написала и защитила диссертацию, получила степень кандидата физико-математических наук и заняла должность сначала младшего, а потом и старшего преподавателя. Мы отпраздновали ее защиту, как и все другие события, втроем под вои и крики разгоряченной толпы на концерте «ДДТ», а потом пошли в тот самый паб, в котором у нас с Женькой было первое свидание. Конечно, Костя сначала хотел идти в другое место, но Женька его уговорила, пользуясь тем, что в тот вечер именно она была виновницей торжества, и друг не смог устоять перед ее просьбой - как много раз до этого и после.

Мы с Женькой встречались уже больше года и, как мне казалось, были до сумасшествия влюблены друг в друга и счастливы. В это время в жизни Костика тоже произошли изменения: он получил повышение и стал руководителем отдела продаж. Он начал носить костюмы, отказавшись от своих привычных рубашек и джинсов, коротко постригся и почти совсем забыл про гитару, пылящуюся на шкафу. Однако, несмотря на все это, внутри, мне думалось, он не поменялся. Но одна вредная привычка у него все же появилась: по-видимому, после того, как у нас с Женькой все получилось, Костян решил поставить мировой рекорд и перевстречаться со всеми девушками нашего города, а если повезет, то захватить еще и пару-тройку соседних, Казань в том числе. Он менял девушек чуть ли н каждую неделю, так что в какой-то момент мы просто перестали их считать и запоминать имена. Самые длинные отношения длиной в два месяца у друга случились с девушкой по имени то ли Наташа, то ли Надя, высокомерной занудой, от которой за непродолжительное время их романа мы так устали, что, когда Костя завил о расставании, мы еле сдержали радостные крики. Так как друг все еще жил с матерью, боясь, что без него она снова уйдет в запой, то для встреч со своими многочисленными подругами он проницательно нашел лучший вариант жилого помещения - мою квартиру. Я отдал Косте запасные ключи, и он беззастенчиво начал водить туда своих краткосрочных дам сердца. Не знаю, как он успевал - ведь работал так ж, как и я, с понедельника по пятницу, но часто, возвращаясь домой, я встречал Костика с очередной девушкой, выходящих из моего подъезда. Став зарабатывать больше меня, он предложил оплачивать квартиру вместе: в конце концов, он ей тоже активно пользовался. Я согласился, и теперь мое маленькое полуторакомнатное жилище окончательно стало общим: Женька там уже пребывала постоянно, а теперь к ней присоединился и Костик, возвращаясь домой к матери только вечером через день. Поэтому мы с Женькой были очень даже в курсе бурной личной жизни Кости.

Однажды вечером в пятницу мы отмечали окончание рабочей недели. Текущая Костина пассия, то ли Маша, то ли Даша, после бурного выяснения отношений с другом оскорбленно покинула квартиру, громко обозвав Костю козлом, а меня, когда я не вовремя вышел из своей комнаты в туалет и случайно встал у меня на пути, дебилом - видимо, за компанию - и громко хлопнув дверью. Я, который только и успел, что недоуменно захлопать глазами, озадаченно помахал рукой ей вслед и повернулся к Косте, стоящему в дверях кухни. Тот довольно усмехнулся и лениво махнул рукой:

- Не обращай внимания. Она немного того, - и он повертел пальцем у виска. - Хорошо, то больше здесь не появится.

Я кивнул и больше не спрашивал. Тем временем в квартиру вошла Женька, воспользовавшись своими ключами.

- Я так понимаю, очередное женское сердце разбито, так, Кость? - вместо приветствия хмыкнула она, снимая куртку и шапку.

- Откуда ты заешь?

- Видела сейчас в подъезде. Неслась, как бронепоезд, чуть меня с ног не сбила. Еще и сучкой обозвала. А я так и не поняла, за что.

- Потому что Костян ее отшил, - ответил я за друга. - Вполне логично наорать вообще на всех в квартире и зацепить еще и подъезд.

- Да ладно вам, - примирительно сказал Костик. - Она вполне даже ничего, если не читать, что крыша у нее иногда отлетает. Просто я на самом деле козел.

Я усмехнулся и привычно потянулся к Женьке, чтобы обнять и поцеловать. Костик тут же отвернулся и ушел на кухню, сделав вид, что ему пришло какое-то сообщение, и остался там сидеть на табурете, медленно потягивая пиво и жуя фильтр сигареты. Вскоре мы присоединились к нему. Женька заказала пиццу, я достал из холодильника пиво, Костян фоном включил музыку, и мы, уставшие, но довольные, развалились на табуртках, уплетая один кусок пиццы за другим.

- Ты бы гитару сюда притащил, - обронил я набитым ртом Костику. - Чего ей в твоей квартире на шкафу пылиться? А тут иногда бы играл.

- Да ну, - отмахнулся Костик. - Музыкантом мне все равно не стать, так чего время тратить? Я, наверное, уже и играть разучился - давно гитару в руки не брал.

- Жаль, - разочарованно сказала Женька. - Мне всегда нравилась твоя игра. Честно говоря, я, когда с тобой познакомилась, сначала думала, что ты в какой-то группе играешь - так круто у тебя выходило. С чувством, искренне…

- Ну, - со смехом ответил Костик, отпивая пиво и закуривая сигарету, - от чувств тех и искренности мало что осталось. Оказалось, просто работать и деньги за это получать у куда выгоднее, чем без штанов на улице на гитаре лабать.

Костик, конечно, смеялся, но за веселым голосом я услышал горечь. Мы с Женькой переглянулись, но ничего не сказали.

Вскоре пицца закончилась, заказывать еще было лень, и мы просто догонялись пивом, используя в качестве закуски все, что нашли в холодильнике.

- А мне нравится, как мы сейчас живем, - сказал Костик как будто в продолжение разговора. - Вы вдвоем счастливы, у меня тоже все нормально, работа есть, деньги тоже, ты, Саня, уже вторую книгу опубликовал, Женька диссер защитила, - что еще надо?

Я согласно замычал, отпивая пиво. А Женька задумчиво посмотрела на нас.

- Не знаю, Костя, - протянула она. - Как-то странно все.

- О чем ты? - не понял друг.

- Ну… - Женька помедлила, - Вам не кажется, что в нашей стране все как-то не так?

- Что ты имеешь в виду?

- Например, тот же самый Крым. мы тут уже третий год празднуем его присоединение, а если подумать, то зачем он нам? Разве так делается - просто, как какие-то гопники, отобрать у соседа целую территорию?

- Что плохого в том, что люди, живущие там, захотели жить в России, а не в Украине? - ответил Костик. - И почему мы, помогая этим людям, вдруг стали гопниками? У них, между прочим, референдум проходил.

- Костя, ты серьезно? - воскликнул Женька. - Какой референдум, если там по домам люди с оружием ходили? А мы еще и врать умудряемся при наличии фотографий и других доказательств, что наших солдат там нет.

- Может быть, - так же спокойно сказал друг, - так даже лучше. Люди обычно сами не знают, чего хотят, а тут один небольшой референдум, и все счастливы.

- Но так же нельзя!

- Кто сказал, что нельзя?

- Да все! Международные правила и отношения… Обязательства… Совесть, в конце концов! Если бы у нас просто так, с нифига, взяли и оттяпали часть территории, нежели ты бы тоже сказал, что все нормально?

- Я бы сказал, что сильный забирает себе то, что хочет.

- Но…

- Жень, я не хочу с тобой спорить о политике, - устало оборвал ее Костик. - Я знаю, что ты думаешь по-другому, и ты, конечно, имеешь на это полное право. Я просто хочу объяснить… Понимаешь, у меняя нет другой России. Есть только эта. Именно в ней в детском садике я познакомился с тобой, Серый. А потом, в этой самой России, мы пошли на концерт «Агаты» и встретили тебя. Вся моя жизнь - это мама, Саня, и ты. И это - моя Россия. Ты предлагаешь мне отказаться от всего, что было хорошего в моей жизни, и сказать, что почти тридцать лет моей жизни - это все херня? Извини, но я не буду. Даже ради того, чтобы ты успокоилась. И это мое право.

Женька вспыхнула и подскочила, чуть не опрокинув банку с пивом. Я понял, что пора брать дело в свои руки, иначе они тут подерутся. Я спокойно взял Женькину ладонь в свои руки и легонько сжал.

- Жень, успокойся. В этом случае я согласен с тобой, но Костик прав: каждый из нас волен верить и видеть мир вокруг так, как хочет. Вы ничего друг другу не докажете. Так что, может быть, поменяем тему разговора?

Я видел, как тяжело дается Женьке это смирение. Но она еще некоторое время побурлила взглядом грустно-спокойного Костю, сделала большой глоток пива и потянулась за сигаретой.

- Ты же не куришь, - напомнил я.

- К черту, - бросила она. - Костик, врубай «Агату» погромче, будем петь.

На этот раз друг улыбнулся и подчинился. Он выкрутил бегунок ноутбука на максимум, и нашу маленькую кухню наполнили перекаты электронной гитары. Женька, отхлебнув еще пива, пьяно икнула и затянула куплет, иногда не попадая в ноты. Переглянувшись, мы с Костей понимающе усмехнулись друг другу и присоединились. Женьке. Следующие два часа мы втроем портили соседям нервы своими далекими от художественных изысков нетрезвыми завываниями под музыку. В третьем часу ночи, вповалку повалившись спать кто куда и признаваясь друг другу в вечной дружбе, Женька с Костиком уже не помнили о своем споре.

2018 год пролетел незаметно. Третья моя книга была опубликована, правда, теперь уже в другом издательстве, и наконец я стал получать хоть какие-то деньги за свои тексты. Мы с Женькой стали регулярно ходить на разные протестные акции, которые вдруг начали проводить и в нашем городе. Костя категорически отказался присоединиться к нам, и при нем мы старались не говорить на эту тему, чтобы не подогревать градус никому не нужных споров и ссор. Я завел свой блог, в котором сначала просто сумбурно описывал свои мысли, а потом, когда туда пришли люди, сделал из него своего рода политическую колонку. Костя читать ее отказывался, зато Женька без моего согласия как-то незаметно для меня стала его редактором и читала каждый текст перед публикацией. Формально мы все еще жили в разных квартирах, и я никогда не предлагал ей переехать ко мне, но большую часть недели она проводила в нашей с Костиком квартире. Не то чтобы я был против, но испытывал какое-то легкое чувство неудовлетворенности из-за этого. Однажды, задумавшись об этом, я вдруг с кристальной ясностью осознал, что не так: просто на моей одинокой горе вдруг стало слишком много людей. С тех пор это чувство не давало мне покоя.

Как-то весной, в 2019 году, я позвал Костика посидеть в баре - в противоположной стороне города. Тот, судя по всему, удивился, но ничего не сказал. В пятницу вечером, оставив Женьку дома под каким-то глупым надуманным предлогом, я сбежал из квартиры и встретился с другом, который к тому времени только что освободился от работы, как можно дальше от центра, где мы жили. Доехав до бара на такси - больше семи километров - и зайдя внутрь, мы заказали выпивку и еду и удобно устроились в углу в тени. Место выбирал я, почему-то мне очень не хотелось попадаться на глазу кому-либо.

- Как у тебя жизнь? - издалека начал я, хотя прекрасно знал, как - мы же только позавчера встречались. Мне просто не хотелось подходить к главному.

Костик хохотнул - прекрасно понял, что я его не буднично обсудить жизнь за бокалом пива позвал.

- Нормально. Живу, творю, работаю, все как обычно. Буквально вчера с девушкой коллеги замутил.

- Как это - с девушкой коллеги? - не понял я.

- А вот так: позавчера она была еще девушкой коллеги, а со вчерашнего дня - моя девушка. Дашей ее, кажется, зовут.

- Кажется? - изумился я: все-таки раньше друг не был мной замечен в подобном. Смена девушки каждые две недели еще никуда не шла, но такое? - Ты даже не помнишь имя девушки, которую отбил у коллеги?

- Ну, всех не упомнить, - цинично пожал плечами Костик, а потом отхлебнул пива и отстраненно сказал: - Давай, рассказывай, что там у тебя случилось?

Я вопросительно поднял бровь, еще не отошедший от изумления.

- Ты бы не стал так шифроваться, если бы не хотел, чтобы Женька с нами не увязалась, - тут же ответил друг на мой незаданный вопрос. - Значит, что-то у вас произошло.

Я в очередной раз поразился, насколько Костик хорошо меня знает. Но как начать говорить о том, в чем самому себе боишься признаться?

- Костян, понимаешь… У меня иногда появляется такое чувство, как будто мне становится тесно дома. Бежать оттуда иногда хочется и не оглядываться. Думаешь, зачем я позвал тебя в бар на другом конце города, ведь могли бы, как обычно, дома встретиться. Потому что сбежал. И с ужасом сейчас думаю, что придется возвращаться.

Я спрятал лицо в ладонях от презрения и отвращения к самому себе.

- Я ведь ее люблю! Я не могу от нее отказаться! Но почему мне так хочется бежать? Что со мной не так?

Костик тем временем меланхолично жевал какую-то закусь, ни разу не впечатленный моей тирадой.

- Тебе объяснить? - беззаботно спросил он.

Я, немного уязвленный его спокойствием, ответил:

- Будь добр, потому что сам я уже ни хрена не понимаю.

- Да легко, - сказал друг. - Потому что ты Саня Сергеев. Потому что у тебя голова так работает. Как только на горизонте появляется человек, имеющий потенциальную возможность прорваться тебе в голову и душу, ты тут же экстренно линяешь со всех радаров, теряя по пути ботинки. Ты такой. Честно говоря, я вообще немного удивлен, что Женька так долго продержалась. Видимо, ты ее действительно любишь, раз подпустил так близко. Любого другого на ее месте ты бы, думаю, прогнал еще в первый год знакомства.

Тебе же не прогнал, - буркнул я, слабо сопротивляясь.

- Удивительнейшим образом я стал исключением из правил, - пожал плечами Костик.

Мы помолчали.

- И что мне теперь делать?

- Это, Саня, теперь от тебя зависит, - так же спокойно ответил друг, - выбрать счастливую жизнь с Женькой и наконец прижать свой падкий на приключения зад к дивану или не портить ей жизнь и уйти первым. Если выберешь первое, не факт, что однажды все-таки не сбежишь. Если второе, то возможно, одним томным зимним вечером, сидя в качалке и пуская старческие слюни, поймешь, что Женька была самым лучшим, что было в твоей жизни.

- Отличная альтернатива, - пробурчал я. - «Свободно выбирай между задницей и той же задницей, только теперь вид сверху».

Костя снова философски пожал плечами: мол, тут я ничем помочь не могу. Я немного помолчал, потом осторожно, чувствуя себя маленьким ребенком, обращающимся к папе, спросил:

- А ты бы что сделал?

- Э, нет, Саня, - запротестовал Костя, - меня в свои с Женькой отношения втягивать не надо. Это только ваше, моего там ничего нет.

Я нахмурился.

- И все это ты говоришь, потому что…

- Потому что, Саня, я тебя знаю больше двадцати лет, - просто ответил Костик. - Потому что, по какому-то странному стечению обстоятельств на твоей горе нашлось место только мне.

Мне пришлось признать авторитет друга в этом вопросе.

В том же году, но позже, у нас с Женькой случилась первая крупная ссора. Произошла она, как мне тогда казалось, из-за очевидного пустяка, но Женька дулась на меня несколько дней. Продолжая работать в издательстве, я начал писать четвертый роман, которому и посвящал фанатично все свободное время, забыв обо всем другом. Я никогда не произносил это вслух, но и Костик, и Женька прекрасно понимали: двух свои персонажей - подростков, распутывающих преступления, я списал с себя и друга. Иногда, чтобы создать нужную атмосферу, я просто вспоминал наши с Костиком приключения и приписывал их моим персонажам. Благодаря этим своим находкам история героев становилась более объемной, интересной, живой. Костик на такое заимствование никак не реагировал, лишь посмеивался, когда угадывал в очередном повороте сюжета знакомые черты. А Женька… Женька находила эти истории только в опубликованных экземплярах, которые вручали мне как автору. Если Костик начинал читать мои наброски, когда их было всего пара страниц, то с ней все было не так. По непонятной мне самому причине все внутри меня противилось тому, чтобы Женька читала мои черновики - даже когда она сама просила. Сначала я придумывал какие-то глупые отговорки, потом делал вид, что забыл о ее просьбе, затем переводил тему… В конце концов, Женька все поняла. Я убедил себя, что она успокоилась и не обижается - ведь это та самая Женька, которая всегда была «своей в доску». Я даже был рад, то мне не пришлось объясняться и все устаканилось само собой. Но, по-видимому, я ошибся.

Я все больше времени проводил с Костей, объясняя это ей и себе тем, что ищу материал для четвертого своего романа. Я и на самом деле собирал наши общие истории - сидя с другом в барах, кафешках и пивных по всему городу, и почти всегда - без Женьки. Наверное, сначала она героически пыталась смириться, как она в шутку говорила, с моей загадочной творческой натурой, но надолго ее не хватило: через несколько недель ее гордость потомственных советских интеллигентов дала о себе знать. Началось все вполне безобидно: я вернулся домой, довольный собой и с полной охапкой историй, которые можно было бы включить в роман, а она просто спросила, как я провел время с Костей. Когда же я так же просто, ничего не заметив, ответил: «Хорошо» - и отправился в комнату по своим делам, Женьку наконец прорвало. Она изо всех сил старалась сдержать себя, я видел это, но разочарование, накопившееся в ней, сложно было остановить. Она говорила много, сумбурно, прыгающим голосом, кидала мне упрек за упреком, которые несколько лет зрели и оформлялись в ее голове.

- Я все пыталась понять, и никак не могу, - говорила она, - что я делаю не так? Почему ты держишь меня на расстоянии? Как будто собаку на жестком поводке: и далеко отбегать нельзя, и приближаться нехорошо. Я ведь пытаюсь, Саша! Я изо всех сил пытаюсь быть на твоей волне, но вместо того, чтобы поделиться со мной, ты просто сбегаешь к Косте!

- Никуда я не сбегаю, - вяло отбрехивался я, хотя прекрасно понимал, то она права. - Мы просто думаем, что мне в новый роман включать…

- Так подумай со мной! Не убегай от меня!

Я не нашелся, что ответить, и промолчал. Женька тем временем продолжала:

- Почему ты не даешь мне читать черновики и рукописи?

- Потому что это личное…

- Личное? - на грани истерики рассмеялась Женька. - Ты же в курсе, что потом их публикуют и читают несколько тысяч человек? Какое же это личное?

На этот ее упрек я тоже не ответил.

- Костя читает твои рукописи, хотя и никогда не горел особым желанием, с него списан один из твоих героев, вы только и делаете, что вдвоем гуляете по барам, и вспоминаете боевую молодость, а я тихо сижу в сторонке и выполняю функцию верной бессловесной жены, хотя мы, блин, даже не женаты! Ты, в конце концов, у меня друга отобрал - я Костю уже несколько недель подряд подряд не видела!

- Я не понимаю, чего ты хочешь! - воскликнул я. - Мы с ним с детского сада знакомы, он мой лучший друг, я ничего не могу поделать! Я не могу поменять его на тебя.

- Поменять? - вспыхнула Женька. - Я не хочу, чтобы ты менял нас местами! Ни я, ни он - мы тебе не фигуры в шахматной партии! Саша, блин! Неужели так сложно понять? Я не хочу вытеснять Костю из твоей жизни! Я просто хочу быть наравне с ним!

Я прекрасно понимал, о чем говорит Женька. Но отлично осознавал и другое: на моей одинокой горе нет места чужим людям. Как бы я их не любил и как бы я ни старался изменить себя.

Мы помирились после той ссоры, но это стало началом конца. Другие, более мелкие или, наоборот, более крупные ссоры росли и множились, как новые ходы в муравейнике. Разобравшись с одной проблемой, мы тут же с головой окунались в другую, лишь в глубине души осознавая у всех у них одна основа: эмоциональная закрытость с моей стороны и выросшее на ней недоверие каждому моему слову с Женькиной.

Женька решила, что все кончено, 31 октября 2020 года. Не спасли наши отношения, не дожившие всего несколько месяцев до счастливого пятилетия, ни общие увлечения, ни музыкальные вкусы, ни политические взгляды - ничего из того, то когда-то составляло нашу дружбу.

- Саша, - сказала она в последний вечер, когда мы были парой. - Я не хочу быть для главного человека в моей жизни вторым вариантом. Я думаю, что я заслуживаю большего. Я тоже достойна быть главным человеком в чьей-то другой жизни. Мне очень жаль, что не в твоей. Но тут ничего уже не поделаешь.

Она собрала свои вещи в один небольшой чемодан - их было немного, ведь я так и не предложил ей переехать к себе - и, поставив телефон на беззвучный, ушла. Позже я узнал, что всю ночь она прорыдала в Костину куртку в том самом парке, где мы впервые поцеловались. Ну а друг… Костик приехал к ней сразу, как только она ему позвонила - он никогда не мог отказать Женьке. Кроме того одного-единственного раза, когда они поспорили о политике.

Сохранить нашу дружбу поле расставания оказалось очень трудно. Да мы и не смогли. В первые месяцы после ухода Женьки я автоматически ходил на работу, пытался что-то писать, ел, пил, спал, но ничего не чувствовал, как будто кто-то в моей голове повернул рубильник эмоций в позицию «0». Потом, некоторое время спустя, откуда-то сверху на меня ухнуло, как мешок с мукой, и окутало с ног до головы бесконечное ощущение несправедливости. За что Женька так со мной? Ведь я делал все, что мог, чтобы впустить ее в свою жизнь, буквально выпрыгивал из кожи - но даже этого оказалось недостаточно. Разве сама Женька не знала, на что она идет, соглашаясь встречаться со мной? А может быть, она уже давно хотела расстаться, а тут просто подвернулся отличный предлог? Изнывая от боли в груди, одиночества и ревности, я как-то прожил полгода, сначала до жути скучая по Женьке, потом ненавидя ее и под конец весны наконец смирившись с ее уходом. Все это время, пока мы не общались и я не хотел ее видеть, Костик был для нее верной жилеткой и проводил с Женькой любую в обоюдную минуту. на все мои незаданные вопросы он лишь серьезно и искренне отвечал, что Женька - тоже его подруга, и он не станет выбирать между мной и ей. Сначала я обиделся и на Костика тоже, но со временем понял, насколько по-детски веду себя, и отпустил всю эту ситуацию.

Через семь месяцев после расставания мы с Женькой увиделись в первый раз. Вся встреча и счастливое воссоединение от начала и до конца были продуманы Костиком. За две недели до этого он, задумчивый, пришел в нашу с ним квартиру и сообщил, что стадион, на котором мы с ним, будучи школьниками, проводили вечера, прятали первые сигареты, пили первое пиво, разучивали аккорды песен и пели под гитару, сносят, чтобы построить на его месте крутой фитнес-клуб. Меня эти новости сильно не впечатлили: я все еще переживал разрыв с Женькой. Но Костик настоял: нужно обязательно помянуть то место, на котором прошло все наше детство. Позже выяснилось, что Женьке он сказал то же самое - за исключением того, что поминать ушедшее детство он будет со мной.

В условное время мы встретились на полянке рядом со стадионом: я и Женька, ошалевшие от вида друг друга, и Костик с довольной улыбкой мартовского кота.

- Ну, раз все собрались, - проговорил он, не обращая внимания на наши с Женькой совместные протесты, - тогда пора начинать поминки, - и с этими словами Костя достал из машины гитару и ящик пива.

Чуть позже оказалось, что в его машине нашлись и мангал с дровами, углем и решеткой, и несколько пачек готового замоченного шашлыка. Тогда, под аромат жареного мяса, пивной хмель и пьяны песни под Костину гитару, я и Женька впервые за долгое время поговорили. Это оказалось совсем несложно. Достаточно было только начать, и взаимные извинения посыпались из нас, как вода из поваренного пакета. Немного осоловелые, мы снова поклялись друг другу в вечной дружбе и любви; в тот момент мы были уверены в этом, мы знали наверняка, что отныне нашу дружбу, прошедшую даже через такие испытания, теперь уже ничего не сломит. Каждый из нас троих хотел этого больше, чем собственного, личного счастья. Однако тот вечер проводов нашего стадиона в небытие стал последним в нашей жизни, когда мы трое собрались вместе.

Стадион снесли через несколько недель после наших проводов. Фитнес-клуб на его месте так и не построили, и теперь на месте, где Костик однажды попросил убить его, если он станет похожим на своего отца, теперь замер уродливый серый остов, которому так никогда и не суждено было стать зданием. Мы с Женькой помирились, но общались друг с другом подчеркнуто вежливо и спокойно, стараясь не затрагивать темы, касающиеся прежних нас. Женька перестала проводить вечера с нами, и мы виделись с ней изредка, когда она заглядывала проведать нас на выходных. А через полгода она познакомилась со своим будущим мужем и уехала в Москву, где ей предложили работу в каком-то местном университете. Мы же с Костиком остались в нашем городе. Я продолжал писать свои книги, а друг - работать в автомобильной компании, встречаться с новыми девушками и не давать матери спиться.

Казалось, все осталось как прежде. За единственным исключением: там, где раньше были чувства к Женьке, сейчас зияла черная пустота. Даже через несколько месяцев я ничем не смог ее заполнить. Но рядом был Костик, и мне казалось, с ним пережить отъезд Женьки проще, чем одному.

Все изменилось 24 февраля 2022 года.

Подкаст. Серия 3. Окончание

В. К.: Что ж, дорогие друзья, вот такой оказалась третья серия подкаста. (Подбирая слова, немного ошарашенно) Э-э-э… Честно говоря, я даже не знаю, что сказать… Думаю, сейчас можно с уверенностью заявить только одно: с каждой серией вопросов становится больше.

Сергеев: Вы абсолютно правы, Виктория.

В. К.: Что же ждет нас в следующей серии?

Сергеев: По-видимому, продолжение расследования.

В. К.: Насколько я понимаю, послезавтра мы наконец услышим грандиозный финал этой запутанной истории?

Сергеев: Возможно.

В. К.: Какие же итоги мы подведем по окончании третьей серии?

Сергеев: Полагаю, главным выводом этой серии должно быть установление орудия убийства. Напомню, им оказался обычный нож, который до этого спокойно лежал на кухне батумского гестхауса. Я бы никогда не обратил на него внимания, если бы не загадочные происшествия, случившиеся вокруг него: во-первых, это его пропажа за несколько дней до Костиного убийства; во-вторых, это пятна зеленки, которые покрывали всю поверхность ножа, когда Костя нашел его в мусорном ведре; в-третьих, загадочная связь этого ножа с Синичкой. Возможно, если установить причины этой связи, то можно будет доказать, что именно Синичка был причастен к смерти моего друга. Пока так.

В. К.: Александр, спасибо за краткое подведение итогов, в этой сложной истории оно точно не помешает. Значит, до следующего раза?

Сергеев: Да. До свидания, дорогие слушатели!

В.К: Спасибо, что сегодня были с нами. Как обычно, прошу вас поставить лайки и написать комментарий в поддержку канала. До новых встреч!

Проигрыш 3.

- Вы как обычно? – спросил Сергеев и кивнул головой в сторону пляжа. Они уже вышли из помещения коворкинга и сейчас стояли на улице под последними лучами заходящего солнца: Вика неуверенно топталась на месте, не зная, что сказать, а Александр тут же потянулся в карман за сигаретой и зажигалкой.

- Да, - просто ответила Вика.

Александр снова кивнул и, галантно пропустив ее вперед, пошел за Викой вниз по тротуару. Между ними повисло слегка неловкое молчание. Сергеев немного хмурился, кажется, заблудившись в собственных мыслях, и почти не обращал внимания на девушку. А Вика, украдкой бросая осторожные взгляды на своего спутника, все никак не решалась задать вопрос, который так и вертелся на языке.

- Кстати, - наконец начала она и сразу поняла, что то, что она хочет сказать, совсем некстати. – Кстати, я только сегодня узнала, что Ромка и Серый списаны с вас и Константина.

- Что? – вынырнул из своих мыслей Сергеев. – А… Да, конечно… Прототипами моих персонажей всегда были мы с Костиком. Можно сказать, я описал наши с ним детство и юность в этих книгах. Естественно, приукрасив – сами понимаете, никаких драгоценностей в купленной на блошином рынке гитаре мы не находили.

- Наверное, поэтому ваши персонажи всегда казались мне такими… не знаю… Объемными, что ли… Живыми.

- Раскрою вам профессиональный секрет, Виктория. На самом деле очень сложно, я бы даже сказал, невозможно придумать характер персонажа, который бы в корне отличался от характера писателя. У нас, знаете ли, очень плохо с воображением, поэтому в свои книги все писатели вкладывают самих себя, свой опыт жизни, все, что они видели или слышали когда-нибудь. Возможно, когда-то раньше я и пытался создать персонажей, не имеющих ничего общего со мной, но всякий раз эти персонажи заканчивали одинаково: отражали то мою тень, то тени Костика и Женьки. Либо становились пустыми и неинтересными.

- Понятно, - ответила Вика, чтобы сказать хоть что-нибудь.

Несколько минут они шли в молчании, и наконец девушка не утерпела.

- Александр, могу я спросить вас кое о чем?

- Да, конечно, - пожал плечами Александр, рассеянно всматриваясь в постепенно темнеющую улицу.

- Ведь вы же читали дневник Константина, когда вели свое расследование?

- Без сомнения, - утвердительно кивнул Сергеев. – Иначе мое расследование бы просто не удалось…

- Когда вы читали предпоследнюю запись… - тут же выпалила Вика, не дав Александру закончить. – Я имею в виду ту самую…

- Где Костя признается в убийстве отца?

Вика напряженно сглотнула. Оказывается, Сергеев, несмотря на всю его показную невозмутимость, и сам прекрасно понимал, какую реакцию вызовет это чистосердечное признание.

- Да, - помедлив, ответила девушка, - оно самое. Неужели… Неужели, когда вы в первый раз читали его, вы даже не удивились? И ваше отношение к Константину не поменялось?

- Удивился, конечно, - равнодушно ответил Сергеев. – А почему оно должно было поменяться?

- Ну… - замялась Вика. – Потому что это убийство. Ваш друг убил человека.

Сергеев немного помолчал, потом спокойным голосом заговорил:

- Не в обиду Костику, но скажу прямо: от человека в его отце мало что осталось. Я видел его всего три или четыре раза, но и этого хватило, чтобы любыми способами избежать дальнейших встреч. Олег Успенский был отвратительным отцом, ужасным мужем, да и просто человеком ему побыть не удалось. Надеюсь, если ад есть, то его там черти жарят на лучшей сковороде, постоянно подкладывая дрова. Поэтому на ваш вопрос я могу ответить только так: нет, мое отношение к Костику не поменялось. И судьба его отца не вызывает у меня сочувствия. Единственное, о чем я могу сожалеть в этой ситуации, так это о том, что в нужный момент не помог Косте. Тогда ему не пришлось бы нести эту ношу одному и, возможно, все сложилось бы иначе.

Вика ненадолго замолчала, поставленная в тупик этой репликой.

- То есть… Простите, может быть я неправильно поняла… Вы жалеете не о том, что ваш друг совершил страшное преступление, а о том, что не помогли Косте убить его отца?

- Да, - безмятежно ответил Александр, как будто речь шла о погоде на завтра. – А что вас так удивляет?

- Что меня удивляет? – Вика даже поперхнулась. -Подождите… Но разве можно так говорить? Каким бы плохим человеком ни был отец Константина… Это же не значит, что нужно убивать всех плохих людей? Убийство – оно и есть убийство… - несмело проговорила она, стараясь не выглядеть главным обвинителем на суде.

Вика уже готова была услышать выговор в свой адрес, как вдруг Александр усмехнулся.

- Что ж, если вас удивляет именно это, значит, я в вас не ошибся.

- Не ошиблись? В чем? – не поняла Вика.

Александр все так же равнодушно смотрел вперед на постепенно теряющие очертания в сумерках здания.

- Когда-то я был таким же, как вы. Жизнь человека для меня была бесценна. Настолько, что даже теоретически, в голове, я не разрешал себе желать кому-либо, даже самому отвратительному человеку, смерти. Как там говорил Гэндальф? «Многие из живущих достойны смерти, а многие из умерших – жизни. Ты можешь возвращать к жизни? Тогда и не спеши осуждать на смерть». Когда-то вокруг этой фразы строилось все мое миропонимание, весь я. Но многое, очень многое изменилось во мне с начала войны. Не только во мне – весь мир, кажется, поменялся. Раньше я думал, что человек по определению, по природе своей милосерден и добр. А сейчас понимаю, что все, на чем я был воспитан и на чем я рос, - это всего лишь легкая позолота на сером булыжнике, а под ней – ужас, страх, боль и бесконечное желание власти над слабым. А самое неприятное во всем этом – что позолоту эту с человека смыть легче, чем чешуйки на крыле бабочки: бабочку еще, знаете ли, поймать надо, а человек, кажется, сам стремится освободиться от этого своего золотого покрытия. С началом войны я избавился от этих рамок – не желать ближнему своему горя и смерти. Наоборот, я хочу чтобы те, кто довел нас до такого состояния, в своей агонии страдали так, как не страдали все люди мира, и даже после смерти им бы ничего не простилось. Мне часто говорят со всех сторон: не уподобляйся. Но как же я могу не уподобляться, если все это, вся злость, весь хтонический ужас – в моей крови, в моей плоти, в моей натуре, как и в натуре любого человека? Каждый год я теперь загадываю только одно желание: чтобы мои враги страдали, истекали кровью и умирали в муках. Вот этого я хочу. А сострадание и милосердие оставьте, пожалуйста, себе, мне они без надобности.

Вика изумленно уставилась на него, не зная, что ответить на столь неожиданный монолог. Кажется, от своего любимого писателя она хотела услышать совершенно другие слова. Что-то там о всепрощении и любви к врагам… Помолчав, она все-таки выдавила:

- Почему же вы не ошиблись во мне?

Александр наконец отвлекся от бездумного созерцания улицы и с теплотой посмотрел на девушку.

- Не ошибся в том, что вы, по-видимому, даже после всего увиденного и пережитого, не теряете своего человеколюбия и желания отстаивать принципы гуманности. Вы еще не пришли и, надеюсь, никогда не придете к той черте, к которой пришел я. Хорошо, что в мире еще остались такие люди, как вы. Иначе такие, как я или Костик, уже давно продали, предали и перебили бы друг друга.

Сергеев ненадолго задумался, а потом добавил:

- Когда я искал человека, кому бы я мог рассказать нашу с Костиком историю, у меня было несколько претендентов, не только за рубежом, но и в России. Когда история с убийством Костика разошлась по интернету, многие блогеры и журналисты хотели взять у меня интервью. Но однажды я услышал ваш подкаст и запомнил одну мысль, которую вы невзначай обронили в одном из выпусков. Вы сказали: «Рассказывая об убийцах, смакуя подробности преступлений и ловкость преступника, уходящего от справедливого наказания, мы часто забываем об их жертвах, о живых людях, которые закончили свои жизни по чужой вине. А ведь порой не убивать, не причинять другому боль, не ненавидеть куда сложнее». Услышав это, я понял сразу: человеком, которому я расскажу нашу историю, будете только вы. Теперь же, глядя на ваше возмущенное лицо, я могу лишь констатировать: я действительно не ошибся.

Вика, сама того не желая, зарделась и смущенно уставилась себе под ноги. Она никогда не умела адекватно реагировать на комплименты, а тут еще любимый писатель признается, что запомнил ее слова, брошенные вскользь, наизусть. Девушка еще раз мысленно повторила его слова, и вдруг где-то внутри тревожно прозвенел колокольчик: что-то насторожило ее.

- Э… Александр… Но я полагаю, вы немного приукрашиваете… Ведь это не вы меня нашли, а я вас. Это я написала вам, а потом вы согласились прийти на подкаст.

- Как же вы нашли меня и убедились, что это именно я, а не какой-нибудь эмигрировавший графоман типа Синички?

- Я уже рассказывала вам… Я увидела несколько ваших сообщений в чате для эмигрантов, сверила ваше имя и фамилию и дату рождения. Ну и на фотографии были изображены вы, я ваше лицо ни с каким другим не спутаю.

- Виктория, я же не эмигрант, что мне, по-вашему, понадобилось в этом чате? К тому же в аккаунтах всех моих мессенджеров никогда не было не только моей фотографии, но даже имени и фамилии. Все это я указал специально, как только сообразил, в каком уголке интернета я могу вас встретить. Ну а тот факт, что вы читали мои книг – уж не обессудьте, Виктория, - не так уж и сложно было установить: вы почти в каждой серии об этом говорите. Поэтому мне осталось только вступить в чат эмигрантов, написать несколько сообщений, а дальше дело пошло как по нотам. Так я и оказался на записи вашего подкаста.

- То есть… - запнулась Вика. – Вы все это продумала заранее?

- Да, - просто ответил Александр.

- Но почему?

- Потому что мне нужно было рассказать нашу с Костиком историю.

Вика не нашлась, что ответить. Вечер был теплым и приятным, на все еще светлом небе одна за другой загорались звезды, а слабые очертания месяца постепенно наливались светом. Волны с мягким шуршанием накатывали на камни, как мягкие кошачьи лапы, забирая их с собой в водную пучину. Спокойствие накрыло пустынный пляж, но Вике почему-то вдруг стало неуютно. Бок о бок с ней шел Сергеев, тем же равнодушным взглядом рассматривая закатные переливы на небе, и неожиданно Вика захотела оказаться как можно дальше от своего спутника. Она не могла объяснить себе причиной такой резкой перемены настроения, но на языке вертелось только одно слово: «Манипуляция». Досадливо тряхнув головой, девушка попыталась переключиться на другие мысли, но ничего не получалось. Наконец, не выдержав, она неровным голосом проговорила:

- Александр, мне сегодня надо отдать микрофоны моему другу… Она как раз живет здесь недалеко. Поэтому я, наверное, пойду.

Сергеев с безмятежным видом ответил:

- Да, конечно. Я тут еще полюбуюсь морем.

- Значит, до послезавтра?

- Да, увидимся через день, - Александр тепло улыбнулся и пожал Вике руку. Девушка улыбнулась в ответ, вытащила свою ладонь из его руки и, кивнув напоследок, быстрым шагом пошла прочь с пляжа в сторону улиц. Только убедившись, что со стороны бульвара ее больше не видно, девушка остановилась, выдохнула и, не отдавая себе отчета, а лишь чувствуя на себе несуществующий взгляд, что есть силы рванула по широким улицам в сторону дома.