Убийство коллекционера. Книга вторая

Глава 1

Впервые за долгое время Давид спал спокойно, без подспудного ощущения страха не проснуться, не услышать голос жены, если она очнется от комы. Не было и тяжких снов с белоснежной комнатой. В ней высоко под потолком над постелью, парило тело без лица, завернутое в простыни. Давид изо всех сил пытался удержать Аню. А это была, конечно, она, но потолок уходил вверх. Будто онемевший или прикованный к кровати, Давид не мог встать, не мог закричать, позвать на помощь. Эти сны съедали его не меньше, чем сама реальность. В первый момент, увидев Аню в реанимации, он не мог поверить в то, что она не спит, и только многочисленные трубки и приборы вокруг удерживают ее на этом свете. На любимом лице не было ни царапины. Оно было безмятежным. Не сознавая себя, Давид было рванулся к ней в попытке поднять на руки, но его удержали. Увели в коридор, что-то объясняли. Будто откуда-то издали обрывками Давид слышал про то, что удар машины был не очень сильным. Скорее всего ее не хотели убить, а только напугать. Но, как часто бывает в таких ситуациях, свою роль сыграли обстоятельства, которые невозможно предугадать. Еще до того, как машина двинулась на нее, Аня якобы инстинктивно почувствовала опасность, попыталась ее избежать, отпрянула назад. И этот шаг едва не стоил ей жизни. Машина ударила ее по корпусу, сломав ребра. Они распороли легкое, повредили и печень. Добавил проблем и бросок на асфальт. Обе ноги были сломаны. Счастье, что рядом с Аней оказалась ее коллега, судмедэксперт Роза Ведерникова. Она мгновенно оценила ситуацию. Вызвала две бригады скорой помощи, сообщив практически обо всем, с чем им придется столкнуться. Первыми прибыли городские медики. В бригаде был только фельдшер, но за ее плечами более двадцати лет работы на скорой. Эти две женщины, по сути, спасли Аню. Они сделали главное — сократили время от оказания первой медицинской помощи до госпиталя МВД. За считанные минуты Аню доставили в операционную. Операция прошла успешно, но состояние утяжелялось большой потерей крови. Потому было решено ввести ее в кому.

Давид слушал людей в белых халатах, не все понимая, и не узнавая их. В этот момент у него исчез весь его жизненный опыт, знания, полученные в Афганистане, когда приходилось самому спасать раненных. Все, что он знал, испарилось. Он был словно парализован. Из этого состояния его смог вывести только начальник госпиталя Александр Васильевич Гаврилов. Они были знакомы давно. Еще до командировки в Афган. Несколько раз встречались и в Кабуле, где Гаврилов был тяжело ранен, эвакуирован в Москву. Назад он уже не вернулся. Успешно работал в госпитале МВД рядовым врачом- хирургом, потом заведовал отделением, дорос до руководителя. Друзьями они не были, но их связывало нечто большее, чем дружба. Услышав о том, что в аварии едва не погибла жена Гаглоева, он тотчас пришел в реанимацию. Несколько минут наблюдал Давида, потом решительно встряхнул его за плечо, потребовал:

— Идем со мной!

Заведя его в свой кабинет, он предложил ему сесть в кресло, налил коньяк:

— Надо выпить, Давид!

Давид послушно проглотил коньяк.

— Давид, скажу прямо, — надо прийти в себя. Сейчас все слишком много внимания обращают на тебя, жалеют. Я этого позволить не могу. Сейчас дело не в твоих переживаниях, не в моем сочувствии. Нам надо бороться за нее, понимаешь? Уверен, что это трудно, но ты нужен сейчас и нам, врачам, и Ане. Не знаю, кому больше. Так что, друг, встряхнись, иди под душ, потом выпей кофе. Нам предстоит серьезная работа. Но мы поставим твою жену на ноги. С твоей помощью значительно быстрее.

Эти простые слова вернули Давида в действительность, где собственные чувства, какими бы горькими они ни были, уходят на второй план. Это не значит, что его страх, отчаяние, боль исчезли. Они были загнаны глубоко внутрь души и сердца, только в короткие часы сна прорываясь видениями, от которых у него стыла кровь и при пробуждении.

* * *

С того дня минуло два месяца. После реанимации больше половины этого срока ушло на восстановление женщины уже в обычной палате. Оно было трудным, требовало немало усилий не только врачей и медсестер, но и самой Ани, и ее близких. Она заново училась самым обыденным вещам. С помощью Давида довольно быстро встала на ноги, преодолевая боль день за днем занималась на тренажерах. Сегодня многое уже осталось позади. Наверное, самое трудное удалось преодолеть. Не даром к ней вернулся ее смех, да и все чаще вспоминает она о работе. Накануне выписки она попросила мужа:

— Давид, съезди в деревню, мне нужны кое-какие бумаги из моего стола. Роза продолжает писать нашу статью. Да и мне хочется кое-что сделать, — Аня смотрела в сторону Давида,но избегала его глаз.

О, Давиду был известен этот прием жены. Так она делала всегда, когда приходилось лукавить. Почему это надо было ей на сей раз, стало ясно, когда в больничную палату вошла Валентина Бутакова. В последнее время между ней и Аней отношения были особенно теплыми. Валя доверяла своей старшей подруге то, что стеснялась сказать даже матери, а, может быть, не хотела обременять ее.

" Ага, ясно, — мысленно сделал вывод Давид, — им надо кое-что обсудить, а чтобы я не мешал, меня надо выпроводить. Но это значит... да, Аня лучше, она окончательно возвращается в привычную жизнь.«

— Хорошо, конечно, поеду, давно пора. Мне и самому надо туда. Беседку-то я так и не доделал. Вот через пару дней тебя попросят отсюда, а где мы будем чай пить, гостей принимать?

— Вот-вот, нам всем пора делом заняться, — подхватила Аня.

Закрыв дверь палаты, Давид еще несколько минут постоял, не отходя от нее, прислушиваясь к родным голосам, смеху. Он все еще боялся верить, что самое страшное позади.

Как всегда, находясь в доме, Давид просыпался по утрам с первыми лучами солнца. На рассвете оно лишь мягко освещало комнату, ласкало кожу, играло бликами на стекле. Аня пыталась повесить в спальне плотные шторы, но они моментально лишили утро всей прелести, потому были без сожаления убраны. Но сегодня Давиду было не до размышлений о солнце. Завтра надо забрать Аню из госпиталя, она просила сразу привезти ее сюда. А значит- надо успеть за день сделать все, что было оставлено «на потом» еще давно. Быстро одевшись, он наскоро выпил кофе, почти не чувствуя вкуса. Прихватил инструмент, спустился во двор, направляясь к беседке. Размышляя по дороге, достаточно ли у него припасено досок для починки ее крыши, чем в крайнем случае их можно заменить, он не обращал внимания ни на сад, ни на огородик. Переступив порог беседки, поднял голову на ее верх и оторопел. Она больше не нуждалась в его заботе. Мало того, деревянные скамейки были заботливо отшлифованы от следов многолетней влаги, а за решетку с открытой стороны уже несмело цеплялись ростки девичьего винограда. Он был явно высажен здесь недели две назад. Только сейчас Давид внимательно огляделся вокруг. Везде царил порядок. Обрезаны отцветшие цветы, подсажены несколько осенних. Малина собрана, как и черная смородина, и ранние яблоки. Трава на лужайке подстрижена. Давид знал, кто позаботился обо всем. Наверняка родители Ани, как и его мать, забросив свои дела, трудились здесь все выходные. Только они могли не просто привести сад в порядок, но и знать, как порадовать Аню, оставив ягоды одном кусте ее любимой смородины, а на яблоньке десяток плодов. Даже не заходя в дом, Давид уже понял, что холодильник наверняка полон, все перемыто и убрано.

Смастерив себе пару бутербродов, налив свежий кофе, Давид вышел на свое любимое крыльцо, сел на ступеньку. В горле у него по-прежнему стоял комок. Не умея толком молиться, он пытался благодарить Бога и судьбу за счастье иметь все, что, как ему казалось, он, не заслужил. Нет, лучше не думать о том, что было бы с ним и Аней, не имей они рядом родителей и друзей.

Закончив завтрак, Давид набрал номер телефона лечащего врача Ани.

— Да, конечно, если ты готов, то можешь и сегодня забрать свою жену. Нам жаль с ней расставаться, но ничего не поделаешь, — пошутил Алексей Митрофанов, тот самый хирург, который «прекрасно заштопал» Аню, по ее выражению.

***

Никогда еще дорога из центра Москвы и до их домика на краю тихой деревеньки не казалась такой долгой. Аня мечтала надышаться, наконец, свежим воздухом. Вечером лечь в свою постель, утром выпить молока от деревенской коровы. А Давид просто хотел увидеть жену дома. Оба были счастливы. Наблюдая, как по-детски радовалась Аня оставленным на ветвях яблокам, Давид не мог не обратить внимания на то, как сильно изменилась она за время болезни. Нет, дело было не только в ее, ставших необыкновенно тонкими, запястьях, не в просвечивающей на солнце бледной коже. От нее исходило то ощущение, что присуще только людям, рядом с которыми смерть прошла так близко. В госпитале это было почти не видно. А здесь, дома, проявилось очень ярко. Ничего для человека не проходит бесследно. Но некоторые испытания меняют его особенно сильно. Пока ни Давид, ни сама Аня не знали, как пережитое скажется на ней.

Несколько дней они провели вдвоем. Родные и близкие понимали, что сейчас им важнее всего покой. Звонок довольно поздно вечером немного удивил Давида и встревожил.

— Мама, ты чего не спишь? У нас все хорошо, а у вас?

— Извини, сын. Не стала бы вас тревожить, но твой Иван вынудил. У него нет твоего телефона, он позвонил мне с просьбой передать, что он не может ждать до понедельника, нужно срочно поговорить. Сказал, что ты его «разжалуешь в рядовые», если он не сообщит новости. Вот, пришлось спасти его. Ты уж не сердись на меня. Если что — не моя вина.

— Да нет ничьей вины. Я просто разволновался, что у вас что-то произошло.

— Нет, все хорошо. Мы с Аниными родителями хотим вас навестить, когда скажете. Может продукты нужны, или просто поговорить.

— А приезжайте завтра. Погода стоит хорошая. Мы уже вполне готовы к общению, так сказать.

— Тогда до завтра. А как связаться с Иваном-то знаешь? Он мне номер не дал, сказал, что ты в курсе.

— Да, мама, знаю. Спасибо.

Аня, полулежа на диване с бумагами, полными мудреных медицинских терминов и химических формул, недоступных пониманию Давида, внимательно прислушивалась к разговору, потом мягко спросила:

— Скучаешь?

— Ты о чем?

— О работе, об Иване. Как там твой кабинет без тебя? Да и преступники без присмотра наверняка совсем разбаловались.

— Честно?

— А почему нет? Вот я же не скрываю, что мне этих бумаг не хватает. Да и ревную к Розе. Она и без меня справится, конечно, все напишет сама, а потом из мою фамилию подпишет. Из жалости.

— Ну прямо-таки из жалости. Ты уже половину сделала. Но ты права, надо бы мне снять с плеч моих ребят нагрузку. Пора.

Давид тоже немного лукавил. Даже в самые тяжелые дни, находясь у постели жены, он не прерывал связи с отделом. Был в курсе, участвовал в обсуждении всех планов работы по старым и новым делам. Но пора, пора полностью брать дело в свои руки. Несколько последних дней он вместе со своей группой с нетерпением ждал сведений из Финляндии от своего человека, которому удалось выйти на людей, не только хорошо знающих Хогарта, но также связанных с Эрмитажем, с другими музеями Москвы и Питера. Что — то скажет ему Иван?

— Я выйду на крыльцо, надо пообщаться.

Аня рассмеялась:

— Ступай, конечно, я никуда не уйду.

Иван явно с нетерпением ждал звонка, ответил почти мгновенно:

— Есть новости, но не по телефону. Может утром встретимся? Я подъеду, куда скажете.

— Хорошо. Домой ко мне не надо. Давай в Зеленограде.

Хорошо. В восемь?

— Идет. До завтра.

Давид уже несколько раз обращал внимание на то, что следователи его отдела, а особенно Лапузин и Симонов избегают телефонных переговоров. Они никогда не приветствовались, но в последнее время это стало правилом и могло означать самое неприятное — есть утечка данных. Кому-то становятся известны номера мобильных и служебных телефонов, идет слежка за ними. Крысы в МВД?

Да, пора на службу. Но как поступить с Аней? Она не хочет в московскую квартиру. Оставлять ее на весь день одну в доме далеко даже от деревни, не тот вариант, который был всех устроил. Конечно, родители всегда готовы помочь. Но, увы не так просто и с ними. Давид хорошо понимал Аню, которая часто жаловалась на их «чрезмерную любовь»:

— Им бы еще парочку детишек надо было иметь, тогда бы они не концентрировали все на одной мне.

Он ее понимал. Для него самого иногда материнская любовь порой становилась испытанием. Его мать тоже порой забывала о том, что он давно не тот мальчик, которого она чуть не потеряла, когда он рухнул со скалы в походе. Тот случай навсегда поселил в ее сердце страх за него.

— Надо думать, — вслух сказал он, возвращаясь в дом.

Аня тотчас откликнулась:

— А что думать, я уже все решила.

— Ты о чем, — удивился Давид.

— Ну ты же о том, кто бы мог быть моей нянькой, пока ты ловишь преступников?

— Вынужден согласиться. Ты права. Выкладывай соображения.

— Мы купим путевки нашим родителям в санаторий. Здесь, неподалеку. Хороший, между прочим. Кости свои подлечат, да и вес немного папе надо скинуть. Условия там хорошие. Вместо прогулок будут сюда на великах приезжать. И уезжать...

— Хм, ты и впрямь гений, почти. Теперь осталось их убедить в том, что это им полезно.

— А я уже выясняла — они и сами в прошлом году собирались сюда. И по тем же соображениям, которые я тебе озвучила. За одним исключением — мы тогда в няньках не нуждались.

— Хорошо, только не называй родителей «няньками», а то можешь и схлопотать от них.

«Что же — Аня вновь предложила самый простой и самый верный вариант. Теперь можно и вернуться к этому „клятому“ делу, которое уже стоило стольких сил. Вот только весомых результатов до сих пор нет»

-

Глава 2

Всю дорогу до Зеленограда Гаглоев пытался сопоставить все события и факты из дела «Коллекционера», которые были связаны с Хельсинки и Хогартом, чтобы понять, какую новость ему приготовил Иван.

— Доброе утро, Иван, давай заглянем в кафе, не успел "кофием заправиться". Сам знаешь, без этого никак.

— Да какой кофе в том кафе? Я заглянул по дороге в Старбакс. Надеюсь, что не успел остыть.

— О, это ты замечательно сообразил. Спас меня.

— Я сам такой. Да еще и не спал как следует.

Присев на лавочку у пруда, Давид отхлебнул глоток кофе, размышляя, почему обычно не теряющий попусту время Иван, столь нетороплив сегодня.

— Итак, что там в Хельсинки?

— Есть новости из Хельсинки, но прежде вот это, — ответил Иван, доставая из рюкзака папку с фотографиями.

На первой Давид увидел, увеличенное изображение мужской руки с массивным перстнем на пальце. Даже на первый взгляд было ясно, что украшение это не новодел. Стоимость его определяют не только граммы и караты, но и «возраст».

— Так, есть и «личико»?

— Да, есть и оно, это самое «личико», но тут важнее, машина, в которой он находится, — ответил невозмутимо Иван и передал следующий снимок.

Это была уже известная Давиду, как и всем следователям отдела, фотография машины министерства культуры, снятая продавцом антикварного магазина Выходцевым из окна квартиры его тещи. Много раз рассматривалась она в отделе в попытках опознать сидящего на пассажирском сиденье мужчину. Эксперты самым тщательным образом использовали все методы улучшения качества, но тщетно. Блики на ветровом стекле полностью исключали возможность рассмотреть черты лица. Хорошо была видна только рука, по-хозяйски небрежно облокотившегося на открытое окно дверцы, пассажира. Снимок, сделанный издалека, да ещё и через стекло, мало что мог прояснить. Да и, признаться, никому не пришло в голову присмотреться к едва заметному перстню. Искали наколки, но их не было, и интерес к руке пропал надолго. Но, как видно, не навсегда.

— Кто додумался? — поинтересовался Давид.

— А молодой криминалист. Он меня вчера вечером из дома «выдернул». Я тоже поражен его, как бы это сказать, настырностью. В хорошем смысле этого слова. Говорит, много раз пытался улучшить изображение лица, а потом будто что толкнуло — взялся за руку. И вот.

— Знаю я этого «молодого». Владимир Ильич. Далеко пойдет парень.

— Но, погодите, это еще не все. Я скатал к продавцу. А тот уверенно опознал перстень. Говорит, что его приносили в магазин для оценки. Это старинное золотое украшение, принадлежащее царской семье. Считалось утраченным сразу после революции. Тогда советской властью многое продавалось на запад за бесценок — для получения денег на продовольствие.

— Он такой грамотный, наш знакомый?

— Нет, он просто опознал перстень, а о его происхождении мне рассказал владелец магазина. Яков Моисеевич Штокман. Вот он весьма осведомленный человек в этой области. Говорит, что до сих пор многие предметы из коллекции царской фамилии вызывают интерес коллекционеров и музеев по всему миру.

— Да, он прав. Кое — что всплывает на аукционах. Умирают потомки тех, кто сумел вывезти из страны награбленное или легально купленное в музеях. Следующие поколения больше интересуют деньги, чем эти раритеты. Этот перстень, видимо «застрял» здесь, в России. Потом от него избавились.Выручили значительные суммы. Теперь его судьбу не проследить. Наверняка он прошел не через одни руки. Но, я вижу, что у тебя не только фотографии, но и журнал. Там ещё сюрприз?

Иван, не скрывая торжества, открыл глянцевый журнал. Давид не сдержался:

— Твою мать! И этот туда же! Да...а я-то думал, что мы распрощались с девяностыми. Нет, моя наивность меня удивляет. Может, и прав народ, считающих всех политиков жуликами?

С разворота журнала на него смотрел человек, знакомый всем и каждому в России. На ступеньках Большого театра рядом с его руководителями и не менее известными актерами, непринужденно обнимая за плечо супругу, стоял один из заместителей председателя Госдумы Павел Воронцов. На розовой блузке жены перстень на его пальце смотрелся особенно эффектно.

— Даже не скрывает, не боится, что узнают, — заметил Иван.

— Ну, чего им боятся. Они привыкли. Да и что там перстень? Они и замки свои не скрывают. Но ведь не дают нам к ним подступиться. Сам знаешь. Ты это показывал Федорову?

— Нет, никак не успел. Я к антиквару уже в полночь приехал. Хорошо еще, что сейчас народ не стремится далеко на зарубежные курорты. Пандемия внесла коррективы в их предпочтения. На Сенеже в Подмосковье отдыхает.

— А кто вычислил этого бугая?

— Так директор магазина, антиквар и здесь помог. Рассказал, что этот перстень к нему оценивать приходили двое мужчин. Машину свою припарковали за углом, надеялись, видимо, что так будет надежнее спрятать ее от глаз. Но не учли, что именно туда выходит окно кабинета антиквара. Окно предусмотрительно затянуто специальной пленкой, создает видимость закрытого шторой, а на самом деле изнутри все хорошо видно. Штокман сам наблюдал, как водитель и, сидевший на переднем сиденье пассажир, вышли, направились к входу магазин. Третий остался в салоне. Яков Моисеевич, исходя из опыта понимал, что это и есть «хозяин». Сам не хочет светиться. Отправил с поручением водителя и охранника. Увидев перстень, антиквар сразу сообразил, что лучше прикинуться «шлангом», много информации не выдавать. От греха подальше, как говорится. Что-то напел про старинное, но будто бы ему не знакомое изделие. Да и цену ему определил значительно более низкую. Но посоветовал обратиться к экспертам по драгоценностям. Дескать, сам могу ошибиться, не хочу и вас подвести. Когда посетители покинули магазин, интерес к третьему в машине у антиквара стал еще сильнее. Вот он и вернулся на свой наблюдательный пост. Тогда он и увидел третьего. Узнал, конечно, сразу. Наша «элита» любит позировать журналистам и фотографам. Вот так и вышли мы на него. А журнал я по дороге сюда в киоске купил.

— Да, подвела тебя, Паша, твоя жажда славы, — протянул Давид с усмешкой всматриваясь в фотографию.

— Да, добраться бы только до него. Как думаете, может получиться? Ведь сами говорите — не девяностые.

— Понятно, не девяностые, но, сколько их, переживших все собственные разборки, чистки, посадки, еще продолжают наслаждаться жизнью, всем, что удалось прихватить. Затаились, сделали вид, что за все хорошее и против всего плохого. Будем в понедельник решать, что со всем этим делать. Надо подготовить все материалы к совещанию у Федорова. Ты же понимаешь, что это не просто — ни связь с бандитами доказать, ни тем более незаконность приобретения драгоценностей, объявленных в розыск. Да, задачка у нас осложнилась еще больше.

— Главное, не вовремя.

— Это всегда не кстати, но что ты имеешь в виду?

— Это я уже о Хельсинки. Получили сообщение о том, что нашли убийцу Хогарта. Того типа, с которым Хогарт столкнулся на пароме. Тоже недолго пожил. Нашли недалеко от его дома в Тампере. В каком-то подъезде на тело наткнулся полупьяный гражданин. Возвращался поздно ночью из бара.

— Так, давай по порядку. Почему решили, что это он был на том пароме, убил нашего «мистера Смита», а потом еще и ухитрился сам умереть?

— В его кармане обнаружен билет на тот самый паром. Совпало и время его поездки. А дома, дома жена подтвердила, что муж ее ездил в Ригу на поиски англичанина, якобы купившего у него небольшое, но весьма дорогое полотно русского художника- авангардиста. Так вот этот англичанин деньги так и не заплатил. А они были очень нужны её супругу для погашения долга.

— Так это был наш человек?

— Да, Визильтер Юрий. Из недавних эмигрантов. Как ему удалось вывезти такую ценность, одному богу и таможенникам известно, но факт остается фактом — расписка в бумагах Визильтера рассказ жены подтвердила. Полотно это было продано Хогарту за 90 тысяч евро.

— Цена не очень высокая, я бы сказал. Правда, наверняка - это не Кабаков или Булатов.

— Нет, имя не столь известное, но его картины в галереях, предлагаются за 150 тысяч и выше. Так что — продешевил.

— Скорее всего, не имел хороших документов, — задумчиво предположил Давид.

— Но вот вопрос — кому он-то помешал? Кто убил самого Визильтера? Если предположить, что он виновник смерти Хогарта, то у него - то был мотив. 90 тысяч евро. А кому понадобилось убивать Визильтера? Есть что-то на этот счет у жены, у следователей финских?

— Пока есть только предположение жены. По ее словам, в Питере у него стались долги. Он наотрез соглашался туда ездить даже, чтобы навестить родителей. Похороны родственника проигнорировал. Звонили ему несколько раз из Питера, она слышала обрывки разговоров на повышенных тонах, но толком ничего не знает.

— Не знает о долгах мужа в России? Странно.

— Это его новая жена. Они встретились пару лет назад в Финляндии. Тоже из эмигрантов, но с Украины. Первая осталась в Питере вместе с двумя детьми. Кстати, с ней тоже были конфликты. Но они улаживались с помощью денег. А вот кто требовал погашения долгов, она не знает.

— А что полиция? Есть сведения оттуда?

— Пока нет, но обещают с нами держать связь.

— Есть новости из Риги? И вообще что-то новое появилось в деле?

— Серьезного ничего. Так, по мелочи. Кое-что узнаем от Екатеринбургских коллег, но это все, к сожалению, не очень существенные данные.

— Тогда это подождет до понедельника.

— Жаль, что с выходными совпало. К Федорову бы обратиться.

Подобная мысль мелькнула и в голове у Давида, но он подавил желание позвонить. Федоров и без того в минувшие месяцы взял на себя большую часть его нагрузки. Так что, пусть отдохнет в выходные. Ничего срочного нет. Новости подождут до понедельника.

— Все у тебя? — обратился он к Ивану.

— В общих чертах, да. Но впереди еще почти два дня. Всякое может случиться.

— Будем надеяться, что ничего не произойдет. А у нас есть возможность еще помозговать., прийти к начальству с какими-то выводами. Да, кстати, и тебе неплохо бы передохнуть. Выглядишь ты бодрым, но это из-за малой изношенности твоего «юного» организма. Дальше будет хуже. Надо уметь и отдыхать.

— Ничего, сегодня- завтра постараюсь найти время и на это, — рассмеялся Иван

Давид помолчал, потом испытующе взглянул на Ивана:

— Извини, задам тебе вопрос личный. Не могу сказать, что меня не касаются твои сердечные дела. Сам понимаешь, мне Валя крестница, да и вообще я ее люблю, несу за нее ответственность. Обижать ее никому не позволю. Так что, выкладывай — у вас все хорошо?

Иван опешил:

— А почему такая мысль возникла? Кто ее обижает?

— Да, как сказать. Есть такое впечатление, что у нее не все ладно. К Ане зачастила. Обычно они щебечут, веселятся. А тут заметил, что тихо у них, Аня только что-то выговаривает, будто успокаивает. Я уже и у начальства Валентины поинтересовался. Там все хорошо. Все ей довольны. Дома вроде тоже получше. Вот решил и у тебя спросить. Но если ты считаешь, что нет проблем, то и говорить не о чем.

Иван молчал, отведя в сторону глаза, потом решился:

— Предложение я ей сделал.

— Ого, и молчите? Ну вы и конспираторы!

— Да не конспираторы. Не хочет она. Все твердит, надо подождать, не уверена. Я вот уверен, а она нет.

— Хм...а в чем не сомневается-то? Не сказала?

— Чаще говорит, что рано. После смерти отца семья, дескать, не готова к таким переменам. Мать надо поддерживать, сестер. Как будто я против этого. Скорее всего, не в этом дело, но говорить мне не хочет.

— Это, конечно, дело тонкое, все должно между вами двумя решаться. Насколько я знаю, мама ее тебя любит, девочки обожают. Мы с Аней тоже будем рады видеть вас вместе. Значит — дело за вами.

Иван, все еще глядящий на весело плещущихся в пруду уток, вздохнул:

— Скорее — за ней.

Давид улыбнулся сочувственно, чувствуя себя при этом глубоким старцем, наблюдающим за молодыми, затем решительно добавил:

— Я поговорю с ней. Как крестный имею право!

Иван просиял:

— Спасибо!

Но Давид быстро перешел на деловой тон:

— Давай еще поразмыслим обо всем. Надо бы еще переговорить с Петром до встречи с Федоровым.

— Я могу ему сообщить. Вам не стоит общаться по вашему старому мобильнику.

— Хорошо, что напомнил. Я чуть не забыл об этом. Заметил, что вы избегаете телефонных разговоров, кроме как о погоде, в чем дело?

— Пока выводы делать рано, но есть подозрение, что номера наших телефонов «слиты». Но это только пока подозрения. Работаем над этим. Уже и службу внутренней безопасности подключили.

Давид мрачно осведомился:

— И давно эти «подозрения» у вас появились? Почему мне никто не сказал?

— Недавно. Пару дней назад.

— И что это было, конкретно? Надеюсь, не «ощущение», а какие-то факты есть?

— Да, есть факты, я вам оставил в папке на столе докладную по этому поводу.

— Ясно, значит уверен был, что выйду, наконец, на службу?

— Да, мы так посчитали. Да и мама ваша подсказала, когда я ее спрашивал о вашем местенахождении, и просил сообщить, что нам переговорить срочно надо, — признался Иван.

— Все правильно посчитали. Пора мне за дело браться.

Глава 3

Только подъехав к дому, где у калитки стояли три велосипеда, прислоненные к изгороди, Давид Гаглоев сумел отвлечься от мыслей обо всем услышанном от Симонова:

«Так, родители уже здесь, недолго же они „отдыхали“. Но, зато мне спокойнее.»

— Мы уже уходим. Привезли вам деревенских гостинцев. А вечером заедем поболтать, если у вас других планов не будет, — поцеловав мимоходом сына в щеку, мать Давида вместе с родителями Ани бодро прошагала к калитке. Вскоре компания укатила в сторону озера. Давид несколько озадаченно посмотрел им вслед, пробормотал:

— Интересно, а я хотел заняться своими делами, на вас надеялся.

Но, уже поднимаясь на крыльцо, услышал смех и голоса в доме.

«Зто что получается? Еще гости? Значит, мне не удастся поработать.»

Это было досадно. Единственное, что ему сейчас было нужно — уединиться, взять в руки заветный блокнот, вспомнить каждую деталь дела «коллекционера», сопоставить с новыми данными. Войдя в кухню, Давид включил кофеварку. Аня тут же окликнула его сверху, попросила:

— Свари и нам по чашечке. Валюша здесь.

— Доброе утро, крестный, могу помочь.

Искренне обрадованный тем, что гостьей оказалась его любимая крестница, Давид бодро откликнулся:

— А как же, сейчас сделаю. Помощь не нужна, сам пока справляюсь.

Наверху его ждала привычная для недавнего прошлого картина. На постели, на столе и даже на полу были разложены бумаги, фотографии, брошюры и справочники. Аня, судмедэксперт с большим опытом и Валентина, начинающий криминальный психолог, еще до аварии успешно доказали эффективность совместной работы. У них уже была почти готова к публикации большая статья по исследованию феноменологии лжи, психологических мотивов дачи ложных показаний. Признаков, позволяющих уверенно делать вывод об искренности опрашиваемых и подозреваемых. Конечно, подобные исследования давно проводились в мире и в России. Еще во время учебы в Академии МВД Давид основательно штудировал их. Но это были труды маститых ученых-криминалистов. Например, доктора юридических наук, профессора Александра Ратинова. За плечами его была и следовательская практическая, и прокурорская работа. Многие годы посвятил он исследованиям в этой области. Его авторитет был для Гаглоева, как и для других практиков, неоспорим. Но, как бы это ни казалось поначалу странным, ему пришлось признать то, что и выводы его жены, и ее коллеги по цеху Розы Ведерниковой, а потом и недавней выпускницы Академии Валентины Бутаковой весьма эффективно помогают в раскрытии преступлений. Где-то в душе, сам себе не признаваясь, Давид надеялся, что со временем, защитив диссертацию, Аня оставит судмедэкспертизу, уйдет в науку. Уж больно тяжек этот труд — ежедневно сталкиваться с тем, что обычный человек предпочитает вообще не знать. Вслух он это не говорил, не раз убедившись, как его мягкая жена умеет отстаивать свои интересы. Только своей теще, матери Ани, признался, что никогда не рискнет настаивать на уходе из судмедэкспертизы:

— У меня пока ума хватает не навязывать ей свое мнение по таким вопросам.

Да и постепенно прише к выводу, что Аня умеет «оставлять работу на работе». Психологическая стойкость её не вызывала сомнений.

— Так, девушки, я вижу, что вы заняты, не осмеливаюсь мешать вам, ухожу на свою «территорию», если вдруг понадоблюсь, то зовите, вернусь.

— Да, мы знаем, тебе надо работать, — рассмеялась Аня, — не возражаем. Мы тоже еще на часа три займем свои головы.

Уже минут через десять Давид полностью погрузился в совершенно другой мир. Прежде всего, ему хотелось поближе познакомиться с Павлом Денисовичем Воронцовым. Как оказалось, очень близким знакомым Долгова. Где пересеклись их пути, что их связывало в действительности? Родился на Волге. Учился в Москве. Образование военное, карьеру в Госдуме начинал с рядового депутата. Спустя совсем недолгое время возглавил Комитет по противодействию коррупции. Шаг за шагом изучая биографию политика, Давид убеждался, что знакомство с Долговым могло быть только вне их служебной деятельности. Значит, нужно искать тех, кто мог бы их связывать. Разумеется, не исключены случайные знакомства. Мало ли где могли они встретиться. Даже, учитывая разновеликость должностей. Но нащупать их связь не удавалось. Давид набрал номер Ивана:

— Скажи-ка мне, пожалуйста, не наткнулись ли вы на связь между нашим старым знакомым и тем, что красуется в журнале?

Ивану не пришлось разжевывать вопрос:

— Пока деталей нет, но кое- что прослеживается и на западе, и и в центре, и на востоке. Даже на нашем Дальнем Востоке. Мы над этим сейчас и работаем.

— Мы? Кто это «мы»?

— Мы с Петром сейчас здесь, у нас.

— Понятно. Если что, я дома. Сообщите.

— Обязательно.

Положив трубку, Давид задумчиво повертел в руках ручку, постучал ею по столу:

«Наверное, надо было мне все-таки поехать в МВД, сейчас бы работали втроем. Но, впрочем, они и без меня справятся. Если уж напали на след, то докопаются как пить дать. А мне надо бы определить дальнейшие шаги. Сейчас это самое главное.»

И Давид решительно вернулся к своим записям. Из слов Ивана стало ясно, что Воронцов и Долгов имели общие интересы, но были ли они криминальными? И могли ли объединять Екатеринбург (восток), Ригу (запад) и центр (Москва и Подмосковье). А вот что имел в виду Иван, говоря о «Дальнем Востоке», непонятно. Давид еще раз открыл ноутбук, разыскивая возможные поездки этих двух деятелей на Дальний Восток. Хабаровск, Владивосток, Чита...Открытие моста на остров Русский. Никакой информации о посещении этих мест Воронцовым и Долговым, поодиночке или вместе, нет. А учитывая любовь Воронцова к прессе, трудно было предположить, что его поездка в любой регион страны осталась бы незамеченной.

— О, а это что? Уже собравшись закрыть ноут, Давид обратил внимание на промелькнувшую фотографию деятелей культуры и искусства в составе делегации России перед поездкой в Сирию. Так и есть. Вот и они оба. Долгов в составе делегации, а напутствует улетающих на встречу с сирийцами сам Воронцов. Возможно, что это и имел в виду Иван, обозначив Ближний Восток «дальним». Фотография с краткой подписью была пока единственным доказательством возможного знакомства Воронцова и Долгова. Итак, теперь перед Давидом уже вырисовывался план дальнейшего расследования. Оставалось распределить немалый объем предстоящей работы между всеми членами опергруппы.

«Все -таки правильно мы решили привлечь к нашему делу Сергея Глушко, — рассуждал про себя Давид, — как говорится — бывших сотрудников сотрудника МВД не бывает. Жаль, что вынужден был из-за болезни жены уехать. Но ничего, сейчас пригодится именно там. Даже удачей можно считать то, что живет в Юрмале. За Субботиной может „приглядывать“, справится наверняка и с тем, чтобы выявить связи Воронцова. С кем? Возможно, и с самим Хогартом.»

Давид перелистнул блокнот:

«Прежде чем определиться с Екатеринбургом, завтра надо переговорить с Фарниевым. Он все еще в Москве, занимается вплотную Акопян. Вот тут есть странности. Как это — за почти два месяца не получить серьезных доказательств ее вины? Допустим, она упорно не признает себя причастной к хищениям, но что с доказательствами? Она столько „наследила“ и ...ничего не удалось доказать? Нереально. Фарниева стоит пригласить на совещание в понедельник, а может быть, до совещания надо встретиться наедине. Да, так и сделаю. В восемь встреча с ним. В полдевятого — совещание. Не оказывает ли кто-то из Екатеринбурга на него давление? Все может быть. Выясним. Так, что еще у нас? Ах, да, Сирия.»

Давид надолго задумался, пытаясь понять, что могло бы двигать преступником для обременения себя связью с этим государством? Возможно, что эта поездка не более, чем желание лишний раз продемонстрировать себя публике? Какой интерес может представлять Сирия для любителей музейных ценностей? Сами они под пули ради этого не полезут. А организовать в воюющей стране «филиал» банды — это им явно не под силу. Да и игра не стоит свеч. Они и так неплохо наживались на кражах и подделках в России. Так зачем?

На этот вопрос Давид ответил себе сам, вслух:

— Так, все это пустые догадки. Надо прежде понять, насколько близки были между собой Долгов и Воронцов. Потом думать о том, что их привлекло в Сирии. Это будет основной задачей Ивана Симонова. Никто кроме него не сможет это сделать.

Закрыв, наконец, блокнот, несколько минут молча смотрел в окно. Предвечерний лес темнел, его шум становился явственнее, ветер усиливался, большая грозовая туча нависала все ниже. Явно приближалась непогода. Но в доме по-прежнему было тепло и уютно. Давид встал и направился в сторону спальни. Оттуда, как и прежде, доносились голоса Ани и Валентины, но они уже звучали несколько по-иному. Разговор часто прерывался смехом.

Забирая жену из госпиталя, Давид дал слово хирургу выполнять все его предписания. Вот и сейчас вспомнились его слова:

— Не перегружать голову! Никакой серьезной умственной работы. Еще хорошо, что кома прошла без последствий. Но не забывайте, что вполне возможны и отдаленные последствия.

На всякий случай Давид легонько постучал в дверь спальни, оповещая о себе. Из-за двери послышался веселый голос жены:

— Входи, мы уже собрали наши бумаги, освободили место и для тебя.

Комната и впрямь преобразилась. Теперь это была просто спальня. Уютный и спокойный уголок их дома. Аня все еще большую часть дня проводила лежа. Рядом с постелью, на полу, на ковре устроилась Валя. В руках у нее был большой семейный альбом Гаглоевых. Давид опустился рядом с девушкой, заглянул через ее плечо:

— Что, мои «щенячьи» снимки рассматриваете, веселитесь?

— Хм, есть и такие? Жаль, пока не встретила. Только вот маму твою в «интересном» положении в саду дома Владимира Харебова нашла. Интересно. Сколько ей было? Как девочка выглядит, даже косички присутствуют.

— Нет, Валюша, здесь она уже вполне себе взрослый человек. 22 года. Сейчас покажу, где ей всего 17. С папой. Это МГУ. Идут с субботника. Рассказывали, что в это время закончилось строительство спортивного комплекса МГУ. Вот, студенты помогали убирать. Для себя трудились.

Валентина всматривалась в снимки. Да и сам Давид рассматривал их так, будто видел впервые. Валя подняла выпавший ей на колени довольно свежий:

— Ого, с автоматом! Это что в Афганистане? Не похоже, я видела ваши снимки с папой в Афгане. Там вы совсем другие.

Давид нахмурился, взял из рук девушки фото и вопросительно взглянул на жену:

— Почему она здесь, мы же договаривались?

— Да, странно, она вроде была в том альбоме, даже не знаю, как она сюда-то попала, — удивилась Аня.

Валя недоумевала:

— А что не так с этой фотографией?

Давид вздохнул:

— Придется тебе рассказать. Это не Афганистан. Это Южная Осетия. Я участвовал в тех событиях. Да и в Абхазии был. Но в основном в Цхинвале.

— Ого, я и не знала об этом.

Валентина с удивлением рассматривала Давида с автоматом в руках, на фоне дома на высоком фундаменте из розового камня. Чуть выше, над головой Давида была видна адресная табличка. Тбилисская, 21.

— Почти никто не знал, кроме руководства, да жены.

— А что, — это была секретная операция?

— Да нет, какая секретная? — начал было Давид, но Аня перебила:

— Очень, для его матери. Это и сейчас лучше не упоминать об этом.

— Да, не стоит.

— Хм, как это удалось скрыть от нее? Она не хотела, чтобы ты воевал в Цхинвале?

— Боюсь, что она бы сама вместе со мной поехала туда.

Аня подтвердила:

— Да, такое не исключалось. Если бы не смогла удержать его.

— А как Федоров тебя отпустил?

— А он просто понимал, что не сможет удержать.

Валентина задумалась, потом неуверенно спросила:

— А что это за дом? Или ты не знаешь, просто случайно сфотографировался возле него?

— Нет, Валюша, не случайно. Это дом, где я вырос, дом моей бабушки Анны Давыдовны. Где я пацаненком играл в саду с моими двоюродными братьями Николашкой и Бужуком. Старший брат Бужука, Алан исправно снабжал нас " оружием". Вырезал из деревянные сабли, автоматы. Жаль, не сохранил я ни одного. Попозже Бужук увлекся театром. Его дядя был артистом. Да и молодость его отца с мамой прошла на сцене. Они были известными в то время танцорами.

Давид помолчал, потом продолжил:

- Алан же и сцену для театра кукол нам соорудил. Может быть, там начало карьеры Бужука. Он теперь известный в Осетии певец, композитор. Директор фестивалей...Эх...как давно всё это было.

Бабушка уже умерла, к сожалению. Но тогда была жива. Я помню, как она пряталась в подвале.

В голосе Давида появились жесткие ноты. Он замолчал, не желая дать волю своим чувствам. Валя тоже не проронила ни слова. Она впервые узнала о неизвестных ей событиях в жизни её крестного. ТОлько спустя какое-то время спросила то, что казалось сейчас очень важным:

— Где было труднее? В Афгане или в Цхинвале?

— А как ты думаешь, Валюша? В Афгане я знал, что воюю с врагами. Выполняю приказ. А в Цхинвале? Вчера еще я с некоторыми из тех, кто в меня стрелял, в дом моей бабушки ракету запустил, заставил прятаться в подвалах моих родных, кто убил столько моих друзей, я сидел за одной партой. Вечерами гонял футбол, на скамеечке у театра хохмил, планы строил...Нет, никому не пожелаю это пережить.

Давид рывком встал, быстро спустился по лестнице на первый этаж и вышел на крыльцо. Здесь ему дышалось легче, проще было справиться с комком в горле. Воспоминания все еще были свежи.

-

Глава 4

В кабинете, который Давид покинул почти два месяца назад, все оставалось на своих местах. Пополнилась только рабочая папка на его столе. По заведённому порядку сюда попадали доклады сотрудников о ходе расследования. Не успел Давид открыть ее, как в дверь постучали. С первого же взгляда на входящего Фарниева стало ясно — с ним и в самом деле, что-то не так.

— Ого, как он постарел!

Мысль эта поразила Давида, он возразил сам себе:

«Какая старость, ему и сорока нет.»

Да, Константину Фарниеву недавно исполнилось 37 лет. В самом расцвете сил, в хорошей физической форме, но что-то в его облике наводило на мысль о возрасте.

«Да что за ерунда? Может заболел чем? Это сегодня не такая и редкость».

— Извини, Давид! Не навестил вас в госпитале, но был в курсе. Рад, что все обошлось.

Только услышав эти слова, Давид понял, что и в самом деле среди всех, кто ежедневно приходил в госпиталь, Константина не было. И это тоже не похоже на него. Они не стали друзьями, но отношения сложились во время совместной работы оченьтеплые и уважительные. Фарниев лично знаком и с Аней. Частенько обращался к ней в судмедэкспертизу за советом. Это только в первое время после аварии Давид не замечал никого вокруг, но со временем, когда стало ясно, что самого страшного удается избежать, ему помогло ощущение того, что они с Аней не остались один на один со своей бедой. С другой стороны — мало ли какие обстоятельства были и у Константина в это время. И вот это, пожалуй, и надо бы понять.

— Не переживай, в госпитале было полно докторов. Садись и рассказывай. Как ты сам? Со здоровьем как? У меня вот кости болеть начали. На погоду. Старею.

Константин нехотя поддержал тему:

— Да вроде все нормально. Я перед отпуском комиссию проходил. Проблем нет.

— Это главное. Нам здоровье понадобится еще долго. Хорошо. Теперь, по делу. Докладывай, что там с Акопян?

Несколько минут Фарниев рассказывал о том, как удалось Акопян получить документы об окончании Академии художеств, кто помог.

Явно было видно, что и сам он понимает, насколько незначительны эти сведения, как мало влияют на ход расследования. Наконец, Давид не выдержал:

— Стоп, хватит! Ты ведь понимаешь, что мне, собственно говоря, наплевать на то, как она добыла эти корочки. Этим пусть займутся те, у кого на плечах нет ответственности за раскрытие дела с несколькими трупами, хищениями ценностей на десятки миллионов. За убийство офицера. Скажи мне прямо — в чем проблема? Почему за почти два месяца так и неясно, с кем работала Акопян, кто ее подельники, кто заказчики и куда «уплыли» ценности?

После тягостного молчания, Константин ответил, наконец:

— Ничего не могу сказать — не справился я. Хочу уйти.

Гаглое с трудом верил своим ушам:

— Ты это всерьез? Уйти с дела, которым ты занимался столько времени? Ты же понимаешь, как это звучит? Мы не в детском саду. И не в бирюльки играем. Рассказывай, в чем проблема? Кто-то давит на тебя? Я знаю, что в Екатеринбурге много охотников замять расследование.

— Нет, это моя вина. Не справился. Могу уйти в отставку. Да и вообще...уйти.

Давид изумленно смотрел несколько минут на Фарниева, не узнавая его. Зато твердо решив докопаться до сути происходящего.

— Вот что мы сделаем. Даю тебе сутки на размышление. Можешь не появляться сегодня на совещании у Федорова, я беру это на себя. Подумай хорошо. У тебя только два выхода. Завтра ты мне расскажешь все начистоту, и мы вдвоем будем разруливать ситуацию, какой бы она не была. Или ты отстраняешься от дела со всеми последствиями. «На ветер» годы службы. Все летит к чертям. Выбирай. Можешь идти.

Фарниев молча встал, пошел к двери, оглянулся и еще раз повторил:

— Я виноват, не справился, тебя подвел, извини.

— Свободен, до завтра.

Давид поднял трубку телефона внутренней связи. Ответил Соловьев.

— Лапузин уже на месте?

— Да, все здесь.

— Хорошо, скажи ему, пусть он пока один зайдет ко мне на минуту.

Лапузин вошел в кабинет с уже открытой папкой, видимо считая, что нужна последняя информация о ходе расследования, но Давид остановил его:

— Подожди пока с этим. Ответь мне — ты в курсе, что с Фарниевым?

Лапузин явно был готов и к этому вопросу:

— Пытался выяснить, что с ним происходит. Давно заметил, что есть у него проблемы. Но не удалось выяснить ситуацию. Вначале все было вполне нормально. Он и с Акопян хорошо продвинулся, кое-в чем помог нам в других вопросах. Коллектив его хорошо принял, да и он чувствовал здесь своим. Но потом что-то произошло. Дело застопорилось. В отделе он практически не появлялся. Попытался с ним поговорить- безуспешно. Отговаривался сложностями. Но... какие сложности? Достаточно фактов, чтобы припереть ее к стенке. И для признания, и для того, чтобы назвала всех своих покровителей. Понимание того, что тебе грозит немалый срок, быстро настраивает на сотрудничество. А тут все наоборот произошло.

— Не мог кто-то заставить его «умерить прыть»?

— Очень похоже на то. Но, чтобы это выяснить, мне надо было сообщить о своих предположениях начальнику и в отдел внутренних расследований. Без тебя я это не хотел делать. Может быть и зря, но ведь вся его жизнь пойдет под откос в случае чего.

— Да, такие решения всегда сложны. Но и служба наша тоже не для развлечения существует. Я дал ему сутки на обдумывание решения. Если завтра он не поставит нас в известность об истинных причинах провала расследования, то докладываю Федорову. Будут сделаны определенные выводы.

— Лучше бы это не случилось.

— Это сейчас зависит только от него.

Отдел собрался на совещание в полном составе. Давид несколько минут всматривался в лица, сидевших перед ним офицеров, потом сказал просто:

— Спасибо вам за поддержку меня и моей семьи. За то, что взяли на себя мои задачи. Я рад работать с такими надежными людьми.

За всех ответил Симонов:

— Мы тоже рады вашему возвращению.

— Хорошо, теперь к проблемам. Вы и сами понимаете, что раскрытие главного дела затягивается. Со дня убийства коллекционера прошел уже почти год, скоро впору «юбилей отмечать», а мы мало того, что так и не нашли его убийцу, так еще и дополнительно два трупа получили. А самое главное — не найден убийца Бутакова, нашего товарища. Остается без ответа и то, кому понадобилось запугивать меня... Наше высшее руководство давно требует разобраться с этим. Скорее всего, только благодаря усилиям Федорова дело коллекционера не передано другому отделу. Но скоро такое может случиться, да и отдел потребуют расформировать.

Давид помолчал. В кабинете было тихо. Но Гаглоев и не ждал ответа. Как и он, все офицеры отдела знали, что стояло на кону, как мало значат в итоге трудности, с которыми они столкнулись на сей раз. Важен только результат, а его не было. Осуждение Ковальчук, Шавлохошвили и Лисютенко сыграло свою роль лишь на начальном ходе следствия, но не приблизило к установлению всей цепочки криминальной сети.

Гаглоев продолжил всё так же жестко:

— Надеюсь, что все знакомы с последней информацией по расследованию. Я подготовил предложения по дальнейшим шагам. Но и у каждого из вас должны быть свои. Если вы время зря не теряли. Сейчас самое время их обсудить.

Соловьев встал с места:

— Мы с Василенко занимались поисками следов семьи Горгадзе. Кроме всего прочего, выходили на диаспоры по всей стране. Но результатов ноль. Сложилось впечатление, что они вообще не готовы сотрудничать. Если надавить, то вряд ли получим результат. Их лояльность давно под большим вопросом. Может быть попробовать привлечь к поискам Тбилиси? Полиции Грузии они тоже должны быть интересны.

— Да, конечно, это стоит сделать. В чем проблема?

— Пытались, но поняли, что грузинская полиция не очень заинтересована в розыске бандитов на территории нашей страны. Главное — они не должны совершать преступлений в Грузии, а что они творят в России, их это мало интересует.

— Да, это не исключено. Но попробуем найти там понимание. Я лично свяжусь с полицией Грузии. Что еще?

Симонов попросил слова:

— Мне кажется, что «госпожа» Субботина в последнее время несколько расслабилась, чувствует себя чуть ли не жертвой. Вот сообщения от Глушко. Живет она там себе в удовольствие. Магазин ее приносит прибыль. Никто ее больше не запугивает. А ведь она у нас одна из подозреваемых с большим количеством доказательств. Может быть есть смысл вывезти ее сюда?

— Субботина не просто так оставлена нами в Юрмале. Могли бы и сюда доставить, но нам нужно с ее помощью выявить подельников в Москве и других регионах. Но, если она не заинтересована в таком сотрудничестве, то можно быстро все изменить. Что ты предлагаешь, конкретно?

— Нажать на нее. Заставить самой проявить инициативу в поиске связей Габуния с московскими поставщиками. Могу это сделать.

— Пока ты нужен здесь. Глушко даны полномочия для подобной работы. Но, если ты справишься быстро с выявлением роли Воронцова, то не возражаю против твоей командировки в Латвию. На пару дней.

Выслушав еще несколько предложений от сотрудников, Гаглоев заключил:

— Судя по последним данным, которые указывают на возможное участие в схеме таких высокопоставленных деятелей, как Воронцов, нам станет еще сложнее работать. Но это означает только одно — расслабляться нельзя, надеяться на чью-то помощь тоже. Все свободны, вернее — за работу. Мы с Лапузиным — на совещании у Федорова.

Федоров был немногословен:

— Рад видеть тебя. Есть проблемы?

— Нет, все нормально дома.

— Тогда за дело. Докладывайте.

— Думаю, что правильнее будет, если сегодня это сделает Лапузин.

— Не возражаю.

Чем дольше слушал Федоров доклад Лапузина о предполагаемом участии чиновников высокого ранга организации хищений ценностей из музеев России, тем больше мрачнело его лицо. Рассмотрев снимки, принесенные следователями, он с неподдельной горечью констатировал:

— Возвращаются девяностые!

А потом добавил:

— А может быть, они и не уходили никуда. Затаились выжившая публика. Да и время зря не теряла, хорошо научилась конспирации. Это ведь надо — на самый верх проникнуть, окопаться.

В этот момент Гаглоеву остро захотелось повторить вопрос, заданный ему Симоновым:

— Сможем мы до него добраться, позволят нам это сделать?

Но то, что простительно, пусть и очень талантливому, но начинающему следователю, недопустимо для него. Со своими сомнениями он должен справляться сам, загоняя их как можно глубже. Иначе- лучше идти в патрульные.

— Надеюсь, вы пришли не с пустыми руками, есть конкретные планы? Думаю, вы понимаете, что в этом нам нельзя допустить промахов?

— Так точно, понимаем. Планы есть.

Лапузин передал Федорову папку.

— Хорошо, оставьте это, а пока устно введите меня в курс дела.

Выслушав офицеров, начальник отдела распорядился:

— В целом согласен. Но хочу уточнить — у вас в приоритете должно быть изучение возможных связей Воронцова не только с Долговым, но и с Хогартом. Не думаю, что у него был прямой контакт с Субботиной. Слишком она мелкая сошка в этой игре, да и Долгова скорее всего с ним связывало еще одно звено. Найдем его, выйдем и на Воронцова. А что с Долговым? Нет еще возможности вывезти его в Россию?

— Предварительная договоренность с полицией Вены уже есть. Осталось получить разрешение врачей. Он вроде давно в стабильном состоянии, по некоторым данным его готовят к выписке, но никак не выпишут.

— Удалось узнать, способен ли он давать показания? Он ведь дважды перенес кому.

— На этот вопрос врачи отвечают очень уклончиво. Но по нашим данным, в последнее время его семья активно обсуждает ситуацию с адвокатами. В том числе и российскими. Можно предположить, что с их помощью готовят объявить его недееспособным.

— Грамотно работают. Надо предупредить такое развитие событий. Подумаем, что можно сделать. Пока вы свободны. Но Гаглоева прошу ко мне к концу дня.

Перед тем, как покинуть кабинет, Давид чуть задержался. Уловив его взгляд, Федоров ответил на немой вопрос:

— Пока, Давид, никаких новостей по поводу наезда на твою жену. Я сообщу сразу, если будут полезные новости. Можешь мне верить, я не спускаю глаз с тех, кому поручен поиск этого водителя. Мы найдем его.

Заметив, как сжались кулаки у офицера, добавил:

— Оставь мысли о своем участии в этом. Доверься своим коллегам. Кстати, от их успеха зависит и прорыв в деле Дьяконова. Тот, кто поручил водителю «попугать» твою жену, тот может вывести и на заказчика.

— Но вы же понимаете, что я не могу...

— Можешь, — перебил его Федоров, — можешь и должен. — Да и я понимаю. Мне тоже хотелось самому расправиться с убийцами моего отца в Омске. Я даже собрался лететь туда. Но, по счастью, меня удержали. Старшие по званию. И без меня бандитов нашли и осудили. Остуди голову. Надо работать.

Давид осознавал, что все сказанное Федоровым, справедливо. Он бы и сам потребовал от любого офицера в его отделе, следовать инструкциям. Потому убеждал себя подчиниться правилами. Был даже рад навалившимся проблемам. Вернувшись к себе, собрался было позвонить Симонову. Ему не давала покоя мысль о правильности решения оставить Субботину в Юрмале, но не успел. В дверь постучали, на пороге стоял он сам.

— Звонил Машков, просил приехать, говорит, что есть новости.

— Машков? — Давид не сразу понял, о ком идет речь.

— Да, Машков, хозяин дома, который снимала Феоктистова.

— Так, это может быть интересным. Возьми с собой Соловьева, поезжайте. Но держите меня в курсе. И, — Давид помедлил, — осторожней там. Не нравится мне этот Можайск.

— Есть, но чует мое сердце, что не так просто он нас к себе «кличет».

— Не обольщайся. Если помнишь, то ни на героя, ни на особенно умного этот Машков не тянет. Может тени своей испугался. Но съездить надо.

Зайдя в общий кабинет, Давид заметил, с какой завистью Лапузин посмотрел вслед Симонову и Соловьеву. Он тоже с удовольствием работал бы в «поле», но им предстоял сегодня «мозговой штурм». То, что всеми следователями ценится по достоинству, а часто является весьма действенным в раскрытии самых сложных дел. Кроме того, в два часа была назначена встреча с офицером из отдела внутренних расследований. Удалось ли установить, кто был тот сотрудник МВД, который пытался перехватить курьера с документами из судмедэкспертизы? Случайность это или в министерстве окопалась «крыса»? Вспомнив об этом, Давид вдруг мысленно вернулся к утреннему разговору с Фарниевым.

— Не связаны ли это событие с ним?

Предстоящий разговор обещал быть очень тягостным, но неизбежным.

-

Глава 5

— Итак, что скажешь? — задавая этот вопрос, Давид был почти уверен в том, что уже через мгновенье их пути с Фарниевым разойдутся навсегда. Константин, его соратник, товарищ выбрал другую сторону. Не глядя в глаза Гаглоеву, бледный и будто утративший привычные черты лица, он повторил вчерашнее:

— Я не справляюсь, ухожу в отставку. Больше мне сказать нечего. Я виноват и перед тобой, и перед другими. Знаю, что сейчас начальство ждет объяснений, многие настаивают на том, что отдел не справляется, требуют расформировать его, передать дело другим. В этом моя вина. Не вся, но большая часть. Готов понести любое наказание, а потом уйти. Извини.

— Кроме этого тебе нечего сказать?

— Нет, я все сказал еще вчера. Можно было еще вчера меня уволить.

— Можно было, скорее всего и нужно. Но надеялись, что ты осознаешь, чем тебе грозит ...

— Да все я осознаю, никто на меня не давил и не давит. Сам не справляюсь, чего тут еще рассусоливать?

Давид неожиданно даже для самого себя, взорвался:

— Нечего рассусоливать, говоришь, сам не справился? Ты что нас совсем за идиотов держишь? Да даже первокурсник Академии не поверит в то, что ты талдычишь уже два дня. И это тогда, когда у нас на счету каждый час. Неужели не заметил, как пришлось нашим ребятам эти два месяца работать? И да, в том, что все их усилия коту под хвост, и ты виноват. Но вот только не верю, что ты не справился.

Фарниев молча слушал отповедь Гаглоева, но, казалось, ему стало легче от выплеснутых на него эмоций. Давид, увидев это, взял себя в руки:

— Ну что же. Ты знаешь сам, каков дальнейший расклад. Но пока нас ждет Федоров.

Проходя мимо помощника начальника отдела, сидевшего в приемной, Давид обратил внимание на его прищуренный взгляд, в котором явно читалось и осведомленность о происходящем, и некое злорадство. Это по-настоящему раздосадовало, захотелось спросить:

— Да что ты знаешь о нас, что можешь понимать в наших успехах и провалах, сидя здесь, в тепле, рядом с начальством?

Но удержался, только глянул так, что ухмылка у того сползла мгновенно:

— Он вас ждет.

Начальник отдела был немногословен:

— Слушаю вас.

Давид молча указал на Фарниева, давая понять, что он сам должен озвучить свое решение. И тот выдавил из себя:

— Я не справился. Ухожу в отставку. Гаглоев здесь не при чем. Я подвел его.

Ответ Федорова был предсказуем:

— Звучит «благородно», но мы тут не все «девицы из высшего сословия». Так вот, я тебя не знал. Признаться, возможно слышал о вашей совместной работе с Гаглоевым или другим нашим сотрудником, но ничего особенного в памяти не сохранилось. По рекомендации Гаглоева тебя назначили на это дело. При чем с возможной перспективой перевода в Главное Управление. Но ты провалил задание. Подвел прежде всего ты не его, а себя. Я тут еще раз просмотрел твое дело. Не очень уверен, что офицер с такой успешной карьерой, на счету которого десятки раскрытых дел, мог вдруг не справится на сей раз. Насколько я информирован, тебе предлагалось раскрыть истинные причины провала, но ты настаиваешь на своей версии. Заявляешь о своем решении уйти в отставку. Но при этом не можешь не знать, что при данных обстоятельствах, с учетом подозрений о возможном давлении на тебя со стороны заинтересованных в затягивании расследования, как минимум, а может быть и в его закрытии, не тебе решать вопрос об отставке. Все гораздо серьезнее...

Федоров не успел завершить фразу, по внутренней связи позвонил помощник:

— Извините, товарищ генерал, здесь Лапузин. Говорит, что должен срочно переговорить с Гаглоевым.

Федоров коротко распорядился:

— Хорошо, узнай, что может быть еще важнее, чем все это...

В приемной Давида ждал Лапузин. Отведя его подальше от помощника, доложил:

— Из Екатеринбурга позвонил Федулов, напарник Фарниева. Хотел переговорить с ним.

— И что? Ближе к сути.

— Мы общались с ним недавно. Я пытался выяснить, что там происходит вокруг дела, связанного с музеем и Акопян. Он отвечал, что все спокойно. Более того — есть и первые результаты. Директор наказан за халатность. Но место свое сохранил. Никто никаких попыток вмешаться в расследование не предпринимал. А вот сегодня он напрямую осведомился о Фарниеве. Утверждает, что тот несколько раз за последнее время был городе, но в МВД не появлялся. Однажды он видел его с женой, бывшей. Списал на внутрисемейные дела. Потом через пару дней заметил его в компании с каким-то мужчиной. Снова Фарниев не дал о себе знать на службе. А вчера кто-то из коллег спросил его о нем. На ответ о том, что он в Москве, удивился. Утверждает, недавно встречал его в Екатеринбурге. Вот напарник и решил позвонить, узнать, что и как. Не дозвонился. Посчитал, что есть необходимость с нами связаться. Может быть, есть смысл об этом поставить в известность Федорова?

— Да, имеет. Хорошо, что сообщил.

Вернувшись в кабинет начальника, Гаглоев обратился с просьбой:

— Можем мы наедине поговорить?

Оставшись один на один с генералом, Гаглоев передал ему разговор с Лапузиным. После короткого раздумья Федоров предположил:

— Вы оба не верите в обычное разгильдяйство, в несостоятельность Фарниева. Пытаетесь найти доказательства скрытых мотивов, считаете, что есть давление, возможно в шантаж. Так я тебя понял?

— Так точно. Есть такие подозрения. И у меня, и у Лапузина.

— Возможно, вы и правы. Что предлагаешь?

— Фарниева отстранить. Акопян передать другому следователю. Между делом упомянуть в разговоре с ней о том, что Фарниев отозван в Екатеринбург. Наблюдать за тем, что будет там происходить и здесь. Хочу ей еще показать видео с тем, кто пытался перехватить курьера с документами из судмедэкспертизы. Там всего несколько кадров. Мужчина в форме заходит в вестибюль ,но сразу выходит, будто случайно не туда попал. Но именно в этот момент к входу подходит курьер. К сожалению, о разговоре с ним мы можем судить только по словам курьера.

— Думаешь, что все это связано с Фарниевым?

— Не исключено. Кроме того, есть подозрение, что кто-то у нас ведет двойную игру. Сливает наши данные.

— Ты осознаешь, насколько это серьезные подозрения? Кто-нибудь кроме вас еще имеет такие мысли?

— Только Симонов. Я, Лапузин и Симонов. — Прошу обосновать, прийти ко мне с рапортом и докладной. До этого никаких утечек информации.

— Так точно, товарищ генерал.

— Хорошо, и вот еще что, Фарниева из виду не выпускать. Пока в отдел внутренних расследований не передавать, но ему об этом знать необязательно. Мне тоже кажется, что тут на поверхности только то, что нам кто-то хочет показать.

— Будет сделано.

В отделе было пустынно. Только Соловьев сидел за компьютером, то и дело названивая кому-то по телефону.

— А где Лапузин?

Соловьев не успел ответить. В кабинет зашел сам Петр.

— Я здесь, спускался к проходной.

— Хорошо, есть разговор. Идем ко мне.

В кабинете Давид передал приказ начальника, подробно пересказав весь разговор.

— Все сделаем. А у меня, к сожалению, новостей нет по записи. Я показал ее дежурным. Но, как оказалось, в это время в вестибюле было довольно много народу. Никто не обратил внимания на человека в форме, заглянувшего туда буквально на минуту. К дежурным он не подходил, пройти вовнутрь не пытался, вопросов не задавал. На пленке лишь два-три кадра. Курьер подтвердил, что именно этот человек предлагал передать документы в отдел.

— А какие документы он доставил?

— Вот тут тоже сплошные загадки. Ничего серьезного у него не было. Курьер привез некоторые дополнения к экспертизе по сгоревшей подмосковной библиотеке. Это дело уже закрыто. Оно было частью большого расследования пожаров в библиотеке РАН и нескольких других в Москве и Подмосковье. Во время расследования, установлено, что все они не связаны друг с другом и выделены в отдельные судопроизводства. Сейчас «висит» только РАН.

— То есть, никаких документов по делу Акопян?

— Точно так.

— Поясни в таком случае, чего вы всполошились- то, мягко говоря?

— Причина есть. Именно в этот день, в этот час мы ждали результатов экспертизы подписи Акопян на документах, подтверждающих продажу нескольких экспонатов из музея Екатеринбурга коллекционеру Дьяконову. Но в последний момент было решено сверить образцы ее почерка и с подписями на других расписках, найденных у него в потайной комнате. Эксперт запросил дополнительное время. Потому и не было ничего важного у курьера. Кроме того, нас удивило, откуда он мог знать точное время прибытия курьера? Только, если был прослушан телефонный разговор.

— Ну что-же, я согласен с вашими выводами. Но всё это требует проверки. Давид помолчал, потом добавил:

— Хм... был бы интересный поворот, если бы эти образцы подтвердили связь Акопян и Дьяконова.

— Это мы узнаем скоро. Буквально завтра.

— Хорошо. Время торопит. Вот, что я думаю, Петр. Видео, конечно мало информативно. Но его стоит все равно показать и напарнику Фарниева. Вдруг, он сможет или узнать в нем того мужчину, с которым он видел Фарниева или уверенно исключит его.

— Это можно прямо сейчас. Я ему обещал перезвонить, сообщить новости о Фарниеве.

Увидев недоуменный взгляд Давида, Петр поспешил его успокоить:

— Якобы хотел найти, передать ему привет из родного города. Или сообщить, что он на выезде, сам на связь выйдет. Кроме этого ничего, естественно.

— Тогда, вперед, но только не пугай его. Как бы он не решил, что Фарниев и в самом деле исчез, а виной этого тот самый неизвестный. Начинай, а мне надо, наконец, разобрать эту папку. Войти в курс всего, что накопали наши ребята. Позовешь меня, если, что интересное появится.

— Идет.

Не успел Давид углубиться в изучение докладов, как Петр вновь появился на пороге. На сей раз вместе с Соловьевым.

— Ты уже, так быстро?

— Я не успел. Вот он мне помешал. Или помог, вернее.

— А яснее?

Соловьев попытался объяснить:

— Я не знаю, чего это мужик крутится вокруг управления. Но я его видел с Фарниевым. Это он к нему приезжал недели две назад. Случайно столкнулся с ними. Здесь, неподалеку. Во время обеденного перерыва. Не хотел обедать в нашей столовой, решил дойти до хинкальной, что на углу, а потом размять ноги в сквере. С восьми утра сидел за компьютером. Так вот, они были в сквере. Они о чем-то беседовали. Вернее, говорил этот мужик. Слышать я ничего не слышал — он спиной ко мне стоял. Но вот спину-то я и запомнил. У него одно плечо ниже другого. Еще подумал, как его к нам на службу-то взяли с таким позвоночником. Старлей, между прочим. Но в чем дело-то?

— А как ты выяснил, что он их Екатеринбурга?

— Константин сказал, сам. Я у него поинтресовался, кто это.

— Понятно. Ты вот что. Пока об этом никому знать не надо. Понял?

— Ясно. Понял.

Соловьев вышел. Гаглоев и Лапузин переглянулись молча. Оба не хотели произнести вслух то, на что так теперь надеялись.

— Что будем делать?

— Давид, решать тебе, но, мне кажется, что Федоров дал тебе понять, что надо использовать любой шанс самим выяснить, что за всем этим бардаком кроется. Он тебя уважает, как никого другого. Если и сможет кто заставить его выложить карты на стол, то только ты. Я готов, конечно, вместе с тобой вести с ним разговор. Наверное, все-таки последний, но один ты добьешься большего. Такое у меня мнение.

— Был бы кто другой, не стал бы я наше время драгоценное, да еще когда мы в такой заднице, на это тратить. Хорошо. Так и быть. Чтобы уж на сто процентов уверенным быть, что все сделал для него, попробую еще раз. Да и не люблю я,когда кто-то нас за дураков держит. Пока поговорю с ним один. Будь по-твоему. Он где сейчас?

— В отделе парится. Ждет.

— Пошли его сюда.

— Хорошо.

Фарниев был все так же бледен, но старался держаться. Заметно было, что удается это ему с большим трудом. Гаглоев предложил ему сесть, сам встал из кресла, обошел свой просторный стол и занял место там, где обычно располагаются все сотрудники отдела. Их отделяли лишь десяток сантиметров. Теперь у Фарниева возможности отвести взгляд от глаз Гаглоева не было. Давид несколько мгновений молчал, потом спросил:

— Я не мог себе представить, что когда-нибудь ты перейдешь на ту сторону...

Давид не успел закончить фразу, как Фарниев взорвался:

— Да никуда я на хрен не перешел, задолбали вы меня со своими сторонами. Думаешь, я не рассказал бы тебе сразу все, если бы мог?

Возможно, что в этот момент Константин и пожалел, что не выдержал, сломался, но отступать было поздно. Давид слуша

л его, почти не прерывая.

Глава 6

— Ты знаешь, что мы с женой расстались несколько лет назад. Хотя семья наша была не хуже, чем у других. Но Марина вдруг пить начала. Вначале вроде все выглядело безобидно. В компаниях, веселилась, ну иногда перебирала. А потом все чаще и одна, втихаря, дома стала прикладываться. Приду с работы, а она «веселая». Дети маленькие были еще. Может быть, уставала, хотела снять напряжение. Я предложил няньку найти. Нашли. А она еще больше увлеклась. Я только тогда узнал, что наследственность у нее паршивая. Отец был запойным, ушел из семьи и сгинул, когда ей было лет десять. Я, конечно, пытался ее вытянуть. Старался побольше дома быть. Отказался тогда от перевода в Москву.

— Да, я это помню. Удивились мы такому решению.

— Думал, что нагрузка здесь будет больше, она наедине с собой останется. Детей стало жалко. Сыну уже было тогда 12 лет.

— Помню его, хороший паренек был, мечтал летчиком стать.

— Да, мечтал. Но летчиком не стал, увлекся программированием, но от военной службы не отказался. В армии ведь сейчас тоже без программистов никак.

— Так все нормально с ним? — не выдержал Давид

— Да, у него все хорошо. На него и вся надежда. А вот с его матерью проблемы никуда не делись. Несколько лет боролся за нее, но ничего не помогало. Начались скандалы. Чтобы детям не пришлось все это наблюдать, я предложил ей жить отдельно. Она согласилась сразу, видно понимала, что дальше отношения будут только хуже. Я как мог помогал. Оставил ей и детям квартиру. Хорошо, что еще от родителей мне жилье осталось, не на улице живу. Дочь подросла, научилась контролировать мать. Характер у нее оказался волевой. Умела справиться. Мне, конечно, жаль и её было, предлагал ко мне переехать. Но она отказалась наотрез. Сказала, что никогда и ни за что мать не бросит. Может даже мне в вину ставила то, что ушел я от нее. Но со временем все осознала.

— Молодец, зрелый человек в ее возрасте — большая редкость!

— Да, согласен. Особенно, если учесть, что особых условий-то у нее не было.

— Они и не гарантия воспитания достойного человека.

— Два месяца назад Алла закончила школу. Не отличница, но вполне достойный аттестат получила. Мечтала с детства архитектором стать. Все стены в своей комнате обклеивала чертежами будущих городов. Но мы не очень были уверены, что она поступит. Конкурс там высокий, а мест бюджетных мало. Я уже раздумывал, как бы мне оплатить ей обучение. Да и мать тоже вроде бы подключилась. Но она, молодец, хорошо сдала экзамены. Поступила.

— Поздравляю!

Константин горько усмехнулся:

— Да не с чем поздравлять — то. То, что должно было нашу жизнь украсить, ее разрушило. На радостях мать ее устроила вечеринку в ресторане. Несколько ее подруг, друзья дочери.

Рассказ Фарниева явно близился к развязке. Давид уже примерно понимал, чем может закончиться история, где в ее основе лежит пьянство. Вот только насколько жестоко будет расплата за него, предугадать невозможно. Скорее всего — финал будет особенно катастрофичен, если вынудил Константина отказаться от всего, чем он жил.

— Я был не в курсе этой вечеринки. Дочь мне позвонила, когда узнала результат экзаменов. Порадовала. Я обещал вырваться на день- два. Договорились, что в выходные соберемся, отпразднуем всей семьей. Сын обещал увольнительную получить. Я прилетел в Екатеринбург поздно, позвонил ей, но телефон был отключен. Решил утром сообщить, что прибыл. Спал уже, когда услышал стук в дверь. Думал, что кто-то чужой ломится, может пьяный, не видит звонок. Даже открывать не хотел, но потом заметил, что Кими, наша собака, не лает, а радуется, хвостом виляет. Пошел, открыл. А там дочь. Еле на ногах стоит. В истерике. Говорить не может, только рыдает. На нее это вообще не похоже. Я уж думал, все, мать погибла. Но...оказалось еще хуже.

— Ого, хуже этого, что может быть?

Константин на минуту замолчал, собираясь с силами продолжить:

— Хуже может быть — смерть другого человека по твоей вине.

— Вот черт, — не удержался Давид

— Не знаю, чертили дьявол вселился в тот вечер в Марину. Она на радостях, так сказать, пила без оглядки, не слушая ни друзей, ни дочь. Но самое страшное, что заставила выпить и дочь. Думаю, что если бы не это, то она не позволила бы матери сесть за руль. А так...короче, ехали они мимо моста. Есть у нас такая развязка в городе. Опасная и для трезвых-то водителей, а тут пьяная баба за рулем. Не справилась она на повороте, что-то зацепила, но не остановилась. Дочь краем глаза видела какую-то фигуру на обочине, сразу подумала, что они человека сбили. Просила остановить. Куда там! Гнала, как сумасшедшая. А дома Алла заметила, что фара разбита, крыло помято, на нем кровь. Она просила мать вернуться, но та уже просто отключилась.

— И тогда дочь приехала к тебе?

— Какое — приехала? Она через весь город пешком шла. Это уже ночь была. Транспорт не ходил.

— Так, и что ты сделал?

— Что? Кое-как успокоил дочь. Уложил ее, сам завел машину и поехал туда, где они, по ее словам, наехали на кого-то. Думал, может и впрямь ей показалось. Там и столбов много ограничительных, и кустарник какой-то. Но, нет. На обочине лежал мужик. Стерва пьяная сбила какого-то бомжа. Они часто там летом под мостом ошиваются. Ночуют.

— Насмерть?

— Нет, живой был. Пульс был, я проверил. А через минуту он вообще в себя пришел, сесть попытался, что-то мычал. Пьян был в стельку. Я его осмотрел, как мог. Внешне никаких повреждений не было видно. Только за плечо хватался. Видно, там у него перелом был или вывих. Ну я...

— Ты так и оставил его там?

— Я все-таки не последняя сволочь. Оттащил его на тротуар, ближе к фонарям. Потом пошел к будке телефонной, не хотел мобильником пользоваться. Позвонил в скорую и ГАИ. Сказал, что — там — то и там лежит сбитый человек. Себя не назвал. Отъехал подальше на другую сторону, подождал пока ГАИ не приехали. Потом, да, помчался к жене.

— Машину посмотреть?

— Да, знаю, что ты обо всем этом думаешь, но вот так яи поступил. Машина была уже в гараже. Все, как дочь сказала. Фара разбита, кровь на крыле. Как обычно бывает при наезде. Но больших повреждений не было. Я фару снял. Утром купил новую, как мог крыло отрихтовал, навесил фару. Помыл.

— А что с пострадавшим?

Константин развел руками:

— А ничего. Я потом несколько дней проверял все сводки. Не было ни в ГАИ сведений о наезде, ни скорая не сообщала о гибели.

— И ты решил, что бомж оклемался и по своим делам ушел?

— Да, так и решил, какие другие варианты?

— Но потом к тебе кто-то объяснил, что это не так?

— Да, через несколько дней, когда мы уже и забывать стали обо всем, пришел мне на телефон снимок. На нем я в этой самой будке. И под ним сообщение о том, что если я хочу подробности узнать, то надо через день прилететь в Екатеринбург. Встретиться, поговорить. Что было делать? Полетел. Честно говоря, думал, что кто-то из тех, кто под мостом ночует, решил поживиться. Свое материальное положение, так сказать, улучшить. Но, оказалось, что это совсем не так. Серьезные люди на встречу пришли. И не просто пришли, а с видеокассетой. А на ней не только сам наезд, мой приезд, все мои действия, но и моя машина неподалеку. Все собрано с разных камер в округе. И все так хитро смонтировано, что кажется будто я этого бомжа с собой увез.

Гаглоев перебил:

— Ты их машины видел, номера?

— Они не так глупы. Мы встретились в ресторане. За столиками. На чем они приехали, не знаю. Проследить за ними не удалось. ОНи меня " пасли " до самого отъезда.

— Так, а «вишенка на торте»?

— «Вишенку» мне не показали, просто объяснили, что есть, мол, и место захоронения трупа, на котором мое ДНК, что человек тот имеет не только ранения от наезда машины, но и проломленный череп. Явно не от наезда машиной, а от удара по голове.

— То есть, ты считаешь, что кто-то его попросту убил после того, как ты уехал? А как же ГАИ? Ты ведь утверждаешь, что видел их машину.

— Не утверждаю, а точно видел. Я бы не уехал. И скорая должна была подъехать. Но ее я не стал дожидаться.

— Так, давай по порядку разбираться. Если сотрудники ГАИ подъехали, когда этот человек был жив, то это означает, что они его убили? Зачем? Им-то это зачем душегубами становиться? Ты понимаешь, что это неправдоподобно, мягко говоря?

— А я и не утверждаю, что это гаишники его «приговорили». Но вот, что они могли уехать по чьей-то «просьбе» — это вполне вероятно. Скорее всего, даже не зная ее причины. Может быть, не захотели лишней мороки с составлением протоколов. Свою роль сыграло и то ,что это бомж был, да еще и пьяный. А может, их «заинтересовали» чем другим. Как теперь это выяснить?

— Так, допустим. Допустим, что уже, когда ты туда приехал, кто-то следил за происходящим. Знал, что твоя семья в этом замешана, ты сам. Версия так себе, но оставим ее пока. Пойдем дальше. Кто эти люди, ты их знаешь? Что они хотели?

— Хотели, чтобы дело Акопян было замято. А она, за недоказанностью вины, отпущена. Или обещали, что в тюрьму мы пойдем втроем. Я, жена и моя дочь.

— Ну, насчет дочери они погорячились. За рулем-то была не она.

— Намекнули, что легко найдут свидетелей, которые якобы видели, как она осматривает машину, снимает фару, моет ее и так далее.

— Что в скорой говорят? Они ему оказывали помощь?

— А в скорой вообще никах сведений об аварии нет. Кроме того, исчезли и записи о вызове ее на место происшествия. Я хотел было разыскать экипаж, который в это время был в том районе, но мне сразу позвонили, предупредили, чтобы я оставил эту затею.

— Странно все это выглядит. Будто кто-то организовал и вечеринку, и бомжа, и все остальное. Но самое главное не это. Нам важно знать, кто эти люди, соотечественники Акопян?

Фарниев странно посмотрел на Давида:

— Нет, как ни поразительно, — в этой истории армянская диаспора вообще не принимала никакого участия. Наоборот, с самого начала дистанцию держала. Как я понимаю, Акопян сама не подпускала к себе своих. Да, снимала комнату в отеле, принадлежащем армянам, иногда бывала на тусовках, но в дела ее они не вмешивались. А это обычно воспринимается диаспорами негативно. Ничего не могу утверждать, но мне кажется, что здесь замешаны гораздо более серьезные люди, и они из Москвы.

— Иными словами — ты этих «переговорщиков» впервые увидел тогда?

— Точно. До того мы с ними никогда не встречались. Я бы эти рожи запомнил. Как и их охранников. По виду — самые отпетые головорезы. Но, думаю, что они только представители тех, кто «опекает» Акопян.

Наступила пауза. Давид пытался составить в голове полную картину произошедшего с Фарниевым. Кое-что выглядело вполне в духе обычных приемов запугивания и шантажа, с которыми не раз приходилось сталкиваться в ходе расследований преступлений. Нет ничего проще заставить выполнить практически любые требования, угрожая детям, семье. Но в данном случае многое не укладывалось в подобный расклад. Убивать человека ради того, чтобы освободить Акопян? Она не является настолько крупной фигурой в расследовании. Да и наказание ей грозит не столь серьезное, чтобы рисковать. Кому и зачем понадобилось организовать такую сложную игру, задействовать немало людей, и потратить столько усилий? Нет, не сама Акопян играет в этом роль, а то, что она знает, может привести к непосредственным организаторам. И это действительно — «серьезные люди». Это они умело «обрывает ниточки», ведущие к ним. На их счету и смерти Дьяконова, Феоктистовой, попытка убийства Долгова. Возможно, и то, что поиски семьи Горгадзе не дают результатов, потому, как их давно уже нет на свете. Это они должны ответить и за гибель офицера Бутакова. Возможно, останься Акопян в Екатеринбурге, ее тоже ждала бы подобная участь. Иногда тюрьма — самое надежное убежище. Было и еще одно, что вызывало сомнение:

— Как эти «смелые люди» поняли, где тебя можно «поймать на крючок»? Откуда они знали, когда и куда ты полетишь? Кроме твоей семьи кто еще знал о планах встретиться именно в эти выходные в Екатеринбурге?

Фарниев многозначительно посмотрел на Гаглоева и ответил:

— А вот это и есть загадка, которую можно объяснить только тем, что ты полностью отвергаешь.

— Тем, что у нас есть «крыса», в нашем отделе?

— Да, потому как с дочерью в тот день я общался по телефону городскому. Не по мобильному. Два раза мы с ней говорили. Один раз она сообщила о сдаче экзаменов. Второй раз я ей позвонил, рассказал, что приеду и когда. Да, кстати, этот номер был известен и тому, кто меня «навестил» уже здесь, вызвал на разговор в парк. Обещал, что в следующий раз он придет непосредственно в отдел. И, знаешь, сомнений в этом у меня не возникло.

— Я всех сотрудников знаю много лет. Если бы можно было бы их бы «купили» давно. На их счету миллионы возвращенных в казну долларов. Так что, я не просто отвергаю версию о их причастности к «сливу». Я за них, как за себя отвечаю.

— Так ведь, кроме следователей в отделе немало и других людей. Их ты в расчет не берешь?

— Беру. Будем разбираться со всем. И я уверяю тебя, на сей раз мы получим все ответы. Пора. Но ты должен понимать. Что сделано, то сделано. Даже, если мы найдем и «крыс», и всех «серьезных людей», с тебя это ответственности не снимает. Ты «напартачил» изрядно. Но одно могу обещать — если все, что ты мне рассказал — правда, то я буду рядом.

Константин горько улыбнулся:

— На моей стороне?

— Да, представь, именно так. Я тебе обещал вместе разрулить ситуацию, я это сделаю. Свое слово сдержу. Но и от тебя сейчас потребуется многое, чтобы "вытянуть" и дело, и тебя.

Глава 7

Было уже почти одиннадцать на часах, когда Давид закрыл, наконец, папку с докладами сотрудников отдела. Практически все их содержание ему было известно, но таков порядок — обязательное знакомство с письменными сообщениями. Это позволяло исключить возможность утери внимания к любой информации. В калейдоскопе событий легко упустить незначительные детали, которые могут оказаться весьма важными. Собираясь уже закрыть за собой дверь, он вновь вернулся к столу. Что — то среди прочитанного насторожило, не отпускало его. Гаглоев вновь открыл папку. Так и есть. Вот то единственное, о чем ему не сообщил никто. Среди докладов дежурных на проходной о посетителях, просивших о встрече с ним, есть фамилия Шешуков. Игорь Шешуков. Сосед Дьяконова, убитого коллекционера. Информация об этом так и затерялась бы среди прочих, если бы...

— Как это случилось, что никто не проявил к ней интереса?

Давид набрал номер Лапузина:

— Извини, знаю, что поздно, но что тебе известно о Шешукове. Зачем он приходил? Что хотел сказать?

— Шешуков? Я не в курсе. Кто сказал, что он приходил?

— Я бы хотел знать, кто не сказал об этом. У меня на столе записка от дежурных с проходной. Кто ее принял, как среагировал, почему не доложил?

— Так, я об этом узнал от тебя. Надо разобраться.

— Тогда до утра.

Несмотря на нетерпение, пришлось отложить и это до утра следующего дня. А он обещал быть напряженным. Гаглоев ждал сведений от Симонова о возможных связях Воронцова с Долговым, о результатах встречи Соловьева и Василенко с хозяином дома в Можайске. Но главное — надо было выясненить все детали шантажа Фарниева. Кто слил его данные? Кто организовал слежку? Вопросов много, но пока нет ни единого на них ответа. И все-таки, Давид почувствовал, ч о с его плеч «упал камень», давивший с того момента, когда появились подозрения о скрытых мотивах Фарниева. Он не предатель. Это главное.

Даже приехав домой, Гаглоеву с немалым трудом удалось заставить себя отвлечься от мыслей о Фарниеве. О том, каким ударом была бы его измена. Аня понимала его состояние, не задавала вопросов, просто была рядом. Поставила перед ним еду, налила чай, ушла в спальню с книгой в руках, изредка бросая взгляд сквозь открытую дверь на спину мужа, склонившегося над бумагами. Спать он лег далеко за полночь. В семь утра его уже не было дома.

В восемь в отделе появился Соловьев. Давид махнул ему рукой:

— Заходи ко мне, рассказывай, только коротко и по существу. Сегодня денек «горячий». Что там у Машкова случилось?

— У него случилась рыбалка! Помните, рядом с домом несколько болот и озер. Одно из них находится за перелеском, метров четыреста от дома. Его не видно, потому как Феоктистова ограду установила и туи высокие высадила. Так вот — это самое глубокое. Охотники его знают. В сезон там полно птиц. А вне сезона народ пытается рыбу ловить. Больше для того, чтобы с удочкой посидеть. Рыбы там кот наплакал. Машков тоже иногда туда наведывается. Место там очень удобное для него и еще двух соседей. Справа берег плотно зарос кустарником и камышами, а слева обрыв. Потому мало кто на этот пяточек приходит. Машков там себя хозяином чувствует. Место себе оборудовал. Мосток на берегу, чтобы подальше забрасывать удочку. Была раньше и лодка, но потом продал ее за ненадобностью. Но некоторые рыбачат с лодок. Озеро не очень известное, больше для своих, деревенских.

— Не тяни! Что он там обнаружил?

— Сапог выудил. Утверждает, что это сапог Горгадзе, что он узнал бы их из тысячи из-за широких голенищ. Будто бы такие ему специально на заказ сшили, чтобы удобно было в них засовывать инструмент во время работы. Молоток, и даже топор. Показал нам, внутри и в самом деле есть следы потертости. Но что это, трудно сказать.

— Он что с топором за голенищем разгуливал?

— Он же помощник по хозяйству был. Работал много во дворе, в доме. Всю ограду сам установил, забор не хилый. Тую высадил, их там не сосчитать. Огород был, небольшой. Дома он всегда в сапогах был, переодевался только, когда выезжал в Можайск или в Москву. А подобные сапоги раньше не редкость были. Удобно для мастерового человека. Не надо ни наклоняться, ни искать молоток или топор.

— И где этот сапог?

— Да привезли мы его. Уже в экспертизу сдали. Обещали сообщить результат.

— Доложи сразу. Если будет подтверждение версии Машкова, потребуется немедленное обследование этого озера. Он, кстати, сообщил о находке в полицию местную?

— Он, мне кажется, опасается, что у его жильцов остались связи в Можайске. Так что, нет, не сообщал. Мы с ними тоже не связывались пока. Но, если экспертиза что-то обнаружит, что может подтвердить принадлежность обуви именно Горгадзе, то, конечно. Ставить в известность местное отделение полиции надо.

— А рыбаков не опрашивали? Соседей?

— Были на воде два рыбака. Но они приплыли к нам с другой стороны озера. Из любопытства. А местных не удалось найти. Рабочий день.

— Хорошо, но пообщаться с ними надо в любом случае.

— Есть, будет сделано.

Раздался телефонный звонок. Симонов сообщил, что в отдел придет не раньше десяти. У него назначена встреча в музее. С Уманским и Чешегоровой:

— Хорошо. Жду тебя с докладом. Да, вот еще что. Ты знаешь, что к нам приходил Шешуков?

— Нет, впервые слышу.

— И докладную записку от дежурных на проходной не видел?

— Нет, не видел.

— Хорошо, жду.

Все следователи уже были на местах. Вернее — еще. Через несколько минут, после планерки все разъедутся. Сегодня это утреннее совещание будет особенно коротким.

— Мы вчера с вами все обсудили. Если нет вопросов, то за работу. Но того, кто принял докладную записку от дежурных с проходной, вот эту, прошу остаться.

Василенко, самый младший в отделе офицер, подошел к Гаглоеву:

— Вы просили остаться. Я положил эту бумагу в папку. Мне на проходной сообщили о том, что с вами хочет встретиться Шешуков. Ему сказали, что вас нет, предложили переговорить с дежурным отдела, но он отказался.

— Почему не доложил Лапузину? Он ведь на тот момент был главным.

— Сказали, что вы выходите уже через день.

— Через день? Сказали? А то, что Шешуков — это не просто скучающий гражданин, а сосед убитого коллекционера, не подсказало, что скорее всего у него есть важные для нас сведения? И с ним обязательно должен встретиться не просто дежурный, а тот, кто возглавляет расследование?

— Виноват, я думал...

— Нет, ты не думал. Именно из-за таких просчетов наше расследование «висит» уже почти год. Еще одна такая ошибка тебе будет стоить карьеры. Можешь идти.

Вошедший в этот момент Лапузин продолжил тему:

— Я утром связался с Шешуковым. Предложил ему выбрать любой вариант. Сюда подъехать, если ему принципиально с тобой надо поговорить, или где-то поближе к нему. Я к нему могу выбраться. У тебя сегодня напряженно со временем.

— Что он предпочел?

— Не против разговора со мной, но просит не «светить» его перед соседями. Договорились, что встретимся неподалеку, в торговом центре.

— Хорошо. Надеюсь, что у него есть что-то для нас интересное.

— А у меня уже есть кое-что, — подхватил разговор Симонов, появившийся в двери.

— Давай выкладывай!

— Уманский не смог ничего толком ответить о Воронцове. За время его работы директором, он там не появлялся, ни один, ни в компании с Долговым. А вот Чешегорова припомнила, что довольно давно, когда музей еще продолжал формирование фондов, Воронцов бывал у них. Она не знает, где он в то время трудился, какую должность занимал, но явно Долгов зависел от его поддержки. Речь шла о выделении довольно крупной суммы из бюджета на закупку экспонатов. Опознала она его уверенно, даже имя хорошо помнила.

— Выделили деньги?

— Да, и деньги выделили, и из других музеев кое-что передано было.

— Цены нет этой женщине. У нее все нормально?

— Да, все хорошо. Привет передавала. Она, кстати, звонила мне, когда узнала об аварии. Спрашивала о вас. Переживала.

— Спасибо ей. Надо позвонить Евдокие Матвеевне, как немного посвободней будет. А что -то новое из Риги удалось уже получить?

— Пока ничего нового. Воронцов не бывал в Латвии, недвижимости у него там нет. Отдыхал он с большим комфортом, начинал с болгарских Золотых песков, потом переключился на Ниццу. Есть ли там у него недвижимость, пока не знаю. Но родственников у него много. Есть на кого переписать. Поищем. Конечно, Латвия ему не очень нужна. Он «птица высокого полета». Но, судя по всему, он умеет налаживать связи без личного участия в них. Умный мужик.

— Да, не глуп. Сумел на такие высоты взобраться, но вот ради чего? Только, чтобы домик себе построить в курортном краю? А если отвечать придется, при этом лет этак десять потом провести в камере?

Совещание у Федорова было в самом начале, когда раздался звонок. Прямой номер начальника был только у Гаглоева и Лапузина. Разговор с Петром закончился быстро, положив трубку, генерал ввел Гаглоева в курс дела:

— Это Лапузин докладывает. Эксперты подтвердили, что сапоги соответствуют размеру ноги Горгадзе. В голенищах нашли подтверждение тому, что их использовали, как описал Машков. В них помещался инструмент во время работы. Это мог быть и молоток, и топор. Несмотря на пребывание в воде, на внутренней стороне остались микрочастицы дерева. Видимо от рукояток. Есть и характерные борозды от скольжения инструмента по коже. Лапузин едет в Можайск, туда же через час прибудут криминалисты.

— Быстро он все организовал!

Да, время не терял. Мы тоже туда едем.

— Вы? Вы сами тоже?

— Ты что — против?

Не давая Давиду возможности ответить, Федоров вышел из кабинета, на ходу бросив помощнику:

— Меня нет. Буду часа через три.

Только сев в машину, он объяснил Гаглоеву:

— Хочу еще вот что добавить. Лапузин сообщил, что почти час назад, еще до того, как он успел организовать исследование дна озера, ему звонил Машков. Спрашивал, что за люди орудуют на озере баграми.

— Как они узнали?

— Нас, судя по всему, «обложили» со всех сторон. Каждый шаг становится известен. Лапузин связался с местным полицейским начальством. Там выставят охранение. Но нам надо бы всерьез проверить и своих людей, и связь. Вот поэтому я решил поработать пока на квартире, на Моховой. А пока попрошу специалистов проверить все кабинеты отдела, включая мой и приемную.

Давид хотел было что-то сказать, но замялся. Это не ускользнуло от внимания Федорова:

— Знаю, о чем ты думаешь. Помощник у меня новый. Не знаю. Вроде должен быть надежным. Его рекомендовал отдел кадров, но...надо всне предусмотреть. Потому у меня для него серьезное поручение минимум на часа три. Позвоню ему из квартиры. Там связь надежная. Так что конспирация будет соблюдена, насколько это возможно в наш век «высоких технологий». Кто его знает, что еще придумали их изобретатели.

— Понятно.

— Сообщай новости, ты мой телефон помнишь, надеюсь.

— Да, помню.

Пересев из машины Федорова к Симонову, ехавшему за ними, Давид набрал, наконец, номер телефона Ани. Она была не одна. Родители отдыхали в местном санатории, навещали ее. Раз в неделю приезжать будет Валентина Бутакова. Да и врачи уверены, что ее состояние стабильно, реабилитация идет нормально. Но страх за жену все еще не отпускал Давида, как и желание отомстить за ее страдания. Только авторитет Федорова удерживал его от стремления самому принять участие в поиске заказчика и исполнителя аварии. Голос Ани звучал по-прежнему бодро, с ноткой насмешливости:

— У меня все хорошо. Родители были здесь, привезли мне ягоды. Теперь отдыхаю от вас всех. Немного работаю. Роза собирается приехать, почитать, что я тут понаписала. А у тебя какие есть новости?

— Да, мы тоже не скучаем и новостей полно. Вечером расскажу.

— Хорошо, тогда до вечера.

— Хм...положила трубку. Вот характер, никак не хочет никому «быть в тягость».

— Да она просто знает, что у вас сейчас творится на работе. Нормально делает. Умно.

— Ну прямо-таки все вокруг меня такие умные, один я ничего не понимаю в жизни.

— Я этого не говорил, это вы сами...

— Ну-ну, еще ты не начинай. Кстати, ты видел сегодня Фарниева?

— Да, видел. Он в другом крыле был. Из отдела внутренних расследований выходил часов в 12.

— Хорошо, в отделе кто-нибудь в курсе того, что происходит?

— Не особенно. Догадываются, что у руководства есть претензии к его работе, но и только. Сейчас у всех проблемы. Понимают, что, если не вытянем дело, то расформируют нас. А этого никто не хочет. Так что не до разговоров.

Еще издали рядом с домом, где была убита Феоктистова, были видны многочисленные машины. Берег озера не просматривался с дороги. Но среди деревьев мелькали силуэты людей, слышались голоса. Несколько лодок курсировали по воде напротив мостка. Лапузин, увидев Гаглоева с Симоновым, подошел к ним:

-Пока ничего, там, где Машков сапог выловил, дно совершенно чистое, все проверили. И где сейчас работают, тоже пока ничего подозрительного не обнаружили. Говорят, что недавно сильный ливень с ветром был, озеро переполнилось, может быть волной отнесло. Если было, конечно, что относить.

Сквозь густой кустарник к группе офицеров, не обращая внимание на огораживающую ленту, шли два рыбака. Местный полицейский преградил им дорогу, затем, переговорив, обратился к Лапузину:

— Говорят, что не там ищем. Якобы в том месте много подводных ручьев, их течение все относит вон туда. Там и надо искать.

Полицейский указал на место метров в триста вправо. Гаглоев с Лапузиным подошли к рыбакам:

— Объясните еще раз, куда относит течение?

— Вправо, на метров двести- триста надо искать, а то и еще дальше. Если что-то давно там было, то обязательно унесет. Там даже на лодке на одном месте не устоять. А уж внизу тем более. Ручьи здесь зимой даже лед подмывают. Озеро опасное. Мы детям сюда не разрешаем ходить, да и сами никогда в воду не лезем, только на лодках.

— А ничего необычного не приходилось видеть здесь, прошлой осенью?

— А, это когда та женщина повесилась у Машкова в доме? Нет. Вроде ничего особенного. Да и вообще тогда ведь Машков здесь редко наблюдался. А его жильцов из-за забора и захочешь, не увидишь. Все тихо было.

Лодки медленно перемещались к тому месту, которое указали рыбаки. Близился вечер. Встревоженные птицы стаями, носившиеся над гладью воды, уже искали ночлег на другом берегу. Слышны были только голоса людей. Машков, напряженно следящий за поисками, первым увидел сигнал с лодок.

— Нашли! Я же говорил, что это Горгадзе сапог. Вот нашли.

Мужчины в лодках в это время поднимали со дна что-то тяжелое и бесформенное. Через полчаса стало ясно — это тело человека, завернутое в одеяло, а затем в целлофан. К ногам его был привязан мешок с галькой, похожей на ту, которой во дворе Машкова была отсыпана площадка под машину. Мешок был порван. Скорее всего зацепился за корягу, часть гальки выпала на дно. На одной ноге убитого был сапог, похожий на тот, что выловил Машков.

— Ну, здравствуй, Тимур Горгадзе. Ты нам еще одну загадку загадал. Кто с тобой так поступил? За что? И где твоя вторая половина?

«Вторую половину» на дне озера искали до самой ночи, но безуспешно.

.

Глава 8

Не очень много нового удалось узнать и у судмедэксперта Розы Ведерниковой:

— По времени убийства Феоктистовой и Горгадзе совпадают, скорее всего. Точнее скажем после вскрытия. Так же с большой долей вероятности можно говорить о том, что смерть наступила от удара по затылку. Но, опять же, только вскрытие это подтвердит на сто процентов. Нет воды в легких, значит, погиб на берегу. Но могу заверить, что с такой травмой черепа люди не живут дольше нескольких секунд. Удар нанесен с большой силой.

— Могла это его жена с ним расправиться?

— Возраст?

— Около пятидесяти.

— Спортсменка, силовые структуры, рукопашный бой?

— Скорее домохозяйка.

-Рост? Вес?

— Если не ошибаюсь — метр шестьдесят пять и что-то около семидесяти килограммов.

— Тогда можно исключить даже те несколько процентов, когда и женщины способны на такой удар. Кстати, рост у этого гражданина минимум метр восемьдесят пять. Явно крепкого телосложения.Его трудно было бы заставить встать на колени. Но все это только предварительные выводы.

— Сапог, сапог был снят во время волочения его в воду или уже в воде почему-то спал с ноги?

— Думаю, что скорее всего, когда был порван целлофан, несло труп водой, он цеплялся за дно, за коряги, тогда и сапог оказался снят. Голенища широкие. Вполне могло быть и так. А следы волочения мы вряд ли обнаружим. Ведь его «упаковали» наверняка в доме или на берегу. Так что, если и тащили, то следы остались на целлофане. А их, как ты понимаешь, теперь уже не обнаружить.

— Значит, надо искать помощника, а то и двух.

— Да, скорее двух. Это задача для двух, крепких мужчин.

— Час от часу не легче, еще двух убийц придется искать.

Роза с сочувствием посмотрела на Давида, вздохнула с почти искренним сожалением:

— Да, Давид, что-то в последнее время ваши «ценители прекрасного» все больше «мокрыми делами» занимаются.

— Да, все течет и все изменяется. Не могу сказать, что обязательно к лучшему.

В отделе Гаглоева ждал Лапузин, уехавший из Можайска на встречу с Шешуковым. Увидев мрачное лицо Давида, предупредил:

— Я уже все знаю, Симонов был здесь, рассказал. Тоже без оптимизма оценил ситуацию.

— Ну, какой оптимизм? Гонялись мы за Горгадзе гонялись, нашли его, а вопросов только прибавилось. Но надо обмозговать. Завтра утром поделимся соображениями, если ты все знаешь. А что Шешуков, чем порадовал?

Лапузин показал несколько любительских снимков, пока Гаглоев рассматривал их, передал разговор с Шешуковым:

— По его словам, вскоре после смерти мужа, соседка стала вести странный для вдовы образ жизни. Уволила прежний персонал, наняла других. Двух веселых девиц. Каждый день гости. Сначала сосед все это связал с похоронами, поминками. Но потом стало ясно, что вечеринки не похожи на скорбные. Однажды видел ее и в компании еще трех людей в ресторане недалеко от деревни. Тоже не страдала, веселилась от души. А компания была явно пара на пару, так сказать. И того мужчину, с которым она почти обнималась за столом, Шешуков видел с ней раньше. И не раз. Еще тогда были у него нехорошие подозрения на этот счет.

— Ну, это муж должен подозревать. Ему-то что? Позавидовал, наверное. Она молодая, красивая женщина. Лет на двадцать моложе Дьяконова?

— Да, не меньше.

— А кто здесь на фотографиях? Как он их сумел сделать?

— Он настоящую слежку за ней установил. Есть бинокль. Даже прибор ночного видения прикупил. Утверждает, что запомнил всех, кто пирует у соседей.

— Да...соседи. Это особый вид человека. Но вот фотограф из него никакой. Ни одного лица. Зря старался.

— Так-то оно так, но в чем-то прав Шешуков. Надо бы к ней присмотреться. У нее-то алиби железное, но почему именно в ту ночь ей понадобилось ночевать в Москве? Собак увезла так кстати. Может, конечно, убийцы и следили за ними. А может...Ведь и впрямь странно себя ведет. Года не прошло с момента гибели.

— А какие отношения у Шешукова с Дьяконовой?

— Отношения были хорошими до смерти ее мужа. Они даже договаривались о продаже нескольких соток земли Шешукову. У него участок маленький, а у Дьяконова вроде пустовали пара соток. Но недавно она отказалась от этого плана. Сказала, что сама надумала строить.

Давид усмехнулся:

— Хм, так вот это его и обидело!

— Может быть и так, но все-таки я его пригласил к нам завтра. Покажу ему фотографии всех наших подозреваемых. Вдруг узнает кого.

— Хорошо. Работы нам прибавляется, а вот движемся ли мы вперед- вопрос! Подумай до завтра о том, как мы со всем этим справимся. Надо учесть и то, что Симонову хорошо бы побывать в Латвии, хотя бы на денек.

— Подумаю. Молодежь у нас не очень загружена. Пора бы проверить их, как выдерживают нагрузку.

— Ну вот Василенко уже показал, как.

— Знаешь, Давид, тут я должен часть вины взять и на себя. Надо было мне больше контролировать новичков, да и докладные я не каждый день просматривал. Так что, посмотрим, думаю, что он учтет промах.

— Надеюсь.

В прозекторской, как всегда, следователей оглушили гулкая пустота помещения, «одетого» в белую плитку, и навевающий тоску и тошноту, запах. Им приходилось довольно часто навещать это место, но привыкнуть его особой атмосфере невозможно. Полчаса, проведенные здесь, не привнесли особой ясности в обстоятельства гибели Горгадзе, но подтвердили ее причины. Мощный удар по затылку, проломленные череп. Шансов выжить у него не было. Умер сразу.

— Сообщение о находке в можайском озере не вызвало собой реакции у сотрудников отдела. Вся ситуация, связанная со смертью Феоктистовой и явной причастностью к ней семьи Горгадзе, подсказывало подобное развитие событий. Гаглоев выслушал короткие доклады о том, как продвигаются задания по всем направлениям расследования:

— Пока, вернее — все еще, прорыва у нас нет. Но вот проблем прибавилось. Сначала хотелось бы выслушать ваши предложения, потом будем решать, что стоит изменить в наших действиях в связи с тем, что найден труп Горгадзе. Неизвестно нахождение его жены, да и обстоятельства этого убийства пока совершенно непонятны. Симонов, что скажешь? Ты самого начала больше всех был причастен к расследованию смерти Феоктистовой.

— Мне кажется странным то, что при осмотре дома, где она жила, не были обнаружены следы пребывания там посторонних. Как-то они туда попали? Следов чужой машины не обнаружили. Да, погода стояла тогда сухая, но следы машины Феоктистовой сохранились хорошо. Окрестности тоже прочесали. Ничего. В доме или в усадьбе следов крови не было. Площадка, отсыпанная галькой, ровная, без следов того, что кто-то часть ее использовал ее, как груз для утопления тела. Считаю, что стоит еще раз вернуться в дом. Проверить подвал. Да и территорию.

Лапузин поддержал:

— Думаю, что это правильно. Но, что касается следов машины, то ее, наверное, вообще не было. Они могли приплыть на лодках. Помните, что сообщил Машков? Что какие-то мужчины проверяли дно еще до нашего приезда. Возможно, что и убили его не в доме или в усадьбе, а там, на берегу. Точнее — на мостках. Место уединенное. Прийти туда, он тоже мог сам. Скорее всего, там встречи происходили и раньше. Он не подозревал, дал себя отвлечь. А дальше — дело техники, как говорится. Все необходимое привезли с собой.

— Согласен. Версия рабочая. Надо теперь искать лодки и тех, кто на них приплыл. Вот только галька...Не самый лучший вариант привозить ее с собой для этой цели. Ведь ясно же, что это годится только, когда нет других вариантов. Но тем не менее, Соловьев с Василенко проверят еще раз подвал, усадьбу внимательней осмотрят. И надо найти лодки и их «рулевых».

Симонов сообщил:

— Уже ищут.

— Кто ищет?

— Местная полиция ищет тех, кто их украл. Вернее, в первый раз «позаимствовал», потому тогда их владельцы не обращались в полицию. Нашли их сами, сбиты были только замки привязи, а сами лодки брошены поблизости. Решили, что это подростки хулиганили. А вот на этот раз они были обнаружены затопленными, с пробитым дном.

— Значит, было, что скрывать, — сделал вывод Лапузин.

В этот момент раздался звонок. Давиду звонил Гиви из Тбилиси.

— Гамарджоба, мегобаро!

— Привет, Гиви, дорогой! Как ты? Давно не слышал твой голос.

— Да что голос? Увидеться надо! А телефон — это только, чтобы о делах поговорить.

— Ну, тогда давай о делах.

— Я внимательно рассмотрел фотографии, что ты мне прислал, хотел уже их разослать в наши диаспоры, но сначала решил глянуть еще раз в нашу картотеку. Так вот. Тимур Горгадзе есть. И жена его Мзия Горгадзе тоже есть. Были под следствием лет десять назад за нападение на гражданина Грузии, но отпущены за недоказанностью вины. Но вот что интересно — на том фото, что ты мне прислал, нет жены Горгадзе. То есть он может несколько жен иметь, только вот это не Мзия Горгадзе, уроженка Пасанаури, 1968 года рождения. Кто — неизвестно. У нас такой по нашим картотекам не проходит. Я тебе послал снимок настоящей гражданки Мзии Горгадзе.

— Спасибо, друг! Пока не надо обращаться в диаспоры. Тимур Горгадзе у нас.

— Задержали?

— Да, он не сопротивлялся.

— Так, понял. Значит, с главой семьи Горгадзе все ясно. Но, если обнаружится след его настоящей жены, сообщу. И ты обращайся, если понадобится помощь!

— Обязательно. Нино привет!

— Передам, она сегодня часа два обсуждала все мировые проблемы с Аней. Так что наверняка и привет тебе передать не забыла. Пока.

— Пока.

Не успел Давид поделиться новой загадкой в деле семейства Горгадзе с Лапузиным, как дежурный сообщил ему о том, что его ожидает у себя Федоров. Проходя мимо помощника кабинет начальника, Давид поймал на себе его недоверчивый взгляд. Он, разумеется, не мог знать его истинную причину. Вчера, после неожиданного отъезда начальника вместе с Гаглоевым, лейтенант Козырев получил от Федорова поручение разыскать в архиве несколько старых и еще не оцифрованных дел. Нужно было срочно скопировать в них заключения экспертов и предоставить ему к его возвращению. Это была не самая сложная, но довольно нудная задача. Заняла у него более трех часов. Когда он вернулся с нужными бумагами в приемную, то с удивлением увидел выходящих из кабинета Федорова незнакомых ему молодых людей с какими-то довольными объемными кофрами. Они напоминали те, в которых телевидение перевозит свою аппаратуру. На вопрос о том, кто они такие и что делали в кабинете начальника, один из молодых людей мимоходом объяснил:

— Да все в порядке. Выполняем задание Федорова. Надо проверить всю проводку в этом крыле.

Лейтенант тут же набрал номер телефона начальника охраны. Тот тоже не стал вдаваться в подробности:

— Да, я знаю. Они имеют допуск, лейтенант.

Козырев чувствовал, что это как-то связано с Гаглоевым, усиливало его неприязнь к офицеру, к которому у начальника явно особое отношение. Не испытывал особой симпатии к молодому помощнику и Гаглоев. Совсем недавно ушел в отставку предшественник лейтенанта, которого уважали все в отделе за его участие в нескольких горячих точках, за опыт следовательской работы. По состоянию здоровья он был вынужден или уйти в отставку еще лет десять назад или перейти на гражданскую должность. Федоров предложил третий вариант- занять место его помощника. И он стал, что называется его правой рукой.

Федоров закончил разговор по телефону и сразу перешел к делу:

— Жду доклада. Что там вчера выяснилось в Можайске?

— Скорее еще больше запуталось, но по крайней мере не надо больше искать Горгадзе. Он у нас, мирный, больше никого не убьет.

— Это уже кое-что. А что насчет его жены?

— С женой совсем все запутанно. Во-первых, та женщина, которая себя выдавала за Мзию Горгадзе, ею не является. Кто она неизвестно. Мне сообщили об этом из Тбилиси.

Внимательно выслушав всю вновь открывшуюся информацию, Федоров неожиданно для Давида остался доволен услышанным:

— Мы подходим к главарям банды все ближе. Они сами за нас расчистили путь к себе. Не удивляйся. Сам подумай. Кого они уже устранили? Среднее звено, и исполнителей. Дьяконов, Феоктистова, несомненно, были средним звеном. Так же, как и Долгов и Хогарт. Долгов объявлен недееспособным, Дьяконов, Феоктистова и Хогарт мертвы. Роль Субботиной и Акопян неясна. Но они у нас в руках. Так же, как и Шавлохошвили и Ковальчук. Горгадзе убит. А ведь скорее всего он был главным исполнителем. Сязующим звеном между всеми участниками банды, да и исполнителем убийств. Подобные банды, конечно, имеют разветвленную сеть, но не безграничную. Что там с Акопян, как она восприняла смену следователя?

— Лапузин провел только один допрос. Сообщил о том, что Фарниев отозван. Это явно вызвало у нее сильную реакцию, но она пока держится, стоит на своем. Сегодня должны прийти данные экспертов по сверку ее подписей на квитанциях, найденных у Дьяконова. Лапузин решил дать ей время для раздумий. Вечером уже с новыми данными проведет второй допрос.

— Есть результат в Риге в работе с Субботиной? Или пора ее вывозить в Россию? — Пока нет, Симонов должен на один день съездить в Ригу. Кроме того, ждем сообщения от нашего агента из Хельсинки. Он проверяет сведения о близких отношениях Хогарта, Ковальчука и других наших подозреваемых.

— Хорошо. Теперь о возможной утечке сведений из нашего отдела. Вчера наши спецы все тут, у меня в кабинете, в приемной и у вас перевернули все вверх дном, что называется. Все в полном порядке. Никаких «жучков» или еще чего-то подобного нет. Уверены на сто процентов. И это означать может только одно.

— Надо искать человека, а точнее — «крысу», — с сожалением произнес Давид.

— Да, увы, надо признать,что других вариантов объяснения утечки нет.

-

Глава 9

Подобные операции, реальная необходимость в любой силовой структуре. Она всегда рассматриваются, как крайняя мера. Мало кто из сотрудников этих ведомств относится с большой «любовью» к отделам внутренних расследований, но полезность их деятельности признаются всеми. Вечером состоялась последняя встреча четырех участников подготовки операции. Схема ее была проста. Придуманная давно, использованная много раз, но весьма эффективная. Вброс «ценной» информации с последующим отслеживанием тех, кто поспешит поделиться ею с «заинтересованными гражданами». Способы подобного отслеживания тоже отработаны. Главное- не допустить утечки информации о времени проверки всех, кто причастен к делу об убийстве коллекционера. Оно давно уже перешагнуло рамки этого названия, но его сохранило.

Выйдя из кабинета начальника отдела, Лапузин и Гаглоев попрощались со старшим следователем Алексеем Никитченко. Он разработал план операции, он доложил сегодня о готовности всех служб для ее проведения, он несет ответственность и за ее успех.

— Но нам от этого не легче,- так прокомментировал предстоящия события Давид, наливая себе и Петру чай в небольшой комнате отдыха при отделе. Им пора было ехать домой, но не отпускали мысли о завтрашнем дне. А это надо было сделать. Нельзя «тащить с собой домой работу». Как и семейные проблемы должны оставаться дома. Они оба ручались за каждого, с кем работали. К сожалению, оба уже имели и горький опыт предательства самых близких, казалось, самых надежных коллег. Прекрасно осознавали, что произойти может самое неожиданное. Пили чай, размышляли, в основном про себя. Они и без слов понимали мысли друг друга.

— Эх, нам бы сейчас по коньячку!

— Могу налить тебе, откликнулся Давид, — но тогда мне придется тебя самому доставить домой, а это крюк большой. Но могу, чего уж там.

— Я пока еще не дошел до этой стадии, — возразил полушутя Петр, — уж если пить, так вместе.

— Тогда придется перетерпеть. Вот закончится вся эта история...

«История» началась утром с обычной планерки. Короткие доклады, вопросы, задания. Ничего необычного. Среди прочего — сообщение о возвращении в Екатеринбург Фарниева. Формулировка — необходимость вторичной проверки связи Акопян с армянской общиной и местными коллекционерами, иностранцами, интересующимися искусством, богатыми гражданами, вкладывающими свои средства в ценности. Фарниев воспринял это задание спокойно, даже с видимым удовольствием. Несколько удивились Соловьев и Василенко приказу побывать в министерстве культуры, поднять личные дела Севостьянова и Долгова. Но приказ не обсуждается. Завершив планерку, Гаглоев прошел в свой кабинет. Через несколько минут к нему вошел Симонов:

— Есть результат от графологов. Подпись Акопян на квитанциях о продаже нескольких раритетов из Екатеринбургского музея и расписками, найденными у Дьяконова, совпали на сто процентов.

— Ну что же, теперь Лапузину будет легче разговорить эту ушлую даму,- прокомментировал Давид сообщение. Он уже видел отчет?

— Нет, он внизу, с Шешуковым.

— Отдай, когда вернется.

Симонов хотел было что-то добавить, но передумал, направился к выходу.

— Подожди, — остановил его Давид, — ты еще что-то хотел? Говори, я слушаю.

— Не уверен, что это стоит того.

— А давай вместе потом решим, стоило или нет. Рассказывай, что у тебя.

— Дело в том, что я несколько раз наблюдал, как Козырев «окучивает» Василенко.

— Хороший термин — «окучивает». Он что — девица- краса? А тебе дел мало? Я полагал, что ты у нас перегружен, а оказывается ошибался. Добавить?

— Да, пожалуй, не надо. Хватает пока дел. Но мне также показалось интересным, что Козырев ни с кем из наших не общается помимо приемной. А вот к Василенко имеет интерес. Причем, делает это так, чтобы никто не обратил внимание.

— Ты вообще о чем? На что намекаешь-то? — изумился Давид.

Симонов спохватился:

— Да нет, вы меня неправильно поняли. Мне кажется, что он пытается выудить информации побольше из него. Он ведь еще не «битый». Может быть, Козырев рассчитывает на его наивность?

Гаглоев насторожился:

— А вот об этом поподробнее, пожалуйста.

— Заметил, что он с ним общается после планерок, совещаний. Как бы случайно в лифте встретится, в столовой.

Давид покачал головой:

— Хм, Козырева рекомендовал сам Ковалев, начальник отдела кадров. Там, как ты знаешь, отбор на такие должности суровый. Но в одном с тобой не буду спорить, обратить внимание на это нужно. Кстати, почему ты сегодня об этом говоришь?

— Ну, как сказаь? Сегодня легче всего понять, есть что-то за этим или нет.

Давид с интересом взглянул на Симонова. Уже не раз он ставил его в тупик своими способностями:

— Ну ты и сыщик! Понял, значит, что мы «крысу» ищем?

Симонов ответил просто:

— У вас учусь.

— Ладно, иди. Но все твои наблюдения между нами.

— Слушаюсь. Болтун — находка для шпиона.

— Вот — вот. Молодец, чувство юмора тоже имеешь.

Нахмурившись Федоров выслушал сообщение о наблюдениях Симонова:

— Трудно поверить, но если это правда, а не простое совпадение, то Ковалев мне хорошую мину подложил. Но, не возражаю. Проверить надо всех, в том числе и его. Скажи Никитченко.

Никитченко только невозмутимо кивнул в ответ на просьбу включить Козырева в список проверки:

— Уже сделано.

Возвращаясь к себе в кабинет, Давид столкнулся в коридоре с Петром.

— Давид, Акопян привели на допрос. Ты со мной?

— Да, но вначале хочу послушать, ты начинай, я позже присоединюсь.

— Добро, начну один. Василенко просился на допрос. Не возражаешь?

— Не возражаю.

Наблюдая через окно допросной за Акопян, Давид еще раз отметил про себя, как меняет женщину заключение под стражу. А ведь Акопян была не их слабых людей, умела держать удар. Но и для нее дни, проведенные в сизо, не прошли бесследно. В волосах проступила ранняя седина, лицо обрюзгло, потеряло привлекательность. Пребывание в камере добавило ей лет десять не самой хорошей жизни.

Лапузин вошел в допросную:

— Здравствуйте, мы уже знакомились на предыдущей неделе. Надеюсь, вы меня не успели забыть. Вы имеете право знать, что наш разговор записывается.

— Да, я вижу, — усмехнулась Акопян, указывая на диктофон.

— Хорошо, тогда приступим. Расскажите мне о ваших отношениях с Дьяконовым.

— С кем? Я не знаю такого, даже фамилию впервые слышу.

— Вы совершенно в том уверены? Стоит, наверное, припомнить. Коллекционер довольно известный и не только в Москве.

— Мало ли коллекционеров в Москве? Я не могу со всеми быть знакома, даже если бы и хотела.

— Это так, но с Дьяконовым вы должны были быть знакомы, довольно хорошо.

— Должна? Кому я должна?

Акопян все больше смелела, обретала привычную для нее нагловатую манеру общения. Петр делал вид, что не замечает этого, спокойно продолжал:

— Думаю, что прежде всего себе, вы ведь должны знать людей, с кем ведете торговлю.

— Какую торговлю? Я что на базаре работала? Я в музеях всю жизнь.

— Это правда, — согласился Петр все так же невозмутимо, — в трех музеях, если быть точным. Перечислять не буду, чтобы не терять время. Вы наверняка помните, в каких именно музеях. И кем там трудились. Какую еще деятельность там вели, так сказать. Дополнительный заработок ведь никому не помешает?

— Вы о чем? Какой еще дополнительный? Заработная плата, премия к Новому году, если город расщедрится, да командировочные расходы, но и то не всегда.

— Вот, значит, вы помните, что вам приходилось в командировки ездить?

— Да, бывала.

— И куда вас посылал музей и цель этих поездок?

— Для обмена опытом, в другие музеи Подмосковья, в Москве несколько раз была.

— И с кем вы встречались в Москве, например, — Петр заглянул в свои записи, — например, в ноябре прошлого года, потом через четыре с небольшим месяца?

Акопян насторожилась, но все еще не теряла уверенности:

— Мало ли с кем. Была в музее на Пушкинской, с директором встречалась. Вела переговоры о передаче нам на время несколько экспонатов. Мы выставку задумали.

— Договорились?

— Нет, те экспонаты, которые мы просили, у них запрещено передавать в региональные музеи на временное хранение или для экспозиции.

— Это не те артефакты, которые интересовали Дьяконова?

— Я не знаю никакого Дьяконова. Да и с какой стати я должна учитывать чьи-то интересы кроме музейных?

— Это правда. Не должны бы, но ведь учитывали? Но вначале о том, что по вашему утверждению вы не знакомы с Дьяконовым. А вот с кем вы здесь общаетесь? И где?

Лапузин показал Акопян два снимка. На одном запечатлен момент открытия выставки в музее на Пушкинской. Фотограф снял аплодирующую Акопян рядом с Дьяконовым.

Акопян взглянула на фотографию, пожала плечами:

— На открытии выставок в Москве сотни людей. Как я могу запомнить, кто там был?

— Допустим. Но вот если вы там общаетесь с кем-то, то запомнить уже проще, правда? Вот как здесь...

Петр придвинул к Акопян еще два снимка. На них она и Дьяконов рассматривают витрину с экспонатами и потом увлеченно беседуют.

— Теперь припоминаете?

— Не было там фотографов, — взорвалась женщина,- я не разрешаю себя снимать.

— Да, фотографа там не было, — подтвердил все так же благодушно Петр, — но были съемочные группы телевидения. Сюжеты об открытии выставки снимали. Не заметили? Эти кадры мы от них получили.

— Так какого черта они нас -то снимали? — «кипела» Акопян.

— Наверное не учли ваших «интересов», — саркастически заметил Петр.

— Но это ничего не значит. Ну познакомились мы с ним на выставке. Это что — подпадает под статью Закона?

— Нет, не подпадает. Но вот продажа музейных ценностей частному лицу подпадает. Как и изготовление подделок. Ну вы ведь знаете, как это бывает? Исчезает на время артефакт из запасников, потом появляется вновь, но уже в виде копии. Иногда и специалисты не могут отличить от оригинала. А сама процедура занимает не очень много времени. Можно и не заметить подмену. Так вот это Законом преследуется. Статья есть. Назвать, какая?

Самообладание понемногу оставляло Акопян. Голос потерял уверенность, охрип:

— И что, по-вашему, я украла и продала или подделала?

— Подделать вы, конечно, сами ничего не могли. Для этого у нас, к сожалению, «специалистов» хватает. Но эти замечательные изделия из запасников музея, где вы трудились в последнее время, попали к ним в руки с вашей помощью.

Лапузин достал еще несколько фотографий, сделанных во время обыска потайной комнаты в особняке Дьяконова. Увидев их, Акопян побелела.

— Не хотите воды? — на сей раз в голосе Петра звучало искреннее беспокойство. Женщина явно была близка к нервному срыву.

Выпив воды, она собралась с силами, и потребовала адвоката:

— Я не скажу больше ни слова без адвоката.

— Я напоминаю, что мы предлагали вам его, но вы решительно отказались. Сказали, что он вам не понадобится. Если вы это забыли, то вы же знаете, мы записываем наши беседы. На всякий случай, да и вообще записываем. Так положено.

— Мне нужен адвокат, — повторила Акопян.

— Хорошо, мы пригласим вам адвоката, если у вас нет своего.

Подозреваемая с трудом выговорила:

— Пригласите. У меня нет адвоката.

— Хорошо. Он будет через полчаса, если вы хотите продолжить сегодня нашу беседу.

— Нет, нет. Только не сегодня. И потерянно добавила:

— Мне надо подумать.

Слезы хлынули из глаз, Акопян безуспешно пыталась справиться с эмоциями. Петр молча подал ей салфетки, и вышел из допросной, где его поджидал Давид:

— Ну ты силен, брат, я бы так логично не смог убедить ее в том, что пора сотрудничать.

— Ты вроде собирался присутствовать?

— Я и забыл. Да и незачем, ты и без меня справился на все «сто». Вот только, почему не продемонстрировал заключение графологической экспертизы?

— Она хитрая. Это сейчас ее так «прошибло». Она ведь наверняка уже была уверена в том, что ей ничего не грозит. А тут и Фарниев исчез, и доказательства появились. Но, уверен, поспит, успокоится, обдумает, и по-другому заговорит. Вот тут- то и понадобится «сильная карта».

— Ну что, опять логика не подвела, — согласился Давид.

— Жаль, что Фарниева нет. У меня к нему несколько вопросов есть. Он больше в теме. Где он, кстати?

— Работает с бумагами, мы ему все отчеты спихнули, скучать будет некогда.

— А что дальше?

— Вот этого я пока сказать не могу, поскольку и сам не знаю. Да и Федоров еще ничего не решил. Разбираться будем. Свое получить, конечно, должен, но самого опасного избежал.

— Да, прошел по самому краю.

Раздался звонок мобильного телефона Давида. Звонил Симонов:

— Я получил информацию из Финляндии.

— Ты где?

— Подъезжаю к управлению. Через пять минут буду. — Хорошо, ждем.

Давид вновь вернулся к разговору с Петром:

— У тебя сейчас есть время? Расскажи, что там с Шешуковым? Есть что-то полезное для нас?

— Даже не знаю. У нас еще одна встреча намечена. Завтра.

— Так хорошо вам вдвоем? Не можете расстаться?

— Да, что-то в этом есть во всем. Мутный он, конечно, тип, но обещал другие снимки показать. На них, по его словам, тот человек, которого он опознал на наших фото.

— И кто этот человек?

Петр странно посмотрел на Давида и ответил неуверенно:

— Мзия Горгадзе.

— Что? Горгадзе, та, что жена убитого?

— Вот и я про то. Уж очень это все странно. Я ему ведь показывал мужчин из списка подозреваемых. Об этой даме и не подумал. Она попала в «колоду» почти случайно. Сфотографирована была с мужем рядом. Мы эти фото из альбома Феоктистовой изъяли. Но он даже на Горгадзе и не взглянул, вцепился женщину. Божится, что это она была в том ресторане со вторым мужчиной. Только одета была по-другому. С шиком. Говорит, есть где-то еще фотография, снятая им около усадьбы Дьяконова, после его смерти. Обещал найти и принести. Даже не потребовал к нему приехать. Горит желанием «раскрыть дело».

— О, я его понимаю, у нас у всех есть такое желание.

-

-

—

—

Глава 10

Ирина Дьяконова вошла в комнату с выражением ожидания на лице, видимо, полагая, что ее пригласили сообщить что-то новое в расследовании убийства мужа. Давид не стал тянуть:

— Пока, к сожалению, существенных новостей нет. Хочу сказать только, что дело это за все время расследования усложнилось еще больше, появилось много новых подозреваемых. И не только в причастности к смерти вашего мужа, но и к гибели других людей. Некоторых из них вам, может быть приходилось встречать. Возможно они были вхожи в ваш дом.

Вдову передернуло, она явно была шокирована таким предположением:

— Убийцы в нашем доме? Вот уж тут я уверена, что в нашем доме их не было. У нас вообще не очень много друзей. Юрий был домоседом, да и меня к этому приучил постепенно. Так, пара друзей, конечно, у нас бывала и не только по праздникам. И сейчас навещают меня, по счастью. Но могу вас уверить, у них другая «специализация». Они за людьми не охотятся. Они врачи, людей лечить привыкли, а не убивать.

— И как часто они приходят сейчас к вам? И сколько их, если быть точным, пара или больше?

— Две семейные пары, но они вместе не часто приезжают. График выходных редко совпадает. Но, какое вообще это имеет отношение к смерти Юрия и расследованию?

Не отвечая на вопросы собеседницы, Давид разложил перед ней на столе несколько снимков:

— Посмотрите, пожалуйста, сюда. Узнаете здесь кого-то?

Не получив ответа, сбитая с толку, женщина медленно перебирала снимки, сразу отложив в сторону фотографии с Воронцовым, Долговым. Внимательнее вгляделась в изображение Акопян, но затем тоже отодвинула, явно не увидев знакомого лица. Наконец, остались только фотографии, сделанные ее соседом, и семейный портрет Горгадзе.Они првлекли внимание жкенщины:

— Это что наш дом? И двор похож на наш.

Дьяконова с недоумением взглянула на следователей:

-Что вообще это значит? Кто нас снимал? И зачем? Вы что, следите за нами?

Лапузин мягко остановил ее:

— Давайте договоримся. Мы вам позднее все объясним, а сейчас просто ответьте на вопрос — кто-нибудь из всех этих людей вам знаком?

Женщина вынуждена была подчиниться, но еще раз посмотрев на снимки, пожала плечами и уверенно заявила:

— Друзей здесь ни близких, ни далеких нет. Но вот это, — женщина указала на одного из мужчин на снимке,- мой двоюродный брат. Валентин Серов. Он одно время был еще и помощником Юрия. Брат по специальности искусствовед. Консультировал его при формировании коллекции. Вы же знаете, что в последнее время много подделок. Вот он и помогал удостовериться и в подлинности произведений, в реальности цены.

— А потом?

— Потом что?

—Вы сказали, что их сотрудничество было временным.

— Да, потом он женился и уехал за границу. Жена увезла.

Лапузин и Гаглоев, казалось, не испытывали особого интереса к этому факту, но Давид попросил уточнить:

— Куда он уехал, в какую страну?

— В Латвию. Жена родом оттуда. Купили дом в пригороде Риги. Живут там.

— И чем они там занимаются? Чем на жизнь зарабатывают?

— Жена врач. Работает в санатории. В Юрмале. Он долго не мог найти себе ничего подходящего, но потом устроился в турбюро, выкупили его они недавно. Теперь свой бизнес имеют.

— И навещают вас?

— Да, конечно, приезжают часто. Особенно после гибели Юрия. Но здесь, на снимке, нет его жены. Это его знакомая. Познакомился как раз в турбюро. Недавно.

Дьяконова указала на жену Горгадзе, Мзию — Марию.

Лапузин уточнил:

— Он вас с ней познакомил или вы ее и раньше встречали?

— Никогда даже не слышала о ней до того, как с месяц назад Валентин приехал с женой на мой день рождения. Я вообще не хотела праздновать, но они, да еще друзья, вспомнили обо мне, пришлось. Вот тогда он мне и рассказал, что есть у него знакомая, которая разбирается в искусстве значительно лучше его. Вот она может помочь мне рассортировать все, что у нас есть.

— Помню, что когда-то вы говорили о своей привязанности к собранию вашего мужа.

— А речь не об этом. Ведь кроме коллекции Юрия, у нас есть еще довольно ценные вещи, оставшиеся от его отца и деда. Мне многое уже вряд ли понадобится, а другое слишком напоминает о том, что в доме произошло. Хочу продать. На эти деньги построить домик. Валентин обещает мне привозить сюда туристов из Латвии. В сезон. Зимой сдавать кому-то на учебный год, студентам, например. Здесь неподалеку два филиала московских вузов. Желающих хоть отбавляй. Место у нас хорошее. От Москвы недалеко, тихо. Да и в окрестностях есть что посмотреть. Несколько старинных усадеб. Считает, что имеет смысл это сделать.

Дьяконова еще раз взяла в руки снимок Шешукова:

— Вот теперь я знаю, кто снимал и откуда. Сосед мой справа. Все никак не может мне простить, что я передумала продавать ему эти злосчастные две сотки. Но ведь жизнь изменилась. Появились другие обстоятельства и другие планы. Жить-то мне на что-то надо. Юрий нас хорошо обеспечивал, но я не могу проесть все, что он оставил. Да и многое вообще было изъято вами. до сих пор неясно, что мне вернут, что нет. А специальность моя мне не очень поможет. Я художник. Давно не занимаюсь творчеством. Помогала мужу. Все забыто.

Давид объяснил:

— Пока и нам не все понятно. Но то, что будет экспертами оценено, как подлинники из музея, — вернется в экспозицию, а остальное принадлежит вам.

— Я и говорю, что ничего пока неизвестно. Но даже, если вся коллекция, собранная Юрием, вернется ко мне, я ее сохраню такой, какой он ее собрал.

Помолчав, Дьяконова с гордостью добавила:

— Юрий знал толк в искусстве. Любой музей будет рад ее получить, если его дочь Галина от первого брака откажется владеть ею после моей смерти. Она живет в Германии. Учится. Пока возвращаться не собирается. Но кто знает, как жизнь распорядится.

Петр удивился:

— Откуда такие мысли о смерти? Вам еще далеко до этого печального события.

— Кто может это знать, мой муж тоже собирался прожить долгую жизнь, всегда твердил, что он в отца — долгожителя, который умер в девяносто, а что получилось? Какой-то бандит распорядился по-своему, — с горечью возразила Дьяконова.

Заметно было, что женщина искренне сожалеет о трагичной судьбе мужа. Психология была явно не самой сильной стороной Шешукова, заподозревавшего вдову в легкомыслии. Но, благодаря его наводке, следователям возможно удастся выйти на след женщины, которая исчезла из местечка под Можайском, оставив после себя два трупа. Возможно, на ее счету и убийство офицера Бутакова. Гаглоев продолжил:

— Вы часто встречались с этой дамой? Уже о чем-то конкретном договорились со знакомой вашего брата? Как, кстати, ее имя?

— У нее грузинское имя. Но она сказала, что давно не использует его, отвыкла, просила называть ее Мариной. И фамилия у нее славянская, по мужу. Сергиенко. Встречались мы с ними пару раз. В ресторан однажды меня пригласили. Потом они с мужем ко мне приезжали.

Лапузин был явно удивлен:

— Вы так быстро сходитесь с людьми? После того, что произошло с мужем, имея в доме ценные вещи, приглашаете к себе людей незнакомых по сути?

— Да, это необычно для меня. Но все-таки — это друзья брата. И понравились они мне, особенно Марина. Да и, честно скажу, мне очень одиноко было. Я все еще не могу привыкнуть жить одна.

— Конечно, вам можно только посочувствовать, — согласился Гаглоев, — да и жизнь продолжается. Но о чем вы договорились с этой женщиной?

— Конкретно пока ни о чем. Она обещала перезвонить, когда найдет свободное время. У нее есть какая- то срочная работа.

Гаглоев взглянул на Лапузина, тот едва заметно кивнул в знак согласия.

— Мы вынуждены прервать наше беседу. Буквально на полчаса. Если вы хотите перекусить, то мы можем предложить бутерброды, чай, кофе.

— Я бы выпила воды минеральной, если есть. И, знаете, я все еще жду объяснения, с чем связан мой визит сюда. Если это просто разговор, то я, конечно, подожду вас, но если у вас есть какие-то подозрения насчет меня, то мне нужно позвонить адвокату.

— Нет, — у нас нет подозрений против вас, — успокоил ее Гаглоев, — и адвокат вам не нужен. Если возникнет в нем необходимость, то мы вам сами сообщим об этом. Воду вам сейчас принесут.

Разумеется, перерыв в беседе нужен был прежде всего следователям. Только что полученная информация была весьма важной. От правильности последующих шагов зависело многое. Но что правильно? Давид первым прервал молчание:

— Недооценили мы роль Мзии — Марии Горгадзе или Марины Сергиенко. А может быть еще есть у нее имена, которых мы не знаем.

— Недооценили, — согласился Петр, — но и переоценивать ее не стоит. Скорее всего, она, думаю, выполняла роль «надзирателя» за Феоктистовой. Запертая в усадьбе, она вряд ли могла иметь большее влияние на все действия этой банды.

— Надзирала? А каков в этом смыл? Значит, у «главного» были какие-то подозрения насчет лояльности Феоктистовой?

— А не могло быть так, что ее подозревали в желании вести собственную игру?

— Да, это вариант..., — задумчиво произнёс Давид, — и очень даже похожий на правду. Ведь у нее все было в руках. Внучка прямо у «источника» поступления новых ценностей. Дочь за границей в Финляндии на связи с заказчиками. Зачем ей быть частью структуры, кому-то отдавать такой лакомый кусок? Наверняка, она уже предпринимала какие-то шаги для выхода на «простор», вот и убрали ее.

Петр согласился:

— Да, только этим можно объяснить пока ее убийство. Вряд ли кто-то, кто знал Феоктистову, мог предположить, что она, к примеру, сдаст своих сообщников. Убрали, просто воспользовавшись стечением обстоятельств. Могли бы ведь дать ей возможность исчезнуть. Ей и ее внучке. Уехали бы они в ту же Финляндию, и концы в воду.

— Кстати, о воде, — добавил Давид, — возможно, потому и Горгадзе пострадал. Одним махом решены несколько проблем. Нет опасности утечки информации, нет и свидетеля, нет и исполнителя, да и «бизнес» остается все в тех же руках. Я вот о чем еще думаю, не слишком ли мы поверили Марине Ковальчук? В том, что она искренне с нами сотрудничала, что рассказала все ей известное. Она ведь очень наблюдательная девушка, скажем так, не могла не оценить исинной роли этой Мзии — Марии Горгадзе. Все ли она нам поведала, или есть у нее другие планы на будущее, которые заставляют ее умолчать о кое- чем?

— Это еще одна информация к размышлению, но не настолько срочная. Прежде надо решить, что делать с вдовой Дьяконова.

— Да, это так. К Ковальчук мы вернемся попозже. Что ты предлагаешь насчет Дьяконовой?

Петр задумался, но ненадолго. План явно уже созрел в его голове, предстояло лишь четко сформулировать его:

— Первое — ей надо объяснить, кем на самом деле является ее новая знакомая, на которую она так рассчитывает. Второе — предложить сотрудничать с нами. Как минимум сообщить нам о ее звонке. Если согласится, предложить ей поучаствовать в игре. Встретиться, понаблюдать, узнать, кто эти покупатели, о которых она рассказывала Дьяконовой, проследить ее связи в Москве.

— Согласен, в основном. Но в таким случае ее нельзя оставлять одну. Эта Горгадзе — Сергиенко уже столько натворила, что ей ничего не стоит расправиться и с Дьяконовой, если она что-то заподозрит.

— Давид, ты уверен, что она настолько проницательна и умна? Если она ухитрилась в данной ситуации не залечь на дно, как сделал бы любой другой поопытнее, а явилась прямиком туда, где от полиции еще «след не остыл»?

— Тут можно оценивать ее действия по-разному, — ответил Давид, все также погруженный в размышления, — возможно именно ее опытность и наглость подсказали этот шаг. Ведь не будь сосед Дьяконовых обижен отказом продать ему кусок земли, он не устроил бы слежку за усадьбой. Не обратился бы к нам со своими снимками. А сами мы не имели никаких подозрений против вдовы. Возможно, что когда-то и вернулись бы в ее дом, но вот застали ли бы мы там беглянку — большой вопрос. Да и мы ведь понятия не имеем о ее истинных целях.

— Да, пожалуй. Вряд ли ей двигали искренние порывы гуманизма. Помочь вдове, утешить, поддержать. Возможно, что Шешуков сам того не подозревая, не дал ей совершить еще одно преступление. Кражу или того хуже — убийство.

— Иными словами — мы предлагаем Дьяконовой сотрудничать с нами. Пока разрабатываем план, определяем, кого можно подселить в усадьбу для ее защиты, она должна оставаться в Москве, в квартире. Сегодня — завтра. Дольше ждать нельзя.

Вернувшись к Дьяконовой, следователи обратили внимание на то, что и она не теряла времени даром.Было заметно, что она не только обдумала весь предыдущий разговор, сделала выводы, но и приняла решение.

Гаглоев прежде всего извинился за задержку:

— Спасибо за понимание. Вы должны знать, что для нас это важно.

— Да, все хорошо, у меня есть время. Вот только хотелось бы, чтобы и вы понимали, что мне важно для меня.

— Что вы имеете ввиду?

— Если вы хотите, чтобы я «понимала» вас, как вы выразились, то неплохо бы быть со мной более откровенными. Я не настолько наивна, чтобы не сообразить, что ваш интерес к моим друзьям и знакомым не случаен. И что особенно он велик по отношению к Марине Сергиенко. Так вы мне объясните, наконец, в чем дело?

Гаглоев ответил искренне:

— Мы понимаем ваше желание, но просим и вас больше доверять нам. Мы должны были задать все те вопросы, которые задали, прежде чем делать какие-то выводы. От ваших ответов зависел наш дальнейший разговор с вами.

— Итак, вы получили те сведения, которые вам были нужны?

— Да, теперь мы можем вам рассказать то, о чем вам надо знать. Прежде всего — вы правы, нас очень интересует ваша новая знакомая. Та, что назвалась именем Марины Сергиенко, до недавнего времени была для всех Мзией Горгадзе. Многие звали ее Марией Горгадзе. Вместе с ее мужем, но не тем, которого она вам представила, а с Тимуром Горгадзе трудилась помощницей у некоей Феоктистовой. Жила в ее особняке неподалеку от Можайска. Знакомо вам имя Феоктистовой?

— Только из сообщений телевидения, — ответила Дьяконова, — я еще подумала, что может быть какой-то маньяк охотится за коллекционерами. Она ведь тоже имела отношение к искусству?

— В каким-то смысле, да. Она покупала и продавала предметы искусства, в том числе и вашему мужу, — уклончиво ответил Давид.

— Она это делала нелегально?

— Да, пожалуй, это наиболее подходящий термин для обозначения ее рода деятельности, — подтвердил Лапузин.

— Хм...понятно. Во что же все-таки вляпался мой муж, меня втянул. Как я ничего не замечала, —с горечью произнесла Дьяконова, — и как я повелась на вранье этой тетки? Но я ладно, сама тетка, но мой брат? Как он-то ей поверил? И что на самом деле она хотела от меня? Украсть ценности? Но это сразу выдало бы ее, да и она не была бы предоставлена самой себе. У меня живут две девушки — помощницы. Так что было бы кому приглядывать за ней. Но как я могла быть такой наивной, легко довериться мошеннице?

Давид мягко прервал ее сожаления:

— Мы обо всем этом подумаем потом. У нас еще будет на это время, а сейчас хочу вам задать прямой вопрос:

— Согласны ли вы сотрудничать с нами для того, чтобы поймать Мзию или Марину и посадить туда, где ей и место?

Ответ Ирины Дьяконовой последовал без промедленья:

— Скажите, что надо делать. Не думаете ли вы, что я не пойду на все, чтобы наказать всех, кто ответственен за убийстве моего мужа? Пусть даже он и был виновен в чем-то, но смерти он не заслужил. Да и не им его наказывать.

При этих слезах, эмоции захлестнули женщину, но она из всех сил пыталась справиться с ними. Не слушая слов утешения, она подняла руку, пытаясь остановить следователей:

— Не надо. Я сама, сейчас я успокоюсь. Дайте мне пять минут.

Следователи вышли из комнаты. Когда через несколько минут они вернулись, Дьяконова была готова выслушать их план. Было заметно, что женщина она и впрямь твёрдо решила принять участие в поимке преступницы, несмотря на честное предупреждение о том, что это может быть опасным:

— Я всё понима., Не собираюсь разыгрывать из себя героиню. Сделаю все, как вы скажете. Если нужно, побуду в Москве, пока вы решаете свои вопросы. А что касается того, кто для меня предпочтительней мужчина или женщина, то это не имеет значения. Все мои друзья и знакомые, даже соседи знают, что у меня и у Юрия есть родственники. У меня две сестры, у Юрия брат. Они были на похоронах, на поминках. У них есть взрослые дети. Можем обозначить их, как племянников.

Дьяконова непроизвольно посмотрела на следователей и добавила:

— Если, конечно, они не будут уж очень взрослые.

Давид улыбнулся:

— Не волнуйтесь, у нас есть и значительно моложе нас.

На деле он понимал, что подобрать кандидатуру на роль «племянника» не так просто. Приходилось учитывать, что его пребывание в «гостях» может затянуться, а у всех молодых семейные проблемы, жены, дети. Им и без того в последнее время приходилось работать без отдыха. Не у всех такие понимающие жены, как у него. А любой домашний конфликт сказывается на службе.

Примерно так же размышлял и Петр, предложивший в конце концов кандидатуру Василенко.

— Василенко? Ты думаешь он справится? — засомневался Давид.

Петр внимательно посмотрел на него и решительно сказал:

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Ты помнишь об этой злосчастной ошибке, но забываешь, что Василенко не раз добивался успеха в расследовании. Сам ведь учишь других, что надо не ошибок боятся, а страха перед ними.

Давид вынужден был признаться:

— Ты прав, меня переклинило на этом эпизоде. Василенко хороший оперативник, и будущее у него есть. Ну и потом он одинок. Никто не потребует ответа за долгое отсутствие дома.

Петр смотрел на своего друга и думал о том, как изменился он в последнее время. Смерть напарника и нападение на его жену сделали его значительно жестче.

Давид уловил взгляд Петра:

— Ты где? О чем задумался?

Не дожидаясь объяснений, продолжил:

— Что-то затягивает с результатами проверки наш друг Никитченко из отдела внутренних расследований. Пора бы уже нам знать, есть у нас в отделе «крыса» или так «карта ложится», что мы все время открыты для тех, кто против нас.

— Он просил дать ему время, а прошел один день. Надо набраться терпения.

— Да, да, я понимаю, всему свой черед.

И Петр вновь вспомнился прежний Давид Гаглоев. Подумалось:

— Он будет прежним только, когда будет найден водитель, чуть не убивший его жену, и тот, кто приказал ему это сделать. И это правильно.

Глава 11

Спустившись на первый этаж здания Управления, Давид несколько минут молча обозревал вид за большими стеклянными дверями. Просторный двор был уже почти пуст. Лишь пара машин ожидала своих владельцев под проливным дождем. Среди них и его, стоявшая дальше других от входа. Давид поморщился. Запасной зонтик остался в кабинете, возвращаться за ним желания не было.

— Вот, возьмите мой. Он мне до утра не понадобится.

Давид оглянулся. Дежурный постовой протягивал ему зонт.

— Спасибо, друг. Вряд ли очень поможет, ветер уж больно сильный, но все лучше, чем ничего.

Зонт и впрямь мало помог, одежда промокла моментально. То ли из-за этого, то ли сказалась бессонная ночь и долгий напряженный день, но сев в машину, Давид ощутил озноб, голова была тяжелой. Заведя мотор, он не трогался с места. Надо было решить, куда, собственно говоря, ехать. В деревню, где его ждала Аня, или в пустую московскую квартиру? Надо посмотреть, что там делается на дорогах. Хотя для пробок и было уже поздно, но при такой погоде всякое случается. Но прежде, чем включить навигатор, надо позвонить жене. Она откликнулась сразу же, явно ждала его звонка:

— Ты где?

— Пока еще на стоянке Управления. Дождь сильный здесь.

— Да, здесь тоже. Я посмотрела дорогу. Лучше тебе остаться в Москве. На переезде авария. И вся дорога забита.

— Думаешь? А как ты?

— Я хорошо, со мной Валюша. Она приезжала поработать ко мне. А тут начался ливень. Вот решили, что самое правильное здесь переночевать.

— Ага, значит, мне лучше вам не мешать. Ясно.

— Ну, не совсем так, но если ты сюда поедешь, то сократишь себе сон еще часа на два. Так что, решать тебе, но ...

— Хорошо, я подумаю. Позвоню еще.

— Да, позвони обязательно, мы тут пиццу затеяли. Если решишь сюда приехать, то к твоему приезду испечем с твоим любимым козьим сыром.

— Соблазнительно, — согласился Давид.

Вырулив со стоянки, он решительно повернул машину в направлении к московской квартире. Сейчас он более всего хотел остаться с собой наедине, подумать обо всем, что пришлось услышать от Марии Горгадзе, определить, где правда, где ложь, что стоит за ее признаниями.

Еще и суток не прошло с момента первой встречи с этой женщиной, но Давид уже знал, что она останется в его памяти навсегда как самый злейший враг. Враг, утративший большинство признаков человечности, способные вызвать у него сочувствие или желание понять причины, которые привели ее к преступлениям. Решение о задержании Марии Горгадзе с последующим арестом было принято сразу после звонка Василенко. Через два дня своего пребывания в усадьбе Дьяконова, он сообщил о ее появлении на пороге дома. Без обещанного звонка, без предупреждения. Встретила ее вдова радушно, сразу пригласила на ночлег. Оставаясь незамеченным до поры до времени, полицейский из комнаты второго этажа внимательно следил по домофону за происходящим. Изобразив смущение, гостья объяснила свой внезапный визит ссорой с мужем, желанием посоветоваться именно со своей новой знакомой. Все, на первый взгляд, выглядело естественно, даже мило. Расстроенная семейным конфликтом, несколько потерянная женщина, нуждается в утешении. Что тут подозрительного? Но, знающий всю предысторию Василенко, был искренне поражен актерским мастерством обеих дам. Они уже успели вдоволь обсудить «мужиков», даже выстроить план по наказанию «мужа» Марии Горгадзе, как в кухне, где они наслаждались будущей местью, появился взлохмаченный, еще полусонный «племянник» вдовы. Василенко уловил искреннее изумление «гостьи». Она явно не ожидала увидеть в доме постороннего молодого мужчину.

— Извините, не хотел вам мешать. Но уж если проснулся, решил, что и для меня найдется чашка чая.

— Да, заходи, конечно. Извини, я совсем забыла, что ты спишь. Надо было закрыть двери на второй этаж. Но ничего, завтра отоспишься. Знакомься, у нас гостья из Риги.

— Из Риги? Здорово, с приездом. Люблю Латвию.

«Гостья» пришла в себя от удивления и, продолжая играть свою роль, протянула руку:

— Я Марина, а вас как звать?

— Не обязательно на «вы», я еще не такой старый.

— Совсем не старый, я бы сказала. Хорошо, ко мне тоже можно просто обращаться.

Ирина Дьяконова не спешила объяснить ситуацию с появлением в ее доме Василенко, явно наслаждаясь замешательством той, которая представилась ей Мариной Сергиенко. Василенко, как и другим в полиции, была известна под именем Марии-Мзии Горгадзе. Наконец хозяйка назвала имя своего «родственника:

— Вот, Марина, знакомься, это Виктор, сын моей кузины из Севастополя. Нагрянул на днях, порадовал. Видишь, какой красавец вымахал. Я его помню еще пацаненком двухлетним. Тогда в последний раз мы с Юрием были в Севастополе. И вот, пожалуйста, извольте верить, что это все тот же мой племянник.

Марина не спускала глаз с Василенко, и с каждой минутой он чувствовал себя все более неуютно под ее взглядом. Налив себе чаю, он придвинул стул поближе к столу, тарелку с печеньем — к себе, угощал собеседниц. В движении ему удавалось реже встречаться глазами с той, что, казалось, видела его насквозь. Перебрасываясь обычными в таких случаях фразами с хозяйкой дома и гостьей, он в один момент ясно ощутил, что теперь в игру играют уже трое. Привыкшая долгие годы вести двойную жизнь, женщина каким-то десятым чувством определила опасность, исходившую от Василенко, и явно соображала, как ей поступить. Поняв, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля, Василенко решил не рисковать, предупредить оперативников, наблюдающих за усадьбой из дома Шешукова. Условный знак был подан им из окна его комнаты, куда он заглянул на минуту якобы для того, чтобы надеть футболку. С того момента его задачей было отвлечь внимание Горгадзе, не дать возможности ни связаться с сообщниками, ни обдумать варианты отступления. Их было немного. Поздний вечер, почти ночь. Только что изложена версия о том, что больше обратиться за помощью и советом не к кому. Что придумать для внезапного желания покинуть гостеприимный дом? А «открыть карты» тоже не вариант. Если этот крепкий, весьма тренированный, парень, не родственник, то, во — первых, еще неизвестно, кем он является. Полицейским или нанят вдовой для ее защиты и охраны? А, может быть, и мести? Подумать над этой задачкой не давал «веселый балагур, любимец дам», так еще описала Василенко Ирина. Он сыпал шутками и комплиментами, раскупорил бутылку вина, подливал себе и им, рассказывал анекдоты. Иногда эта маскировка удавалась настолько хорошо, что в глазах Горгадзе появлялось сомнение в ее подозрениях. Неизвестно, чем бы закончилась эта игра, но в дверь уже стучали, громко и требовательно.

Лапузин, дежуривший в ту ночь, прибыл в усадьбу, когда оперативники уже были готовы открыть массивную калитку своим ключам и войти в дом.

Увидев группу полицейских в форме и без нее, Горгадзе изменилась в лице, но полностью сохранила самообладание. Спокойно и без видимых эмоций выслушала слова полицейских о причинах задержания. Окинув холодным взглядом Ирину Дьяконову, без особой ненависти или презрения, она негромко предупредила ее:

— Ты мне за это ответишь, сука.

— А ты думала, что я тебе прощу то, что ты сделала с моим мужем?

В этот момент в дом вошел и подъехавший Гаглоев. Все, кто присутствовал при этом, не могли не заметить искренний интерес, вспыхнувший в глазах Горгадзе. Давид же был уверен, что никогда до этого он не встречал ни эту, ухоженную, с дорогим шиком одетую женщину, ни ту, что была запечатлена на снимке во дворе убитой Феоктистовой. В резиновых сапогах, без капли макияжа, с серыми волосами и набрякшими от работы руками. Но вот цепкий из-под прикрытых веками взгляд, ему был знаком.

— Где, где я мог видеть ее?

Пытаясь вспомнить, в каком образе тогда могла быть эта мастерица перевоплощения, он не раз мысленно возвращался к этому вопросу. Вот и сейчас, стоя на светофоре, уже недалеко от дома, где находилась его московская квартира, он прокручивал в голове все варианты возможной встречи с Горгадзе. Пока так и не мог найти ответ.

В квартире было тихо. Давид не любил эту глухую тишину. Но сейчас она была ему в помощь. Наскоро поужинав, он зашел в спальню, лег поверх покрывала на кровать и закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти весь этот долгий день. В отличие от коллег, он ни на минуту не ощутил удовлетворения от признания Горгадзе в убийстве его друга, офицера полиции Александра Бутакова, Феоктистовой и Тимура Горгадзе. Да, сомнений в том, что она причастна к этим преступлениям, не было. Она знала все детали убийств, включая те, о которых не сообщалось в прессе. Еще в дороге от деревни до Москвы Горгадзе вызвала адвоката, но за советами к нему не обращалась. На вопросы отвечала уверенно, но лишнего не говорила. Явно было видно, что она обдумывает каждое свое слово.

С трудом выдержали следователи рассказ Горгадзе о том, как убийцам удалось заставить Александра Бутакова выйти из машины, пойти с ними в лес. Два «беспомощных пожилых» человека нуждались в помощи. Их машина заглохла, а починить ее они якобы не смогли. Доверчивость друга, опытного полицейского можно было отчасти объяснить только тем, что все происходило среди бела дня, неподалеку от оживленной трассы и нескольких деревень. То, что убедило Александра в безопасности, сыграло на руку преступникам. И в самом деле, все, что происходит в безлюдном месте, привлечет внимание, а когда вокруг снуют машины, лески и перелески полны грибников, жители деревень и садовых товариществ пешком и на транспорте добираются до своих домов, любая ситуация становится обычной, не привлекает внимание свидетелей. Это было объяснимо. Но зачем они пошли на убийство полицейского? Ответ на этот вопрос поверг следователей в шок:

— Он мог случайно обнаружить местонахождение Феоктистовой.

— То есть, он не знал о том, кто живет в этом поселке? А как он мог случайно попасть туда?

— Он ехал в центр Можайска, решил сократить путь до улицы Октябрьской, где расположен отдел полиции, включил навигатор, тот ему указал дорогу через наш поселок. Там действительно была сквозная дорога, но сейчас закрыта.

— Но ведь вы могли бы просто объяснить ошибку. Зачем было убивать человека?

— Мы знали, что он ищет Феоктистову, значит, в отделе получит ее адрес.

Гаглоев не мог поверить в услышанное:

— То есть, вы знали, что он не просто заблудившийся человек, а полицейский, с определенной целью приехавший в Можайск?

— Да, мы это знали.

— И откуда, позвольте вас спросить, — еле сдерживаясь, задал вопрос Лапузин.

— Не знаю, — хладнокровно ответила Горгадзе.,- это мне муж сказал. Кто ему эту информацию дал, мне неизвестно.

— Вы считаете, что мы вам поверим?

— А мне все равно, поверите или нет. Вы же не можете доказать обратное?

Тогда, в допросной, следователей удивило нежелание Горгадзе принимать советы адвоката, но сейчас, вспомнив и обдумав еще раз каждое ее слово, Давид осознал — адвокат ей был нужен только в качестве свидетеля!

Ей было важно донести до кого-то тот факт, что она взяла вину за убийство офицера полиции на себя. В сравнении с этим преступлением все остальное серьезно не отягощало ее наказание. Может быть, понимая это, Горгадзе легко и просто поведала следователям о том, как незамысловат был план расправы над Феоктистовой:

— Она не подозревала об убийстве полицейского. Мы не хотели, чтобы она об этом знала. Она была странной, — Горгадзе пожала плечами, — с одной стороны она ворочала миллионами рублей, а с другой стороны не хотела «насилия». Так она говорила всегда. Как будто такие деньги кто-то отдает добровольно.

— Вы имеете в виду воровство артефактов из музеев или были еще и другие способы получения денег?

Вспомнив этот эпизод допроса Горгадзе, Давид вдруг рывком встал с кровати, подошел к окну, долго всматривался туда, где бушевал ливень, ветер играл деревьями, грозил сорвать рекламные щиты. Наконец, он отошел вглубь комнаты, взял блокнот. Сделав несколько записей, снова прилег на кровать. Настенные часы показывали начало третьего. Но ему все еще было не до сна. Только сейчас Давид вспомнил, как отвечая на этот вопрос, Горгадзе запнулась, пусть на мгновенье. Но ответила она не то, что думала:

— Нет, мы «специализировались» только на музеях.

— А вот тут, голубушка, ты нам явно соврала, — сделал вывод Гаглоев, — не спорю, искусно, тогда мы это не заметили, но сейчас, уверен, есть еще кое-что на вашей совести. Мы узнаем, что именно.

Как о само собой разумеющимся Горгадзе рассказала о том, что, решив убить Феоктистову, они хотели по возможности облегчить свою задачу. Потому и решили подмешать в чай препарат, который бы не убил ее, но лишил сил к сопротивлению. А когда она была в полубессознательном состоянии, повесили, инсценировав самоубийство.

— И что это был за препарат, -уточнил Лапузин.

Горгадзе вновь пожала плечами:

— Не знаю, муж принес какой-то порошок. Сказал, что через дня два его следов в теле не останется, все поверят в самоубийство.

— Ага, и где он его взял, вы, разумеется, тоже не в курсе?

— Да, совершенно, верно, не в курсе.

Оба следователя понимали, что доказать обратное и в этом случае пока невозможно, потому Гаглоев продолжил допрос:

— Не потому ли вы решили избавиться затем и от самого Тимура Горгадзе, чтобы в случае ареста, все свалить на него?

— Ну, не все. Я ведь согласна с обвинением о моем участии в убийстве Феоктистовой? Кстати, как вам удалось понять, что это было не самоубийство? Если не секрет, хотелось бы знать.

— Мы, не раскрываем своих секретов, но на сей раз, так и быть, сделаем для вас исключение. Вы ведь вряд ли скоро сможете исправить «ошибку». Слишком долго за вами будут внимательно наблюдать. Так вот, вы не учли реальный рост Феоктистовой, которая всегда носила обувь на платформе. А повешена она была без туфель. Для того, чтобы самой оттолкнуть табурет ей не хватило бы нескольких сантиметров.

Горгадзе презрительно усмехнулась:

— Ох уж этот болван. Ни в чем на него нельзя было положиться.

— Да, подвел он вас. Но вы ведь не за это его утопили? — поинтересовался Лапузин.

— Нет, не за это, — отмахнулась Горгадзе, — он струсил. После убийства полицейского у него отказали нервы. Он хотел только одного — исчезнуть. Только об этом и твердил. Сам виноват. Пришлось убедить его, что Феоктистова может нас выдать. Дать ему слово, что после того, как ее обезвредим, можно и скрыться. Он, дурак, нам поверил.

— Вам? Кому именно вам?

Горгадзе спохватилась, хотела было что-то сказать, но Лапузин перебил ее:

— Мы знаем, что вам одной не удалось бы справиться с такой задачей. Так что не имеет смысл брать все на себя. Вам наверняка помогли минимум два крепких «компаньона». Надо объяснить, почему мы в этом уверены?

На сей раз Горгадзе согласилась неохотно:

— Не надо, я знаю, сколько он весит, какой рост. Сколько понадобиться сил, чтобы его перетащить из двора до озера.

— Вот и славно. Тогда самое время назвать тех, кто пришел вам на выручку.

— Да не знаю я их. Случайные люди. Думаете так сложно сегодня найти людей, которые захотят подработать?

Гаглоев терпеливо объяснил:

— Да, думаю, что и сегодня далеко не так просто удастся найти желающих «подработать» убийством. Это ведь тянет минимум на десяток лет, а может быть и больше, если учесть предварительный сговор, другие отягчающие обстоятельства. Да еще и времени на поиски у вас было мало. Ведь он был убит, если не в тот же день, то на следующий?

— Да, через день.

— Итак, самое время вам разделить вашу вину с соучастниками, вы же в курсе, что сотрудничество со следствием всегда полезно для преступников?

Время шло, но никакие доводы следователей на Горгадзе не подействовали. Она так и не назвала имен своих подельников, настаивая на том, что они были ей не знакомы. Вспоминая о безрезультатных попытках последних трех часов допроса, Давид вынужден был признать, что пока у него так и не появились идеи, как заставить Горгадзе говорить.

За окном уже светало, когда Давид сделал вывод — главная цель следующего допроса не выяснение их имен. Нет, главное — получить ответ на самый важный вопрос — зачем Горгадзе завязала знакомство с Ириной Дьяконовой, вдовой убитого коллекционера, что скрывается за ее интересом к этому дому. Ведь Горгадзе не могла не понимать, что ее разыскивают, и какой опасности она подвергает себя, появляясь там. И все-таки пошла на риск. Почему?

-

Глава 12

Из-за дверей общего кабинета отдела доносились оживленные голоса. Это было непривычно. В последние месяцы сотрудникам пришлось нелегко. Вместе собирались лишь на совещаниях. В высоких кабинетах считали, что расследование идет слишком медленно. Над спецгруппой нависла реальная угроза расформирования. Этого не хотел никто, потому работали на пределе возможностей. Забыв о семьях, личных делах и отдыхе. И вот, наконец, задержана Мария Горгадзе, дает признательные показания. Это можно считать успехом. Давид понимал чувства своих сотрудников, но разделял их лишь отчасти. Прошел к себе, включил компьютер. Через минуту на пороге появился Лапузин. По его лицу было видно, что и он не разделяет всеобщего оптимизма. Давид взглянул на него:

— Как ночь прошла, есть новые соображения?

— Пока немного, честно признаться. Но вот что мне кажется особенно странным. Мы выехали от Дьяконова около шести утра. Минут через пятнадцать—двадцать Горгадзе потребовала разрешения на звонок адвокату. В Управление мы прибыли в семь пятнадцать, а ее адвокат уже ждал нас, по словам дежурного, минимум полчаса. Даже если живет на соседней улице, не слишком ли он шустрый?

— Да, пожалуй. И это значит, мы снова возвращаемся к проблеме утечки информации? Что там Никитченко? До сих пор так и не сумел обнаружить «крысу»? И это у нас под боком.

— Ну, ты не горячись. Сам знаешь, внутренний враг самый опасный, потому как самый умный. Но я задам несколько вопросов Никитченко.

— Хорошо. А что есть по первому допросу?

Лапузин помолчал, открыл ноутбук:

— Я тут несколько вопросов сам себе задал, могу познакомить.

— Давай, мне тоже несколько мыслей за ночь пришло в голову, правда, не знаю, насколько они «умные».

— Горгадзе явно врет, приписывая роль главного в их паре убитому «мужу». Это она сама и подтвердила, назвав его олухом, когда услышала, как наши эксперты вычислили убийство Феоктистовой.

— Согласен. Убитый Горгадзе удобен для того, чтобы в случае необходимости свалить на него то или другое.

Петр продолжил:

— Но вот интересно — она это делает только в определенных случаях. Например, когда речь зашла о каком-то препарате, который они подмешали в чай Феоктистовой. Судя по тому, что нашим экспертам не удалось найти следы его следы в теле, это был не самый доступный яд.

— Да, Петр, согласен, это она хорошо придумала. Препарат приобрел муж, а он убит... Все, след оборван. Где, в какой аптеке он куплен, кто выписывал рецепт на него. Об этом теперь и спросить не у кого. Муж не скажет, а я не знаю. Логично. Есть еще что-то?

Петр ответил:

— Да, есть и еще более важный момент. О предстоящей поездке в Можайск одного из сотрудников Управления Феоктистову предупредила Ковальчук, но был еще кто-то более осведомленный. Он был в курсе того, что полиции известно и имя Феоктистовой, и то, что с ней был связан Шавлохошвили.

Давид вынужден был вновь согласиться:

— И тут легко оборвать «ниточку», свалив все на убиенного...Что ж, мы сами виноваты, столько времени ей дали гулять на свободе. Сумела подготовиться. Иными словами, мы по-прежнему кружим вокруг исполнителей...

— И вот что интересно — все они тщательно оберегают «заказчика». Что это — преданность шефу или страх перед ним?

Давид уверенно подтвердил:

— Возможно то и другое. И вот еще что насчет того, что все оберегают, хочу заметить, что причинами убийства Феоктистовой и Горгадзе могло быть как раз их нежелание скрывать имя заказчика. Кто-то опасался, что они не будут держать язык за зубами. Ты так не думаешь?

— Да, это исключить нельзя. Уверен, что это-то мы выясним в ходе допросов. Это не проблема. Вряд ли для нашей «гостьи» так важно хранить в тайне причину убийства Феоктистовой или «мужа».

— Но мне кажется, — продолжал рассуждать Давид, — что распутать этот «клубок» можно только ответив на вопрос — зачем Горгадзе явилась к Ирине Дьяконовой? Что или кто ее заставил ее так рисковать? Все возвращает нас к самому началу — убийству Дьяконова.

Лапузин взглянул на часы:

— Время поджимает. Федоров ждет нас сразу после обеда у себя. Давай обсудим вначале все вопросы с командой.

Оживленное настроение сотрудников уже поутихло. В кабинете была обычная рабочая обстановка. Давид поискал глазами Василенко и двух оперативников, дежуривших накануне ночью в доме Шешукова:

— Думаю, что новости об аресте Горгадзе уже всем известны. Не буду останавливаться на деталях, но считаю нужным отметить лейтенанта Василенко и его коллег Павлова и Мурашова. С заданием справились. Все решения ими были приняты правильно и вовремя. Конечно, у нас была надежда, наблюдая какое-то время за Горгадзе, выйти на других участников банды, но ситуация так сложилась, что требовалось ее задержание. Что и было сделано. Но...но «хлопать в ладоши» рано. Прежде всего потому, что тот, кто является главным организатором схемы краж музейных ценностей и заказчиком убийств, по-прежнему нам неизвестен. Да и многое в показаниях Горгадзе кажется странным. Есть ощущение, что она что-то пытается нам внушить. Что - скрыть. У вас было время на обдумывание всех событий, связанных с четой Горгадзе, вплоть до ее ареста. Если есть что сказать — прошу.

Первым начал обсуждение Василенко:

— Мне кажется, что мы немного недооцениваем роль Марии Горгадзе, считая ее только исполнителем. Организатором она явно не является. Но вот своего рода координатором вполне может быть. У нее есть и ум, и изворотливость. Решительности тоже не занимать. Мне кажется, что она вчера была готова и со мной расправиться без церемоннии. Времени просто не хватило. Уж не знаю, на что бы она решилась, но в ее арсенале явно много способов припасено. мМе тоже кажется, что она слишком охотно взяла на себя вину за участие в убийстве.

— Ну, это уже не о решительности идет речь, а скорее о наглости, или желании кого-то выгородить, — заметил Симонов.

— Вполне возможно, что она была больше, чем исполнителем, — согласился с доводами Василенко Лапузин, — вот только пока мы не нашли ее связи с хищениями в других музеях, а без этого роль координатора бесполезна.

— Но это надо иметь в виду тем, кто работает с Акопян, может быть, просто мы недостаточно уделили внимания ее связям, надо копнуть поглубже, — заметил Гаглоев, — есть и еще несколько вопросов без ответов. Зачем она так рисковала, завязав знакомство с вдовой убитого коллекционера? Зачем явилась туда, хотя знала, что объявлена в розыск?

— А не стоит ли еще раз обыскать дом и усадьбу? В конце концов, мы и ту комнату — хранилище почти случайно обнаружили. Может быть есть и еще тайники с артефактами? Или с какими-то записями Дьяконова. Ведь чего-то от него добивались убийцы пытками, — предположил Василенко, — возможно, за этим и пришла Горгадзе. Находясь в доме, легче искать спрятанное там.

— Нет, она ничего не искала в доме Дьяконова, — задумчиво произнес Симонов, — ей там ничего не надо было кроме...

— Кроме чего? — нетерпеливо переспросил Давид.

— Кроме нас, — ответил невозмутимо Симонов.

— Объясни.

— Почему бы нам не принять за версию то, что она намеренно познакомилась с Дьяконовой, специально договорилась о предстоящем приезде, затем явилась, как и обещала.

Гаглоев уточнил:

— Ты хочешь сказать, что все это организовала она сама? Предусмотрела и наше внимание к жизни вдовы, сотрудничество с нами, и даже то, что мы подселим туда нашего сотрудника с тем, чтобы не упустить ее?

— Может быть, она и с Шешуковым договорилась, чтобы он наблюдал за вдовой, — с иронией заметил Василенко, — а потом сообщил нам о своих подозрениях.

— Скорее всего, о Шешукове она не знала, — невозмутимо продолжил Симонов, — а вот о нашем наблюдении за Дьяконовой — вполне. И вот еще что мне кажется важным: она живет в Латвии. Это подтверждается не только ее словами, но и тем фактом, что брат Дьяконовой именно в Риге познакомился с ней. Скорее всего, она намеренно вышла на него. И что это для нас значит?

Василенко не задумываясь перечислил сразу несколько фактов:

— Прежде всего, кто-то хорошо осведомлен о русских эмигрантах в Риге. Он и вывел ее на брата Дьяконовой. А это еще раз подтверждает, что и сам Дьяконов был не просто коллекционером, как мы предполагали раньше.

— Да, кстати, у нас уже были мысли о том, что в Латвии есть еще участники банды, кроме Субботиной, — напомнил Гаглоев. — Естьчто-то новое по этому поводу?

Симонов, к которому был обращен этот вопрос, возразил:

— Мы, в основном, искали связь Субботиной с кем-то из эмигрантов, которые могли бы быть причастны к переправке музейных ценностей из России за рубеж. Но ничего подозрительного не обнаружили. Скорее всего, у нее не было сообщников среди русских. Но ведь это могли быть и местные «ценители ценностей» из России. Это мы не проверяли. Хотя и заметили, что Субботина вела довольно уединённый образ жизни. Он ограничивался семьей, детьми, магазином и весьма тесным общением с Хогартом, да еще парой иностранцев. Теперь стоит поближе познакомиться с эмигрантской средой Риги. Возможно, Субботина вообще не были знакома с ними. Я уже передал информацию Глушко. Он работает над этим.

— Кроме этого, надо бы выяснить, как вообще получила визу Горгадзе? Купила там недвижимость? Но тогда надо проследить продвижение ее банковских средств. Она ведь не наличными платила более двухсот тысяч евро?

— Нет, это у нее не получилось бы, — подтвердил Симонов, — за отмыванием денег в Латвии следят внимательно. Даже банковские вклады требуют подтверждения их происхождения. А все остальные виды виз для нее не подходят. Не студент, не инвестор... хотя... есть одна возможность. Наличие близких родственников дает право на получение многоразовой визы.

— Надо заняться этим, — распорядился Гаглоев. — Кроме того, Дьяконова сообщила нам, что Горгадзе приходила к ней на встречу в ресторан не одна, с мужем. Кто он, это его фамилию носит сегодня Горгадзе? Кстати, что удалось выяснить по документам, которые она предъявила при задержании?

— Мурашев доложил:

— Эксперты подтвердили подлинность паспорта для проживания за границей на имя Сергиенко Марины Владимировны, 1968 года рождения, место рождения Новосибирская область, село Большеречье. Выдан в текущем году в станице Павловская Краснодарского края взамен утерянного. На основании свидетельства о рождении и свидетельства о регистрации брака с Сергиенко Александром Петровичем. Девичья фамилия, указанная в свидетельстве — Михайлова.

— Запрос в паспортный стол станицы сделан? Не так просто без наличия внутреннего паспорта получить документы для проживания за границей.

— Да, сегодня запрос уже сделан, ждем ответа.

— Учитывая все нам известное, можно смело утверждать, что мы до сих пор не знаем подлинного имени подозреваемой. Ведь и из Грузии нам сообщили, что Горгадзе Мзия-Мария и наша подследственная — разные люди, — подытожил Гаглоев.

— Зато знаем, что у нее весьма обширные связи в стране и за рубежом, — мрачно добавил Лапузин, — надо определить местонахождение ее нынешнего мужа, или того мужчины, которого она так представила при знакомстве с Дьяконовой. Возможно, он даст дополнительную информацию. Что у нас вообще есть на него? Кроме рассказа Дьяконовой о том, что Горгадзе была в ресторане с мужем.

— Есть фотографии из усадьбы Дьяконова, сделанные Шешуковым, — откликнулся Мурашев. — Мы их предъявляли Дьяконовой, она уверенно опознала на них этого самого «мужа» новой знакомой. Сказала, что звали его Александром. Больше о нем она ничего не знает.

— Что ж, надо попытаться на допросе выяснить у Горгадзе его местонахождение, а затем познакомиться с ним поближе. Но надежды на ее откровенность и в этом случае не очень велики. Так что надо искать и по другим каналам. Например, выяснить в гостиницах, не останавливались ли у них эти граждане. Где-то они должны были оставить свои следы. Да и еще раз поговорить с Дьяконовой имеет смысл. Может быть, она вспомнит какие-то детали из разговора с ним. Обычно люди при первом знакомстве рассказывают о себе. Откуда родом, где учился, где работал. Профессия, род занятий. Да и то, где они в Москве живут, когда приезжают из Латвии.

— Будет сделано, — коротко ответил Мурашев.

— Думаю, что искать их следы надо не только в Москве, — вспомнил Василенко, — помните, при обыске вещей Горгадзе у нее были обнаружены тапочки. Такие обычно выдают гостям в гостиницах. Я почти уверен, что они не из московской гостиницы, а из подмосковной. У меня такие в номере были, когда мы туда по делу Акопян выезжали.

— Ты уверен?

— Ну, не на сто процентов, но почти.

— Проверь. Это может быть очень интересно.

— Будет сделано.

Гаглоев взглянул на часы:

— Давайте подведем некоторые итоги:

— Версия Симонова о том, что Горгадзе намеренно вышла на Дьяконову с тем, чтобы мы ее там и задержали, несколько неожиданная. Если учесть ее признательные показание на участие в убийстве офицера полиции. Это ведь хоть и не пожизненный срок, который для женщин не предусмотрен, но не факт, что она доживет до освобождения через пятнадцать-двадцать лет. Не понимать этого Горгадзе не могла. Значит, есть серьезные причины для такого признания. А их не так и много. Она или прикрывает кого-то, или у нее нет выбора. В любом случае стоит подумать и над таким вариантом событий. На сегодня все. Если по текущим делам нет вопросов, то закончим на этом. Мы с Лапузиным через полчаса на совещании у Федорова.

Выйдя из кабинета, Давид предложил напарнику:

— Есть несколько минут, хочу забежать в кафе. Не успел позавтракать, боюсь, что и обед придется пропустить. Ты как — не хочешь перекусить?

— Да, стоит это сделать. Идем.

Уже сидя за столиком в небольшом кафе, Давид обратил внимание, что последние минут двадцать Петр выглядит особенно молчаливым, погруженным в какие- то размышления.

— Ты где? О чем думу думаешь, поделиться не хочешь?

— Да о чем мне сейчас думать, кроме этой Горгадзе? Вот ведь зараза. Я столько о своей жене не думал, как об этой тетке.

Давид усмехнулся:

— Ну, нам- то еще повезло — жены из нашей системы понимают, что к чему.

— Да, это точно, — начал было Петр, но вдруг резко поменял тему, — думаю, что эти Горгадзе были не одни, когда заманили Александра в лес. Там должен был быть еще кто-то еще, возможно и не один.

Давид удивленно поднял брови:

— С чего ты так вдруг решил?

— Я все пытался вспомнить, что меня мимоходом зацепило еще там, в усадьбе. Какая-то мелочь, но потом столько сразу навалилось, отвлек и допрос, и потом обсуждения. Но когда Симонов вдруг задумался о том, что она могла разыграть, как по нотам, и задержание, и арест, то я снова начал прокручивать в голове все события.

— Так, не тяни с этими предисловиями. Сразу к делу переходи, что вспомнил-то?

— У нее рука правая плохо действует. Помнишь, как она уронила плащ, наклонилась, чтобы поднять его, но сделала это левой рукой.

— Хм. Я это не видел. Но это могло быть по разным причинам.

— Нет, теперь я точно помню, что она берегла правую руку. А значит, она не смогла бы помочь мужу нести Александра. Ведь следов волочения мы не обнаружили. Его отнесли метров сто вглубь леса. А как? Горгадзе один не смог бы. Допустим, его жена, женщина, тренированная тяжелой физической работой, смогла помочь ему, но вот с больной рукой — это вряд ли. Нет, я уверен — там был еще кто-то.

— Это мы сможем проверить сегодня вечером на допросе. А сейчас допивай чай, пора идти, Федоров нас ждет через пять минут.

Глава 13

До усадьбы Дьяконова Гаглоев с Лапузиным добрались чуть позднее оперативников:

— «Чего ждем? Уже позвонили?» —спросил Лапузин стоящего у калитки Василенко.

— Рано еще. Никак не могу привыкнуть вот так, без приглашения по утрам гурьбой в дом вваливаться, — пробурчал в ответ лейтенант.

— Ну так вдова все свои претензии должна своему мужу предъявлять, — возразил Мурашев, — не вляпался бы он в эту историю, мы и знать бы не знали об этом доме. И вообще спали бы еще в своих кроватях, а не болтались под ее воротами.

Лапузин взглянул на часы:

— Ровно восемь. Мы так и договаривались с Дьяконовой. Звони.

Ожидая, пока им откроют, полицейские вполголоса продолжали обмениваться дружескими подколками:

— Опять не успел я позавтракать, может нас моя «тетушка» чаем напоит.

— У меня жевательная резинка есть, хочешь половинку, — предложил Мурашев.

— Иди ты знаешь куда со своей резинкой...

Гаглоев, уловив взгляд Лапузина, улыбнулся:

— Оставь их. С нашей работой без шуток-прибауток совсем туго пришлось бы.

Калитку открыла одна из помощниц Дьяконовой:

— Проходите, Ирина Владимировна в кухне. Ждет вас.

Поздоровавшись с хозяйкой, Давид попытался было извиниться, но она махнула рукой и пошутила не очень весело:

— Входите, чего уж там, я уже к вам привыкла как к родным, особенно к «племяннику». Правда, не могу представить, что вы еще можете у нас обнаружить, но, как и договаривались, делайте то, что считаете нужным. Кстати, если кто не завтракал, то можем вам предложить бутерброды и чай, кофе. Не стесняйтесь. Мы тоже еще не ели.

— Да, есть у нас один такой, любитель поспать. Но мне бы хотелось, пока остальные осмотрятся здесь, поговорить с вами.

— Да, конечно, можно и поговорить.

Пока Василенко и другие полицейские, приступили к осмотру дома, Давид с Дьяконовой прошли на небольшую террасу:

— Ничего нового, хочу только еще раз спросить, возможно вы что-то припомнили, где еще мог хранить ваш муж свои секреты? Вы говорили, что он вам доверял, но иногда у людей бывают причины что-то скрывать даже от самых близких.

Дьяконова отрицательно покачала головой:

— Я почти на сто процентов уверена, что та комната, что вы обнаружили, была единственным тайником. Я бы знала другие схроны. Если бы они существовали. И не только потому, что Юрий мне доверял, но главное — он бы не удержался, чтобы не показать мне свои приобретения. Для него коллекционирование было смыслом жизни. И потом, он всегда хотел иметь второе мнение по поводу ценности, подлинности предметов. А в этом он полагался на меня. Но почему вы уверены в том, что в доме есть еще что-то спрятанное?

— А зачем иначе эта «замечательная» женщина столько усилий предприняла, чтобы попасть к вам в дом? Зачем рисковала?

Ирина Дьяконова задумалась:

— Марина или как ее там звать, Мария... Да, если подумать, то и впрямь не так просто было найти моего двоюродного брата в Латвии, войти к нему в доверие, предложить мне через него помощь. Виктор далеко не так открыт, чтобы так легко сблизиться с кем-то, да еще и меня с ним познакомить.

— Да, именно. Вашего мужа она, конечно, знала по общим, скажем так, делам. Но кто ей подсказал вашего брата в Латвии, зачем? Она была в бегах, не могла не понимать, насколько опасно ей появляться у вас. Но пошла на риск. Причина для этого должна быть серьезной.

Василенко заглянул на террасу:

— Хотим пройти в подвал, но там закрыто.

Дьяконова позвала свою помощницу:

— Возьми, пожалуйста, ключи от подвала и чердака. Покажи там все, что они хотят увидеть.

Затем обратилась к Гаглоеву:

— В последнее время мы взяли за правило запирать на ключ все двери, хоть кому-то это покажется глупым, но так мне спокойней. Вот только в подвале вряд ли вы что-то обнаружите. Он изначально предназначался под биллиардную. Потом Юрий к этой идее охладел. Среди друзей любителей этого занятия не нашлось, он сам был слишком занят. Со временем туда перекочевали наши стиральные машинки, да иногда храним там большие вещи. Да и на чердаке сейчас пусто. Я туда почти не захожу. Помощницы мои иногда убирают там. Птицы залетают, осы однажды свили гнездо. Юрий там вообще не бывал, просто не до того ему было. Дома работал в кабинете или в библиотеке, отдыхал в большой комнате. Там мы смотрели телевизор, там уютно и зимой, и летом.

— И все-таки что-то привлекло сюда Горгадзе!

— Если и так, то только не предметы из коллекции. Я их знаю, они все сейчас у вас. — На время следствия, — уточнил Давид, — все расписки о получении денег, квитанции об оплате, мы тоже нашли, сверили. Все счета на месте.

— Да, бухгалтерию свою Юрий вел сам, не доверял мне. Я пару раз ошиблась, с цифрами у меня всегда были нелады.

Давид покачал головой:

— Как бы то ни было, мы должны найти причину появления Горгадзе у вас.

— А может быть, я и есть причина? Может быть, она считала, что я знаю какие-то секреты, хотела меня «убрать», как Юрия?

Давид успокаивающе улыбнулся Дьяконовой:

— Вот это маловероятно. Одно дело, что-то найти в доме важное, а второе пойти на убийство трех человек.

— Почему трех?

— Вы ведь не остаетесь сейчас в доме одна, с вами всегда еще две женщины. И потом сигнализация восстановлена. Запоры крепкие. Нет, это уже настоящий разбой, на который вряд ли пошла бы Горгадзе.

— Мы бы хотели осмотреть ваши постройки во дворе, но там собаки. Они могут нас неправильно понять, — обратился к хозяйке Лапузин.

— Да, собаки у нас хоть и воспитанные, но охранять умеют. Жаль, что тогда они были в Москве, будь они здесь, не удалось бы бандитам так просто проникнуть в усадьбу. Мне придется пойти с вами.

Во дворе Дьяконова свистом подозвала к себе собак и увела их на террасу. Они и впрямь были хорошо дрессированы, по команде улеглись рядом с хозяйкой и задремали, но на каждое движение гостя реакция следовала незамедлительно. Дьяконова успокоила Давида:

— Без моей команды они будут только защищать меня, но не нападут.

— Я вижу, дрессировщик явно свое дело знает, — подтвердил Давид.

— Дело не только в нем, а он и впрямь специалист отменный, но значение имеет и порода. Акиты — интеллектуалы. Они работают над собой вместе с дрессировщиком.

— Я знаком с одной Акитой. Правда он еще щенок. Мы с женой подарили его детям моего погибшего друга.

— Бутакова? Я слышала. Сочувствую.

— Спасибо. Но вернемся к делу. Если вспомнить все эпизоды вашего знакомства с Горгадзе, возможно, было что-то в них о том, где она останавливается в Москве? Где работает ее муж. Или он сам упоминал о том, чем занимается, о своей профессии. Ну знаете, как это бывает при первом знакомстве.

— Где останавливаются? А мне кажется, что они говорили не о Москве, а о Подмосковье. Где-то недалеко от Москвы есть родственники у них. Вот только не припомню, ее или мужа. Что-то рассказывали о нездоровье родственницы. Из-за этого последний приезд вынуждены были провести в гостинице. Но вот подробности... нет, не вспомню. Может быть потом что-то всплывет в памяти. Мы ведь, как я рассказывала, в ресторане тогда свою первую встречу провели. Немного пили, много болтали.

Сказав это, Дьяконова усмехнулась, покачала головой:

— Никогда не думала, что мне так легко задурить голову.

Давид тут же возразил:

— Любой на вашем месте среагировал бы приблизительно так. Если учесть и ваше состояние, и то, что знакомил с ней вас ваш брат.

— Да, пожалуй. Да и что теперь сожалеть, не вернешь ничего. Но вот о том, чем занимается ее муж, они говорили более подробно. Не знаю, насколько, конечно, можно им верить. Речь шла о том, что он тоже некоторым образом связан с искусством, с антиквариатом. Более того, у него якобы есть магазин, владельца которого он знает хорошо. Сказал, что, если я захочу что-то продать, то проще это сделать через знакомых. Имен он не называл, да и зачем. Я ведь еще и не решила ничего, просто хотела заняться ревизией того, что есть у нас.

— А о том, где находится этот магазин, он не упоминал?

— Нет, по крайней мере, я не помню этого. — Вы говорите, что он связан с антиквариатом. Имелось в виду только это знакомство с владельцем магазина?

— Нет, он утверждал, что он сам коллекционировал, покупал, продавал. Имел свой магазин в Москве, по-моему, но потом наступил кризис, вынужден был продать его. Сейчас зарабатывает на жизнь перевозками. У него небольшая фирма. Есть несколько грузовиков, микроавтобусов, сдает их в аренду. Сам тоже часто за рулем. По Европе возит пассажиров и между Москвой и Ригой есть маршрут. Сокрушался, что раньше дело это было более простое и доходное, но сейчас налоги душат.

— А как он связан с Ригой? Он постоянно живет в Москве или в Латвии?

— Насколько могу вспомнить, речь шла о том, что он когда-то купил квартиру в Латвии, вид на жительство получил.

— А не упоминали, как давно они женаты?

Дьяконова задумалась, вспоминая:

— Мне кажется, что была какая-то фраза вскользь брошенная. Ну типа, мы уже почти родственники, потому как давно вместе. Но подробно об этом речь не шла.

— А когда она в последний раз к вам заявилась, ничего не рассказывала о нем. Где он, что делает?

— Ну как же не рассказывала? она ведь из-за него, по ее словам, ко мне приехала. Вместе должны были родственницу навестить. Но что-то по дороге произошло. Он за рулем выпил. Говорила, что не впервые за ним такой грех. Она, вроде, предложила ему пересесть на пассажирское сиденье. Сама хотела за руль сесть. Но он ни в какую. С трудом уговорила его заехать в гостиницу на границе с Москвой, отоспаться там. А он вместо этого еще добавил. Скандалил. Она наконец взяла такси и уехала, как говорится, от греха подальше. Сокрушалась, что вообще- то он человек спокойный, но алкоголь на него действует чересчур сильно. Призналась, что уже и руку на нее поднимал.

— Хм... вот в это я бы не поверил, — усмехнулся Давид.

— Вот видите, а я все это приняла бы за чистую монету, как говорится. Только ваше предупреждение помешало. Но, надо отдать ей должное, играла она, как заправская актриса.

— Вы не помните, о какой гостинице шла речь? Хотя бы в каком именно месте на трассе?

— Она говорила о том, что пришлось съехать с трассы. Где-то возле Красногорска. Но вот подробнее, по-моему, она не говорила ни что за гостиница, ни как называлось село. Недалеко от Красногорска. Я ведь еще тогда об этом рассказывала. Сожалею, что добавить ничего не могу.

— Бывает, что через некоторой время памяти всплывает то, что в первый не вспомнилось. Спасибо, то, что вы упоминули Красногорск, уже хорошо.

Лапузин прервал разговор Давида с вдовой коллекционера:

— Думаю, что мы сделали все, что могли. Если бы что-то было, то Мурашев бы это не упустил.

С этим Гаглоев вынужден был согласиться. Мурашев в отделе славился своим особым чутьем на поиск скрытого от глаз. Оно еще ни разу не подводило его. Да и вторичный тщательный обыск должен был бы принести результат.

Разочарованный Давид поднялся, чтобы попрощаться, как вдруг Дьяконова спросила задумчиво:

— А могла бы заинтересовать тех, кто убил мужа, его книга?

Давид и Петр переглянулись:

— Книга, какая книга?

— Много лет Юрий не только собирал артефакты Скифской эпохи, но и описывал их в книге. Там же и его воспоминания об экспедициях археологов в Сибирь, на Кавказ. Он сам не принимал в них участие, но был знаком с археологами, иногда бывал на раскопках. Кроме того, он участвовал и в научных конференциях. Сначала как частное лицо, а в последнее время его официально приглашали. Хорошо знал коллекции российских музеев, в том числе и Эрмитажа.

— Как называется книга, когда он ее издал?

— Нет, он написал ее, но с изданием ничего не вышло. Несколько лет пытался, связывался с разными издательствами, но время такое было. Книги серьезные мало кого интересовали. Издательства разорялись или печатали всякий мусор вплоть до порнографии. Потом, вроде бы, нашел он какого-то издателя, который согласился напечатать небольшим тиражом, но что-то и с ним произошло. В конце концов, муж отказался от этой идеи. Сказал, что при его жизни она никому неинтересна. Может, потом, когда-нибудь. Я тогда не очень обратила внимание на его слова. Тем более, что он не хотел и слышать больше о книге. Знаю только, что домой рукопись он не приносил. Скорее всего, она так и осталась у этого издателя.

— И почему вы нам это только сейчас рассказываете? — изумился Лапузин.

Дьяконова, в свою очередь, была удивлена не меньше:

— А вы у меня спрашивали? Да я об этом и не вспомнила бы, если бы не сегодняшний разговор. До книги ли мне сейчас!

Давид попытался сгладить ситуацию:

— Ирина Владимировна, извините Петра, да и вообще нас. У нас нет права вас ни в чем упрекать. Мы, напротив, благодарны вам за ваше терпение, за то, что пытаетесь помочь нам. Давайте забудем эти слова, спишем их на то, что у всех сейчас напряжение большое. Хорошо? Мы все заинтересованы только в одном — раскрыть, наконец, убийство вашего мужа.

— Да, я понимаю, не дитя малое. Чем могу помогаю.

— Вот и хорошо. Теперь нам бы имя издателя и название издательства узнать.

— Фамилию его помню. Зубарев. А вот имя — может быть, его Юрий и не упоминал. А издательство называлось, как же оно называлось? А так и называлось — «Зубарев и Ко».

— Ну, что же, спасибо вам за все. Особенно за ваше терпение.

Попрощавшись с Дьяконовой, явно уставшей и теряющей самообладание, следователи покинули усадьбу. Уже из окна машины Давид увидел, как к женщине подошел ее сосед Шешуков, приобнял за плечи, утешая или успокаивая.

— Ну, Петр, хоть в этом от нас есть польза, соседи помирились.

— Зато я чуть не рассорился с ней, виноват я, а извиняться пришлось тебе, — с сожалением сказал Петр.

— Так я-то чай — кофе пил с симпатичной женщиной, а ты сколько пыли проглотил на чердаке и в подвале, — улыбнулся Давид.

— Хорошо, сочтемся потом, когда все это закончится. А что там с издательством? — обратился Петр к Василенко, изучающим в интернете сведения об издательстве.

— Есть такое. Давно существует, кстати. Специализировалось раньше на классической художественной и научно-популярной литературе. Сейчас... Сейчас печатает, насколько я могу судить, все, чего читатель жаждет. Есть адрес, телефон. Надо позвонить, или сюрпризом объявимся?

— Думаю, что издатель должен оценить «сюрприз»! Едем. Только надо где-то по дороге заскочить в кафе.

— У меня жевательная резинка есть, хотите половинку? — раздался голос молчавшего до этой минуты Мурашова.

Дружный смех помог сбросить напряжение.

-

Глава 14

Константин Зубарев внешне был мало похож на издателя. Здоровяк, мускулам которого мог позавидовать любой культурист. В момент, когда следователи перешагнули порог офиса, Константин составлял внушительный штабель из коробок разного размера. Вокруг царил не то чтобы хаос, скорее обстановка переезда. Кое-что все еще оставалось на своих местах и доказывало респектабельность учреждения. Дорогая и со вкусом подобранная мебель, несколько картин, скорее всего, подлинники. На это намекали деревянные с позолотой рамы. Но гардины были уже сняты, свернут и ковер. Люстра лежала на полу. Большой шкаф был пуст, как и стеллажи. Скорее всего -там совсем недавно стояли книги.

— Ремонт начинаете?

В ответ на вопрос Давида Зубарев отмахнулся:

— Нет, съезжаю. Теперь о ремонте голова пусть болит у новых обитателей.

Оглядевшись, будто впервые увидел это помещение, вздохнул:

— Да и что здесь не так? Все на месте, можно еще несколько лет не заморачиваться с ремонтом.

Лапузин с готовностью согласился:

— Да, здесь все сделано на совесть. А почему вы переезжаете, издательство закрывается?

Зубарев поспешно объяснил:

— Нет, ни в коем случае. Нашему издательству еще рано закрываться. Мы еще до ста лет не дотянули. Но времена меняются. Сейчас все выгоднее переводить в интернет. Вот и мы решили попробовать. А у вас есть какое-то предложение?

Давид вытащил удостоверение, показал его Зубареву:

— Нет, к сожалению, мы по другому делу.

— Следователи из полиции? Да, вроде, у нас все спокойно. Ни у нас нет ни к кому претензий, ни на нас, вроде бы, не за что жаловаться. Как и положено, живем по закону.

Петр с готовностью подтвердил:

— Нет, на вас никаких жалоб к нам не поступало. Хорошо, если бы и все жили по закону. Но у нас есть, тем не менее, к вам несколько вопросов.

Зубарев снял бейсболку, бросил ее в открытую коробку, посмотрел на руки:

— Хорошо, проходите, располагайтесь у окна, там поуютней. А я на минуту отлучусь, умоюсь, руки помою.

Следователи прошли вглубь просторной комнаты, опустились в кресла. В кабинете еще чувствовался неповторимый аромат, присущий редакциям, книжным магазинам, издательствам. Запах книг, бумаги, свежей типографской краски. Прямо перед ними висела старинная вывеска типографии-издательства «Зубарев и Ко», помещенная под стекло. Рядом фотографии нескольких поколений владельцев. Судя по датам, до столетия фирме и впрямь было недалеко...

— Итак, я вас слушаю.

Петр показал на одну из фотографий:

— Я правильно понимаю, здесь вы со своим отцом? А когда можем мы и с ним встретиться?

Зубарев помрачнел:

— Вот этого я вам обещать не могу. Его нет.

— А где же он?

— Его вообще нет больше. Умер он.

— Простите, мы не знали этого. На вашем сайте он указан владельцем, извините. Соболезнуем.

Новость о смерти старшего Зубарева была и в самом деле весьма неожиданной для полицейских. Они переглянулись между собой, каждый в этот момент подумал об одном и том же.

" Вот этого только и не хватало. Еще одна смерть в нашем расследовании«.

Давид спросил как можно мягче:

— И когда умер ваш отец? От чего?

Зубарев отвечал, но явно было видно, что разговор на эту тему для него был очень болезненным:

— Инфаркт. Хотя на сердце никогда не жаловался, да и гипертонией не страдал. Но врачи уверенны, что именно резкий подскок давления спровоцировал сердечный приступ, потом случился инфаркт. Это произошло здесь. Наши сотрудники вызвали скорую, До больницы довезли живым, но вскоре он скончался.

Давид первым прервал томительную паузу:

— Вы нас извините, понимаем, что вам трудно об этом говорить, но нам важно знать некоторые подробности его работы. Собственно говоря, мы пришли для разговора именно с ним.

— Да, я не против. Расскажу, конечно, и подробности. Просто мало еще времени прошло, не могу привыкнуть к мысли, что нет его. Но я в курсе всех дел, так что можете спрашивать, если это касается нашей совместной работы. Ну, а личных дел у него и не было.

— Да, наш интерес, конечно, имеет отношение к деятельности издательства. Вот посмотрите, пожалуйста, на этот снимок. Знаком вам этот человек?

Зубарев взял в руки фотографию Дьяконова, взглянул на нее, и лицо его тотчас выдало однозначную реакцию: смесь боли и гнева. Не сразу мужчине удалось справиться с собой:

— Знаю его. Это Дьяконов, коллекционер, автор книги, которую он предложил нам.

Голос Зубарева дрогнул, но он тут же овладел собой:

— Этот человек отчасти виновник смерти моего отца. Конечно, я знаю, что он был сам убит, наверняка его оплакивают близкие. Но... лучше бы он со своей книгой никогда не появлялся у нас на пороге.

Давид решил открыть карты:

— Мы вам сочувствуем, очень. Но дело в том, что на сегодня мы знаем только то, что Дьяконов написал книгу о находках Скифской эпохи, договаривался с вашим отцом об ее издании. По какой-то причине договор не был реализован, а вскоре Дьяконов убили. Теперь мы узнаем, что коллекционер как-то замешан в смерти вашего отца. Вам тяжело об этом говорить, но надо. Не скрою, нам не обойтись без вашей помощи в раскрытии этого дела.

Зубарев ответил не сразу, но, когда вновь заговорил, стало ясно, что он принял решение и готов к беседе:

— Я, конечно, погорячился, извините, Дьяконов не может нести ответственности за смерть моего отца.

Давид остановил его жестом руки:

— Не надо извиняться, мы все понимаем, потому предлагаю вернуться к самому началу.

Петр добавил:

— Вспомните, когда впервые Дьяконов пришел сюда. Вы сами присутствовали при разговоре вашего отца с ним?

— Нет, в первый раз меня здесь не было. Уезжал в Питер для встречи с нашими авторами. Когда вернулся, отец рассказал о том, что познакомился с интересным человеком, знатоком исторических, археологических ценностей. Надо сказать, что он был очень впечатлен рукописью. Говорил и о ее значимости с точки зрения богатства материала, да и литературным изложением был очень доволен.

— Вы читали сами эту рукопись?

— Только чуть больше половины, потом отец почему-то забрал ее, удалил из компьютера все данные о ней. Но я был очень занят другими авторами, потому не очень обратил на это внимание. Да и кроме меня в издательстве еще два редактора. Одна из них занималась этой книгой. Все как обычно, Рутинные дела.

— Значит, вас ничто не насторожило, вы не расспрашивали отца о причинах потери интереса к книге?

— Да нельзя сказать, что он потерял к ней интерес. Я не обратил особого внимания, потому как ничто не выходило за рамки обычного процесса. Так бывает. Рукопись может быть возвращена автору на доработку, это совсем не редкость.

— Хорошо, когда вы все-таки обратили внимание на необычность происходящего?

— Спустя, возможно, месяц. Я встретил несколько раз Дьяконова здесь, у нас. Он почему-то приходил после окончания рабочего дня. Сидели с отцом допоздна у него в кабинете, вдвоем. Меня не приглашали, наоборот, мне казалось, что я лишний при их беседах. Наконец, я спросил отца напрямую, что происходит.

— И как он объяснил ситуацию?

— К сожалению, в подробности не стал вдаваться. Сказал только, что в книге есть упоминания об очень известных людях, занимающих высокие посты. Нужно проверить все данные, чтобы не попасть в неприятности. И что это займет немало времени.

— Это было странно?

— Нет, конечно, мы так довольно часто делали. Если не были уверенны в достоверности фактов.

Петр удивился:

— Если все было, как обычно, то как случилось, что теперь вы считаете эту книгу чуть ли не виновницей гибели вашего отца?

— Сейчас объясню. Какое-то время мы вообще не вспоминали о книге, как и о самом Дьяконове. Но потом пришло известие об его убийстве. На отца это произвело сильное впечатление. Он тут же собрал всех нас, потребовал, да, именно так, потребовал забыть о Дьяконове, обо всем, что с ним связано.

Следователи молча слушали рассказ Зубарева о том, что происходило дальше. С каждой минутой они все больше осознавали, что они вплотную причины приблизились к раскрытию убийства коллекционера, но это вовсе не означает, что не появятся новые загадки.

Зубарев тем временем продолжил свой рассказ:

— Особых вопросов к требованиям отца ни у кого из сотрудников не возникло. Редакторы наши опытные люди, в профессии давно. Знали, что порой публикации могут быть очень опасны. Причем, как для тех, о ком пишут, так и для тех, кто пишет. А заодно могут пострадать и те, кто принимает участие в публикациях. Так что... все сделали, как велел отец. Имя Дьяконова исчезло из всех наших разговоров. Но нас никто о нем и не спрашивал до тех пор, пока...

— Пока?

— Относительно недавно, наверное, за месяц до смерти отца, к нам пожаловала пара. Назвались родственниками Дьяконова, сказали, что хотят ускорить издание его книги, сделать это за свой счет. Уже, якобы, есть и договоренность с каким-то издательством, но им нужна рукопись и диск.

— Они назвались?

— Да, назвали имена. Он славянин, она по внешности, скорее, похожа на армянку. Семья. Приехали издалека, на один день. Надо все решить срочно. Готовы уплатить неустойку, так сказать.

Петр не удержался:

— Да, наглости этим двум не занимать. На что они рассчитывали?

Зубарев пожал плечами:

— Вы думаете, что все издательства отказались бы от предложения? Вы ошибаетесь, поверьте. Время сейчас такое. Многие еле-еле выживают, а тут предлагают деньги просто так. Практически выкупают чужую рукопись, которая лежит без движения, так сказать.

— Да, но ведь нужны доказательства родственных отношений?

— В обычных обстоятельствах, да. Но, когда нет никаких письменных договоров между умершим автором и издателем, то это не проблема. Никто не докажет, что рукопись вообще была. Нужно просто забыть о совести, взять деньги и спокойно жить дальше.

— Неужели на вашего отца так повлияли эти два проходимца, что у него случился сердечный приступ?

— Нет, он, конечно, переживал, беспокоился, но не они его довели до инфаркта. Отец им объяснил, что никакой рукописи у него нет, да и с Дьяконовым он шапочно знаком. Добавил, что знает его семью, готов позвонить жене, чтобы это подтвердить. Они, конечно, были недовольны, пытались надавить, но безуспешно. Уходя, пообещали вернуться, и к этому времени отец должен «хорошо подумать, нужны ли ему неприятности».

Гаглоев усмехнулся:

— И они слово сдержали, неприятности последовали.

Зубарев с горечью возразил:

— Это не то слово — неприятности. Через несколько дней сюда явились три амбала, весьма наглые, стали уже требовать «вернуть» рукопись им. Когда отец возразил, что он их впервые видит, что ничего от них не получал, а значит и возвращать им нечего. Тут они впрямую пригрозили, что «переломают» ему кости, а его «девкам» пообещали еще «кое-что». «Девки», как вы понимаете, имелись ввиду наши редакторы. Одной под пятьдесят, а вторая чуть младше. Отец посоветовал троице убраться. Это только развеселило негодяев. Одна из наших сотрудниц решила позвонить в полицию. Это заметил один из них, выхватил у нее мобильник, швырнул его об стену.

Петр еле сдержался, выругавшись лишь вполголоса:

— Ублюдки! Ничего, найдем, они свое получат. Опишите их подробнее.

В голосе Зубарева появилось торжество:

— А зачем описывать, я их вам покажу.

Эти слова вызвали одобрение у обоих следователей:

— Да, вы не только свое дело знаете. Понятно. У вас есть камеры. Это замечательно.

Зубарев направился в другую комнату, объясняя по пути:

— Да, сразу после первого визита этой парочки отец установил три камеры. Две в общем кабинете, одну у себя. Все записи я храню. Особенно бережно те, где есть «портреты» этих мерзавцев.

Следователи слышали, как за стеной отодвигается мебель, затем раздается звук поворачиваемого в замке ключа. Через минуту Константин вернулся с флешкой.

Давид встретил его комментарием:

— Вас терроризируют, вам угрожают, у вас есть доказательства, но вы не обращаетесь в полицию. Тут только два варианта. Вы не доверяете полиции, или это не в ваших интересах привлекать к себе внимание правоохранителей.

Зубарев включил компьютер, вставил флешку и будто мимоходом коротко подтвердил:

— Вы правы.

Давид внимательно посмотрел на него, обдумывая, к какому пункту его предположения относятся эти слова, но промолчал.

Через несколько секунд следователи знали все детали событий, которые стали причинами смерти известного в Москве издателя, а для них доказательствами трех эпизодов преступления. Первый раз бандиты вели себя более-менее сдержанно. Только разбитый о стенку мобильный телефон мог свидетельствовать о том, какое давление они оказывали на владельца издательства и его сотрудниц. Второй раз они перестали церемониться. В третий раз, что называется, распоясались окончательно. Именно после того, как одну из женщин приволокли в кабинет к директору, приставили к ее горлу нож, видимо требуя от него отдать рукопись, у старшего Зубарева и случился сердечный приступ. Только после того, как он схватился за грудь, обмяк, а потом упал, бандиты не спеша вышли из офиса.

Во время просмотра записи Зубарев не проронил ни слова, только сильно побледнел. Закончив просмотр записи, Давид извинился и еще раз поблагодарил его:

— Мы сожалеем, что вам пришлось еще раз это смотреть. Спасибо за помощь. Мы возьмем эти записи с собой.

— Не стоит меня так жалеть. Я знаю записи наизусть, покадрово. Никогда не забуду и этих лиц, и того, что они сделали. А флешку, конечно, можете забрать, у меня есть копии.

Следователи переглянулись:

— Да, вас не так просто «сбить с ног». Служить пришлось?

В ответ на вопрос Лапузина, Зубарев расстегнул несколько пуговиц на сорочке и обнажил плечо:

— Ого, где это тебя так «наградили»?

Зубарев ответил уклончиво:

— ВДВ. Куда нас только не забрасывала судьба.

— Ну что ж, значит мы можем надеяться на вашу помощь и в этом деле.

— Я думаю, что и я могу рассчитывать на вас.

— Даже не сомневайся! Все сделаем, чтобы достать этих и других гадов.

Давид добавил полушутя:

— Теперь, когда «клятва верности дана», надо бы вспомнить то, ради чего мы сюда явились. Нам нужна эта самая рукопись.

— Не проблема. Вот здесь ее копия.

Зубарев протянул Давиду вторую флешку. Тот взял ее, повертел в руках и задумчиво произнес:

— Сдается мне, что и ваш отец с Дьяконовым кое-что наверняка предусмотрели, чтобы обезопасить рукопись.

Зубарев подтвердил:

— Конечно. Они все продумали. С одной стороны, сделали так, чтобы не было доказательств сотрудничества Дьяконова с нами, а с другой стороны, чтобы она не исчезла, была обнародована.

— Можете нас просветить, как это им удалось?

— Они сделали несколько ксерокопий, подлинность трех из них завизирована нотариусом. Одна находится на хранении в ячейке в банке. Отец взял с меня слово, что, если вдруг за ней придут бандиты, так он выразился, то я ее отдам без особого сопротивления. Но при этом объяснил, что как только я или кто-то другой потребует доступ к ячейке, это сразу станет известно двум другим людям, у которых находятся копии.

— Хм, замысловато. А кто эти двое, вы знаете?

— Нет, но догадываюсь, скажем так.

— Но предпочтете не делиться своими догадками?

— Пока да, вот если дело будет продвигаться, тогда расскажу. Если, конечно, возникнет необходимость.

— Так, возможно, что вы и правы. Но вот что меня сейчас беспокоит, насколько сейчас вы в безопасности? Ведь и теперь вас могут навестить желающие «вернуть» рукопись.

— Конечно, это не исключено. Если и в самом деле рукопись представляет опасность для «больших людей», то все возможно. Но, во-первых, я не мой отец, которому было семьдесят и который и мухи никогда не убивал. Кроме того, как видите, я здесь один сейчас. Не надо опасаться за моих коллег. Да и кто мной интересуется, тот знает, что за моей спиной мои однополчане. А это люди серьезные. Своих в обиду не дадут. Кроме того, для меня самое главное, что моя семья в безопасности. Завтра сюда въедут арендаторы. А меня будет не так просто разыскать.

Гаглоев взглянул на часы:

— Нам пора. Хочу сказать на прощание, что вы все сделали правильно для безопасности вас и ваших близких. Подготовка проведена серьезная, со знанием дела. Но нам нужны ваши координаты.

Зубарев протянул записку:

— Вот, только для вас. Но это на первое время. Через пару дней наше издательство начинает работу в интернете. Там будут контактные данные.

Распрощавшись с Константином, следователи вышли на улицу. Уже садясь в машину, Давид вслух произнес вопрос, который никак его не оставлял в покое:

— Так в чем я был прав? В том, что Зубарев не обратился в полицию, не доверяя ей, или потому, что у него есть причины не привлекать к себе лишнего внимания?

Глава 15

Чтение рукописи Дьяконова следователи завершили почти одновременно. За годы службы в полиции они привыкли ко многому, удивить их было трудно. Но на сей раз автору это удалось. Несколько раз во время чтения они оба комментировали прочитанное вполголоса, почти про себя. При этом даже самые мягкие выражения были далеки от печатных. Выключив компьютеры, они молчали некоторое время, изредка заглядывая в свои записи, потом Петр встал из-за стола, направился к выходу:

— Я за кофе, без него мне не успокоить мою нервную систему. Тебе взять?

Давид? такой же мрачный, как и его напарник, со вздохом ответил:

— Да, пожалуй, хоть я не пью кофе после обеда, но сегодня сделаю исключение.

— Большую, маленькую чашку?

— Большую.

Вернувшись с кофе спустя несколько минут, Петр сообщил:

— «Он» у себя еще, как думаешь, надо сегодня доложить или подождем до утра?

Давид уже и сам обдумывал, когда идти к Федорову с докладом о сведениях, полученных ими из книги Дьяконова. На часах было уже почти 22, но завтра предстоит допрос Горгадзе, надо решить, использовать ли при этом новые данные. Да и, возможно, необходимо пересмотреть весь план, намеченный не только на следующие дни:

— Сегодня идем, если он здесь.

Сотрудники управления давно разошлись по домам, потому в приемной Федорова, как и на всем этаже, никого. Постучали, услышав ответ, вошли. В кабинете горела только настольный лампа. Генерал оторвался от бумаг, вошедшим не очень удивился:

— Опять вы? Ох, выгонят вас ваши жены, придется мне нести за это ответственность.

Хотел еще добавить что-то, но, всмотревшись в напряженные лица следователей, понял, что разговор предстоит серьезный и долгий. Встал, вынул из шкафа большой термос, три чашки:

— Вижу, что у вас есть причина здесь задержаться. Вы садитесь, наливайте чай, я должен позвонить, предупредить жену. Чувствую, что через часок, как я обещал, она меня не увидит.

Пока Федоров разговаривал по телефону, Давид налил чай. Вдыхая аромат смородиновых листьев, смешанный с чабрецом и еще какими-то травами, они оба представили себе своих жен, одиноко ожидающих их возвращения со службы. В который раз мысленно попросили прощения и порадовались тому, что когда-то выбрали тех, кто не понаслышке знает работу полиции, разделяют их судьбу.

— Итак, с чем пожаловали, рассказывайте.

Давид положил на стол письменный доклад о встрече с Зубаревым и о получении от него копии рукописи Дьяконова:

— Здесь доклад в письменном виде, но мы бы хотели, товарищ генерал, ещё показать вам выдержки из рукописи Дьяконова. Они вот на этой на флешке.

Федоров открыл папку с докладом:

— Я пока почитаю, а ты включай компьютер, будем смотреть.

Ничто не выдавало ни мыслей, ни эмоций Федорова при чтении доклада и некоторых цитат из рукописи Дьяконова. Даже, когда в тексте встречались имена людей, с которыми он был лично давно знаком. Завершив просмотр, он отодвинулся от компьютера, помолчал, потом решительно заключил:

— Что ж, думаю, вы понимаете, что пока все это лишь беллетристика. Не более того. Кроме, разумеется, нападения на сотрудницу издательства, угроз в адрес его владельца. Тут не только разбойное нападение, еще возможно обвинение в непредумышленном. Если удастся доказать с помощью медиков, в том числе и судмедэкспертизы, что причиной смерти является действия этих лиц. Поскольку эти мерзавцы оставили свои «портреты», то искать их будет проще... Кстати, как это они не позаботились об этом, маски не надели?

— Возможно, что это «гастролеры», не знающие о нынешних возможностях полиции? Все еще верят, что, если быстро покинут столицу после преступления, то найти их будет трудно.

— Возможно. Правда, в такую наивность верится с трудом. Но пока примем за версию. Они уже объявлены в розыск?

— Да, сегодня, после нашего возвращения в управление это было сделано.

— Тогда с этим вы и сами знаете, как дальше действовать. Но вы, конечно, хотели бы знать мое мнение о сведениях из рукописи. Так вот, доложить об этом высшему начальству я обязан, но думаю, что и там мне скажут приблизительно то, что вы только что услышали от меня. Нужна серьезная доказательная база. Надо хорошо обдумать последствия и для вашей спецгруппы. Тут ведь как может быть? Сочтет начальство эти сведения достаточными для доследственной проверки, привлекут к делу ФСБ. А они заберут его у нас.

Давид попытался возразить, но Федоров прервал его:

— Подожди, не суетись. Я ведь только одно из предположений высказал.

Второй вариант — группу вашу укрепят. Будете работать совместно. Это, понимаю, тоже вам не очень нравится, но такова реальность. Вам придется принять ее. И от того, как вы оцените эту перспективу, зависит и отношение к ней ваших офицеров. А значит и результативность работы. А нам ведь это важно в первую очередь, а не наши амбиции.

Помолчав, Федоров взглянул на часы, добавил:

Окончательно будем решать завтра. Вернее, уже сегодня. Отправляйтесь по домам. Утром мы вернемся к обсуждению.

Уходя, Петр хотел было забрать флешку, но начальник отдела остановил его:

— Нет, нет. Это оставь пока мне. Хочу еще разок взглянуть. У вас ведь есть копии? Уж очень интересное «чтиво», почти как детектив. Давно я такое в руках не держал.

Было уже начало второго, когда Давид добрался до дома. Аня спала, на столе его ждал ужин и записка:

«Не забудь — нам надо в субботу к Бутаковым. День рождения Александра. Будет только семья и мы».

— Так, наконец будет возможность и мое обещание выполнить — поговорить с Валентиной. Что там между ней и Симоновым происходит? Обещанного, конечно, три года ждут. Но можно и раньше исполнить.

В начале девятого Гаглоев и Лапузин были уже в Управлении. В папке для докладов Давида ждал отчет о двух последних допросах Акопян. Проводил его, как и раньше, Константин Фарниев, но с участием Симонова или Васильченко. Судя по всему, сдавать своих кураторов она не спешила.

Под давлением доказательств Акопян вынуждена была признать не только знакомство, но и общение с Долговым. Зато какую бы то ни было связь с Воронцовым отрицала полностью. Несмотря на то, что признания от Акопян пока не удалось добиться, Давид сразу заметил, что Фарниев вел эти допросы с присущей ему хваткой — к нему вернулась уверенность и обстоятельность.

— Недолго тебе еще играть в кошки- мышки, — с удовлетворением констатировал Давид, берясь за следующий отчет сотрудников отдела. Но поработать над ним не успел, в дверь заглянул Симонов:

— Можно к вам? У меня новости из Риги.

— Ну, если новости... заходи. Надеюсь, сегодня без трупов в море и на суше?

— Трупов, слава тебе господи, нет, а вот беженец имеется, — в тон Давиду ответил Симонов. — Глушко сообщил, что Субботина продает магазин, собирается расстаться и с домом, но пока не решила — в аренду будет его предлагать или навсегда распрощается с ним.

— И она, надеюсь, поделилась с Глушко своими планами, куда она собирается?

— Да, все подробно рассказала. Даже совета спрашивала. Утверждает, что с мужем удалось наладить отношения, семья тоже, вроде бы, простила ей ее прегрешения. Так что хочет в Москву. Спрашивала, не будет ли у нее проблем с этим.

— Что же, она гражданка России, никто не может ей запретить переехать как в Москву, так в любой другой город. По делу она у нас проходит пока в качестве свидетеля. Правда, в любой момент этот статус может быть изменен, но пока так.

— И сбежать куда-нибудь на Мальдивы она не сможет, — добавил Симонов.

— Куда она сбежит? У нее дети в Москве. Может быть, если бы не это, то она и не пошла бы на сотрудничество с нами.

— Сотрудничество это результатов, честно говоря, не принесло, — добавил Иван.

— Да, это правда, но тут не все от нее зависело. Мы рассчитывали на то, что на нее выйдет эта семейка Габуния, но ...

Симонов прервал последнюю фразу Давида:

— Нам из интерпола сообщили, что отец и сын Габуния и там не теряли времени даром. Промышляли подделкой документов, торговалей наркотиками. Кто-то их сдал. Сейчас ждут суда.

— Так может, именно поэтому их родственница заторопилась в Москву? Хоггард убит, Габуния не скоро появятся на горизонте. Да, стоит за этой дамой внимательно последить.

— Это мы сделаем, а как быть с Глушко? Ведь это и было его основной задачей. Впрочем, он смог выяснить и обстоятельства, при которых Горгадзе удалось выйти на брата Дьяконовой.

— Да, время зря не терял. Рассказывай, что он там накопал.

— Там опять все нити в один клубок сплелись, — прокомментировал Симонов.

— Так распутывай!

— Это Глушко и сделал. Брат Дьяконовой Валентин Серов возит туристов из Прибалтики в Россию. С ним несколько раз на экскурсию в Питер и Москву ездил, как вы думаете, кто?

— Так, любитель загадок, у меня времени сегодня нет их разгадывать.

— Хоггард! Именно он и познакомил потом Серова с ...

— С Горгадзе, которая, к тому же, Сергиенко?

— Нет, с ее мужем. С ним у Серова было довольно долгое общение, только потом он узнал и его жену. Марину Сергиенко.

— Так, все интересней. Это может означать, что роль мужа в этом деле не столь и пассивна, как мы предполагали?

— Да, точно так.

Давид задумался:

— А что сейчас с этим Сергиенко? Он не появлялся в Риге после того, как его жену арестовали?

— По крайней мере, ни Серов, ни Глушко его не видели.

— Надо дать задание Глушко поискать его в Прибалтике. Очень возможно, что он там будет отсиживаться.

— Будет сделано.

— А ты не видел Лапузина? Он, что, еще не приходил?

— Давно пришел. С посетителем беседует. Этот мужчина спрашивал вас или Лапузина, но в тот момент на месте был только Петр.

— Понятно.

Около десяти часов Давид зашел в приемную Федорова. На его немой вопрос помощник только отрицательно помотал головой и показал пальцем вверх, это означало, что генерал находится у высшего начальства. В кабинете Гаглоева поджидал Лапузин.

— Какие новости для нас у граждан? — поинтересовался мимоходом Давид, направляясь к столу с отчетами сотрудников. До сих пор удалось просмотреть лишь малую их часть.

— Новости есть, не скажу, что радостные, но интерес представляют. Спасибо гражданину. Сейчас ты их сам оценишь. Должно и тебе понравиться то, чем он решил с нами поделиться. Жаль только, что не сразу. Долго собирался.

Лапузин выглядел воодушевленным. Открыл блокнот, перелистал его:

— Вот его имя. Михайлов Алексей, 44 года. Житель Можайска. Работает в местном магазине грузчиком. От себя добавлю, что для грузчика он довольно хорошо образован, больше похож на сельского учителя. Но это не имеет значения.

Услышав, откуда приехал посетитель, Давид отодвинул папку с бумагами, повернулся к Лапузину.

— Выкладывай, уже интересно.

— Итак, в ночь, когда был убит Горгадзе, Михайлов ночевал не дома, а у себя в садовом домике, довольно далеко от усадьбы Машкова. Ночью планировал порыбачить на озере. Припозднился, шел к тому месту, где обычно сидел с удочками не по обычной тропинке, а сократил путь. Прямиком через кустарник шагал. Уже собирался выйти на дорогу там, где если ее пересечь, остается метров сто до берега. Вдруг услышал шум мотора машины, кто-то выехал на обочину, а потом подальше в лесок. Это удивило Михайлова, да и напугало. Что и понятно. Ночь, кругом ни души. Он решил не рисковать, спрятался в кустах, присел. Услышал, как машина остановилась, мотор заглох, кто-то вышел. Выругался. Видимо, угодил в лужу. Там место низкое, болото начинается. Михайлов еще больше, по его словам, струсил. Было ясно, что водитель не местный. Все, кто из Можайска, знают, что в этом месте можно легко застрять, потому с дороги бы не съехали.

— Не терпится узнать, что дальше-то было, — прокомментировал Давид.

— Сейчас все узнаешь, я ведь тоже ждал, когда Михайлов дойдет до сути.

— Хорошо, слушаю.

Лапузин продолжил:

— Михайлову, конечно, не улыбалось встретиться с кем-то, кто любит по ночам в таких местах кататься. Стал соображать, что ему делать. Уйти незаметно не получится. Трава под ногами влажная, шагов не слышно, но зато в кустарнике много сухостоя. Только ветку тронешь, начнется треск. Решил, наконец, что самое правильное — лечь, затаиться, а там как получится. Пока он раздумывал, водитель достал мобильник, начал говорить. Слышно было каждое слово обоих собеседников. И Михайлов перепугался окончательно. Речь шла о том, что этот тип должен был проследить за кем-то, кто именно сейчас «заканчивает дело». И ему было приказано самому проследить за тем, чтобы никаких следов не осталось. Водитель закончил разговор, выругался еще раз, последними словами вспомнил своего собеседника. Завел машину и поехал в сторону поселка. Михайлов немного пришел в себя. Места он знал, как свои пять пальцев, прикинул, что там, куда поехала машина находится дом Машкова. Стало интересно. Решил выйти к усадьбе напрямую, раньше машины.

— А там...

— Да, именно, там увидел, как трое мужиков тащат тяжелый мешок к мосткам на берегу, сваливают его в лодку, потом выкидывают в воду, где-то на середине озера.

— Трое мужчин? А женщина?

— Меня это тоже удивило, поскольку Горгадзе сама призналась в активном участии в убийстве. Описала все события так, будто она там была. Но свидетель категорически отрицает, что среди этих троих могла быть женщина. Описывает их, как крепких мужчин. Говорит, что рассмотрел их довольно хорошо, потому, как прятался неподалеку за туями. Лица детально не разглядел, все-таки ночь была, но зато фигуры были явно мужские. Да и голоса.

— А что при этом делал водитель машины?

— Водитель наблюдал за ними, потом объехал озеро, остановился там, куда они причалили, тоже пронаблюдал, как они выбросили весла в воду, оттолкнули лодки от берега. Уехал только, когда это трое пошли по дороге к деревне. Видимо там их ждала машина. Но этого Михайлов уже не видел.

Лапузин замолчал, наблюдая за реакцией Давида:

— Ну как тебе свидетель?

— Свидетель молодец, жаль припоздал, но я все еще жду главное.

Лапузин сделал вид, что спохватился и добавил:

— Да, он заметил и номер машины, и записал его, чтобы не забыть.

— И ты уже...

— Конечно, я уже отдал его ребятам. Обещали все сделать быстро. Скоро мы будем знать, кто этот «наблюдатель».

Давид протянул руку Петру, но тот не стал ее пожимать, а по-мальчишески «отбил пять». За последнее время такое случалось не часто. Есть свидетель, есть номер машины, есть доказательства того, что подозреваемый лжет.

В это время раздался звонок внутренней связи. Помощник Фёдорова приглашал их в кабинет начальника через десять минут.

Давид вновь вернулся бумагам. Бегло просмотрев их, отложил два отчета экспертов. Один был довольно старый, он касался найденного во время обыска в усадьбе Машкова. Его надо обязательно еще раз внимательно прочесть. Во втором речь шла о вновь найденных отпечатках на вазе из тайной комнаты Дьяконова. Давид покачал головой:

— Молодец все-таки этот Владимир Ильич. Еще в самом начале следствия по делу Дьяконова, он был уверен, что обязательно найдет доказательства причастности к коллекции того, кто организовал схему воровства или подмены ценностей из музеев. По его словам, Дьяконов мог быть не только собирателем артефактов, но и чьим-то хранителем. Несмотря на все доводы следователей о безосновательности таких предположений, он упорно продолжал искать доказательства. Что ж, возможно, он оказался прав. Все это нужно прочесть обязательно сегодня.

Через десять минут следователи вошли в кабинет начальника управления. Федоров казался, как всегда, спокойным и невозмутимым. Трудно даже предположить, что ему недавно пришлось выдержать очень напряженный разговор с высшим руководством МВД. Ни Гаглоев, ни Лапузин не знали деталей, но зато могли догадаться, какую бурю вызвали их новые сведения о причастности к тяжким преступлениям чиновников, близких к высшему эшелону власти страны.

—

-

:

Глава 16

Федоров был краток:

— Я надолго вас не задержу. Ставлю вас в известность, что новые данные по делу об убийстве коллекционера и хищениях из музеев страны , руководству МВД доложено. В совещании по этому поводу принимал участие и представитель ФСБ. Как оказалось, не только наше внимание привлекла деятельность некоторых чиновников из Министерства культуры РФ, других учреждений культуры, Государственной Думы. Этим занимается и ФСБ. Было принято решение пока вашу команду не усиливать, работать в прежнем режиме. Делиться информацией, а в случае необходимости координировать действия полиции и служб безопасности. Пока наши планы не меняются. Продолжаем работать, как намечали.

Заметив разочарование на лицах Лапузина и Гаглоева, Федоров добавил:

— Полученные вами данные вызвали большой интерес, как у руководства МВД, так и у ФСБ. От себя добавлю, что в последнее время вы продвинулись в расследовании, успех есть, но надо его закрепить. Нельзя сейчас упустить инициативу. Прошу докладывать о ходе дела, как и раньше ежедневно. Вы свободны.

Выйдя из кабинета Федорова, Лапузин проворчал:

— Ну хоть не расформировали нас, не отдали дело им, уже это радует.

Гаглоев тоже был несколько обескуражен неопределенностью реакции руководства, но признал, что логика в решениях руководства есть:

— Мы ведь так и не расшифровали того, кто в рукописи Дьяконова скрывается под обозначением «генерал». Это действительная должность заказчика на получение артефактов из Эрмитажа и других музеев? Или это кличка? Если это и впрямь действующий генерал и он замешан в афере, то понятно, почему так долго уходили от ответственности те, кто воровал, делал копии, продавал. Проявим сейчас слишком большой «энтузиазм», свернут они на время свою деятельность, разбегутся по углам, как тараканы. Ищи их потом.

Лапузин неохотно согласился:

— Да, это правильно, конечно, после суда над Ковальчук и другими, все вроде затихло. Вот, они и решили — мы поверили, что именно они и есть инициаторы и «вдохновители».

— Вряд ли они так наивны, скорее стали чуть менее нагло действовать.

Допрос Горгадзе начался вяло. Казалось, следователи устали от необходимости повторять одни и те же вопросы, выслушивать известные уже ответы. Судя по скучающему лицу подозреваемой, она была не против того, чтобы так продолжалось и дальше. Но все изменилось, когда в допросную зашел с бумагами Симонов и положил папку перед Гаглоевым. Он бегло просмотрел ее и обратился к подозреваемой:

— Ну что мне вам сказать? Мы тут поднакопили вопросов к вам. Есть и из старых кое-что, есть новенькое. С чего же нам сегодня начать?

Горгадзе равнодушно пожала плечами:

— Да какая мне разница? Я ведь все уже призналась в двух убийствах, чего еще вы хотите от меня?

Гаглоев тоже не продемонстрировал особых эмоций:

— Да, конечно, признание аж в двух убийствах — дело серьезное. Но все-таки есть для вас разница, я думаю.

— Горгадзе демонстративно удивилась:

— И в чем для меня разница?

— А вот, например, как вы сейчас оцениваете условия в следственном изоляторе? Жалобы на бытовые условия, на питание есть?

— Нет, конечно, откуда им быть. Все, как в номере люкс в пятизвёздочном отеле.

Гаглоев не обратил внимания на ее иронию, продолжил все так же невозмутимо:

— До отеля нам, ясное дело, далеко, но все вполне сносно. Если бы что было не по стандартам, то нас бы правозащитники замучили. Они к вам не заглядывали?

— Пока нет, но, если придут, то встречу по высшему разряду.

— В этом я не сомневаюсь, ведь вы из Зестафони, что в Грузии, а там умеют встречать гостей. Это точно. Как и то, что условия содержания в заключении там далеки от стандартов.

При упоминании Зестафони и Грузии, Горгадзе явно насторожилась, слушала уже внимательней, не перебивая Гаглоева. А следователь делал вид, что не замечает этой перемены:

— Питание там вообще не сравнить со здешним, заключённые живут от передачи к передаче. Но вам ведь некому собрать посылочку? Мама умерла. Когда, кстати, она умерла? Минутку, сейчас скажу. Вот справка. Умерла ваша мама четыре года назад. Так и не дождавшись весточки от дочери. Она ее разыскивала долго, но безуспешно. Вторая ее дочь, то есть ваша сестра, уехала после смерти матери на заработки в Польшу. Там и пребывает до сих пор. Так что — некому вам носить передачи в тамошнюю тюрьму.

Гаглоев сделал небольшую паузу, а затем задал неожиданный вопрос:

— Или вообще вы и не в Зестафони родились, и это не ваша это мама, да и сестра тоже не ваша. Что скажете? Вы знаете, почему эти вопросы появились у нас? Да и не только у нас, этим озабочены и в полиции Грузии.

Горгадзе, казалось, потеряла дар речи, с все возрастающим изумлением слушала слова Гаглоева. Наконец, она пришла в себя, срывающимся голосом выдавила:

— Вы вообще, о чем, уважаемый?

— Ну как о чем? Вы же и сами знаете, что документы на имя Горгадзе Марии-Мзии не ваши. Минуту, сейчас я покажу вам, как выглядит реальная владелица этого имени. Понятно, что не российский паспорт вы присвоили себе, скорее всего это был внутренний грузинский, на основании которого вы получили соответствующие российские документы. Вполне возможно, что первоначально вообще вы использовали ее свидетельство о рождении. Но эти детали известны только вам. Их- то вы нам и должны пояснить.

Гаглоев взял из папки фотографию, присланную из Тбилиси, положил ее перед подозреваемой. Она с трудно скрываемым страхом всмотрелась в копию снимка, потом оттолкнула его от себя:

— С чего вы решили, что это она?

— Да нет, не мы это решили. Это наши коллеги из Грузии нам сообщили, что именно эта девушка разыскивалась своей матерью несколько лет, но безуспешно. В розыске она и сейчас. Грузинским коллегам и нам сейчас важно знать, когда и как вы завладели ее данными? При каких обстоятельствах? Что стало с владелицей документов. Где она сейчас? И...зачем вам понадобилось отказываться от своей личности? Что вы там натворили, что хотели скрыть от правосудия Грузии?

Горгадзе все еще находилась в состоянии ступора, но пыталась овладеть собой. Адвокат, до этого скучавший, не ожидающий ничего интересного от, казалось такого предсказуемого дела своей подзащитной, оживился. Пытался переговорить с Горгадзе, но она плохо его понимала.

Давид предложил:

— Не хотите воды? Можно сделать небольшой перерыв.

Горгадзе вдруг вспылила:

— Да с чего вы решили, что я вам поверила? У вас с Грузией опять дружба навеки? Да они бы и не подумали вам прислать ни фотографии, ни другие справки. Больно им надо.

Гаглоев хладнокровно возразил:

— Не все так плохо, как вы себе воображаете. Может вы и правы насчет дружеских связей, но ни в одной стране не любят тех, кто подделывает документы, а при этом еще и люди исчезают. И, кстати, вы ведь еще помните грузинский язык. Вот, можете сами прочесть, что они нам написали в ответ на запрос. А ваш адвокат наверняка может отличить подлинный документ от фальшивки. Хотите ознакомиться?

— Не надо. Хочу перерыв, — ответила, уже несколько успокоившись, Горгадзе.

Гаглоев собрал бумаги, встал:

— Это можно. Нам тоже пора свежим воздухом подышать.

Оставив подозреваемую наедине с адвокатом, следователи спустились в столовую. Даже здесь в закрытом помещении, несмотря на доносившиеся запахи кухни, дышалось и в самом деле легче. Некоторое время мужчины молчали, уйдя в себя, осмысливая допрос. Что удалось, а что нет. Сыграли ли новые факты в деле Горгадзе, или она будет по-прежнему игнорировать необходимость сотрудничества со следствием, хотя бы для облегчения приговора? Впрочем, до приговора все еще далеко. Симонов первым прервал молчание:

— И почему такая умная женщина, с такой силой воли пошла по этой, самой, как говорят в народе, кривой. Ведь могла бы много добиться.

Давид с некоторым недоумением возразил:

— Мне не кажется это очень уж странным. Ты еще не понял, что чаще всего именно неглупые люди, с сильным характером становятся аферистами, мошенниками. По счастью, не все из них доходят до убийств, но преступлений совершают немало.

— Да, конечно, заметил, но всегда мне кажется это не очень логичным.

— Это, наверное, потому что в тебе нет этой криминальной наклонности. Потому ты стал следователем. Ты, конечно, уже и не новичок в нашем деле, но впереди придется еще много раз столкнуться с тем, что объяснить с точки зрения здравого смысла сложно. Извини, что-то я философствую много.

— А как вы думаете, приперли вы ее к стенке? Сознается ли она теперь. Ведь все же ясно.

— Это трудно предугадать. То, что нам ясно, не означает, что для нее тоже факт. Сейчас вернемся и увидим, что она там надумала. Адвокат у нее, конечно, ни рыба ни мясо, но, кто знает, может быть, сумел ее образумить.

В допросной все было по-прежнему. Сюда не доносился шум улицы, не было слышно и того, что происходило в соседних кабинетах. Судя по безразличному виду адвоката, по угрюмости Горгадзе, разговор между ними не привел к адекватному решению.

— Итак, — начал было Гаглоев, но его прервала Горгадзе:

— Я не верю ни одному вашему слову. Вы меня ни в чем не убедили. Сделайте еще один запрос в Грузию.

Гаглоев искренне удивился:

— Я, знаете ли, переоценил вас. Думал, что вы понимаете, как функционирует правосудие. Ведь нам, следователям важно не вас убеждать в доказанности вашей вины, а суд. Не все преступники и на суде признают свою вину, но получают наказание. А вот для суда, я считаю, у нас достаточно веские улики того, что вы присвоили себе личность другого человека. Исчезнувшего, разыскиваемого. Это преступление было совершено в другом государстве. Это так. Отвечать вы будете за него там, после того, естественно, как закончится срок, который вы здесь получите. Вам бы начать с нами сотрудничать, правду, наконец, говорить. Вот это вам может помочь. Спросите у вашего адвоката. Он должен бы вам все это объяснить.

Адвокат, казалось, окончательно потерял интерес к происходящему:

— Я объяснил моей подзащитной все, что считаю нужным и обязанным. Она знает, что судить за преступление, совершенное в Грузии, ее будут там. Если вина ее будет доказана. Но в России оно будет учитываться судом, утяжеляя наказание.

Негодование Горгадзе росло с каждой минутой:

— Ну и чего мы обсуждаем то, за что вы судить не можете? Ведь я призналась в том, что совершила два убийства в России. Мало этого? Как еще может утяжелить это подделка паспорта? Даже, если вы это и докажете.

Гаглоев сделал вид, что соглашается с подозреваемой:

— Хорошо, вы правы, оставим на время разговор о том, кем вы на самом деле являетесь. Давайте поговорим о ваших признаниях. Вы продолжаете настаивать на том, что участвовали в убийстве вашего мужа Горгадзе?

— Да, настаиваю. Принимала участие. — И так же настаиваете на том, что не знаете ваших соучастников?

— Да, совершенно не знаю.

— И сколько их было?

-Двое мужчин.

— Гражданка Горгадзе, ставлю вас в известность, что у нас есть показания свидетеля, которые полностью опровергаю ваши слова.

Горгадзе ухмыльнулась:

— Свидетель? Какой еще свидетель? Никого там не было, просто быть не могло. Вы видели, где находится дом Машкова? Какие там свидетели ночью?

— Да, вы правы, свидетель случайный. Кстати, вы ошибаетесь в том, что «там никого не было и быть не могло!» Был и еще один человек, но он скорее подозреваемый, чем свидетель. И мы сейчас разыскиваем его. Поскольку у нас есть номер его машины, то, думаю, это не займет много времени.

— Вы меня удивляете сегодня, — язвительно прокомментировала слова Гаглоева подозреваемая, — уже, оказывается там была целая толпа, а я и не заметила.

— Толпы не было, а вот житель Можайска, дачник, из тех, что еще имеют маленькие домики на участках, там был. На рыбалку шел. Случайно наткнулся на того, кто выполнял задание вашего шефа. Следил за тем, чтобы все прошло без гладко. Без следов. Он- то нам и подсказал номер его машины. Вот, кстати, посмотрите, может быть, он вам знаком? Довольно приметный номер.

Горгадзе вновь теряла уверенность в себе, но все еще старалась не показывать это:

— Нет, впервые вижу этот номер. Да я и свой-то с трудом вспоминаю. Может, и встречала где- то такую машину.

— Ну, это не столь важно. Тут вот что главное — свидетель, дачник, утверждает, что не было вас в ту ночь в усадьбе и на озере. Да и вообще никакой женщины там не было. Трое мужчин, крепких, высоких, с похожими фигурами вынесли мешок из ворот усадьбы, не без труда доставили его до причала, там перегрузили в лодку, а затем выкинули в озеро, где-то ближе к середине. Вот как на самом деле было.

— И как он в темноте все это рассмотрел?

— Да, темно было, ночь. Но он и не утверждает, что видел лица. А для того, чтобы определить, что там были только мужчины, света хватило. Вот у вас какой рост? Примерно метр шестьдесят пять? Так? А если вас поставить рядом с мужчинами в метр восемьдесят пять или выше, можно даже издали заметить разницу? Да и может ли небольшая женщина наравне с мужчинами выполнить такую тяжелую работу? А это нелегко, поверьте. Сколько ваш муж весил? Килограммов сто с лишком? При его росте в метр восемьдесят?

Горгадзе молчала, явно сознавая, что у нее остается все меньше аргументов.

Давид помолчал, дал возможность подозреваемой поразмыслить, затем посоветовал:

— Пора, пора уже вам начать говорить правду. Я не знаю, зачем вам это нужно, брать на себя то, в чем вы невиновны, но могу предположить, что вы кого-то прикрываете. Если бы мог себе представить, что вы выгораживаете, например, мужа, нынешнего, чью фамилию вы носите сейчас. Сергиенко. Но не могу, потому, как убежден, что вы ни во что не ставите своих мужей. Тогда кого?

Подозреваемая хранила молчание. Адвокат все еще пытался подсказать ей что-то, но она только отмахнулась от него. Гаглоев решил добавить ей «пищу для размышлений»:

— Кстати, нет ли у вас соображений по поводу того, где сейчас может находиться ваш второй муж? Нам бы хотелось с ними побеседовать. Интересно знать, какое участие в вашей обширной «деятельности» принимал он? У нас есть сведения о том, что Сергиенко имеет отношение к искусству. Можно сказать — знаток.

Горгадзе нехотя подтвердила:

— Да, учился когда-то в художественном училище. Сам рисовал.

— Расскажите нам о нем подробнее, когда вы с ним познакомились? Ведь после смерти вашего первого мужа и года не прошло. Вы Сергиенко раньше знали?

Горгадзе подняла на Гаглоева взгляд, он давно утерял ясность, да и нервный тик под глазами явно показывал ее состояние близкое к истерике:

— Оставьте вы меня в покое. Зачем вам все это? Кем был муж, кем не был. Почему вам не хватает моего признания?

Гаглоев пожал плечами:

— Нам бы, конечно, хватило за глаза, как говорится, вашего признания, если бы это было правдой, да если бы вы действовали в одиночку. Но это ведь не так. Так что, к сожалению, мы не можем «оставить вас в покое». И, знаете, в чем я почти уверен, что вы прикрываете кого-то очень вам дорогого человека. Если бы вы не хотели говорить правду из страха перед чьей-то местью, то вас надолго бы не хватило. Так кто он? Кто из трех мужчин на том озере был близок вам? Ваш сын, брат? Кто?

Горгадзе при этих словах вздрогнула, побледнела еще больше. Давид понял, что на сей раз он оказался прав. Решив, что теперь самое время получить от подозреваемой правдивый ответ, он вновь обратился к показанию свидетеля:

— Все мужчины были в темных куртках с капюшонами. Одинакового роста, примерно метр восемьдесят пять или метр девяносто. Крепкого телосложения. Лиц их я не видел. Но, когда они перегружали мешок в лодку, то капюшоны мешали, они их откинули на несколько минут капюшоны. У двух из них были темные короткие стрижки, а у третьего очень светлые волосы. И он был в очках.

— Что-нибудь вам говорит это описание?

Горгадзе еле слышно прохрипела:

— Какого черта он там делал, этот ваш свидетель?

Давид невозмутимо ответил:

— Я же вам уже сообщил. Он мимо шел, порыбачить хотел. И вот, незадача, наткнулся на убийц. Им не повезло, зато для нас — удача.

—

Глава 17

Все утро Давид был сам не свой. Аня не видела его вечером. Когда он вернулся домой, она уже спала. Все, что планировалось взять с собой к Бутаковым, было уже упаковано, вынесено в прихожую. Выехать хотелось пораньше, чтобы не стоять в пробке. Значит, снова спать Давиду оставалось не больше пяти часов, потому дороги и минуты. И Аня берегла их. Каково же было ее изумление, когда она крадучись зашла в спальню, чтобы забрать свои вещи, но застала мужа с планшетом в руках.

— Вот это да! И давно ты не спишь? А я изображаю из себя невесомость, боюсь даже громко дышать.

Аня прилегла к мужу, прислонилась к его плечу, заглянула в планшет:

— Да что с тобой, почему ты это смотришь, что у тебя болит?

— Ох, Аничка, душа у меня болит, больше ничего. Это не для меня. У меня вчера на допросе одна дама чуть не потеряла сознание.

— Это кто такой слабенькой оказалась?

— Горгадзе, ну та, что Мария или Мзия.

Аня искренне удивилась:

— Это та, что двух людей убила? Ишь, какая «нежная» убийца оказалась.

Давид задумчиво повторил:

-Нежная... не знаю, убила ли она двух или взяла на себя чью- то вину, но вот твоя подруга давно меня предупреждала, что она может быть серьезно больна.

— Это какая моя подруга? Ведерникова? Если она, то ей можно верить. Это я больше знакома с теми, кому уже не помочь, а она лечила и взрослых, и детей, раны и болезни. Даже те, о которых в России и не слышали. В Сирии, например.

— Да, верю, она толковый врач. Жаль, что я тогда пропустил ее слова мимо ушей. Вот пытаюсь по симптомам понять, что у Горгадзе может быть не в порядке со здоровьем.

— А не кажется ли вам, дорогой товарищ следователь, что для этого минимум надо медвуз окончить? И вообще, мне не нравятся симптомы у тебя...

— Ты о чем? Какие симптомы у меня?

— Тревожные, я бы сказала. Мужчина, который не может отвести глаз от планшета, когда рядом с ним довольно симпатичная и довольно ...

Давид не дал ей договорить, подхватил под спину, но Аня уже хохотала звонко, как когда-то в юности:

— Все, все, остановись. Если мы «разгуляемся», то точно не успеем выехать до пробок.

— Ну и черт с ними.

— Нееет. Не хочу дышать газом. Хочу быстро и с ветерком в Истру.

— Ну, ты и обломщица!

— Завтра воскресенье, пусть никто из твоих подопечных не умрет, не убьет, не украдет! Тогда не только вся ночь, все утро, но и день наши.

Семье Гаглоевых удалось выехать еще до того, как все выезды из города встали в пробках. Утро было ясным, свежим, день обещал порадовать хорошей погодой. Аня радовалась всему. А Давид, хоть и старался поддерживать ее, отвечал на шутки, но явно мыслями был далеко.

Аня не выдержала, попыталась отвлечь мужа:

— Все будет хорошо, Давид! Вы уже так много сделали. Теперь вы ведете игру. Забудь на сегодня об этом чертовом деле. Отдохни. Выживет твоя Горгадзе. И показания даст. Все будет хорошо. Не первое дело и не последнее.

Давид вздохнул:

— Извини, я постараюсь. Ты ведь знаешь, я умею «переключать мозги», но вот со вчерашнего вечера засело у меня в голове, что мы не совсем с того начали работать с Горгадзе! Не могу избавиться от этой мысли.

— Так что мешает изменить подход? Пока дело не закрыто, все в твоих руках. Поговори с Лапузиным, что он-то думает. Вы, вроде, хорошо друг друга понимаете. Не мне тебя учить, но совет, бесплатный к тому же, имею право дать. По дружбе, так сказать.

— Ну, ты у меня молодец. Может быть, не ту профессию выбрала, переходи к нам.

— Не смейся, со стороны иногда и не профессионалу видно, в чем загвоздка.

— Да, я понимаю. Так и сделаю. Вот только с Лапузиным пока не могу посоветоваться, он вместе с Фарниевым в Екатеринбурге, в командировке. Должны на следующей неделе вернуться.

То ли совет Ани сыграл свою роль, то ли сам Давид пришел к какому-то решению, но ему, наконец, удалось «переключить мозги».

В доме Бутаковых их уже ждали. Девочки, едва поздоровавшись с Аней, облепили Давида со всех сторон. Они явно скучали по нему, вернее, по отцу, по мужскому присутствию в доме. По тем временам, когда в нем было так спокойно и надежно. Давид внешне казался невозмутим, слушал их рассказы о школе, о проделках Кими, о том, что у нее скоро будут щенки. Сам в это время заметил, как подросли девочки, а младшая почти совсем избавилась от заикания. С горечью думал о том, как многое произойдет теперь в этой замечательной семье уже без Александра:

- Молодец Лена. Сумела не только сохранить все, что было в семье при муже, но и справиться с горем. Не дать детям почувствовать обделёнными судьбой. Александр выбрал жену себе под стать. Трое детей, работа, дом. И все в порядке.

Лена с Аней собирали на стол, хлопотали, поглядывая на детей и Давида, но не мешали им. За забором послышался шум подъехавшей машины, калитка открылась и появился Симонов, нагруженный пакетами и каким-то инструментом в упаковке. Девочки затормошили Давида:

— Мы сейчас с Ваней будем вольер для Кими и ее щенков строить, ты нам поможешь?

— Да куда же я от вас денусь, если «мастер» не против, то помогу.

Краем глаза Давид заметил, как Валя довольно сухо поприветствовала Ивана, сразу ушла в дом. Иван старался не обращать на это внимания, но тоже поскучнел. Ватага переместилась в дальний угол двора, под тень высокого куста сирени. Давид с интересом разглядывал упаковку:

— Иван, это что за зверь такой? Пила? В этом доме нет пилы, думаешь?

За спиной раздался голос подошедшей к ним Лены:

— Пила-то есть, старая, все время барахлила. Не знаю, что там с ней было, но Саша много раз хотел ее заменить, да все времени не хватало поехать в магазин.

— Понятно, вопрос снимается. Чем мне вам помочь, граждане строители?

Иван объяснил:

— Мы тут уже кое-что смастерили. Осталось только навес соорудить, да натянуть сетку. Наверное справимся, как вы думаете, девочки, или помощь потребуется?

— Сами, сами!

Лена же предложила:

— А не побыть ли нам сегодня просто зрителями? Сядем здесь на веранде. Аня нам уже кофеек сварила. Будем наблюдать и советы давать.

Уже через несколько минут Давид с удивлением и некоторой завистью вынужден был признать: Иван умеет не только работать с инструментом, но и с детьми нашел полное взаимопонимание. Приобняв Лену за плечи, он пытался успокоить все возрастающую бурю в душе. Проклинал тех, кто виноват в том, что сегодня здесь нет Александра. Лена, почувствовав, что творится с ним, прислонилась лбом к его плечу:

— Тебе не нужна в сердце ненависть. Я ведь тоже с трудом ее погасила. Ради детей и ради себя. Знаю, что не остановишься, пока не посадишь их навечно за решетку. Этого достаточно.

Давид с трудом сдержал эмоции:

— Какие вы замечательные жены! Чтобы мы без вас делали?

— А то, — улыбнулась в ответ Лена, и показала на Симонова, который деловито командовал своей «бригадой», — вот еще кому-то и с ним повезет. Рукастый, надежный, я ему и младенца бы доверила. И что самое интересное — рос в семье один, ни сестренок, ни братишек, а управляется с ними — позавидуешь.

— Так, погоди, не пойму я, почему кому-то должно с ним повезти, а не нашей Валентине? Что у них случилось- то?

— Ох, не знаю, — вздохнула Лена, — она ведь характером-то в отца. Это я всем все могу рассказать, а она, вроде, и любит всех, и добрая, но в душу не очень охотно пускает. Я стараюсь лишний раз не спрашивать.

Аня вышла на веранду, огляделась вокруг:

— Так, у меня стол накрыт, обед стынет, а они тут все такие занятые. Одни работают, вторые шепчутся о чем-то.

Лена согласилась, будто и впрямь почувствовав вину:

— И не говори, я бросила тебя одну в кухне, да еще и мужа твоего отвлекаю, каюсь, идем за стол, все, разом!

— Нам бы еще минут двадцать, чтобы больше не заморачиваться с этим сегодня, да и «хозяйка» новой квартиры ждет-не дождется.

Кими и впрямь будто понимала, что вольер предназначен для нее. Зашла во внутрь, растянулась во весь уже немалый рост, и задремала, не обращая внимание на суету вокруг. Давид, улучив момент, когда Валентина зашла в дом, последовал за ней.

— Валюша, есть минута для твоего старика крестного?

— Да хоть час, — с готовностью откликнулась девушка. — Давай, пока народ подтягивается, поговорим, я чай налью. Ты, наверное, про вашу главную подозреваемую хочешь спросить, Я составила ее психологический портрет, но пока в общих чертах. Надо еще подумать еще чуток. Не все в ней ясно.

— Да, это, пожалуй, мне тоже помогло бы сейчас, но подожду все-таки, когда ты закончишь работу. Ты мне вот, что скажи, Валюша, ты мне доверяешь?

— Вот интересный вопрос. А кому мне еще доверять, ты ведь мне, как...

Валентина запнулась, прикусила губу, пытаясь справиться с внезапными слезами.

— Да, Валюша, я знаю, знаю все. Заменить тебе отца не сможет никто, но я всегда рядом, помни это. Хорошо? И прошу — доверяй мне. Я вам как самым родным людям хочу только добра.

Валентина, уже успокоившись, подозрительно посмотрела ему прямо в глаза:

— Так, я, по-моему, знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить.

— Да, ты права, об этом, о вас с Иваном. Если доверяешь, расскажи, в чем проблема. Он тебя обидел чем-то? Ты знаешь, я Ивана тоже очень люблю, но если он...

Валентина от искреннего возмущения вскипела:

— Да что ты, крестный! Не обижает он меня, чего ты вдруг так решил. Он вообще...

— Хорошо, признаюсь, он мне сказал, что был у вас разговор о свадьбе, но ты вдруг отказалась. Он с толку сбит. Переживает, да и мне это тоже ножом по сердцу. Я же не слепой, вижу, что и ты не рада, как все повернулась. Поделись, а? Я никому, вот те честное слово, никому...

Валентина не выдержала, рассмеялась, вспоминая эти слова, сказанные Давидом в ее детстве:

— Ого, ты помнишь, как мы с тобой потихоньку от родителей школу обсуждали, когда я мальчишку отлупила портфелем за то, что он матом на мою любимую учительницу выругался. Отца моего тогда в школу вызвали, а ты вместо него туда пошел.

— А что было делать? Ты же не хотела им рассказывать, почему подралась, но мне поверила, что я и секрет не раскрою, и тебя в обиду не дам.

— Я боялась, что меня ябедой будут звать. Знаешь ведь, в школе тоже не все просто.

— Знаю, как и то, что и сейчас я на твоей стороне во всем.

Валентина глубоко вздохнула и решилась:

— Я боюсь за него выходить замуж. Видела, что с мамой было, со всеми нами, когда папу убили. Да и сейчас, думаешь, ей легко? Просто она привыкла не показывать ничего перед девочками. Маленькие они еще. Она их жалеет, но каково ей самой?

— А, так ты боишься его профессии? Боишься, что и он может погибнуть?

— Да, боюсь. Не хочу, чтобы наши дети без отца остались. Еще как боюсь!

Давид молчал. Он знал, как это не просто быть женой полицейского. Знал, как многие пары расставились из-за вечного изматывающего страха потери. Все это так, но есть еще кое-что еще более важное в жизни, что нельзя упустить. Как объяснить юной девушке, которая совсем недавно потеряла отца-полицейского?

— Я не знаю, какие мне найти слова, чтобы правильно растолковать тебе то, в чем я уверен на все сто процентов. Но я попробую.

Некоторое время они снова молчали, слушали тишину дома, смотрели на снимок Александра с новорожденной дочкой на руках, на накрытый стол в честь дня рождения того, кто уже никогда не переступит его порог. Наконец, Давид решился:

— Ты права, наша профессия не простая. Мы редко бываем дома, даже тогда, когда очень нужны семье. Мы возвращаемся грязные, потные, злые на весь свет. Наши жены должны это терпеть, успокаивать, отмывать. И да, иногда случаются несчастья. Гибнут полицейские чаще. Это все так. Но мы ведь выбираем для жизни тех, кому можно доверять, кто сам не бросит тебя в беде, не предаст, кто останется с тобой при любых обстоятельствах. А они случаются со всеми. Ведь и ты выбрала профессию нелегкую. И с тобой может всякое произойти. Даже по дороге домой. Светлым днем. Вот ты знаешь нашего Михалыча, что на проходной работает?

— Да, знаю.

— А ведь он мог бы быть сейчас одним из лучших следователей. Звание высокое иметь. Но жена попала в аварию. Лежит уже пятнадцать лет. Он ушел туда, где может работать посменно. Не бросил. Детей поднял один. Вот такого надо искать для жизни. Если считаешь, что Иван не такой, то смело смотри ему в глаза и откажи навсегда. Ищи другого. И, кстати. Не каждая женщина способна стать хорошей женой полицейского. Иван это знает. Он парень у нас видный, девушки на него заглядываются, но он выбрал тебя. Значит только в тебя поверил. Это тоже надо ценить.

Валентина посмотрела Давиду прямо в глаза. Чувствовалось, что она только что приняла решение:

— Спасибо тебе, крестный, ты и правда был для папы братом! Даже он сам не смог бы лучше все объяснить.

— Да куда мне. Он философией увлекался. Все мечтал книгу написать о наших буднях.

Двери дома распахнулись. Аня подозрительно взглянула на раскрасневшуюся Валентину, на слезы в ее глазах:

— У вас все в порядке, никому моя помощь не нужна?

Они оба рассмеялись:

— Интересно, на чьей стороне ты будешь?

— На стороне того, кого обижают, естественно. Но сейчас нам не до этого. Наши «строители» просят принять работу.

Вольер и в самом деле был готов. Кими уже нашла в нем самый уютный уголок и дремала, свернувшись калачиком. Давид оценил его на четыре с плюсом под негодующие возгласы детей:

— Почему не пять, мы старались!

— Потому, что нужен еще пол. Не дело это на земле спать.

— Обещаем, будет и пол. Еще есть время, — согласился Иван.

— Так, все, пора за стол, наконец. Все голодные, да и сколько наши голубцы будут томиться в печи?

Усаживаясь за стол, Давид заметил, как Валентина и Иван что- то оживленно обсуждают, не замечая окружающих.

— Хм, может быть, и я иногда могу быть убедительным, — ухмыльнулся он про себя, но в тот же миг увидел испытующий взгляд Ани.

— Ну и ну, ничего от нее не скроешь, — в который раз он поразился наблюдательности жены.

Когда, наконец, все расселись за столом, Лена тихо спросила:

— Давид, ты скажешь несколько слов?

Давид поднял бокал:

— Всего несколько слов. Сегодня для всех нас день рождения самого нашего близкого человека. Я думаю, что все меня поймут, если я скажу — пока мы живы — жив и он. Он с нами, всегда. И он это наверняка знает.

Понемногу за столом все оживились. Даже Лена старалась вести себя так, как будто и впрямь ее любимый муж лишь, как часто бывало, задержался на службе. Вдруг Давид почувствовал, как его мобильник ожил. Чтобы не отвлекать других, вышел в коридор. Увидев, что пришло сообщение от Ведерниковой с просьбой перезвонить, удивился. Что ей вздумалось писать ему, в такой день. Да могла бы и сама позвонить. Набрал номер. Голос ее звучал приглушенно:

— Ты где, ты один, Аня далеко?

— А в чем дело, собственно говоря?

— Не хочу, чтобы Аня знала. Его взяли. Федоров хочет присутствовать на допросе. Приедет через час. Я здесь, в управлении. Приезжай.

— Еду, — ответил Давид. Прислонился к стене, на какой-то миг у него потемнело в глазах. Прислушался. Из комнаты доносился перезвон гитары, Валя и Иван пели любимый романс Александра. Постоял, заставил себя успокоиться, принять возможно более беззаботный вид, вернулся в комнату:

— Вот ведь жизнь, и какой баламут изобрел мобильники? Теперь из-за них нигде не спрячешься. Надо в Москву, из управления звонили, без меня служба не идет. Надо съездить ненадолго.

— Да, и правда, жизнь у вас сумасшедшая, и нас с ума сводите, — подтвердила Аня.

— Я быстро, туда и назад.

— Ой, не обещай! — вздохнула Аня.

В фойе управления его ждали Ведерникова и Василенко.

— Где он?

— Не торопись. Его пока осматривает врач. Сопротивлялся.

— Кто задержал?

— Ребята из десятого отделения. Их вызвали на драку в общежитии. Когда приехали один был еле живой, его дружок. А этот попытался скрыться.

— Трезвый?

— Да, уже протрезвел, когда понял, куда его доставили и за что.

Глава 18

Разочарование читалось на лицах Ведерниковой и Лапузина, которые уже несколько минут наблюдали за задержанным через окно в допросную. Высокий, худой, с испитым лицом суетливый мужчина никак не производил впечатление того, кто сам принимает решения.

— Это он? — обратился Давид к Розе Ведерниковой. — Ты единственная, кто видел его, узнаешь?

— Да, он. Я бы его и через десять лет узнала, хоть и промелькнул он мимо за секунду. Правда, тогда он мне не показался таким ничтожеством.

Голос подруги и коллеги, которая была в момент наезда на Аню рядом, был напрочь лишен даже небольшой нотки удовлетворения от того, что наконец водитель задержан. Она, как и все, кто видел его, понимали — он лишь пешка в игре, скорее всего, случайная. Его наверняка наняли на один раз.

— Что от него толку, — размышляла вслух Ведерникова, — ну, посадят его. А сможет ли он вывести следователей на заказчика, вопрос еще тот. Он свое имя-то с трудом вспоминает.

Лапузин и Гаглоев переглянулись. Они тоже не ожидали увидеть в роли исполнителя настолько никчемного человека, но по опыту знали, что именно такие люди иногда приносят больше пользы в раскрытии преступлений. Давид успокоил Ведерникову:

— Не торопись с выводами. Он нам многое сейчас расскажет.

Ведерникова не смогла скрыть своего удивления:

— Странные вы люди, мужчины. Совсем недавно тебя еле удержали от того, чтобы ты сам пустился на его розыск. А сейчас по тебе и не скажешь, что ты хотел бы с ним сам и расправиться.

Давид попытался объяснить:

— Дело тут не в особости мужского характера. Мы видим, кто перед нами, понимаем, что этот человек сам себе подписал приговор. Даже если его осудят по минимуму, в тюрьме он не протянет долго. Так что с ним-то все ясно. И потом, я уверен, что он выведет нас на заказчика — это главное. Потерпи, сейчас он расскажет все, что знает.

Допрос и в самом деле продлился недолго. Адвокат даже не пытался сдерживать словоохотливость своего клиента. Не мешали ему излить душу и следователи. И уже скоро стала известна предыстория дела о попытке убийства офицера полиции Анны Гаглоевой, как и то, что привело Виктора Гринько к заключительному этапу его биографии. Прирождённый механик, он еще в юности мог разобрать и собрать любую машину. Этим пользовались все, кто его знал. Платили пареньку мало, часто водкой. Это и сгубило его. Недолгое время после окончания школы он вместе с отцом содержал автомастерскую, но после его ранней смерти все спустил на выпивку. Работу находил без проблем. Ценили его навыки. Удивлялись, как ему удалось их сохранить за годы пьянства, но брали охотно. Платили мало, поручали самую тяжелую работу или мелочи. В одной из таких мастерских Виктор и познакомился с водителем Фольксвагена, когда менял фару на машине. Пока трудился над заказом, рассказал о своем трудном финансовом положении. Это он привык делать всегда. Иногда срабатывало, клиенты оставляли хорошую сумму на чай. Вот и в тот раз его жалобы произвели впечатление. Мужчина посочувствовал, заинтересовался, долго расспрашивал о его жизни. Виктор понял, что в этот день его может ждать удача. И не ошибся. Клиент предложил подработать. Не смутило Гринько и то, что эта «подработка» заключалась в том, чтобы «попугать» неверную жену заказчика. На этом месте рассказа, задержанного следователь попросил его уточнить:

— Это заказчик так представил вам женщину, которую вам надо было «попугать»?

— Да, он мне что-то рассказывал о ней, но я уже мало помню. Главное, что он обещал мне заплатить за это 50 тысяч рублей. Я такую сумму и не помню, когда в руках держал. Сразу подумал, что и долги отдать смогу, и себе еще на выпивку останется.

— Вы ничего не запомнили о той женщине, но имя вашего «благодетеля» удалось сохранить в памяти?

— А как же. Вот только он фамилию-то не назвал, да я и не спрашивал, зачем?

— Ну, это и понятно. Зачем знать фамилию человека, который просит вас «попугать» его жену. А как он просил вас его называть, надо же было как-то к нему обращаться.

— Да, имя назвал, ясное дело. Борис Борисович он. Еще говорил, что все мужчины в его семье много поколений так зовутся. Борис Борисович.

— Да, у вас прямо-таки дружеская беседа велась.

— Да, а что вы думаете, нам иногда клиенты такое рассказывают...

— И что же этот заказчик вам еще про себя рассказал?

— Что охранником, нет, личным телохранителем работает у большого человека. И не простым, а командиром над целой командой.

Тут задержанный сделал небольшую паузу и неожиданно добавил с какой-то равнодушной убежденностью:

— Соврал, конечно. Но мне-то что.

Следователь переспросил:

— Считаете, что соврал он вам? И почему такие мысли возникли?

— Да не ездят охранники «больших людей» на таких старых машинах. Она, конечно, на ходу была, для какого-то инженера бы и сгодилась.

В этот момент Давид переглянулся с Петром. Их машины, как и большинства сотрудников управления, явно не подходили под «высокие стандарты больших людей».

— Так, а описать внешность вашего Бориса Борисовича можете?

— Не очень высокий. До метра восемьдесят не дотягивает. Плотный, накачанный, стрижка короткая. Наверное, когда-то занимался борьбой.

Следователь несколько опешил от таких подробностей:

— И как это вы так на глаз определили его рост?

Задержанный явно был доволен произведенным эффектом:

— Так я же машину его осматривал. Сиденье так было отодвинуто. А уши заметил, потому как сам когда-то начинал борьбой заниматься, вроде получалось, да тренер выгнал. Не понравилось, что от меня часто водкой несет.

— Да, многое же тебе заменила водка. Мастерскую свою, спорт. Семья была, теперь тоже нет.

Задержанный равнодушно подтвердил:

— Да, так и есть, все было, да прошло.

— Еще что-то можете рассказать об этом человеке? Деньги-то он вам отдал?

— Да деньги-то он мне половину отдал в тот же день, но вот, когда узнал, что я ее все-таки зацепил, что там и скорую, и милицию, то есть полицию, вызывали, то орал, как бешенный, пару раз вмазал. Приказал машину отогнать подальше от Москвы, в безлюдное место и сжечь.

— Но и тут вы поступили по-своему?

Подозреваемый все больше охладевал к беседе. Его явно клонило в сон, язык заплетался, сознание путалось. Желание рассказать о своей непутевой жизни просто потому, что кто-то ей заинтересовался, сменилось непреодолимой жаждой очередной дозы. Следователи, до этого лишь фиксировавшие нужные им данные, теперь вынуждены были «взбодрить» подозреваемого:

-Итак, приказ вы не выполнили, за город не поехали. А что сделали?

— Ну да, чего ее далеко гнать. Доехал до окраины Москвы, на стройку, там вокруг никого. Облил бензином и поджег.

— Вместе с номерами?

— Нет, зачем, они всегда могут понадобиться. Я их снял, конечно.

— Что потом, что сделали после этого?

— Да ничего. Позвонил в мастерскую, сказал, что увольняюсь. Что уезжаю к родным на Север. А сам ушел с квартиры своей, попросился к другану в общежитие. Там и обретался, пока ваши не замели. Что мне еще было делать? Злой был уж очень этот Борис Борисович. Я ведь боялся за город-то ехать. Он мог бы и порешить меня там.

— А то, что вас могут там увидеть свидетели, лицо запомнить, номер машины, это не беспокоило?

— Да какие свидетели, никого там ужа давно нет. Таких строек, заброшенных пруд пруди. Никто меня и не видел.

— А как, по-твоему, тебя опознали в том общежитии, где ты еще и драку ухитрился устроить?

— Вот это я и не пойму.

— Видели тебя там мальчишки, дали показания. Художник с их слов твой портрет изобразил. Сечешь? Так что твое «личико» в каждом отделе полиции по всей стране висит. Долго тебя не находили, потому как ты никуда из общежития носа не высовывал. Ты вот еще что нам скажи, когда узнал, что та женщина вовсе не жена твоего «благодетеля», а офицер полиции?

Окончательно потерявший самообладание Гринько пробормотал:

— Так ваши же и сказали там, в общежитии.

— Да, пропил ты свою жизнь Гринько, пропил. Но, может быть, судья учтет твое сотрудничество. Ты нам еще номер машины не сказал, вспомнишь его?

— А как же, могу и записать его.

Следователь дал ему лист бумаги и ручку. Затем сам прочел написанное Гринько. Лапузин и Гаглоев уже знали, что он полностью совпадает с номером машины, на которой неизвестный по приказу своего начальника наблюдал за убийством Горгадзе под Можайском. Совпадало и описание водителя. Вчера вечером они уже знали и то, кому принадлежит этот автомобиль. Пора было с ним познакомиться лично.

— Ты со мной? — обратился Давид к Петру.

— Конечно, поехали.

— Можно и мне с вами? — раздался голос Симонова, который только подошел к ним.

— А ты что делаешь здесь, зачем невесту бросил в такой день, опять неприятностей хочешь? Я тебя больше спасать не буду, имей в виду.

— Да и не придется. Она меня сама к вам отправила, только просила Ане не рассказывать. Ни о чем.

— И как она узнала, что здесь происходит?

— Не знаю, но она сразу сказала, что арестовали водителя, который сбил вашу жену.

— Ну нет, вот как это случилось, когда все стали сыщиками-следопытами? Но ладно. Дело твое, поедем с нами, можешь понадобиться.

Спустя полтора часа следователи подъехали к небольшому дому на окраине Фирсановки. Из-за высокого забора, увитого диким виноградом, доносился мужской голос и детский смех. Прислушавшись, поняли, что кто-то из взрослых играет с детьми в детскую железную дорогу. Постучали негромко, стараясь не напугать детей. Калитку открыл пожилой человек, опирающийся на палочку. Приветливо поздоровался.

— Вы Всеволод Владимирович Маслов?

— Да, я, кому понадобился?

Услышав, что посетители из полиции, был искренне удивлен, но ничуть не обеспокоен. Пошутил:

— И что я натворил, что в выходной день вызвал интерес к своей персоне?

— Можем мы зайти к вам ненадолго, поговорить?

— Да, конечно. Заходите.

Войдя во дворик, мужчины обнаружили на небольшой деревянной террасе компанию из трех малышей, увлеченно гоняющих паровозики.

— Мои внуки, — с гордостью представил их Всеволод Владимирович, — да вы проходите сюда, присаживайтесь. Я позову жену, она заберет детей.

— Не надо, пусть играют, они нам не помешают, — дружно запротестовали следователи.

— Хорошо, тогда расскажите, чем я обязан?

— Вам принадлежит машина марки Фольксваген, вот ее номер, — Давид протянул Маслову лист с записанным номером.

— Да, это моя машина. Но я давно уже не сидел за ее рулем, да и вообще не вожу сейчас машину. Если куда надо, то меня сын везет. И машиной этой он уже лет пять распоряжается. А что с ней не так?

— Мы ответим на ваши вопросы позднее, сначала скажите, где сын сейчас?

— Собаку выгуливает. Овчарка немецкая у нас, молодой песик. Ему движение нужно, а кто у нас будет с ней бегать. Мы вдвоем с женой здесь живем. Вот он по выходным старается ей доставить удовольствие, так сказать.

— И где мы его можем найти, в какую сторону он пошел. Мы хотели бы с ним поговорить.

— Вот это вам вряд ли удастся. Он ведь на велосипеде. Может, и в лес поехать, и вдоль дороги, а может по улицам колесить. Да зачем вам его искать, он уже должен скоро вернуться.

Хозяин дома встал, подошел к двери, ведущей в дом, позвал жену:

— Мариша, когда Андрейка уехал с Алтаем?

На пороге дома появилась симпатичная моложавая женщина. Как и муж, она была приветлива и гостеприимна:

— Да уже почти час их нет. Должен вот-вот вернуться. Угостить вас кваском домашним или чаем?

— Сто лет не пробовали мы домашнего кваса, — ответил Давид за всех.

За квасом беседа продолжилась.

— А чем ваш сын занимается? Он с вами живет или отдельно?

— Эх, прошли те времена, когда все поколения семьи жили вместе. Он в Москве, в квартире. Вот только на выходные приезжает, своих деток на «волю» привозит. Им здесь хорошо, да и нам радость. А работает он на себя. У него своя фирма. Перевозками, в основном, занимается. С десяток грузовиков, да несколько микроавтобусов. А машина моя ему не более чем память о детстве. Он на ней учился водить. Гордился ею. Она сейчас используется так, на подхвате. Не только он на ней ездит иногда, но и другие его работники. Так он мне «докладывал». Мы эту фирму вместе создавали, да вот заболел я, пришлось оставить все.

За забором послышался лай собаки, возвещающей о ее возвращении. Симонов встал, отошел к забору, будто хотел лишь мельком глянуть на улицу. Встал и Лапузин, Давид остался сидеть рядом с хозяином, но внимательный взгляд его отслеживал все происходящее во дворе. Веселый пес ворвался с улицы, моментально облизал всех знакомых, обнюхал гостей и помчался к детям. Следом появился и молодой, спортивного вида мужчина, в котором легко угадывались черты хозяина дома:

— Ого, да у вас тут гости. Кваском мама угощает. Я бы тоже не отказался.

Узнав, что перед ним офицеры полиции, удивился:

— Неужели что-то с моими «орлами» случилось? Но я час назад говорил с диспетчером. Всего три водителя в рейсе. И все на связи, ни на что не жаловались. Все опытные.

Давид поспешил успокоить Андрея Маслова:

— Мы по другому вопросу, о ваших водителях ничего нам неизвестно.

— Да, а что вас интересует в таком случае?

— Машина, которую вам передал отец, где она?

Андрей подсел к столу, взял из рук матери кружку с квасом, сделал глоток и несколько смущенно объяснил:

— Тут такое дело, папа, я не хотел тебя расстраивать, машину мой бывший сотрудник разбил, но все возместил. Вы, наверное, здесь потому, что он так и не уладил проблемы с ее снятием с учета? Обещал уж месяца три назад все сделать. А я замотался, проблем было много, упустил из виду. Да и на него понадеялся. Он, вроде, мужик серьезный, никогда меня раньше не подводил. Хотя, вы же не из этой службы...

— Да, мы из другого подразделения. И хотели бы подробнее услышать об этом вашем сотруднике. Кем он у вас трудился? Давно ли ушел? Куда? Где он сейчас?

— Работал у меня на фирме лет пять назад. Был как бы моим заместителем. Но и сам все время в рейсах был. Самые ответственные задания поручал ему. Ни разу не подвел. Ни аварий, ни жалоб на него не было. Но получил от кого-то более выгодное предложение. Он в юности в спец войсках служил. Оружием владеет, рукопашным тоже. Кто-то пригласил в охрану частных лиц. Ему это больше по душе. Но мне иногда звонил. Да и я пару раз к нему обращался. Его сотрудники сопровождали наши грузы.

— А машина отца как к нему попала?

— Он пару раз брал наши машины напрокат. А в тот раз не было свободных, только фольксваген отца. Мы ее никому не давали. Иногда я на ней куда-то ездил или другие сотрудники. Вот он взял ее, объяснил, что его собственная в ремонте. На время, конечно, но срок мы не оговаривали.Однажды еще раз заезжал ко мне, спрашивал есть ли рейсы в Прибалтику, что-то надо было ему туда переправить, но у нас тогда в этом направлении заказов не было. С машиной тогда все было в порядке. Обещал скоро вернуть.

— И вернул?

— Нет, не вернул, приехал уже на своей, извинялся, сказал, что попал в аварию. Очень сожалел. Сказал, что восстановлению автомобиль не подлежит. Но заплатил за нее больше, чем он вообще-то стоил. Я попросил только уладить все формальности. Обещал, но, как я сейчас вижу, не сделал этого.

— Да, подвел он вас, и крупно. Машину он использовал в преступлении против офицера полиции. Вам по этому поводу еще предстоит дать объяснения в полиции, но сейчас нам нужны имя, фамилия этого «надежного» человека. Его адрес домашний и, если вы в курсе, имя того, кого он охраняет.

Маслов младший побледнел, со стуком поставил на стол кружку с квасом:

— Вот же твою мать. Ведь столько лет мы знакомы. Ну, что за жизнь, никогда не знаешь, откуда тебе прилетит.

Давид сочувственно посмотрел на старшего Маслова, но по решимости в его глазах, понял, что тот не нуждается в утешении, сам готов поддержать сына. Да, старшее поколение умеет держать удар.

— Итак, нам нужны данные вашего бывшего сотрудника.

— Да, конечно. Звать его Борис Борисович Агишев. Адрес не помню, но сейчас позвоню диспетчеру, у него он должен быть. А что касается его работодателя, то он не называл его, да я и не спрашивал. Знаю только, что это кто-то из правительства или Госдумы.

Уже через полчаса следователи ехали назад в управление. А еще через час, после разговора с Федоровым было получено постановление на арест Агишева и последующий обыск в его доме в коттеджном поселке города Долгопрудный. Группа захвата должна бытьготова к трем утра. К этому времени будет принято решение и о дальнейшей судьбе руководителя одного из комитетов Госдумы Воронцова.

Глава 19

Подготовка к операции проходила в условиях повышенной секретности. Только Гаглоев с Лапузиным, два офицера ФСБ, руководители МВД и ФСБ точно знали имя того, кого предстояло арестовать. Подготовку к задержанию Воронцова полностью взяло на себя ФСБ.

Долгопрудный мирно спал, когда несколько машин с вооруженными бойцами подъехал к коттеджному поселку. За самой операцией следователи наблюдали поодаль. Ждать пришлось недолго. За каких-то несколько минут была отключена сигнализация, взломана входная дверь, бойцы ворвались в дом. Через короткое время следователям разрешили войти вовнутрь внушительного особняка. Хозяин его к этому времени уже осознал происходящее. Его жене пришлось труднее. Очнувшись от ужаса, она впала в истерику, которую прекратил лишь зычный окрик мужа:

— Заткнись, сука! Развылась, как бешеная!

Увидев вошедшего в спальню Гаглоева, он не удержался от ухмылки:

— О, какая честь для меня. Сам Гаглоев пожаловал к нам. Почему не предупредили? Мы бы подготовились.

— Вот потому и не предупредили, — в тон ему ответил Давид. — Не хотели беспокоить лишний раз. Решили без церемоний. Но вы одевайтесь, нам не терпится с вами побеседовать. Давно хотелось видеть вас у нас «в гостях».

Агишев хотел было еще что-то сказать, но в последний момент счел за благо промолчать. Собирался он, не торопясь, все заметнее было, что он просто тянет время. Требования позвонить тоже не предъявлял. Лапузин, внимательно наблюдавший за ним, уловил, как тот несколько раз украдкой посмотрел на часы, висевшие напротив кровати. Предположил:

— Барин не позволяет беспокоить в такое время...

Агишев и тут не упустил возможности показать свое снисходительное отношение к происходящему:

— Вам это не понять, вы ведь, как псы гребанные, даже ночью покоя не знаете, и другим спать мешаете. Как там у вас..." наша служба и опасна, и трудна" ...

Один из бойцов группы захвата не выдержал:

— Ты радуйся, говнюк, что тебе не перепало, но можно сейчас восполнить упущенное. За наглость.

Агишев бросил на него взгляд, но ничего не ответил. Давид в этот момент вспомнил слова Гринько, сказанные им о заказчике наезда на Аню:

— Я его боялся. Ведь он настоящий волчара, не человек.

Под рыдания жены, которой он несколько раз приказал позвонить некоему «самому», Агишева вывели из дома, посадили в машину между двумя вооруженными бойцами. Когда машины с арестованным и полицейскими выезжала из города, Долгопрудный уже давно жил в привычном ритме рабочих буден.

На допросе Агишева присутствовали два адвоката. Выслушав обвинения в адрес подзащитного, они категорически отвергли их, потребовали дополнительных доказательств какой-либо его связи с попыткой убийства офицера полиции Анны Гаглоевой и участия в убийстве Горгадзе. Все было, в принципе, как обычно. Так начинаются десятки других дел. Но участие именно этих адвокатов обещало длительный, затяжной процесс.

— Вот только этих нам и не хватало, — прокомментировал тандем Лапузин, — теперь- то нам придется попотеть по-настоящему.

Среди подзащитных Штокмана и Давыдова фигурировали убийцы, насильники, террористы. Стоили эти юристы весьма дорого, но довольно часто добивались успеха. Потому как не гнушались никакими средствами для достижения своей цели. Было ясно, что впереди не менее сложная работа, чем поиск и арест Агишева. Следователи были к этому готовы. Первым на опознание Агишева привели уже давно протрезвевшего, но все еще до конца не осознающего своего положения, Гринько. Ему явно нравилось ощущать внимание в своей персоне. Только увидев перед собой в шеренге мужчин Агишева, он оторопел. Не помогли ни объяснения полицейских о том, что он в безопасности, что их отделяет и стекло, и вооруженная охрана, ни заверения его в том, что Агишев не имеет понятия, кто стоит по ту сторону экрана. Гринько был близок к истерике:

— Он убьет меня, вы его не знаете. Он настоящий убийца. Я не скажу больше ни слова.

Следователям приходилось иметь дело с потерявшими себя людьми, они вызывали у них самые разные чувства. И всякий раз приходилось искать способ достучаться до их разума. На сей раз Гаглоеву это удалось сделать:

— Ты пойми, чудак- человек, каким бы страшным не был Агишев, у нас здесь не опасен ни для тебя, ни для кого другого. Но, если мы его выпустим, то тогда он тебя найдет везде. Сам знаешь. А мы вынуждены будем дать ему волю. Если ты не подтвердишь, что один из этих граждан именно тот, кто поручил тебе «попугать» офицера полиции. Так что — выбирай. Твое право. Или он идет под суд, и ты его не встретишь уже никогда или...

— Вот тот, у которого в руках номер четыре, это ему я ремонтировал машину. Это он ее дал потом мне и заплатил, чтобы я напугал его жену.

— Ну, вот, другое дело. Это по-мужски.

Поднявшись к себе в кабинет, Давид обнаружил в папке на столе доклад о последнем допросе Акопян. Особенно его заинтересовало заключение, сделанное Фарниевым:

— Исходя из того, что на всех допросах Акопян последовательно отрицала связь с одним из руководителей Госдумы Павлом Денисовичем Воронцовым, как через замминистра культуры РФ Долгова, так и помимо его, мы попытались найти доказательства обратного. Это не удалось. На всех документах о купле-продаже ценных предметов из музеев, где работала Акопян, экспертами подтверждены только подписи Долгова и Акопян. Все свидетели по делу Акопян так же уверены в тесном знакомстве сотрудницы музея Екатеринбурга с Долговым. Вот только они ничего не могут сказать о ее отношениях, официальных или неофициальных с Воронцовым. Считаю, что дальнейшие перспективы разработки версии о возможном участии в хищениях ценностей из музея Екатеринбурга П.Д. Воронцова, зависят от показаний Долгова.

Прочитав отчет Фарниева, Гаглоев, набрал номер его телефона:

— Константин, приветствую. Согласен с твоим мнением. Надо, наконец, получить разрешение от врачей на допрос Долгова. Минимум на разговор с ним. Что ты знаешь о его состоянии на сегодня?

— Официальное заключение медиков резко негативное. Считается, что выход из комы был слишком длительным, восстановление когнитивных функций проходит медленно. Прогноз неопределенный.

— Это официально, говоришь, значит есть и другое мнение?

— Да, я тут поговорил кое с кем из этого госпиталя, в котором он сейчас находится. Есть сомнения в том, что он не способен дать показания.

— Насколько ты доверяешь своему источнику?

Он консультировал Долгова пару недель назад по просьбе его родственников. Сейчас как раз еду туда.

— Хорошо, держи меня в курсе. Надо форсировать встречу с Долговым. С ним слишком много связано в нашем деле. Пора ему уже поделиться с нами своими знаниями.

В кабинет постучал Симонов.

— Пришел второй свидетель. Наш можайский Пинкертон.

— Так, Алексей Михайлов здесь. Ты его пригласи, чаем напои, кофе предложи. Через минут двадцать все будет готово к опознанию. Спуститесь с ним на первый этаж. А мне надо на минуту к Федорову. Без меня не начинайте.

— Хорошо, будет сделано.

В приемной Федорова было непривычно пустынно и тихо.

— Его сегодня нет и не будет, — раздался голос помощника, который только что вошел из коридора с чашкой кофе в руках, — вот решил побаловать себя. Когда «командир» здесь, не до кофе. А сегодня можно.

— А где же Александр Терентьевич?

— Приболел немного, у него вчера и врач был из нашей поликлиники. Советовал сегодня не приезжать, отлежаться, но он не послушался, рано утром уже здесь был. Но потом все-таки уехал. Сказал, что завтра будет на месте.

— А что врач сказал? Что было-то?

— Давление высокое. Выписал ему лекарство.

— Так, ясно. Ну тогда пей кофе на здоровье.

Спускаясь на первый этаж, где должно было состояться второе опознание Агишева, Давид припомнил, что в последнее время Федоров и впрямь выглядел усталым. Как-то на столе видел у него пузырек с корвалолом. Даже поинтересовался, не сердце ли он лечит по старой привычке этими капельками, но генерал отмахнулся, ответил, что это для отвода глаз настойчивой супруги:

— Сам знаешь, какая она, не отстанет ведь. Вот таскаю лекарства с собой.

— Позвоню вечером. Надо и с его супругой пообщаться. Узнать, что на самом деле с его здоровьем, — решил Давид, подходя к помещению, где уже все было готово к процедуре опознания Агишева.

С другой стороны коридора сюда направлялся и свидетель Алексей Михайлов, в сопровождении Симонова. Михайлов был благодушном настроении, шутил, рассказывал о том, что теперь «его» озеро опустело. Нет желающих ловить рыбу там, где был «пойман» труп. Но его настроение резко изменилось, когда он увидел Агишева среди шести мужчин. Он был искренне поражен, но старался не выдать своих чувств, только сквозь зубы пробормотал:

— Это он. Но вот только я тогда не понял, что с ним лучше не связываться. Да я ни за что бы не рискнул к вам прийти, если бы его тогда знал, что это за тип.

— Он не может видеть никого за этим стеклом. Вы его видите, а он вас -нет.

— Да, я знаю, в кино много раз видел, как это происходит, — хмуро ответил Михайлов. Сделав над собой усилие, добавил:

— Раз сам вызвался, надо идти теперь до конца. Вот этот тип с номером шесть и есть тот мужик, которого я видел и слышал в лесу возле озера, а потом на берегу.

— Как вы его опознали так уверенно несмотря на то, что по вашим же словам, была ночь, довольно темно.

— Да, точно, он. Было темно, но, когда ему позвонили, он включил фонарик на телефоне, свет попал на лицо, а потом еще и подошел ближе к машине, чтобы проверить номер того, кто ему звонил. В свете фар все можно подметить. Помню и его стрижку, волосы, фигуру. Вот жаль, что глаза его не рассмотрел. Тогда бы сразу понял — зверюга, самый настоящий.

Пока показания Михайлова оформлялись, Давид подошел к конвоирам Агишева:

— Вы свое дело знаете, понимаю, но тут особый случай, учтите.

— Да, все в порядке. Все учтем. Сами видим.

Вернувшись к себе в кабинет, Гаглоев решил перед допросом Агишева еще раз просмотреть все показания свидетелей, но не успел. Зазвонил мобильный телефон. Он еле узнал голос Фарниева:

— Эти суки снова нас отымели, говорил же я не надо было ждать разрешения этих коновалов, мать их так. Вот ведь же законники хреновы. Обложили нас со всех сторон, шагу не сделай без их паскудных указаний...

— Так, давай тормози, — ты мне барабанную перепонку порвал свои ревом, — оборвал его Давид, — успокойся, начни с начала, кроме того, что ты в бешенстве, я ничего не понял.

— Сейчас поймешь, уверен, — продолжал уже несколько спокойнее Фарниев, — убили его, можно сказать, на наших глазах, убили.

— Ты о ком?

Фарниев снова взорвался:

— Да о Долгове, разумеется, я ведь им занимаюсь.

— Твою мать.

— Вот и я о том же.

— Так, ты где?

— Ехал в институт мозга, но по дороге позвонили из госпиталя, где этот Долгов прохлаждался, пришлось повернуть. Вот застал «картину маслом».

— Ты там один, наши еще не подъехали?

— Нет, я только что сообщил. Криминалисты уже в пути.

— Сейчас и я буду.

Менее чем через час Гаглоев с Васильченко подъехали к госпиталю. Оперативная группа была уже на месте. Ведерникова вместе с коллегами осматривала труп Долгова. Место в саду, где его нашли, было оцеплено. Кто-то из родственников Долгова пытался подойти к нему, но их удерживали полицейские.

— Что скажешь, Роза? — обратился Давид к Ведерниковой.

— Прежде всего скажу, что мне надоели твои «клиенты». И надо же так везти. Как убийство, так я на дежурстве.

— Вернее сказать — наоборот.

— Что? Что наоборот?

— Как ты на дежурстве, так кто — то кого-то убьет...

— Один хрен, надоели мне ваши любители искусства. Вот раньше, они ведь просто воровали, а сейчас...

Давид прервал:

— Я уже извинялся за них перед тобой. Теперь ты мне скажи, причина смерти уже ясна или ...

— Яснее не бывает. Задушен. Явно кем-то знающем в этом толк. Вся картина, как по учебнику. Скорее всего, он не ожидал нападения. Следов борьбы нет, по крайней мере явных. После вскрытия скажу определенно.

— Следов борьбы нет, говоришь. А был ли он вообще в состоянии бороться? Ведь после комы человек.

— Ты даже себе представить не можешь, на что способен самый слабый человек, который борется за жизнь.

— И слава Богу, надеюсь, никогда такой случай не предоставится. Поверю тебе на слово.

Давид хотел было, что- то добавить, но Ведерникова остановила его:

— Знаю, можешь не напоминать. Срочно, обязательно сегодня. Сделаю все, что смогу. Кроме, разумеется, результатов анализов, все будешь знать сегодня. Устраивает?

— А как же. Конечно, устраивает. Зайду, скажем, через...

— Ближе к вечеру, вернее, к ночи.

Распрощавшись с судмедэкспертами, Давид поискал глазами Васильченко. Тот разговаривал с одним из полицейских, приехавшим первым на вызов.

— Есть что-то ценное?

— Да не особенно. Говорит, что никого вокруг не было, никаких следов или посторонних предметов не найдено, кроме свежей газеты в руках у Долгова тоже не было. Он находился в больничной коляске в момент убийства. Упал вместе с ней скорее всего уже после смерти. Во время его прогулки здесь он был один, но неподалеку есть несколько скамеек, там сидели другие пациенты и посетители. Никто из них ничего подозрительного не заметил. Все было тихо. Посторонних в это время в саду довольно много. Час посещений. Но, кто приходил к Долгову никто не знает.

— А кто и как его обнаружил? И, потом, он сам сюда на коляске приехал? Он ведь вроде по свидетельству врачей был в нестабильном состоянии.

— Его вывозила сиделка, которую наняли родственники Долгова. Но она отлучилась в палату за шляпой. С утра было пасмурно, потом вдруг солнце припекло, она отошла буквально на несколько минут. Вон там его палата, на первом этаже.

— И часто она оставляла пациента одного, эта «нанятая сиделка»?

— Говорит, что это допустимо в случае необходимости, конечно. Коляска в поле зрения. Даже, когда сиделка рядом, она может иногда читать, сидя вот на этой скамейке, если пациент дремлет.

— И где она сейчас?

— Вон там, отлеживается. Ей плохо стало. Укол сделали. Но поговорить можно. Я не стал без вас ее опрашивать.

— А Фарниев?

— Фарниев осматривает палату, вызвал главного врача и лечащего. Их на момент убийства не было уже на работе. С сиделкой тоже пока не говорил. Она была не в том состоянии. А минут пять назад звонил, вас спрашивал.

Давид удивился:

— А чего он тебе звонил, мне напрямую нельзя было?

— Говорит, что не отвечает ваш мобильник.

— Ах, ты ...забыл в машине мобильник. Позвони ему, пожалуйста. А я пока познакомлюсь с сиделкой. Как, кстати, ее имя?

— Тамара, Тамара Байшева.

Сиделкой оказалась немолодая женщина, едва оправившаяся от потрясения, бледная, но явно решительно настроенная на отстаивание своей невиновности.

Давид поздоровался, как можно мягче спросил о самочувствии, попросил подробнее рассказать ему и о пациенте, и об обычном распорядке дня.

Сиделка отвечала спокойно, может быть даже чересчур, но подозрения это не вызвало, потому, как скорее всего ее состояние было следствием введенного лекарства.

— Мы каждое утро выходим сюда на прогулку и после обеда. Раньше еще и вечером я вывозила его, но в последнее время он отказался наотрез. Сказал, что плохо засыпает вечером, потому покой нужен перед сном.

Давид заинтересовался:

— Он сам это говорил?

— Да, конечно, сам. Меня нанимали для того, чтобы я выполняла все его просьбы. Кроме того, знаю, что иногда на вечерняя прогулка отрицательно действует. Свежий воздух чересчур бодрит.

— И вы часто с ним беседовали?

— Нет, не часто, иногда, он мог за день двух слов не сказать, а иногда его «прорывало».

— И, о чем были ваши разговоры, например?

-Да обо всем. Любил поговорить о работе своей. Гордился, что до заместителя министра дорос.

— И вы докладывали врачу о его состоянии, о том, что он в состоянии беседовать, о том, что именно вам рассказывает?

— Нет, конечно, мне его родственники строго запретили посвящать в это кого-либо. Я имела право передать его слова только жене или сестрам. Больше никому. С врачами я вообще мало контактировала. Приходила сюда уже после обхода, когда доктора уже не было. Уходила в пять часов вечера. Дежурный обычно заходил в палату позднее.

— Понятно. А вы всегда гуляете именно здесь?

— Да, даже, если плохая погода. Видите вот тот тент? Он натягивается в плохую погоду. Кроме того, здесь всегда тихо. От улицы нас отделяют кусты. До корпуса рукой подать. И скамейка есть.

— И сегодня все было, как всегда?

— Да, только вот как-то странно получилось со шляпой. Он не любит выходить с непокрытой головой. После прогулки я сразу вешаю ее вот здесь, на крючок коляски. Но сегодня шляпы не было на обычном месте. Я это заметила, когда мы уже здесь были. Вот я и вернулась в палату. Предупредила его, он не возражал. Коляску я поставила на тормоз. Да и не покатилась бы она сама по себе. Видите, здесь совершенно ровный асфальт.

Давид задумчиво огляделся.

— Скажите, а доктора сами никогда не интересовались у вас состоянием больного? Ведь именно вы с ним проводили большую часть дня.

— Нет, никогда.

— Кроме жены и сестер кто-то еще навещал больного?

— Да, пару раз приходил какой-то мужчина. Однажды пришел, когда Долгов еще совсем плохой был. А второй раз недавно. Как раз во время прогулки. Но к нам не подошел, просто со стороны посмотрел. Я хотела об этом сказать кому-то, но потом заметила, что он общается с дежурным врачом, решила, раз они его знают, то меня это не должно касаться.

Чем дольше длилась беседа с сиделкой, тем больше вопросов у Гаглоева возникало к персоналу и руководству госпиталя. Попрощавшись с Тамарой Байшевой до следующего утра, когда она должна была прийти в управление, Давид направился к главному врачу. Тело уже увезли на эхкспертизу. Васильченко все еще опрашивал пациентов и посетителей, которые могли что-то видеть в момент смерти Долгова. По тропинке к скамейке, рядом с которой произошло убийство, шел Фарниев:

— Я осмотрел палату, ничего интересного, кроме записной книжки и мобильного телефона не нашел.

— Что же, пора встретиться и с теми, кто так долго и упорно лечил нашего подозреваемого.

— Да, пора.

Глава 20

Из-за массивной двери, ведущей в кабинет главного врача, доносились громкие голоса. Там в самом разгаре шел спор, больше похожий на скандал. Секретарь, юная дева со сногосшибательным декольте и нарисованным лицом, увидев вошедших, встала было в порыве доложить о них своему шефу.

— Не стоит, мы сами, спасибо, — отстранил ее Фарниев, открыл дверь. Уже за спиной следователи услышали, как секретарь успела-таки предупредить по селектору:

— Александр Александрович, к вам из полиции.

При появлении двух мужчин на пороге кабинета, спор мгновенно прекратился. Еще не остыв от эмоций, человек десять в белых халатах и без них молча взирали на Гаглоева и Фарниева.

— Извините, мы вынуждены прервать ...ваше рабочее заседание, но, как вы уже наверняка знаете, у нас, а вернее, у вас «чп», — при желании в голосе Фарниева можно было уловить нотку сарказма. Но участникам спора было не до этого. Повинуясь выразительному кивку главного врача, они поспешно покидали помещение. Большинство их них старательно избегали встречи со взглядами полицейских.

— Прошу, садитесь, я уже, разумеется, знаю о произошедшем. Я был на совещании в Минздраве, когда мне сообщили. Но пока еще детали только выясняем, — объяснил главный врач.

— Да, понятно, мы тоже этим здесь заняты, в смысле выяснением деталей убийства, как вы можете понять.

Главврач несколько смутился:

— Я понимаю, что с убийством будут разбираться полицейские, но нас это тоже касается, так что я только это хотел сказать.

— Да, конечно, вы правы, тем более что без вашей помощи нам не обойтись.

Вельяминов сделал скробное лицо:

— Все, что от нашего коллектива требуется, мы готовы сделать. Но разве уже точно известно, что это именно убийство?

— Да, такое заключение сделали ваши коллеги — врачи из судмедэкспертизы. Убит, задушен. Но полный отчет мы получим после вскрытия, — объяснил Гаглоев.

— Да, понятно. Признаться, за все годы моей работы в медицине вообще и на должности руководителя я не сталкивался с тем, чтобы пациента убивали. Мы лечим. Кому понадобилось душить довольно пожилого человека, да еще серьезно больного, да еще в медицинском учреждении? Ума не приложу.

Гаглоев возразил:

— Всякое бывает в жизни, можете поверить нашему опыту, но давайте поговорим именно о сегодняшнем случае. Вы ведь в курсе его болезни, успехов в леченит, работы лечащего врача с пациентом?

— Да, мы несколько раз собирали консилиум по его поводу, приглашали специалистов из других учреждений. Например, из института головного мозга. Динамика была положительной, но не такая быстрая, как хотелось бы. Врач у него опытная.

— Она, кстати уже здесь? — спросил Фарниев, — я просил вызвать ее тоже.

— Нет, но должна вот- вот подъехать. Она живет далеко в Подмосковье. На даче.

— Хорошо, мы не спешим. Хотим переговорить и с ней, и с медсестрами. Со всеми, кто имел отношение к этому больному.

— Да, разумеется. Одна из медсестер сейчас на дежурстве. Вторая будет завтра здесь. Еще одна в отпуске. Кроме них еще...

В кабинет вошла высокая статная женщина с волевым лицом, на котором явно читалось некоторое неудовольствие происходящим:

— Александр Александрович, мне пришлось вернуться сюда, даже не доехав до дома.

— Марьяна Давыдовна, это офицеры из полиции. По поводу смерти Долгова. Вы ведь уже знаете, что у нас случилось?

— Да, Александр Александрович, мне ваша секретарь звонила. Но вы знаете, мне не так просто добраться из Подмосковья.

— Нам жаль, что вас потревожили, — без церемоний оборвал ее Фарниев, — но, как вы понимаете, никто лучше вас не может ответить на все наши вопросы. Вы были лечащим врачом Долгова.

— Да, конечно, — пожала плечами Парфенова, — спрашивайте.

— По нашему запросу вы дали недавно заключение о невозможности допроса Долгова. В связи с состоянием его здоровья.

— Да, я и сейчас считаю, что это было бы неоправданным риском. Да и не принесло бы никаких результатов.

— Иными словами — он не был способен понять наши вопросы и дать адекватный ответ? — уточнил Гаглоев.

— Да, кроме того, был риск ухудшения его состояния.

— Скажите, Марьяна Давыдовна, вы свое заключение строили на ежедневном наблюдении пациента, на осмотрах, на данных анализов?

Перфильева с некоторым снисхождением взглянула на Гаглоева:

— Да, вы всё правильно описываете. Это и есть протокол лечения.

— И, по вашему мнению, он не был способен к общению только с нами? Или вообще ни с кем?

— Вообще ни с кем. Но «общение с вами», как вы это называете, могло привести к ухудшению его состояния. Я это уже говорила.

Гаглоев был по-прежнему невозмутим:

— А вы не интересовались, как оценивают его восстановление другие?

— Другие? Кого вы имеете ввиду? Его родственники? Они сами меня ежедневно теребили, забрасывали вопросами.

— Нет, я имею ввиду персонал, который работал с ним, например, сиделку.

Перфильева искренне удивилась:

— Сиделка? Вы считаете, что я должна мое мнение согласовывать с сиделкой?

— Не согласовывать, конечно, но учесть то, что именно она проводила большую часть дня с ним. Кто кроме нее мог лучше знать, как реагирует его организм на лечение?

Перфильева еле сдерживала негодование:

— Мне для заключения о состоянии моего пациента хватит моего врачебного опыта.

Выйдя из кабинета главного врача, Фарниев не сдержался:

— Ну и напыщенная тетка. Мне жаль ее пациентов.

— Да, есть у нее некоторая мания величия. Но это легко поправимо. Исчезнет сразу, как только мы убедимся, что ее заключение неоправданно. В суде спесь исчезает обычно. У нас еще есть медсестры. Да и с сиделкой стоит еще пару раз поговорить. С родственниками разговор должен быть особенно интересным.

К офицерам подошел Васильченко с записями камер наружного наблюдения. Его сопровождал начальник охраны.

Договорившись с ним о совместном просмотре с утра, следователи вернулись в управление. В судмедэкспертизе их уже ждала Роза Ведерникова.

— Собственно говоря, ничего более интересного, кроме того, что я вам уже сказала, у меня нет. Могу только уточнить, что душили его сзади. Вполне возможно, что он даже не видел того, кто к нему подошел.

— Или полностью доверял ему?

— Да, могло быть и так. Кроме того, можно еще добавить, что это должен быть не только опытный человек, но и весьма сильный.

— Сиделка, по ее словам, отлучилась не более, чем на семь — десять минут. Мы склонны в это верить. До палаты недалеко. Взяла шляпу, вернулась. Хватит этого времени на то, чтобы подойти незаметно для окружающих к Долгову, убить и уйти так же?

— Насчет незаметности ничего сказать не могу, это вам надо разбираться, а вот для самого убийства хватит и пяти минут. Для того, кто имеет в этом практику, разумеется.

Еще при первом осмотре места происшествия, следователи убедились, что скрытно осуществить убийство практически невозможно. Место, где стояла коляска с Долговым, довольно людное. Невдалеке с обеих сторон установлены скамейки. Они никогда не пустуют. Там обычно сидят и пациенты, и их посетители. От дороги оно отделено густым кустарником и высоким забором. Никаких следов того, что кто-то перелезал через изгородь, проходил через заросли не обнаружили.

— Значит, что мы имеем в «сухом остатке»? — задумчиво произнес Гаглоев после короткого обсуждения с Фарниевым. — Это был тот, на кого в госпитале никто не обращает внимания.

— Да, похоже на то. Надо искать кого-то из персонала.

— Не обязательно из персонала. Надень на тебя белый халат, ты тоже станешь частью «персонала». Ни больные, ни их посетители не знают всех медиков в лицо.

— Да, пожалуй, — это тоже реалистичный вариант.

— Будем надеется, что начальник охраны хорошо знаком со всеми, кто работает в госпитале. И не только медиками.

— Конечно, у таких людей глаз наметанный.

Прощаясь перед тем, как сесть в машину, чтобы уехать домой, Гаглоев задал Фарниеву вопрос, который время от времени всплывал у него в голове:

— Как думаешь, о чем так громко спорили доктора перед нашим приходом в кабинете у главного врача?

— Хм...к сожалению, я не понял ни единого слова, хотя они не беспокоились о том, что их могут услышать. Но и начальник охраны там тоже ведь был. Почему бы его об этом нам не спросить?

— Да, надеюсь, у него есть ответы на наши вопросы.

В восемь часов Гаглоев и Фарниев были уже на месте. Вскоре им позвонили и с проходной. Подъехал начальник охраны госпиталя Владимир Яровой.

— Владимир Сергеевич, спасибо за помощь. Сейчас к вам подойдут наши сотрудники. Вы посмотрите вместе с ними записи. Задача эта не из приятных, требует времени и терпения, но очень важная.

— Как вы понимаете, для меня это привычно. Я готов помочь всем, чем могу. Но хочу сразу сказать, что хоть в этом отделении работают разные люди, но я почти на сто процентов уверен, что убийц среди них нет.

— Мы тоже склоняемся к этому. Потому скорее нам надо искать на пленках того, кто имел доступ к Долгову под видом медика или работника госпиталя. То есть был в спецодежде или в белом халате.

Яровой согласно кивнул:

— Да, пожалуй, в этом есть свой резон. Никто ведь не обращает особого внимание на медиков. Куда они идут, с каким пациентом разговаривают.

— Да, а вам, наверное, известно большинство их них, потому легче определить чужака.

— Я в этом почти уверен, — без колебаний ответил Яровой, — профессиональная память на лица, знаете ли.

Гаглоев с удовлетворение заключил:

— Вот именно на это мы и надеемся.

В кабинет зашли Симонов и Васильченко.

— А вот и ваш напарник на сегодня, знакомьтесь.

Васильченко и Яровой пожали друг другу руки, приготовились к просмотру записей. Выходя из кабинета, Гаглоев как бы вскользь спросил начальника охраны:

— Вы ведь были у главного врача, когда мы вчера зашли к нему?

— Да, я тоже там был.

— Мы слышали громкий спор, но не поняли, о чем шла речь, что-нибудь серьезное обсуждали?

— Да, все тоже. Не всем нравится, что я решил дополнительные камеры в отделении поставить. Одни считают, что это только на пользу, а вторые твердят, что «под колпаком» приходится работать. Угнетает это, видите ли.

— И кто же так считает?

— В основном те, кто постарше. Медсестры. Хотя им боятся можно меньше всего. Средний медицинский персонал сейчас на вес золота. Надо очень сильно напортачить, чтобы тебя наказали.

— Были такие случаи, что из-за камеры определили чью-то вину?

— За все время с их установки пару раз ошибки обсуждались, одну медсестру уволили. Больная пожаловалась, что она выронила шприц на постель, но не поменяла его, а сделала им инъекцию. Отрицала, конечно, но запись подтвердила, что было такое. А вообще я считаю, что надо всем радоваться, что стало меньше споров между пациентов и персоналом. Многое легко доказать или опровергнуть. Да и воровство исчезло после установки камер. До этого пропадали и деньги, и вещи. Не только у больных, но и у медиков.

— А почему этот разговор возник именно вчера? Совпадение?

— Не совсем. Все поняли, что вы будете просматривать записи...вот, забеспокоились...

— Ну что же, еще раз спасибо, желаем вам удачи.

День обещал быть насыщенным для обоих офицеров. Фарниев встречался с медицинскими работниками и родственниками Долгова. Гаглоев готовился к допросу Агишева, очень рассчитывая, что его показания помогут выйти на другой уровень следствия. Но в этот день ему не суждено было встретиться с самым приближенным к Воронцову человеком. В кабинет заглянул Симонов с сообщением о том, что Горгадзе требует встречи с Гаглоевым.

— Горгадзе? Она еще позавчера отказывалась от показаний. Что произошло? Созрела?

— Да, понять ход женской мысли трудно. Утверждает, что еще вчера она не могла говорить, а вот сегодня готова к этому. Кстати, я предложил пообщаться со мной, но она настаивает на встрече только с вами.

— Хм... вчера ей было нечего сказать, сегодня появились мысли. Что, собственно, произошло за это время? Убийство Долгова, арест Агишева...слухи, конечно, распространяются быстро. Может быть, ее энтузиазм к сотрудничеству подогрели эти события?

— Может быть. Но мне сказать ей, что вы заняты? Вначале допросите Агишева?

— Нет, дружище, тут ты не прав. Сейчас ее показания важнее. У нас, возможно, появятся дополнительные «карты». Но, на всякий случай, чтобы не погасить ее желание побеседовать, пойдешь со мной. В случае, если ее просьба о встрече окажется лишь «дамским капризом», выйдешь на пару минут, вернешься с сообщением о срочном для меня деле. Будем с «дамой» предельно любезны.

— Ясно, понял.

При первом же взгляде на Горгадзе, Давид уловил разительное несоответствие ее физического состояния и блеска энтузиазма в глазах. Даже за пару дней, прошедших с их последней встречи, женщина явно сильно сдала. Бледность теперь покрывала не только ее лицо, но и руки. Круги под глазами отливали желтизной. Вопрос скорее вырвался непроизвольно:

— Как вы себя чувствуете, есть какие-то жалобы?

— Нет, все хорошо, никаких жалоб.

Еще раз внимательно оглядев сидящую перед ним арестованную, Давид предложил:

— Тогда начнем. Мне доложили, что вы хотели сообщить мне нечто важное, я вас слушаю.

— Я хочу дать показания, которые вам наверняка пригодятся против Агишева.

Гаглоев не смог скрыть удивления:

— Вы знаете, не только то, кто такой Агишев, какова его роль в деле, но и то, что он был арестован?

Горгадзе усмехнулась:

— Конечно, знаю. И сожалею лишь о том, что вы так долго раскачивались.

— Если вы считаете, что его надо было раньше задержать, то почему не внесли свой вклад в это? Мы могли бы им воспользоваться.

Горгадзе покачала головой:

— Хотела бы, но тогда я не прожила бы и пару дней...

Помолчав, добавила:

— Но еще страшнее, что моему сыну пришлось ответить за меня. Страшно ответить.

— Сыну? Так вот кого вы все это время защищали?

— Да. Как и любая мать или отец. Сейчас Агишев у вас. Значит, сын сможет навсегда избавиться от него. Вы ведь посадите этого гада? Хоть у него на воле останутся свои люди, но сомневаюсь, что у такого человека есть настолько ему преданные.

— Думаю, что у нас уже есть улики, доказывающие его участие в организации убийства и попытки убийства, но дополнительные доказательства, конечно, сыграют свою роль.

— Тогда я готова рассказать все, что я знаю.

-

Глава 21

- Ч

то же, в таком случае начнём. Какую роль играл в этом деле ваш сын и где он сейчас?

Ответом на этот вопрос Гаглоева был несколько презрительный взгляд:

— Вы серьезно думаете, что я сдам вам своего сына?

— Вы только что пообещали рассказать все, что знаете. Я ничего не перепутал?

— Я помню все, что говорю, но я вам обещала дать показания против Агишева, а не против моего сына. Он и так пострадал от этого монстра. Как, кстати, и я. Так что... если вас не устраивает такой расклад, то можем забыть о моем предложении.

— Хм...настырная вы дама. Но вам виднее. Как я понял, вы уже готовы к тому,чтобы многие годы провести там, где «всё по расписанию». Хорошо, в таком случае оставим разговор о вашем сыне на потом. Начните с того, как вы познакомились с Агишевым, в чем заключалась ваша связь?

— Это произошло около десяти лет назад. В Тбилиси. Мой сын тогда был совсем юным. По глупости в компании таких же сопляков угнал машину. Катались на ней, сбили человека. Тот вскоре умер в больнице. Задержали всю компанию. Но осудили только моего сына, хотя не он был за рулем. Но у родителей других парней были деньги. Они выкупили их. А у меня не было. И мой сын оказался в тюрьме. Мальчишка среди взрослых уголовников. На его счастье, я так тогда думала, там оказался и некий Габуния. Знакомо вам это имя?

— О, да, очень знакомо. Продолжайте.

— Габуния был когда-то нашим соседом. Вот он взял моего мальчика под свою опеку. Сам вскоре вышел на свободу. У него были связи и среди бандитов, и среди полицейских. Как-то удалось скостить срок моему сыну. Я, конечно, была благодарна. Но одних «спасибо» Габунии было мало. Он потребовал поработать на него.

— Это все было в Тбилиси, в Грузии?

— Да, начиналось все в Грузии.

— А что это была за работа?

— Перевозила для него какие-то пакеты, свертки в Россию, в Прибалтику, в Армению. Что в них было, не знаю, но, думаю, что лучше и не знать. Меня радовало, что сын на свободе, пошел учиться в художественное училище. Я его тоже когда-то закончила.

— Ага, но это продолжалось недолго, — предположил Гаглоев.

— Да, потом он и сына начал привлекать к своим делам. Я пыталась уговорить оставить его в покое, обещала, что отработаю за него, но ничего не получилось. Потом семья Габуния перебралась в Москву. Уговорили сына тоже переехать туда. Обещали открыть там какой-то бизнес. Работать честно.

— И он поверил?

— Да не было у нас другого выхода. Они могли сделать так, что сын попал бы в тюрьму снова, и уже надолго. А в Москве ему предложили работать охранником. Так он и я познакомились с Агишевым.

— А как вы оказались под Можайском у Ковальчук? Это тоже задание Агишева?

— Да, я к тому времени вышла замуж. Мы с Тимуром были знакомы еще по Тбилиси. Когда Агишев узнал, что я вышла замуж, обрадовался, заявил, что ему как раз нужна семейная пара для работы в усадьбе. Уверял, что ничего криминального делать нам не придется. Так, помощь по хозяйству, да наблюдение за женщиной. С кем она встречается, что делает, куда ходит.

Я к тому времени уже сознавала, что для меня другого пути нет. Нужно подчиниться. Да и привыкла как-то, что ли. Свыклась, точнее. Да и сын, вроде, был доволен. Охранник. Все нормально.

— А вы знали, чем занималась Ковальчук?

— Конечно, быстро поняла, что у нее тоже есть свое «задание». Она в подробности не вдавалась, но, когда день за днем ты проводишь время вместе, то скоро начинаешь понимать, что к чему.

— Она вам что-то рассказывала?

— Нет, она вообще была не очень общительна. Все время книги, звонки, какие-то переговоры с разными людьми. Но не дружеские, а по делу. К ней мало кто приезжал, пару раз был коллекционер убитый.

— Дьяконов?

— Да, он. В последний раз они были чем-то очень раздражены. Но в чем там дело было, не знаю. У нее комната от нашей половины отделена была большим залом. Запиралась там, ничего не слышно и не видно. Там же и с внучкой общалась. Очень ее любила, гордилась. Вот о ней могла и рассказать что-то. Думаю, что Агишев ее тоже держал «на крючке», шантажируя внучкой. У нее была какая-то история в музее, где та работала. Так вот — они ее с Долговым специально подстроили.

— Почему вы так решили?

— Это не я так решила, а он сам сказал. Мы с Тимуром привезли ему пакет от Ковальчук, который ей передал один ювелир. Встречались мы всегда в разных местах. На улице, в скверах. Я тогда не все в Москве хорошо знала, вышла к месту не с той стороны. Долгов меня не сразу заметил. Говорил по мобильнику. Скорее всего с Воронцовым. Слышала, что он ему сказал типа, что никуда теперь старуха не денется, потому, как внучку в тюрьме не захочет видеть. А до этого на выходные Ковальчук навещала Марина. Она обычно приветливая была, а тут весь день просидела у бабушки, плакала. Та ее утешала, но тоже была не в себе.

— Мне кажется, что вы с уважением относились к вашей хозяйке, даже тепло. Как же вы могли пойти на убийство? И зачем было ее убивать?

— Даже если бы и убила, то только потому, что особого-то выбора и не было. Вы ведь видели Агишева?

— Да, довелось познакомиться.

— Тогда вам не нужно, надеюсь, объяснять, почему никто не осмеливался его ослушаться?

— Хм... да, человек он, несомненно, опасный, но, тем не менее, вы принимали участие в убийстве Ковальчук?

— Нет. К тому времени у нас уже были несколько стычек, правда, не с самим Агишевым, а с его подручными. Вот он, видимо, решил не рисковать, отослал меня в эти дни в Питер. Пакет должна была отвезти. Хотя меня это и удивило. Давно меня за пределы Москвы не посылали. А когда вернулась, то застала дом уже опечатанным. Все было перевернуто. Мужа нигде не было.

— Как вы узнали о происшедшем?

— Из Москвы ехала на электричке. Народ только об этом и говорил. Поняла, что мне надо спасать себя. Удалось пробраться в дом, вытащить из тайника документы. Там был и паспорт с визой в еврозону на другое имя. Уехала в Прибалтику.

— Почему именно туда?

— Да мне все равно было, куда бежать. Далеко уезжать не хотела, не знала, что именно с мужем произошло. Догадывалась, конечно, но надеялась, что его арестовали или он успел скрыться. И там жил мой так называемый новый муж.

— И вы стали Мариной Сергиенко.

— Да.

— Да, история прямо скажем, детективная.

Горгадзе мрачно пошутила:

— Разрешаю использовать для мемуаров или детективного романа.

— Спасибо. Может быть, на пенсии и займусь, кто знает. А пока объясните мне вот что — вам удалось скрыться. И от правосудия, и от ваших «работодателей». Зачем вы вернулись, да еще туда, где точно не было безопасно. К чему такой риск?

— А кто сказал, что я скрылась от всех? Да, от полиции удалось, но не от Агишева и Воронцова. Воронцов требовал во что бы то не стало найти записи коллекционера. Он ведь в самом начале был настолько глуп, что расписки давал, какие-то квитки подписывал. Потом, конечно, поумнел, да поздно было. Очень много компромата было в записях и на Долгова. Потому они готовы были на все, лишь бы получить их. Если они Дьяконова убили из- за этого, то что могли сделать со мной? Как было отказываться?Дьяконов оказался сильнее, чем Агишев рассчитывал. Даже под угрозой пыток не выдал, где эти чертовы расписки. Да и умер быстро. У него сердце было не очень.

— И кто именно потребовал от вас проникнуть в дом Дьяконова и найти документы?

— Агишев, конечно. Воронцов все делал через кого-то, чаще всего, конечно, через своего главного телохранителя.

— Вы знали Воронцова лично?

— Да, но не так, как можно предположить. Я несколько раз видела его вблизи. И он меня видел. Но ни разговоров, ни приветствий. Все, кто на него работал, для него были так, мелочь. Кроме Агишева, конечно. Вот его он не просто уважал, но и боялся.

— А почему вы так уверены, что Долгова и Воронцова связывали преступные действия, а не просто знакомство?

— Я в этом уверена. Мы с мужем пару раз отвозили пакеты в усадьбу Воронцова. Я помогала их упаковывать, видела, записи в книге у Ковальчук. Там так и стояло:

" Заказ Долгова. Для Воронцова«.

— И это были не конфеты с печеньем. А какие-то металлические фигурки. Одну привозила бабушке Марина, вторую Дьяконов.

— И часто ей доставляли такие «фигурки»?

— Да, бывало. Но мы этим не занимались. Для этого у них были курьеры. Подручные Агишева. И вообще, в центре всего, что делала эта шайка, были не мы.

— Вы упомянули записи Ковальчук. Мы нашли ее «амбарные» книги, но большинство листов были вырезаны. Кто их уничтожил?

— Ковальчук сама с нашей помощью. Кто-то ей приказал это сделать по телефону. Она, вроде, хотела что-то оставить, но мужу во время ее разговора позвонил и Агишев. Потребовал удостовериться, что все записи последних десяти лет были вырезаны из книги и сожжены.

— А почему не полностью книги?

— Мы об этом потом с Тимуром говорили. Скорее всего, все, кто упоминается в более ранних записях или умерли или уехали.

— Можете предположить, кто отдал приказ Ковальчук? Воронцов?

Горгадзе надолго задумалась:

— Не знаю. Не уверена в этом. — Скорее всего, кто-то другой. Она с Воронцовым по-другому говорила. Он не часто ей звонил, но мы заметили, что Ковальчук его не очень уважала. Могла и поспорить, возразить. Доказывала свое. А здесь она вела себя, как по-другому. Готова была все сделать. Как будто по-настоящему боялась. Это с ней редко случалось. Агишева она тоже не очень слушалась. Хотя все остальные опасались с ним связываться. Нет, это был не Воронцов, но кто, не знаю. Вообще и сам Воронцов не был, мне кажется, самым главным.

— И почему вы так считаете?

— Агишев как-то проговорился. Было похоже, что ему напрямую было бы проще решать проблемы, а не через Воронцова. Он, дескать только время тянет, как привык в Думе делать.

Гаглоев прервал арестованную:

— Нам пора сделать перерыв. Скажем, на час.

Горгадзе понимающе взглянула на него:

— Хотите предупредить своих, чтобы последили за Воронцовым? Можете не волноваться, он никуда не убежит.

— Нет, нам пора передохнуть. Ведь разговор предстоит еще долгий. Тем не менее...почему вы решили, что Воронцов «никуда не убежит»?

— Потому, что знает — Агишев его никогда не сдаст. Не из-за большой любви к нему, а потому, что он еще и актер. Будет играть роль того, кто «не по зубам ментам». Да и не выгодно это ему самому. Воронцов и другие никаких денег не пожалеют, чтобы его вытащить. Они между собой крепко повязаны. А что касается моего ареста или кого-то еще из его банды, то все так запуганы Агишевым, что никто не посмеет рот открыть.

— Вы опять упомянули «других», не хотите все-таки внести ячсность, кого вы имеете ввиду?

— Нет, конечно. Я знала хорошо только тех, о ком говорю. Была с ними напрямую связана, а о роли других могу только предположить. Зачем мне свои догадки выкладывать. Не к чему мне это.

— Хм... логика в этом есть. Но вот, почему вы-то не побоялись ни Воронцова, ни Агишева, можете объяснить? Может и другие не так уж и запуганы ими?

— У меня другая ситуация. Во-первых, мой сын далеко. Им его не достать. А во-вторых...

Горгадзе вздохнула и чуть тише добавила:

— Мне они уже не могут навредить больше, чем моя болезнь. Не успеют.

— Болезнь? При осмотре у вас не выявили никаких заболеваний.

Горгадзе усмехнулась:

— Это говорит только о том, что врачам вообще, а особенно работающим в вашей системе, доверять нельзя. Имейте это в виду.

— Спасибо, запомню. Но все-таки предлагаю на эту тему тоже подробнее поговорить после перерыва. Вам принесут чай, бутерброды.

Поднявшись к себе в кабинет, Гаглоев набрал номер телефона офицера ФСБ:

— У нас есть показания против Воронцова. Допрос продолжится через час. Приезжайте.

В просмотровой комнате было все так же тихо, на лицах Василенко и Ярового читалась усталость.

— Ждем Фарниева из госпиталя. Обещал подробнее расспросить сиделку. Надо уточнить, когда она видела подозрительного мужчину. Мы уже просмотрели почти месяц. Но ничего особенного не обнаружили. Что касается дня убийства, то тут не повезло. В сквере работали коммунальщики. То мусор машина собирала, то поливальная ездила туда- сюда. Несколько раз перекрывала полностью обзор.

Гаглоев развел руками:

— Коммунальщики. Вот и доверяй свидетелям. Ведь никто даже и не упомянул о них.

— Я сообщил Фарниеву, он и с ними пообщается, — добавил Василенко, потирая усталые глаза.

— Хорошо. Почаще делайте перерыв. Чай, кофе помогает.

В приемной Федорова было пусто. Время обеда. Но «командир» был у себя. Постучав, услышав ответ, Гаглоев вошел и услышал последнюю реплику разговора по телефону:

— Ему за это придется ответить и лично передо мной.

Фраза для Федорова необычная. Он вообще редко проявлял сильные эмоции. Но Гаглоев сделал вид, что не слышал части телефонного разговора и сразу перешел к делу:

— Хочу доложить, товарищ генерал, Горгадзе дает ценные показания. В том числе и те, что определенно доказывают участие Воронцова в нашем деле.

— Это уже кое-что, — среагировал на новость Федоров, — допрос уже окончен?

— Пока нет. Я сделал перерыв, сейчас подъедут из ФСБ, считаю, что они должны это все сами слышать.

— Правильно считаешь. Когда закончите, оформите все соответственно, поставь меня в известность. Будем принимать решение.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Выйдя из кабинета, Гаглоев увидел идущего ему навстречу довольного Василенко:

— Ну что, не зря мы сегодня глаза портили. Сиделка вспомнила кое -какие детали. Мы по ее наводке отсмотрели только субботы, после обеда. И нашли. Были два эпизода, когда к Долгову приглядывался один и тот же человек. На записи его изображение довольно четкое. А Фарниев сообщил, что в день убийства один из водителей поливальной машины видел возле коляски мужчину. Обратил на него внимание, потому что он сначала «нарезал круги», а потом направился к коляске, оставался там некоторое время. К сожалению, лицо он не рассмотрел.

— Надо бы ему показать записи. Возможно, получим от него что-то полезное.

— Фарниев его уже пригласил на завтра к нам.

Два офицера ФСБ прибыли через несколько минут, но сразу объяснили, что они не будут участвовать в допросе. Их мнение было единогласным:

— Если она настаивала на общении только с вами, то не нужно сейчас нам вмешиваться. У нас будет еще возможность поговорить с ней. Пока послушаем.

Допрос Горгадзе закончился довольно поздно вечером. Конечно, не на все вопросы следователи, наконец, с помощью показаний Горгадзе получили ответы, но общая картина значительнопрояснилась. Воронцов хоть и не был организатором всей схемы хищений ценностей из музеев страны, но после смерти матери Долгова перехватил у него инициативу.

Определились и роли всех остальных участников. Многие выводы следователе подтвердились, но не все. На вопрос об участии Акопян в банде, Горгадзе неожиданно ответила:

— Она была просто давно знакома с Долговым, иногда выполняла его заказы, но к нам она отношения не имела. У нее были другие «партнеры».

Уловив реакцию Гаглоева на ее слова, усмехнулась:

— Вот не думала, что вы настолько наивны. Неужели вы считаете, что только Воронцова интересуют музейные хранилища? Нет, даже упрятав его за решетку, у вас еще будет чем заняться, поверьте мне. И вы обнаружите и более «серьезных людей».

Так, вы снова говорите намеками. Может быть стоит с нами поделиться своими подозрениями?

Горгадзе продолжила улыбаться:

— Это вряд ли. Все, что я вам обещала, я выполнила. Если у вас еще какие-то вопросы по этим людям будут, я отвечу, если, конечно, смогу. Но все остальное я на себя не беру.

Помолчав, добавила:

— Да и знаю — то я не очень много. И все больше со слов других. Например, Ковальчук много вздыхала о том, как музеи, даже Эрмитаж разворовывается. Странная, конечно, была женщина. С одной стороны сама немало «увела» , с другой стороны — о «государственных интересах» думала. Но ничего определенного она не говорила. Так что, извините. Справляйтесь с этим без меня.

— Это-то мы будем делать, с вами или без. Но ведь вы знаете, что сотрудничество с нами, особенно полезное для раскрытия дела, облегчит ваше наказание?

Ответ Горгадзе последовал незамедлительно:

— Конечно, знаю. Но ведь пока вы так и не предложили мне сделки.

— Вы видимо, уважаемая, смотрели много американских фильмов?

Горгадзе уверенно прервала его:

— Нет, я помню, что здесь не США, что в России другие законы, но ведь вы хотите иметь в руках не только мои показания, но и другие улики?

— А у вас они есть?

— Вот об этом мы поговорим после того, как я буду знать, что меня ждет. Могу только сказать, что этих улик для вас будет достточно и без моих показаний.

Уже завершая разговор с Горгадзе, Гаглоев напомнил ей:

— Мы уже точно знаем, что когда-то вы воспользовались чужими документами. Расскажите, как это произошло, как ваше настоящее имя?

Горгадзе устало усмехнулась:

-Я обещала рассказать вам о том, кого вы так давно ищете, помочь вам засадить их за решетку. Я это сделала. А все остальное пусть останется, как есть. Одно могу сказать твердо- я никого не убивала ни в Грузии,ни в России. А как меня звала мама? Какая вам разница?

Уже выходя из комнаты для допросов в сопровождении конвоира, Горгадзе оглянулась и скорее всего неожиданно даже для себя самой сказала:

— Вы хороший человек. Жаль, что в вашей системе не все такие. Только вот об этом не догадываетесь. Ищите преступников только среди нас, а то, что они рядом, не видите.

Слова эти еще раз вернули Давида к мысли о том, что кто-то в управлении работает против них. «Крыса» до сих пор не найдена. Еще вчера он упомянул это в разговоре с Федоровым, но тот решительно прервал его:

— Работаем над этим. Ты ведь не любишь, когда тебя подгоняют? Вот и дай возможность твоим товарищам делать свое дело без понуканий. Потерпи.

Давид вздохнул:

— Легко сказать потерпи, если уже и подследственные знают, что среди нас предатели.

Офицеры ФСБ, прощаясь, неожиданно признались:

— У нас такие «дружеские беседы» с подследственными, с арестованными редкость, но...вы достигли впечатляющего результата. Поздравляем.

Глава 22

Все чаще Гаглоев и его коллеги испытывали глухое раздражение против неповоротливой системы правосудия. Она легко позволяла им действовать без препятствий там, где речь шла о мелких правонарушениях. Но, как только следствие выходило на более крупные фигуры, начиналось торможение. Вот и сейчас в запутанном деле об убийстве коллекционера она дала знать о себе. Несмотря на многочисленные улики против государственного чиновника высокого ранга, им никак не удавалось получить к нему доступ. Пресловутая «неприкосновенность» была его защитой, но никак не Закона.

Подъехав к управлению, Давид услышал звонок мобильника. Ведерникова просила зайти к ней.

— Есть кое-какие новости. Не знаю, насколько это поможет, но все-таки на это надеюсь.

В зале судмедэкспертизы Роза протянула Давиду очередной отчет:

— Я тут вчера еще раз осмотрела его, — она кивнула на тело Долгова, лежащее на столе, — есть кое-что интересное. На мой взгляд. Во-первых, это мог быть не очень высокий человек. Может быть что-то около метр семьдесят пять или даже ниже. И на его шее, вот здесь, где отпечатались следы пальцев, я обнаружила остатки крема.

— Крема? Это так важно?

— Вот это тебе надо понять. Может быть, и нет. Но крем этот используется массажистами или тем, кто делает себе его сам.

— А вот это и впрямь интересно. Массажист. Вряд ли Долгов делал себе сам массаж.

— И массажист не вызвал бы у него подозрения, потому, как был хорошо знаком.

Давид стремительно вышел из зала, успев только поблагодарить:

— Это совсем не «кое -что», это очень даже много. Ты просто гений, Роза, я твой должник!

— Всегда пожалуйста, но заходи пореже, — донеслось ему вслед.

В общем кабинете отдела Давид застал Фарниева и Симонова:

— Срочно в госпиталь. Проверьте массажистов. Рост не большой, крепкий, опытный.

Едва он закончил свою команду, как Фарниев с Симоновым, прихватив со спинок стульев свои куртки, двинулись к выходу. Но, не успев закрыть дверь за собой, Симонов вернулся:

— Вы это должны видеть!

Давид и Лапузин вышли в коридор. Из приемной кабинета Федорова сотрудники отдела внутренней безопасности вывели помощника начальника отдела. Козырев, бледный, враз утративший свой привычно-надменный вид, шагал, не глядя вокруг. Из приемной вышел лейтенант, обратился к Гаглоеву:

— Вас срочно вызывает Федоров.

Еще не совсем придя в себя от впечатляющей картины, Давид зашел к генералу.

— Ты видел все сам. Не будем сейчас вдаваться в детали. Ловушка наша сработала, да только этот негодяй успел сообщить о своем аресте отцу. Но все подробности потом. Группа захвата выезжает к нему через пять минут. Ты с ними.

Через пять минут несколько машин с вооруженными бойцами выехал по направлению Одинцово. Начальник группы коротко объяснил:

— Прослушка показала, что он не просто поставил отца в известность, но и посоветовал скрыться, как можно скорее. Дороги из Одинцова заблокированы. В воздух подняты дроны.

С сиренами промчавшись по Москве, полицейские все-таки не успели. Войдя в роскошный особняк, они увидели на полу спальни труп мужчины в форме МВД. В руке у него было его личное оружие.

— А вот и «генерал», — прокомментировал картину Давид.

— Да, а кого вы надеялись увидеть? Это генерал Кондратьев, отец помощника Федорова.

— Да, я вижу. Мы его давно ищем, да вот только, как оказалось, не там.

Особняк генерала своим убранством мог легко соперничать с довольно большим российским музеем. Картины, гобелены, статуи и статуэтки...Давиду не удалось осмотреть все это богатство. Его срочно вызвал к себе Федоров:

— Я уже слышал о самоубийстве генерала. Жаль, что ушел легко. Но сейчас не до этого. Сообщили из ФСБ. Получено разрешение на снятие неприкосновенности с Воронцова. Пока он не повторил «опыт» своего подельника надо его брать. Ты с ними.

...В Госдуме все шло своим привычным порядком. Только что закончилось очередное заседание. Мимо офицеров в штатском сновали депутаты, лица которых им были знакомы по телевидению, проплавали нарядные женщины, в неприметных с первого взгляда украшениях, со «скромными» сумочками, которые на самом деле стоили больше, чем зарплата большинства полицейских за год. Между ними можно было увидеть и «серых мышек». Мужчин и женщин с папками. Их лица, не излучали уверенности в своем превосходстве, но это они на самом деле готовили Законы страны. За них депутатам оставалось только голосовать.

Из распахнутых дверей зала заседаний вышел Воронцов. Он был явно утомлен долгим пребыванием на работе. Несколько раз взглянув на часы в фойе и сверив их с наручными, хотел было пройти мимо группы мужчин, стоявших у него на пути. Не сразу понял, что они пришли сюда ради него, а еще точнее — за ним. Осознав, что слова одного из офицеров о его задержании не шутка, попытался позвонить, суетился, грозил карами:

— Да вы хоть соображаете, кого вы собрались арестовать? Кто вы такие, мать вашу. Вы не только погонов лишитесь, но и сама за решетку попадете. После нескольких попыток дозвониться до кого-то особенно могущественного, внезапно осознал реалии происходящего. Тот, на кого он рассчитывал, явно «вышел из игры».

Тем временем вокруг уже собралась приличная толпа депутатов, изумленная происходящим не меньше его. Не получив поддержки и от них, сдался, покорно пошел к выходу, сел в машину между Гаглоевым и офицером ФСБ.

Чуть позже ему сообщат и о том, что в его особняке в элитном районе Подмосковья и в московских квартирах идут обыски. Вскрыты сейфы, а среди драгоценностей обнаружены и некоторые музейные артефакты. Скорее всего именно тогда Воронцов понял, насколько подвела его жадность и уверенность в могуществе сил, которые стояли за ним. А, может быть , он просто пожалел, что не поменял в свое время эти сокровища на простые рубли? Конечно, его счета были заморожены, но все-таки наличие денег легче объяснить, чем «любовь» к музейным экспонатам.

Известие о том, что и два его помощника тоже арестованы и дают показания, уже не призвели на него особого впечатления.

В отделе Гаглоева ждали. Многие до последнего мгновения не верили, что, наконец, будет снята непркосновенность с Воронцова, арест его станет реальностью.

— Ну что, други мои, вот вы не верили, а времена меняются, — без особого пафоса произнес Давид в ответ на вопросы. Он не мог признаться ни им, ни себе, что и его мучали сомнения в том, что удастся довести дело до конца.

Федоров тоже был краток:

— Молодцы, хорошо поработали, но расслабляться рано. Теперь надо все довести до конца, разобраться и с убийством Долгова, да и все остальные эпизоды дела проверитиь и перепроверить. Всё сделать так, чтобы никаких «хвостов» не осталось, чтобы" комар не подточил носа«, а ни один адвокат не нашел, за что зацепиться. Вы же понимете, с кем придется сражаться?

Давид и не собирался расслабляться, как и вся группа. Но следствие все-таки шло к его завершению. Вернувшиеся из госпиталя Фарниев и Симонов сообщили, что подозреваемый в убийстве Долгова массажист, задержан. Узнав об арестах Воронцова, Агишева и самоубийстве генерала Кондратьева, он сразу начал сотрудничать. Заговорила, наконец, и Акопян.

Это можно было предугадать. Все они были лишь «пешками» в большой игре, потому наперебой давали показания, стремясь облгчить свое наказание. Только Агишев удивил следствие своей готовностью рассказать все, что знал, но он объяснил свое желание просто:

— Сейчас все будет строиться на «моем слове против его». Зачем мне брать на себя лишнее? Расскажу все как есть, вернее — было.

Давид сдержанно согласился:

— Мы только «за», да и суд примет во внимание ваше честное признание, если, конечно, но будет действительно честным.

Следователям пришлось лишь удивляться, с какой скоростью те, кто держал в страхе многие годы других, легко сдавали друг друга. Вскоре после их показаний были задержаны еще несколько руководителей музеев, библиотек, подручные Агишева.

Аресты главных фигурантов дела об убийстве коллекционера и хищениях из музеев страны, не означали его завершение. Следователям нужно будет немало потрудиться до передачи его на рассмотрения суда. Там будут изучены десятки томов протоколов допросов всех участников мошеннической схемы, доказательств и улик, показаний свидетелей и заключений экспертов. Значительную роль в процессе сыграют записи, тайно сделанные Горгадзе в квартирах, где встречались сообщники.

Обвинителям еще предстоит сразиться с адвокатами, готовыми на все, чтобы отработать свои миллионы. Но сегодня у следователей, много месяцев без отдыха работавших над раскрытием преступления, заслуженная передышка. Два выходных дня. Их Давид проведет в своем любимом доме, рядом с самими близкими. С женой Аней, с родителями, с семьей своего друга и напарника Александра Бутакова.

В доме будет шумно, подросшие дочери Александра будет шушукаться и секретничать прежде, чем вручат Давиду, упакованный в коробку с голубым бантом" сувенир" — щенка Акиты — точную копию Кими, когда-то подаренную Гаглоевыми девочкам. А в понедельник... В понедельник вновь наступят будни полицейской службы. Но об этом читателям возможно расскажет третья книга.

-

-