Убийства в дни солнцеворота
Эпиграф
– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.
– Я – историк,– подтвердил учёный и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!
Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».
Пролог
Декабрь 1863 года
Тульская губерния
1
Андрей Вяземский стал ключевой фигурой в расследовании душегубного дела о днях солнцеворота в момент, когда напоролся на тех существ – в зимнем сосновом лесу, что примыкал к усадьбе «Холодные Пруды». Но – к счастью или к несчастью – тогда он этого ещё не знал. И лишь взирал, застыв на середине лыжного шага, как навстречу ему движется скопище тварей чёрного цвета. Не менее дюжины числом.
– Караконджулы! – сумел произнести он единственное слово, испытав побуждение: сдёрнуть с одной руки перчатку и ущипнуть себя за запястье. Проверить, не грезит ли он наяву. Ведь не могли же, в самом деле, эти твари представать перед ним во плоти! Или – всё-таки могли?..
И Андрей ощутил, как запершило у него в горле – обычная для него нервическая реакция, происходившая от давней детской простуды.
Он успел даже сунуть руку под охотничью куртку – дотянулся до кармана сюртука, где у него лежала жестяная коробочка с ментоловыми леденцами. Он всегда носил их с собой на такой случай. И в этот миг создания размером с волкодава, которых господин Вяземский назвал караконджулами, его заметили. Он понял это, когда в лесном полумраке глаза у них – у всех разом! – сделались из янтарно-жёлтых иссиня-красными, отдающими в пурпур. И вспыхнули так ярко, что затмили бы собой и новомодные керосиновые фонари.
А затем, бежавшие до этого размеренной рысцой, они все, будто по команде, перешли на галоп. И, совершая длинные броски – будто зависая в воздухе – чёрные бестии устремились к Андрею.
Мгновенно инстинкты завопили ему «Беги!»–у них-то явно не возникло сомнений в реальности происходящего. И господин Вяземский едва сумел себя сдержать, чтобы и вправду не развернуться бы и пуститься наутёк. Он был опытным охотником и знал, что подставить незащищённую спину стае хищников – значит: стать для неё добычей. А это верная гибель. Без вариантов. Да и потом – он осознавал, что и на лыжах ему не убежать от этих созданий.
Андрей Вяземский видел прежде гравюру с их изображением – в раритетном сборнике балканских легенд,отпечатанном в семнадцатом веке в Венеции. Хотя в той книге, где об этих существах шла речь, говорилось, будто появляются они только по ночам. А сейчас всего лишь близился к закату день 26 декабря – следующий после Рождества. И господин Вяземский, двадцати двух лет от роду, выпускник историко-филологического факультета Императорского Московского университета, в одиночестве вышел прокатиться на лыжах по заснеженному бору. За плечом у молодого историка, любившего в равной мере и славянский фольклор, и охоту, была берданка, переделанная в охотничий дробовик – увы, однозарядный. А сам бор с корабельными соснами примыкал к большому помещичьему имению в Тульской губернии, коим владел дядя университетского приятеля Андрея. Сюда Вяземский уже третий год кряду приезжал на святки – погостить и поохотиться. И сейчас направлялся к небольшой избушке в лесу, которую здешний помещик, Пётр Дмитриевич Арсеньев, именовал заимкой. Да вот – какой-нибудь сотни саженей историку не хватило, чтобы туда добраться.
Быть может, виной всему оказалось то, что у него с собой не было собаки: он всё ещё грустил по своему старому охотничьему псу по кличке Добор. Того не стало три года назад, но Андрею казалось: если он обзаведётся другим псом, то этим словно бы предаст своего друга. Однако четвероногий спутник, будь он рядом, наверняка издали учуял бы тех. И не случилось бы так, что Вяземский заметил чёрных бестий лишь тогда, когда поворачивать назад было поздно.
Андрей сорвал с плеча берданку, направил ствол на первую из бегущих к нему тварей – пусть и понимал: таким созданиям пуля вряд ли навредит. И поймал себя на мысли: его поражает даже не то, что нежданно-негаданно он натолкнулся посреди леса на жуткую мифологическую нечисть. Его поражает: какая это оказалась нечисть!
«Уж не из-за меня ли они объявились здесь?»– мелькнуло у историка в голове. Да и то сказать: откуда бы в сосновом бору российской средней полосы могли появиться эти создания, походившие на рогатых чёрных собак с непомерно длинными лапами и клыками чуть ли в палец длиной?Ведь это и вправду были они: хтонические караконджулы, которых балканский фольклор считает оборотнями, а заодно и охотниками на детей, зачатыми в некрещеные дни: на святки. Уж Вяземскому ли было того не знать! Он ведь не просто так взялся изучать балканский фольклор: предки его по материнской линии происходили из числа знатных герцеговинских сербов. Да и влекло его неодолимо к вещам, выходившим за пределы обыденности: к историческим легендам, к эзотерике, к месмеризму.
А следующей мыслью Андрея Васильевича было: «Уж не за мной ли эти создания явились?» Да,из детского возраста он давно вышел, однако родился-то он первого октября! И не нужно было быть гением математики, чтобы произвести подсчёты и понять: батюшка с матушкой зачали его именно в святочные дни.
В голове историка эти соображения промелькнули за долю секунды. Он стоял, вскинув ружьё – готовился спустить курок, как только первая из тварей приблизится к нему. Полагал, что долго этого ждать не придётся. Их широченные, будто снегоступы, лапищи не проваливались в сугробы; лохматые чёрные создания лишь оставляли на снегу глубокие оттиски, в которых особенно отчётливо выделялись отпечатки когтей. Но всё же Андрей с удивлением отметил: расстояние между ним и чёрными существами сокращалось не слишком быстро. Быть может, их передвижение замедляли непомерно длинные мохнатые хвосты, которые волочились за ними по снегу. Но историк и другое заметил: твари будто приостанавливались после каждого скачка – и на мгновение замирали, уставившись на него своими сияющими глазищами.
Караконджулы изучали противника, оценивали – в этом не могло быть сомнений. И Вяземский понял внезапно, что не стал бы удирать от них, даже если бы у него и были шансы спастись бегством. С одной стороны, его пробирала жуть, и сердце бухало у него в груди – будто молот ударял изнутри ему в рёбра. Но с другой стороны, Андрей ощущал неодолимое, почти маниакальное любопытство. Ведь вряд ли хоть кто-то видел прежде этих созданий воочию – что бы там ни писали авторы старинных томов!
«Ружьё мне всё равно не поможет!» – сказал Вяземский себе. А потом, изумляясь собственному безрассудству, снова закинул берданку за плечо. После чего и вовсе сотворил вещь немыслимую: оттолкнулся лыжной палкой и покатил мохнатым существам навстречу – сам едва понимая, что он делает.
«Может, они меня загипнотизировали? – думал историк почти отстранённо. – Устроили так, чтобы я сам пришёл к ним на поживу?..»
Но всё равно он катил вперёд – не останавливался. И наблюдал только, как облачками поднимается пар над раззявленными пастями рогатых чудищ. Да слышал сипловатые звуки их дыхания.
А потом–случилось невероятное: мохнатые чёрные создания начали двигаться всё медленнее. Затем перешли с галопа на прежнюю рысцу. И, наконец,все остановились. Но сперва взяли Андрея в полукольцо, образовав подле него подобие этакого инфернального амфитеатра.
Резко затормозил и сам Вяземский. И они замерли друг против друга: один-единственный человек и стая из дюжины чёрных бестий. Андрей ощущал себя актёром на сцене, с которого глаз не сводит злорадная публика. Эти существа – они все немигающе смотрели на него своими пурпурными глазищами. Да скалили зубы, которые выглядели огромнее, чем клыки у медведя.
«А ведь они даже путь к бегству мне перекрывать не стали! – осенило господина Вяземского. – Что же – они хотят проверить: стану я от них удирать или не стану?»
И он, высоко подняв голову, окинул взглядом их всех – слева направо, будто книгу читал.
– Я вас не боюсь! – выкрикнул историк, подивившись тому, как звонко и ясно прозвучал его голос – из которого напрочь пропала недавняя хрипотца. – Убирайтесь прочь, твари! Ступайте туда, откуда пришли!
И на миг Андрею показалось: на мордах бестий возникло совершенно человеческое выражение – смесь замешательства и отрезвления, как на лицах людей, внезапно пробудившихся от немыслимого сна. Причём возникла такая мина у всех бестий одновременно – как если бы они являли собой единое существо. А затем они все разом перестали скалить зубы. И глаза у всех ужасающих созданий снова сделались жёлтыми, какими они были изначально. После чего караконджулы, как по команде, выполнили разворот и устремились неспешной рысцой по протоптанной ими же тропке, что вилась посреди мачтового соснового леса. То есть – и вправду отправились туда, откуда пришли.
Андрей стоял неподвижно ещё минуты три или четыре после того, как последнее чёрное существо скрылось за медными стволами сосен. Он снова спрашивал себя: уж не примерещилось ли ему сие фантасмагорическое зрелище? Не перетрудился ли он, собирая материалы для задуманной им книги «Исторические корни славянских мифов» – так что персонажи этих самых мифов стали видеться ему воочию?
Однако на снегу перед ним отчётливо проступали следы огромных когтистых лап. Ни одному зверю из числа тех, что обитали в здешнем лесу, принадлежать они не могли. За это охотник Вяземский готов был поручиться.
Он подкатил к этим следам вплотную: хотел запомнить их в деталях, чтобы потом зарисовать. И тут услышал вдруг тихий звук: жалобный скулёж. Доносился он от старой сосны, что росла саженях в двух впереди – там, где скопление диковинных следов на снегу выглядело самым обильным.
Корни искривленного дерева высоко поднимались над землёй, образуя подобие грота. И Андрей решил было, что там прячется волчонок, отбившийся от матери. Но тут же понял: не может такого быть! Детёныши у волков рождаются в конце весны, а никак не зимой. Так что, вероятно, это какой-то щенок забрел сюда из Никольского. И, переступая лыжами по истоптанному снегу, Вяземский подобрался к корневому гроту. А затем, опираясь на лыжную палку, наклонился и заглянул под дерево.
2
Первым, что он увидел, были горящие неестественно жёлтым светом глаза. И читались в них одновременно ярость и паника:зверёныш, прятавшийся под корнями, понял, что его заметили. Перестав скулить, он взирал снизу на человека – но на щенка походил не больше, чем смахивает на плюшевого медвежонка детёныш бурой медведицы. У мнимого щенка зубы размером были чуть ли не в половину морды – и он скалил их теперь на Андрея. А саму морду зверёныша, как и всё его тельце, покрывала густая чёрная шерсть, на которой – Вяземский едва поверил своим глазам! – мелькали световые искры. И не голубоватые, электрические, вроде огней святого Эльма, а багрово-красные. Прямо-таки адского оттенка. Притом что сам черныш был чрезвычайно мал: уместился бы у человека на двух соединённых ладонях.
– Щенок караконджула! – прошептал потрясенно Андрей, а потом прибавил с едва слышным смешком: – Открытие всемирного масштаба: доселе никто не ведал, что у этих созданий появляются детёныши!..
Впрочем, о караконджулах – балканских святочных демонах – вообще известно было не так уж много. И предания о них хранили главным образом те народы, которые находились – прежде или доныне – под владычеством Османской империи. Само название этих существ в переводе с тюркского означало «чёрный оборотень». Считалось, что они в течение всего года обитают под землёй, где якобы грызут своими зубищами Мировое древо, стремясь обрушить весь мир. Но потом наступают святки – время от Рождества до Крещения. И этих созданий неудержимо влечёт наверх, к людям: пугать их и разными способами им вредить. Считалось, к примеру, что ночного гуляку караконджулы могли изловить на улице, оседлать и ездить на нём верхом до того момента, как пропоёт петух. А женщин, которые в святочные дни нарушали запрет на прядение, выманивали из дому, приводили к какому-нибудь водоёму и топили.Что же касается детей, зачатых в неположенное время, то караконджулы якобы стремились забрать их живыми в подземное царство, дабы те навечно попали в услужение к нечисти.
Ну, а когда святочные дни заканчивались и караконджулы возвращались восвояси, неизменно оказывалось: ствол Мирового древа полностью восстановился за время их отсутствия. Так что им приходилось подгрызать его заново.И так – раз за разом. Когда Андрей читал об этом, то думал с усмешкой: пожалуй, аналогом фразеологизма Сизифов труд могла бы стать работа чёрных оборотней.
Но, как неожиданно выяснилось, во время святок на поверхность земли выбирались не только взрослые караконджулы, но также – их детёныши. Один из которых – быть может, самый маленький, – и отстал от своих сородичей в лесу близ усадьбы «Холодные Пруды».
И вот теперь господин Вяземский должен был решить: что ему делать с чернышом, который щерился на него из-под корней сосны. О том, чтобы оставить его вот так, посреди леса, и речи быть не могло. Во-первых, на него могли натолкнуться крестьяне из Никольского, возможно даже – дети. И вряд ли такая встреча хорошо закончилась бы для них. А во-вторых, этот черныш тоже был в каком-то смысле ребёнок: устрашающий, порождённый родителями-монстрами, но одинокий, брошенный всеми и не знающий, что ему делать дальше.
– Он – очень опасный ребёнок! – шёпотом сказал Андрей самому себе.
А потом просунул руку между корнями сверху и крепко ухватил маленькое существо за шкирку. Зверёныш извернулся, громко клацнул зубами. И, хоть на руке у Вяземского была толстая кожаная перчатка, от зубов этого существа она его не защитила бы. Однако он уже выдернул чёрное мохнатое создание наружу и второй рукой крепко стиснул ему пасть, приговаривая успокаивающе: «Ну, тихо, тихо!..»
Взгляда он при этом не открывал от жёлтых караконджульских глаз. Но также и разглядел, что диковинное существо было мужского пола. И, хоть зверёныш продолжал извиваться в его руках, разжать пасть и тяпнуть человека он пока что не пытался. Но надо было спешить: Андрей понимал, что не сможет долго удерживать его в таком состоянии.
Он положил зверёныша на снег и крепко прижал одной ладонью. А потом, убрав с его пасти другую руку, зубами сдёрнул с неё перчатку. Для того, что Вяземский задумал, ему требовался непосредственный контакт с объектом.
Зверёныш тут же снова оскалился, но заметно было: делает он это больше из страха, чем из желания укусить. Черныш хотел показать, что намерен дорого продать свою жизнь – только и всего.
– Тихо, мальчик, тихо! – снова повторил Андрей.
Он положил руку, на которой больше не было перчатки, зверёнышу на голову. Так, что четыре пальца оказались у того на затылке, а большой палец лег чернышу на глаза, прикрывая ему веки. Использовать подобный приём рекомендовали последователи Франца Месмера, к которым Андрей себя причислял. Они утверждали: чтобы вызвать утомление органов зрения у того, кто подвергается воздействию, и погрузить объект в гипнотическую прострацию, нужно надавить на его глазные яблоки.
Но было и ещё кое-что: Вяземский хотел как бы стереть зрительные воспоминания чёрного существа. Убрать из его памяти картины всего, что с ним случалось до этого момента. Лишь при таком условии можно было бы рассчитывать на успех невероятного эксперимента, задуманного Андреем Васильевичем. Уж точно ни один магнетизёр такого прежде не проделывал! Да и сам Вяземский не проделывал тоже. Месмеризировать для пробы кое-кого из друзей ему случалось, но теперь он затевал нечто иного рода. И в успехе своего предприятия он совсем, совсем не был уверен!
Но – почти не веря себе – Андрей увидел: месмерический опыт явно ему удаётся! Тело зверёныша ощутимо расслабилось под его руками. Дыхание черныша выровнялось. А сердце его, до этого трепетавшее, как у воробья, вошло в спокойный и размеренный ритм. Детёныш-караконджул погрузился в сомнамбулический сон.
Андрей двумя руками поднял мохнатое существо с земли, сгибом локтя сбросил с головы шапку, а затем прижал мохнатый лоб маленького караконджула к своему собственному лбу. И крепко зажмурился. Начинался самый важный – и самый сомнительный – этап эксперимента.
Вероятно, целую минуту ничего не происходило. Но затем Вяземский ощутил, как от него устремилось к зверёнышу некое подобие тёплого потока. Нематериального, невидимого, но абсолютно реального. И, как только это движение началось, Андрей начал вспоминать охотничьего пса по кличке Добор, который четырнадцать лет прожил в имении его родителей на Вологодчине. Породы «русская гончая», светло-рыжий, с чёрным чепраком на спине – Андрей будто воочию видел его теперь. Но свои воспоминания он слегка подправлял: воображал себе Добора таким, каким тот был в щенячьем возрасте. И передавал эту картинку впавшему в сомнамбулизм существу, которое держал сейчас на руках.
Андрей боялся хотя бы приоткрыть глаза – посмотреть: производит ли какое-то воздействие эта его ментальная проекция? Он помнил древнеримские легенды о том, что детёныши медведей появляются на свет совершенно бесформенными, и что чёткие физические очертания они приобретают лишь после того, как мать-медведица вылижет их языком. Но ведь он-то сам отнюдь не был мифологической медведицей, а щенок-караконджул отнюдь не являлся этаким медвежонком! Так на что же, спрашивается, он, Андрей Вяземский, рассчитывал?
А потом – что-то вдруг произошло. Историк отчётливо ощутил, что поток между ним и мохнатым созданием на несколько мгновений сделался двусторонним. И перед внутренним взором Андрея, словно въяве, возникла картина. Он увидел часть помещичьей усадьбы, в лесу возле которой он сейчас находился: один из тамошних прудов, давших ей название. Пруд этот именовали Большим. И своим дальним от господского дома берегом он примыкал к близлежащему селу – в отличие от Малого и Среднего прудов, которые целиком располагались в усадьбе. И подо льдом, который панцирем покрывал Большой пруд, происходило какое-то движение: к берегу слаженно перемещались три тени, совершенно не напоминавшие силуэты рыб.
Вначале историку померещилось: он видит тела трех утонувших детей, которых тянет за собой подлёдный поток воды. И горло Андрея будто наждаком царапнуло от этого впечатления. Однако уже в следующий миг он понял свою ошибку. Во-первых, эти трое не были детьми: абрис их фигур делал их похожими скорее на цирковых карликов или на африканских пигмеев. А во-вторых, движения их непреложно указывали: все трое были живы! Они плыли – в том не могло быть сомнений. И ещё одна вещь являлась несомненной: от этих троих исходила тёмная, неодолимая, хтоническая энергия. Они, впрочем, наделены были ею не все в равной мере: один из трёх – чья фигура выглядела самой протяжённой – явно превосходил силой двух своих спутников. И властная мощь, исходившая от него, была непримиримо враждебной всему, что находилось в верхнем для него мире – надо льдом. Андрей с такой ясностью ощутил это, что у него снова запершило в горле, а грудь сжало так, будто он сам пробыл под водой не менее минуты, и вот-вот задохнётся.
Впрочем, уже в следующее мгновение картина с тремя инфернальными фигурами истаяла. Так что Вяземский, хватанувший ртом огромный глоток холодного воздуха, даже не был уверен: а не почудилась ли она ему? Непроизвольно он раскрыл глаза – как если бы желал разглядеть всё получше. И вовремя, как оказалось.
Существо, которое он держал в руках, больше не напоминало чёрный комок меха с непомерно длинными лапами. Когда Андрей отстранил его от себя, то обнаружил: внешне это создание – более не караконджул. От его чёрной шерсти остался только чепрак на спине, а в остальном – щенок на руках у Вяземского был светло-рыжим. Лопоухий, с толстыми лапами, он мирно посапывал во сне, так что от его влажного чёрного носа периодически отделялись крохотные струйки пара.
Андрей осторожно опустил своего нового питомца рядом с собой, на снег. А потом разжал руки. И маленькое существо мгновенно пробудилось, встряхнулось совершенно по-собачьи и коротко тявкнуло. После чего, запрокинув голову, глянуло на Вяземского янтарно-жёлтыми глазами – которые, хоть и не светились больше в лесном полумраке, прежний свой цвет сохранили.
– Ты будешь – Добор, как мой прежний пёс, – сообщил ему Вяземский, а потом прибавил, рассмеявшись: – Но вряд ли в Холодных Прудах кто-нибудь поверит, если я скажу, что я подобрал тебя в лесу! Скажу – купил в Никольском, у проезжего помещика. Никто справки наводить всё равно не станет.
Сказав это, Андрей внезапно обнаружил, что медноствольные сосны закружились у него перед глазами в подобии французской кадрили. А потом его охватила вдруг такая слабость, что, если бы он не оперся на лыжную палку, то мог бы, пожалуй, и упасть. Лишь минуту спустя он сумел наклониться, чтобы подхватить одной рукой маленького Добора – который не сдвинулся с места за это время. Лишь глядел, не отрываясь, на своего новоявленного хозяина.
– Ну, пойдём домой, мальчик, – выговорил Вяземский, пряча под куртку мнимого щенка русской гончей.
А потом, слегка покачиваясь, двинулся на лыжах к Холодным Прудам – усадьбе помещика Арсеньева.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Усадьба «Холодные Пруды». Глава 1. Послание без посланника
21 декабря 1866 года.1 Воскресенье
Москва
1
Происшествия, о которых шла речь в документах, обнаруженных в толстом конверте из коричневой манильской бумаги, ужасали сами по себе – и своей многочисленностью, и единообразием. За исключением последнего – оно, хоть и походило на все остальные, из общего ряда явно выбивалось. Однако Андрея Вяземского более всего поразило другое: прежде он ничего не слышал о столь странных делах, что творились в усадьбе «Холодные Пруды». А ведь ему не раз доводилось там гостить!
Андрей Васильевич хотел было ещё раз вызвать дворецкого Феофана: поточнее узнать, как появился тот конверт на крыльце московского особняка Вяземских. Но потом передумал. Пожилой Феофан и так расстроился сверх меры, что не рассмотрел человека, бросившего корреспонденцию на ступени парадного крыльца, которое выходило прямо на улицу, а потом быстрым шагом двинулся прочь. Не стоило огорчать старика ещё больше. Зрение у того с годами слабело, а он это скрывал – опасался, быть может, что господа выставят его со службы, ежели узнают об этом. Как будто сам Андрей и его родители ни о чём не догадывались! Госпожа Вяземская уже дважды предлагала Феофану вместо Москвы продолжить службу в их имении на Вологодчине – где обязанностей у старика было бы не в пример меньше. Но старик оба раза отказывался. И Андрей подумал: когда родители через два дня прибудут в Москву, чтобы отпраздновать Рождество, нужно будет к этому предложению аккуратно вернуться. А сейчас к Феофану с расспросами приставать он не станет. Лучше уж чуть позже расспросит кое-кого другого.
Впрочем, такие расспросы – это была мера, к которой Андрею не особенно хотелось прибегать. Во-первых, сил это заберет непомерно много – он отлично это знал по опыту. А, во-вторых, для сторонних людей его действия будут выглядеть, в лучшем случае, несуразно. И, прежде чем такое осуществлять, следовало дождаться наступления ночи – когда был бы меньше риск попасться кому-либо на глаза.
Ну, а пока время приближалось только к четырем часам дня. Конечно, ранние декабрьские сумерки уже начали опускаться. Да и начинавшаяся метель прибавляла сумрачности. Но этого было недостаточно. Окна кабинета, где Вяземский расположился, выходили во двор, однако историк не сомневался: улица, где его дом расположен, отнюдь не пустует. Жил он в центре Москвы, неподалеку от Пречистенки, и знал: в преддверии Рождества горожане будут носиться по своим делам до позднего вечера. Так что – применять особое средство можно было бы часов через пять, не раньше.
И Андрей Васильевич, вздохнув, перевёл взгляд на бумаги, разложенные в два ряда у него на столе. Чтобы освободить для них место, Вяземскому пришлось сдвинуть в сторону материалы своего собственного исследования: уже четвёртый год он усердно трудился над монографией «Исторические корни славянских мифов». Пожалуй что, он мог бы уже завершить свой опус, если бы не секретная глава, которую историк регулярно дополнял. Хотя до сих пор не определился: станет ли он её публиковать? Ведь говорилось там ни много ни мало –о методах месмерического взаимодействия со сверхъестественными существами, которые автор сам проверил на практике! Что, если кому-то пришла бы идея повторить его опыты?
Впрочем, о книге он собирался поразмыслить позже. Сейчас историка-славяниста куда больше волновали документы, подброшенные ему. Копии, вне всякого сомнения – все они были написаны одинаковым каллиграфическим почерком. И, к тому же, кто-то решил удалить из них все имена и подписи.
В верхнем ряду лежали полицейские донесения, написанные в период с 1844 по 1864 годы. Все их составил становой пристав той волости, где находилась принадлежащая господину Арсеньеву усадьба «Холодные Пруды». И, хотя документы эти относились к разным годам, Андрей поневоле заподозрил: а не повторял ли пристав каждый раз один и тот же образец, внося в него лишь небольшие изменения – чтобы сэкономить время? Ведь смысловая часть того, о чём шла речь, везде оставалась неизменной. Равно как – время и место действия загадочных происшествий, о которых становой пристав докладывал уездному исправнику: конец декабря, Алексинский уезд Тульской губернии, усадьба «Холодные Пруды» и её окрестности.
Первое донесение, составленное в декабре 1844 года, сообщало, что из села Никольского, коим владеет помещик Арсеньев, на Рождество пропали двое мужиков. Их никто не видел с самого рождественского сочельника. Зато на берегу одного из прудов, что дали название усадьбе господина Арсеньева, крестьяне нашли два меховых треуха и два мужицких овчинных тулупа. И вещи сии были опознаны как принадлежавшие пропавшим сельчанам. А неподалёку от места, где лежали шапки и тулупы, в прудовом льду имелись большие проруби. И становой пристав сделал умозаключение: мужики, перебравшие с выпивкой на пустой желудок (ведь был ещё Рождественский пост), решили с пьяных глаз охладиться в воде. И оба потонули, как это с пьяными нередко случается. Признаков насильственных действий в отношении них обнаружено не было, и открывать дело в связи с их исчезновением пристав не счёл нужным.
Андрей только головой покачал, когда это прочёл. Да, понятно: всё описанное случилось ещё до освобождения крестьян, и двое крепостных уездного помещика Арсеньева– кому они были интересны? Но даже и с учётом этого ситуация выглядела очень уж странной и подозрительной. Мужики сперва соблюдали пост, а потом вдруг взяли, да вместо рождественской службы отправились вдвоём пьянствовать – не дожидаясь наступления праздника? А если и так, то что же: они оба прыгнули в проруби, не разуваясь и не снимая портков и другой одежды, какая была на них под тулупами? Ведь ясно же: после этакого купанья всё их облачение пришло бы в негодность. Дорого обошелся бы мужикам этакий заплыв, даже если бы они в процессе его и не утонули! А, главное, что значит: не обнаружено признаков насильственных действий? Тела всё-таки удалось выловить из пруда? Или это заключили на том основании, что снег возле пруда не покрывали пятна крови, и не было видно следов борьбы?
Впрочем, на некоторые свои вопросы Андрей получил ответ, когда прочёл следующее из донесений – датированное уже декабрем 1848 года.
Становой пристав сообщал – с прискорбием, как он сам не преминул отметить! – что преддверие Рождества Христова в порученной его попечению волости было омрачено необъяснимыми и крайне неприятными событиями. Возле Большого пруда, находящегося во владениях Петра Дмитриевича Арсеньева, пропали три человека. На сей раз это оказались мужик и две бабы, все – из числа жителей Никольского. И снова во льду имелись проруби. И опять на берегу нашли кое-что из вещей пропавших людей: мужскую шапку, три тулупа, головной платок одной из баб. Следов крови ни на одежде, ни с нею рядом обнаружено не было.
При этом становой пристав не стал замалчивать тот факт, что четырьмя годами ранее близ Холодных Прудов уже случалось очень похожее происшествие. Напротив, в своём донесении он прямо указал на имевшее место сходство. И упомянул, что жители Никольского о событиях четырёхлетней давности тоже не позабыли. Только вот, по своей темноте и невежеству, приписали тем событиям сверхъестественную подоплеку. Ведь тела тех двоих мужиков, что пропали в канун 1845 года, обнаружены так и не были! Оказывается, господин Арсеньев летом 1845 года приказал вычистить Большой пруд, и это было сделано со всем тщанием. Но среди мусора, утонувших вёдер и прочих предметов, поднятых со дна, человеческих останков не оказалось. И становой пристав предположил тогда: мужики просто пустились в бега. А чтобы никто не искал беглых крепостных, инсценировали собственную гибель.
Вяземский, когда дошёл до этого предположения, подумал: в догадке полицейского служащего имелось рациональное зерно! Но вот жители Никольского рационалистами явно не были. Снова взяв документ в руки, Андрей прочёл сокрушенное описание того, как в декабре 1848 года сельчане устроили сход возле пруда, утверждая, что в воде поселилась нечистая сила. А тела утопленников потому не удавалось найти, что черти сожрали несчастных целиком, даже костей от них не оставили. Становому приставу едва удалось успокоить собравшихся, да и то лишь после того, как прибывший к пруду Петр Дмитриевич Арсеньев пообещал выплатить денежное вспомоществование семьям пропавших крестьян. Пристав этого не одобрил, но высказывать помещику не стал – решил, что важнее предотвратить беспорядки. Хотя сам считал: эти трое тоже сбежали, взяв за образец исчезновение, случившееся четырьмя годами ранее. А теперь семьи беглых крепостных ещё и получили деньги от своего помещика.
Но это оказалась далеко не вся история! В первых числах следующего, 1849 года, случилась находка, которая подтвердила подозрения станового пристава. По крайней мере, сам он именно это написал в новом донесении, отосланном исправнику Алексинского уезда. Когда жительницы Никольского стирали на Большом пруду бельё, со дна вдруг всплыла одна из пропавших женщин. И на шее у неё зияла огромная рана. Прачки с воплями побежали в село, и жители Никольского чуть ли всем скопом устремились к пруду – вытащили утопленницу на лёд.
Господин Арсеньев, извещенный о том, тут же вызвал станового пристава. А с ним прибыл и полицейский врач, который заявил: жертве нанесли удар орудием, формой напоминавшим крюк, так что часть её гортани оказалась вырвана. И пристав предположил, что у погибшей случилась ссора с кем-то из тех, кто намеревался с нею вместе пуститься в бега. Может быть, с другой сбежавшей бабой они не поделили одного мужика. И вторая баба сгоряча порешила соперницу.
– Почему же тогда не было обнаружено следов крови? – прошептал Андрей, когда до этого места дочитал.
Но снова ему всё разъяснил следующий документ. Тот, кто подкинул Вяземскому конверт с материалами «дела Холодных Прудов», разложил все бумаги, тщательно соблюдая хронологическую последовательность. Наверняка желал, чтобы получатель увидел картину во всей полноте, хоть и прислал ему лишённые имён копии. Впрочем – подлинники уж всяко должны были бы храниться в каком-нибудь полицейском архиве!
Касалось это и следующего документа, который Вяземский прочёл: датированного январем 1849 года заключения, составленного полицейским врачом. В этой бумаге говорилось, что рана на шее убитой женщины не вызвала кровотечения, поскольку была немедленно прижжена. Её нанесли крюком, предварительно раскаленным на огне. Именно эта рана стала причиной её смерти, а не утопление: в лёгких жертвы не оказалось воды.
И доктор указал ещё одну странную деталь. На правой руке убитой женщины, на тыльной стороне её кисти, обнаружился ещё один след от ожога – имевший форму конского копыта, только очень маленького. Даже у новорожденного жеребёнка оно должно было быть больше. И насчёт происхождения такого следа полицейский эскулап даже не высказывал никаких версий.
Вроде бы это представлялось мелочью, но у Андрея, когда он о том прочёл, вдруг перехватило дыхание и запершило в горле.Он припомнил: при его этнографических изысканиях ему попадалось какое-то поверье,которое могло бы столь диковинный след объяснить. Вот только историк, как ни старался,не мог раскопать в памяти: о чём именно там шла речь?
И он стал читать дальше.
2
Ровно четыре года спустя, в декабре 1852-го, в Холодных Прудах снова исчезли крестьяне. На сей раз – мужик и баба: муж и жена. Их так и не нашли – ни живыми, ни мёртвыми. Хотя, как только сошёл лёд, Пётр Дмитриевич Арсеньев снова приказал пройтись вдоль пруда с бреднем. А становой пристав с хладнокровным самодовольством констатировал: эти двое уж точно отправились куда-то вместе в поисках лучшей жизни.
Но Андрей не уверовал ни на минуту в это упоминание «лучшей жизни». Петра Арсеньева он успел неплохо изучить: тот был человеком сугубо либеральных взглядов. Оброк для своих крестьян он установил минимальный. Назначенный им староста никого не притеснял. А уж о телесных наказаниях крепостных и речи быть не могло. Хотя Пётр Дмитриевич и не дал вольную своим крестьянам, но жизнь у тех была более чем сносной. Кто стал бы сбегать от такого помещика? И куда?
– А главное, – прошептал Вяземский, всматриваясь в следующую бумагу, – почему инциденты случались именно в високосные годы?
Новое донесение станового пристава было датировано декабрём года 1856-го. И в документе шла речь о пропаже двух мужиков – родных братьев. На сей раз никаких вещей, им принадлежавших, рядом с прудом не нашли. Однако жители Никольского тут же связали новую пропажу односельчан с этим злосчастным местом. И Андрей с мрачной усмешкой подумал, что вряд ли стоило этому удивляться.
Становой пристав не вдавался в детали, но было ясно: обстановка в селе накалилась до предела. Крестьяне вновь устроили сход возле Большого пруда, хотя Вяземский и не мог понять, чего они хотели добиться. Если они обвиняли в пропаже людей нечистую силу, то как рассчитывали её одолеть, устраивая подобие бунта? Пожалуй, эффект это могло дать один: губернские власти прислали бы солдат для усмирения бунтовщиков. И тогда Никольское могло не досчитаться куда больше, чем двух своих жителей.
Но, на счастье крестьян, Пётр Дмитриевич Арсеньев такого развития событий не допустил. Вспылив, он приказал своей челяди кострами растопить лёд на Большом пруду, основная часть которого находилась на территории усадьбы. И сразу после этого по пруду прошлись частым бреднем– что ни к чему не привело: ни трупов пропавших мужиков, ни какой-либо их одежды или обуви со дна поднять не удалось.
Вяземский только головой качал, читая про это. И удивлялся тому, что господин Арсеньев не додумался до самого простого решения проблемы: полностью отгородить пруд от села, чтобы жители Никольского не смогли к воде приближаться. Конечно, тамошние бабы не обрадовались бы, если бы их лишили места для стирки белья, но – их обида вряд ли должна была волновать Петра Дмитриевича. И он раз и навсегда положил был конец всем кривотолкам.
Но помещик этой вещи почему-то не сделал. И как итог: в декабре 1860 года случилось новое происшествие – хуже предыдущих. Пропали двое мальчишек возрастом двенадцати и тринадцати лет: подростки ушли кататься по льду пруда на коньках и домой не вернулись. Как родители их на пруд отпустили – с учетом всех предыдущих событий – Вяземскому представлялось загадкой. Но становой пристав и тут был в своём амплуа: написал в донесении, что отроки решили попросту сбежать из дому, где их заставляли работать с утра до ночи. А для отвода глаз выдумали историю с катанием на коньках.
Странное дело: в тот год никаких волнений по поводу пропажи людей в селе не случилось. То ли крестьяне смирились с неизбежностью того, что творилось, то ли сами поверили предположению пристава, что пацаны попросту дали дёру. А летом никто даже не стал чистить пруд в попытке отыскать их останки. Да и то сказать: в 1861 году всем было не до этого. В феврале вышел манифест Государя Александра Второго «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», и про всё остальное позабыли и крестьяне, и помещики. Андрей хорошо помнил, какую бурю царский манифест вызвал! Волю-то крестьянам дали, а вот с землёй, на которой они жили и трудились, вышла закавыка. Выкупать земельные наделы нужно было в течение сорока девяти лет, да ещё за цену, которая оказалась выше их реальной стоимости. Так что в Тульской губернии – как и в очень многих других – вспыхивали крестьянские волнения, подавлять которые приходилось воинским командам. Все и думать забыли про двоих мальчишек из Никольского – их будто и не было вовсе.
И Андрей лишь мельком просмотрел донесение за 1864 год, составленное всё тем же становым приставом – который оставался в этой должности больше двадцати лет. Високосная пропажа и тогда случилась, однако оказалась она такого рода, что никто, похоже, особого внимания на неё не обратил. Из села пропали две молодые бабы, обе – бездетные солдатки, и обе – известные нетвёрдыми моральными устоями. В семьях мужей, где им приходилось жить, существование их явно было несладким. И Вяземский решил: всем оказалось безразлично, что с этими женщинами произошло. Сбежали они в город, чтобы прибиться к какому-нибудь дому терпимости? Так и ладно! Их тоже забрала под лёд пресловутая нечистая сила, которая проявляла себя исключительно в високосные годы? Туда им и дорога!
Впрочем, такая хронологическая избирательность отчасти объясняла, почему господин Вяземский ничего не знал о творящихся в Холодных Прудах странностях. Он три года подряд приезжал в эту усадьбу, куда Пётр Дмитриевич неизменно созывал гостей для встречи Рождества и Нового года. Но визиты Андрея пришлись на 1861, 1862 и 1863 годы.
Однако имелись в подброшенном конверте и документы иного рода – их историк-славянист выложил у себя на столе вторым рядом. Они в эту хронологию не вписывались. Да и жертва преступления тут оказалась не из крестьянского сословия.
3
Эту часть бумаг предваряла сложенная в несколько раз газета – вполне свежая: номер «Тульских губернских ведомостей», датированный двадцатым декабря нынешнего, 1866-го, года. И заметка на первой полосе, включённая в раздел «Объявления», гласила:
«Помещик нашей губернии, г-н П.Д. Арсеньев сообщает, что увеличивает до десяти тысяч рублей серебром награду лицу или лицам, каковые смогут помочь раскрыть убийство его брата, Арсеньева Константина Дмитриевича, случившееся ровно год назад, 20 декабря 1865 года, в усадьбе "Холодные Пруды" Алексинского уезда».
И, когда Андрей пробежал глазами эту крохотную заметку, у него уже не только начало саднить горло–ему будто острая игла вонзилась в висок. С Константином Дмитриевичем, младшим братом хозяина Холодных Прудов, он был лично знаком! Тот, как и сам господин Вяземский, входил в число гостей, которых Пётр Дмитриевич постоянно приглашал в своё имение в последних числах декабря. Но Андрей в последний раз ездил туда три года назад: в 1863-м. А на следующий год он сказал своему бывшему однокашнику Фёдору Яковлеву, племяннику господина Арсеньева, что погрузился в работу над книгой «Исторические корни славянских мифов».И потому не сможет с ним вместе поехать в гости к его дядюшке Петру Дмитриевичу.
Насчёт книги – это была правда: Вяземский уже тогда приступил к работе над ней. Вот только – не настолько сильно он в эту работу погрузился, чтобы не выкроить недельку-другую для поездки к старым знакомым. Нет, отклонил он приглашение по иной причине: из-за того, что приключилось с ним в Холодных Прудах в канун 1864 года. Ведь результатом этого приключения стало то, что домой из той поездки он привёз Добора. Щенка породы «русская гончая» – как подумали слуги в московском доме Вяземских, да и родители Андрея – тоже. А он, уж конечно, никого не стал разубеждать. Но что сказал бы Федя Яковлев, если бы узнал, что его приятель не может посетить Холодные Пруды из-за своего нового питомца – поскольку опасается, что там истинная природа мнимого охотничьего пса возьмёт верх? И что тем более Андрей не может поехать куда-то, оставив Добора в Москве – без своего присмотра?
Впрочем, Яковлев наверняка заподозрил что-то. Или, может, просто обиделся. Потому как на следующий год он Андрея с собой в Холодные Пруды не позвал. И ещё через год – тоже. Да мало того: Вяземский лишь теперь узнал о том, что Константин Дмитриевич Арсеньев был убит в прошлом декабре.Фёдор даже не подумал сообщить ему о смерти своего второго дяди!
Впрочем, такое могло объясняться и тем, что смерть эта оказалась слишком уже чудовищной – Феде было больно и неприятно о ней рассказывать. Ведь в подкинутом конверте содержалась не только тульская газета, относившаяся к делу годичной давности! С нею вместе лежала и целая стопка документов, которая своей толщиной превосходила все донесения и заключения, сделанные по поводу високосных происшествий с крестьянами. Да и то сказать: в данном случае речь шла не о сельских жителях, бывших крепостных, а о представителе древнего дворянского рода, внесенного в Бархатную книгу. И обстоятельства того, что с Константином Дмитриевичем произошло, не оставляли сомнений: имело место расчетливое и жестокое убийство. Хотя становой пристав – действуя в привычном для него стиле – в первом донесении уездному исправнику и пытался представить всё так, будто в Холодных Прудах произошёл несчастный случай.
Однако другие документы из конверта-подкидыша, включая копию заключения судебного врача, показали Андрею картину всего случившегося с поразительной ясностью. Он будто собственными глазами всё увидел!
Вот – Пётр Дмитриевич Арсеньев обнаруживает декабрьским утром, что младший брат не вышел к завтраку, и посылает к нему лакея. А тот возвращается с известием, что молодого барина нет в его комнате, и постель его не разобрана.
Вот – Пётр Дмитриевич опрашивает всех остальных слуг: не заметил ли кто нынче утром или вчера вечером, как его младший брат покидал дом? И родственница помещика – то ли тётка, то ли немолодая кузина по имени Дарья Львовна – вспоминает: она видела из окна своей спальни, как накануне после ужина Константин Дмитриевич шёл от дома через парк в сторону Большого пруда. Уже стояли сумерки, и дама смогла разглядеть лишь мужской силуэт; но теперь, всё обдумав, она считает: то был Константин Арсеньев.
Услышав про пруд, Пётр Дмитриевич выскакивает из дому и бежит на берег. Его нагоняет Федя Яковлев, который тоже гостил тогда в усадьбе, и на пруду им двоим открывается ужасающая картина: Константин Арсеньев лежит на льду, на краю проруби, и голова его опущена в воду. Они видят, что вокруг шеи несчастного уже образовалась ледяная корка, и ясно: его утопили несколько часов назад. Но Пётр Дмитриевич и Федя всё равно спешат вытащить Константина Арсеньева – словно ему ещё можно помочь. И они обнаруживают,что на горле у него зияет страшная рана – как если бы ему вырвали адамово яблоко клещами. Или, может быть, железным крюком.
Тем не менее, становой пристав, которого вызвали в усадьбу, заявил поначалу, что рану Константину Дмитриевичу могли посмертно нанести его родственники: повредили ему горло ледяной коркой, когда вытаскивали из пруда. А погиб Арсеньев-младший в результате несчастного случая. Скажем, уронил что-то в прорубь, наклонился, чтобы свою вещь разглядеть, да не удержал равновесия: свалился головой в воду, а выбраться не смог.
Андрей не удержался: громко хмыкнул, когда дошёл до этого места в донесении пристава. Впрочем, полицейского служащего можно было понять. В 1865 году он явно не ожидал новых происшествий в Холодных Прудах. Верил становой пристав в нечистую силу или нет, но связь происходящего с високосными годами он уж точно заметил.
Однако патологоанатом, который производил вскрытие Константина Арсеньева, всё расставил по своим местам. И заключение, составленное судебным врачом, Андрей перечитал дважды – настолько важным оно представилось.
Во-первых,доктор сделал вывод, что железное орудие, которым Арсеньеву-младшему нанесли рану, не было раскалённым – в отличие от того случая, когда удалось обнаружить тело жительницы Никольского, якобы пытавшейся сбежать от своего барина. А, во-вторых, аутопсия показала: в лёгких погибшего воды не было. И это означало: его вначале убили, а потом уже окунули головой в пруд.
Пожалуй, если бы не трагизм ситуации, Вяземский порадовался бы, что становой пристав – бездарь и дармоед – был посрамлен. За двадцать с лишним лет он так и не удосужился разобраться, что происходит на вверенной ему территории. Но теперь выходило: и вся уездная полиция показала себя не с лучшей стороны! Если Пётр Арсеньев через год после гибели брата увеличил награду за помощь в поимке его убийцы, то, стало быть, помещик уже не рассчитывал, что дело раскроют служители порядка.
«Но кто, интересно, решил меня вовлечь в это дело? – задался вопросом Андрей, а потом прибавил с мысленной усмешкой: – Может, некий доброхот проведал о моих трюках и решил дать мне возможность подзаработать?»
Конечно, предположение это представлялось нелепым. Содействовать полиции в её работе Вяземский никогда не пытался. Аего пресловутые трюки...Да, пожалуй, никто кроме него подобными приёмами не владел. По крайней мере, сам Андрей о таком не слышал. Однако не превращать же ему было свои особые способности в источник заработка?
Между тем, пока он вчитывался в подброшенные документы, за окнами его кабинета уже совсем стемнело. И Вяземский вполголоса произнёс:
– Что же, я хотя бы попробую выяснить, кто прислал мне всё это!
Поднявшись из-за стола, он размял затекшие ноги и пожалел, что не приказал принести ему в кабинет чаю – слишком уж увлёкся чтением. А сейчас принимать пищу было нельзя: на сытый желудок трюки всегда удавались ему хуже.
Подойдя к двери, что вела в коридор, Андрей распахнул её и громко позвал:
– Добор! Иди сюда, мальчик!
1 Все даты в романе указаны по юлианскому календарю.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
